Франсиско Голдман

Летом 2007 года умирает Аура Эстрада. Семья считает, что ответственность за все лежит на ее муже, известном американском писателе Франсиско Голдмане, который и сам винит себя в гибели молодой жены. Пытаясь осмыслить и пережить трагедию, он пишет эту книгу. «Скажи ее имя» — памятник любви Ауры и Франсиско, отчасти роман, отчасти мемуары, но прежде всего — шокирующе честный рассказ о том, что такое смерть и что такое смерть после большой любви.

Незабываемый рассказ о любви и необыкновенной женщине.

Гари Штейнгарт

Душераздирающая летопись утраты и скорби.

O Magazine

Красивая история любви и выдающаяся история потери.

Колм Тойбин

Эта книга — своего рода попытка воскресить любовь, и порой кажется, что на страницах бьется пульс.

The New York Times

Book Review

СКАЖИ ЕЕ ИМЯ

Владимир: А что, если нам раскаяться?

Эстрагон: В том, что родились?[1]

Сэмюел Беккет, В ожидании Годо

Смерть не бывает сама по себе — она всегда

чья-то.

Серж Леклер

Навек ушла ты в мир иной,

Но мысль моя — всегда с тобой.

Ты — книга главная моя,

В тебя все вглядываюсь я,

Хоть слеп почти[2].

Генри Кинг, епископ Чичестерский, Траурная элегия

Мне не хотелось быть быстрей,

иль зеленей, чем есть сейчас, когда б остался ты

со мной, О день,

прекраснейший из всех, что прожил я

Фрэнк О’Хара, Звери

…и, возможно, ты все поймешь, когда окажешься

в раю после концерта с Shanghai Bureau. И быть

может, твой костюм медвежонка найдется

в Небесной кладовой.

Аура Эстрада, Мои шанхайские дни

1

Аура умерла 25 июля 2007 года. В первую годовщину ее смерти я вернулся в Мексику, мне хотелось оказаться там, где все случилось — на том самом пляже на берегу Тихого океана. И теперь, второй раз за год, я еду домой в Бруклин без нее.

За три месяца до смерти, 24 апреля, Ауре исполнилось тридцать. Мы были женаты два года без двадцати шести дней.

Мать и дядя Ауры обвинили в ее смерти меня. Не то чтобы я считал себя невиновным. На месте Хуаниты, уверен, я тоже захотел бы упрятать меня за решетку. Но совсем по иной причине, чем думают она и ее брат.

С этого момента, если ты хочешь что-то сообщить, делай это письменно, сказал мне по телефону Леопольдо, дядя Ауры, известив, что выступает поверенным Хуаниты в деле против меня. С тех пор мы не разговаривали.

Аура

Аура и я

Аура и ее мать

Ее мать и я

Треугольник любви и ненависти, или я не знаю

Mi amor[3], неужели это действительно происходит?

Où sont les axolotls?[4]

* * *

Где бы Аура ни расставалась с матерью, будь то в аэропорту Мехико, или вечером на пороге ее квартиры, или после похода в ресторан, каждый раз мать норовила взмахом руки осенить ее крестным знамением и прошептать короткую молитву Деве Гваделупской, прося спасти и сохранить свою дочь.

* * *

Аксолотли — разновидность саламандр, чье развитие замирает на личиночной стадии, нечто вроде головастиков, которые никогда не становятся лягушками. Они в изобилии водились в прудах вокруг древнего Мехико и были излюбленной пищей ацтеков. Считается, что аксолотли до сих пор обитают в солоноватых каналах Сочимилько; на самом же деле они исчезли и отсюда. Они выжили в аквариумах, лабораториях и зоопарках.

Ауре нравился рассказ Хулио Кортасара о человеке, которого так заворожили аксолотли в парижском Ботаническом саду, что он сам превратился в аксолотля. Каждый день, порой и трижды в день, безымянный человек приходит в Ботанический сад, чтобы понаблюдать за странными маленькими существами в тесном аквариуме, за их полупрозрачными белесыми телами и изящными рептильими хвостами, за плоскими, розовыми, по-ацтекски треугольными личиками и миниатюрными лапками с почти человеческими пальцами, за причудливыми рыжеватыми отростками, идущими от жабр, за золотистым блеском их глаз, за мнимой неподвижностью, прерываемой редким подергиванием жабр, за их способностью молниеносно уплыть одним волнообразным движением тела. Они казались настолько неземными, что он уверился: это не просто животные, между ним и аксолотлями существует мистическая связь — аксолотли каким-то образом оказались пленниками своих тел и, глядя на него мерцающими золотыми глазами, умоляют их освободить. Однажды человек, как обычно, смотрел на аксолотлей, приблизив лицо почти вплотную к стенке аквариума, и прямо на середине предложения его «я» оказалось по ту сторону, и вот оно уже смотрит сквозь стекло изнутри; так произошло перевоплощение. В завершение аксолотль надеется, что, связав два бессловесных одиночества, ему удалось достучаться до человека, что тот его понял и больше не приходит к аквариуму потому, что где-то пишет рассказ о том, каково это — быть аксолотлем.

Впервые мы с Аурой вместе поехали в Париж спустя пять месяцев после ее переезда ко мне. Больше всего на свете ей хотелось попасть в Ботанический сад, чтобы увидеть аксолотлей Кортасара. Она и раньше бывала в Париже, но рассказ Кортасара попался ей совсем недавно. Не подумайте, что мы летели в Париж только ради аксолотлей, вообще-то Ауру ждало собеседование в Сорбонне: она собиралась перевестись туда из Колумбийского университета. В наш самый первый вечер в Париже мы отправились в Ботанический сад и купили билет в его маленький зоопарк XIX века. Напротив входа в дом амфибий, он же виварий, был закреплен плакат с информацией на французском об амфибиях и вымирающих видах, с изображением профиля красножабрового аксолотля, его счастливого инопланетного личика, белых обезьяньих ручек и ладошек. Внутри по периметру комнаты тянулся ряд резервуаров — тускло освещенных прямоугольников, вделанных в стену, в каждом располагалась та или иная влажная среда обитания: мхи, папоротники, камни, ветки деревьев, водоемы. Читая надписи, мы переходили от резервуара к резервуару: разнообразные виды саламандр, тритонов, лягушек, но никаких аксолотлей. Мы еще раз обошли помещение на случай, если вдруг проглядели. В конце концов Аура обратилась к охраннику — мужчине средних лет в униформе — и поинтересовалась насчет аксолотлей. Он ничего о них не знал, но, видимо, что-то в выражении лица Ауры заставило его задуматься, он попросил ее подождать, вышел и вскоре вернулся с женщиной чуть моложе себя в синем лабораторном халате. Они с Аурой тихо беседовали по-французски, так что я не мог понять суть их разговора, но женщина выглядела милой и оживленной. Затем мы вышли наружу, и Аура какое-то время стояла совершенно ошеломленная. Потом она рассказала, что эта женщина помнит аксолотлей и даже говорит, что скучает по ним. Но несколько лет назад их забрали и поместили в какую-то лабораторию. Аура была в пепельно-сером шерстяном пальто, в светлом, шерстяном, обмотанном вокруг шеи шарфе, пряди ее черных прямых волос в беспорядке рассыпались, обрамляя нежные круглые щеки, горевшие, словно обожженные морозом, хотя на улице было совсем не холодно. Слезы — не поток, всего несколько слезинок, теплых соленых слезинок выкатились из переполненных глаз Ауры и поползли вниз по щекам.

Ну кто, скажите, плачет из-за подобных вещей, подумалось мне. Окунаясь в просоленное тепло Ауры, я поцеловал ее слезинки. То, что отсутствие аксолотлей так расстроило Ауру, казалось частью той же тайны, которую в мечтах аксолотля должен был раскрыть человек в рассказе Кортасара. Я же всегда хотел знать, каково это — быть Аурой.

Où sont les axolotls? — написала она в своем дневнике. Где они?

* * *

Аура переехала ко мне в Бруклин примерно через шесть недель после своего прибытия в Нью-Йорк из Мехико. У нее было несколько образовательных стипендий, включая Фулбрайтовскую и стипендию мексиканского правительства на получение ученой степени по испаноязычной литературе в Коламбии — Колумбийском университете. Мы прожили вместе почти четыре года. В Коламбии она делила жилье с другой иностранной студенткой, кореянкой, специалистом в какой-то узкой области ботаники. Прежде чем перевезти вещи Ауры к себе, я всего два или три раза видел их квартирку. Самая обычная, похожая на вагон, с длинным узким коридором, двумя спальнями и гостиной в передней части. Студенческое жилье с кучей студенческого барахла: ее книжный шкаф из «Икеи», набор угольно-черных кастрюль, сковородок и другой утвари, красное бескаркасное кресло, стереомагнитофон, небольшой ящик для инструментов, все еще затянутый упаковочной пленкой, тоже из «Икеи». Заваленный одеждой матрас на полу. При виде всего этого у меня защемило сердце от тоски по студенческим временам, по юности. Мне до смерти захотелось заняться с ней любовью прямо здесь, на роскошном беспорядке этой постели, но она беспокоилась, что нас может застукать соседка, так что ничего не произошло.

Я увез ее из этой квартиры, оставив соседку, с которой у Ауры были приятельские отношения, в одиночестве. Правда, примерно через месяц, когда Аура окончательно решила, что останется у меня, она нашла на свое место другую студентку, русскую девушку, которая должна была понравиться кореянке.

Там, на пересечении Амстердам-авеню и 119-й улицы, Аура жила на окраине кампуса. Теперь же из Бруклина ей приходилось ездить в университет на метро, по часу в одну сторону, обычно в самую давку, — и так чуть ли не каждый день. Она могла доехать по линии F с пересадкой на 14-й улице, продираясь через лабиринт эскалаторов и длинных переходов, ледяных и зловещих зимой, добраться до экспрессов линий 2 и 3 и пересесть на местный поезд на 96-й улице. Или могла пройти двадцать пять минут пешком до Боро-холла и сесть на «двойку» или «тройку» там. В итоге она выбрала второй вариант и ездила так почти каждый день. Зимой на этом отрезке было зверски холодно, особенно в тонких шерстяных пальтишках, которые она носила, пока я не уговорил разрешить мне купить ей одно из этих пуховых пальто с капюшоном фирмы «Норт Фейс», упаковавшее ее с макушки до колен в нашпигованный гусиным пухом синий нейлон. Нет, mi amor, ты не выглядишь в нем толстой. Не только ты, любой в нем выглядит как прогуливающийся спальный мешок, да какое кому дело? Не лучше ли быть в тепле и уюте? В этом пальто с застегнутым под подбородком воротником, в капюшоне, с блестящими черными глазами, она была похожа на маленькую ирокезку, высунувшуюся из маминой заплечной сумки, и в холод она уже не выходила ни в чем другом.

Ее ежедневные продолжительные поездки осложнялись еще и тем, что она регулярно терялась. По рассеянности она могла пропустить свою остановку или сесть на поезд не в ту сторону и, погруженная в книгу, мысли, айпод, не замечала, как оказывалась в недрах Бруклина. Затем она звонила из телефона-автомата с какой-нибудь станции, о которой я никогда прежде не слышал: привет, mi amor, слушай, я на Беверли-роуд, снова не туда уехала, — и хотя голос ее звучал совершенно обыденно, подумаешь, очередной замотанный ньюйоркец борется с превратностями жизни в большом городе, она была как будто сбита с толку. Она не любила, когда ее дразнили из-за постоянной путаницы с поездами или умения заплутать в трех шагах от дома, но иногда я не мог отказать себе в этом удовольствии.

С первого и практически до последнего дня нашей жизни в Бруклине я каждое утро провожал ее до подземки, за исключением тех случаев, когда она ехала до Боро-холла на велосипеде и оставляла его пристегнутым на стоянке (однако это так и не вошло у нее в привычку и не продлилось долго, поскольку бездомные пьянчуги и наркоманы Нижнего Бруклина постоянно воровали ее велосипедное седло); или когда шел дождь, или она так сильно опаздывала, что брала такси до Боро-холла; или в тех редких случаях, когда она, как маленький торнадо, разъяренно выскакивала за дверь, потому что время поджимало, а я все сидел в туалете и кричал, чтобы она подождала меня; или в те два или три раза, когда я чем-то так ее достал, что она категорически не хотела, чтобы я шел с ней.

Обычно я все же провожал ее до станции линии F на Берген или до Боро-холла. И хотя в конце концов мы договорились, что, если она едет с Боро-холла, я довожу ее только до магазинчика французского паренька на Веранда-плейс — у меня тоже была работа, и я не мог позволить себе терять по часу в день на прогулки до станции и обратно, — каждый раз она пыталась утащить меня дальше до Атлантик-авеню, или до Боро-холла, или даже до самого университета. В таком случае я проводил день в Библиотеке Батлера — за несколько семестров до этого я участвовал в мастер-классе для писателей в Коламбии и сохранил пропуск — читал, что-то черкал, пытался писать в блокноте или сидел за одним из библиотечных компьютеров, проверяя почту и убивая время просмотром интернет-изданий, традиционно начиная со спортивного раздела «Бостон глоуб» (я вырос в Бостоне). Обычно мы обедали в «Олли», потом шли в «Ким» просаживать деньги на DVD или CD или неспешно прохаживались по «Книжному лабиринту», в результате набирая тяжелую кипу книг, читать которые не было времени ни у одного, ни у другого. В те дни, когда ей не удавалось дотащить меня до университета, она иногда звонила и просила приехать на обед, и примерно через раз мне все равно приходилось проделывать весь этот путь. Аура поговаривала: Франсиско, я выходила замуж не для того, чтобы есть в одиночестве. Я выходила замуж не для того, чтобы оставаться одной.

Во время наших утренних прогулок до метро в основном говорила Аура: о своих занятиях, преподавателях, других студентах, идеях для нового рассказа или повести, или о матери. Когда она была особенно встревожена привычными неурядицами, я старался по-новому воодушевить ее или перефразировал и повторял былые увещевания. Но больше всего я любил, когда она вдруг начинала останавливаться на каждом шагу, чтобы, словно тигренок, поцеловать или укусить меня за губу; любил ее мимический беззвучный смех над моими охами и то, как она обижалась: ты меня больше не любишь, да? — если я не брал ее за руку или не обнимал тогда, когда ей этого хотелось. Я любил этот наш ритуал, за исключением тех моментов, когда на меня накатывало беспокойство: «Как, черт побери, я смогу закончить следующую книгу рядом с женщиной, которая каждое утро заставляет провожать ее до метро и умудряется притащить меня в Колумбийский университет просто для того, чтобы с ней пообедать?»

До сих пор я часто воображаю себе, что мы с Аурой гуляем вместе. Иногда я представляю ее ладонь в моей и немного отставляю руку в сторону. Теперь никто не удивляется человеку, разговаривающему с самим собой на улице, ведь он наверняка говорит через какой-нибудь «блютус». Другое дело, когда у тебя красные зареванные глаза, а губы искривлены плачем. Интересно, что они при этом думают? Какие причины для слез предполагают? Им кажется, что я для них открытая книга.

Это был первый день после смерти Ауры. В Бруклине на углу Смит и Юнион, на другой стороне дороги, я приметил пожилую женщину, готовящуюся перейти улицу, обычную пожилую леди, откуда-то по соседству: аккуратные седые волосы, немного ссутуленная спина, милое выражение на бледном лице со слегка отвисшим подбородком. Она выглядела так, будто в терпеливом ожидании зеленого сигнала светофора наслаждалась октябрьским днем и солнечным светом. Мысль пронзила меня как осколок снаряда: Аура никогда не узнает, что такое старость, она никогда не сможет оглянуться на свою долгую жизнь. Как это несправедливо, крутилось в голове, Аура не станет той милой благовоспитанной старушкой, которой ей, скорее всего, суждено было стать.

Суждено. Было ли мне тогда суждено стать частью жизни Ауры или я вломился без спросу и разрушил предопределенный ход событий? Может, Аура должна была выйти замуж за кого-то другого, за студента Коламбии, за парня, который не мог удержаться от застенчивого поглядывания на нее, сидя за соседним столиком в Библиотеке Батлера или в Венгерской кондитерской? Можно ли с какой-либо долей вероятности утверждать, что нам было что-то суждено, до тех пор пока это с нами не случилось? А как насчет ее собственной воли, персональной ответственности и личного выбора? Когда зажегся зеленый, и я перешел Смит-стрит, заметила ли старушка выражение моего лица? Не знаю. Мой мутный взгляд уперся в мостовую, и я хотел только одного: вернуться в нашу квартиру. Там было больше Ауры, чем где бы то ни было.

Квартира, которую я снимал вот уже восемь лет, располагалась на нижнем этаже особняка. Когда итальянское семейство Риццитано, до сих пор владеющее зданием, жило в нем и занимало все четыре этажа, должно быть, эта «зала» служила им гостиной. У нас же на этом месте была спальня. Здесь были невероятно высокие потолки: чтобы поменять лампочку в свисающей люстре, приходилось карабкаться по пятиступенчатой стремянке, вставать на мыски на ее шаткой верхушке и изо всех сил тянуться вверх; заканчивалось все, как правило, мучительными поисками равновесия, размахиванием рук и неуклюжими покачиваниями. Ты похож на птицу, которая учится летать, как-то сказала Аура, наблюдавшая за моими экзерсисами из-за своего стола в углу. Под потолком вдоль стен тянулся беленый, как и сами стены, гипсовый карниз в неоклассическом стиле — ряд повторяющихся розеток поверх более широкого, из витиеватых листьев папоротника. Два высоких окна с просторными подоконниками выходили на улицу, а между ними, как камин, вздымаясь от пола до потолка, стояло массивное зеркало в барочной раме золоченого дерева — оно было таким кричащим, что сразу бросалось в глаза. Теперь часть зеркала загораживало подвенечное платье Ауры, висевшее на плечиках, закрепленных на бечевке, которую я обмотал вокруг симметричных золотых завитков на самом верху. А на мраморной полке у подножия рамы был сооружен алтарь из разных вещиц Ауры.

Когда я вернулся из Мехико в тот первый раз, через шесть недель после смерти Ауры, Валентина, учившаяся вместе с ней в Коламбии, и их подруга Адель Рамирез, прилетевшая из Мексики и остановившаяся у нее погостить, приехали за мной в аэропорт Ньюарка на микроавтобусе БМВ, принадлежавшем мужу Валентины, менеджеру инвестиционного банка. У меня было пять чемоданов, два моих и три, заполненных вещами Ауры: не только одеждой, которую я так и не решился сдать на хранение, но и некоторыми ее книгами, фотографиями, недолговечными ценностями, оставленными в дневниках, блокнотах и разрозненных записках, — я не смог выбросить или отдать практически ничего. Я убежден, что если бы вместо них в тот день за мной в аэропорт заехал кто-нибудь из моих приятелей и мы приехали в нашу квартиру, все было бы совсем иначе — наверное, мы бы недоуменно огляделись вокруг и сказали: «Пошли выпьем». Не успел я занести вещи в дом, как Валентина и Адель приступили к сооружению алтаря. Они носились по квартире, будто лучше меня знали, где что лежит, выбирая и откладывая бесценные предметы, эпизодически интересуясь моим мнением или спрашивая совета. Адель, художница, согнулась над мраморной полкой, раскладывая вещи: хлопчатобумажную шляпу с пришитым к ней матерчатым цветком, которую Аура привезла из нашей поездки в Гонконг; зеленую парусиновую сумку, принесенную ею на пляж в тот последний день, — содержимое осталось нетронутым, все там лежало, как она собрала: кошелек, солнечные очки и две тоненькие книжки, которые она читала (Бруно Шульц и Сильвина Окампо); ее расческа с длинными черными прядями, зацепившимися за зубчики; купленный на рынке рядом с нашей квартирой в Мехико картонный футляр с китайскими палочками, в которые мы играли, попивая текилу в ресторанчике «Фрайдис», за две недели до ее смерти; номер «Бостон ревью», где в самом начале этого последнего лета было опубликовано ее последнее эссе на английском языке; ее любимая (и единственная) пара туфель от Марка Джейкобса; ее маленькая бирюзовая фляжка; еще несколько безделушек, сувениров, украшений, фотографий; свечи; ее блестящие, модные, черно-белые полосатые резиновые сапоги с ярко-розовой подошвой… Стоя перед громадой зеркала, Валентина воскликнула: точно! Где свадебное платье Ауры? Я достал платье из стенного шкафа и принес лестницу.

Это было как раз то, над чем мы с Аурой потешались: фольклорный мексиканский алтарь в квартире аспиранта как символ показной принадлежности к национальной культуре. Но теперь соорудить нечто подобное казалось совершенно естественным, платье провисело весь первый год после смерти Ауры и еще долго там оставалось. А я регулярно покупал свежие цветы, ставил их в вазу на полу, зажигал свечи и менял сгоревшие на новые.

Свадебное платье для Ауры сшила мексиканская модельерша, которой принадлежал бутик на Смит-стрит. Мы подружились: ее звали Зойлой, она была родом из Мехикали. В магазине мы обсуждали, как откроем ларек с настоящими лепешками тако, чтобы делать деньги на пьяной голодной молодежи, вываливающей ночью из баров Смит-стрит, и все трое притворялись, будто всерьез собирались взяться за это многообещающее предприятие. Потом Аура обнаружила, что сайт «Дейли Кэнди» назвал пошитые на заказ свадебные платья Зойлы бюджетной альтернативой нарядов от Веры Вонг. Аура побывала на трех или четырех примерках в мансардной студии Зойлы в Нижнем Бруклине и каждый раз возвращалась все более заинтригованной. Забрав готовое платье, поначалу она была разочарована: оно показалось ей более простым, чем она ожидала, и несильно отличающимся от обычных платьев, которые продавались у Зойлы за четверть цены. По сути, это была упрощенная версия наряда мексиканской крестьянки, сшитая из белого хлопка, расширяющаяся оборками книзу, незатейливо украшенная шелковой вышивкой и кружевом.

Но в конце концов Аура решила, что платье ей нравится. Возможно, ему требовалась соответствующая обстановка: алтарь полупустой католической часовни в деревне Атотонилько, антураж старинной миссионерской церкви в окружении кактусов, кустарников и изумрудных оазисов отреставрированной гасиенды, которую мы сняли для свадьбы, под бездной ярко-синего, переходящего в желто-серый мексиканского неба с отарами блуждающих по нему бурлящих облаков. Возможно, тут-то и проявился гений Зойлы, создавшей для Ауры это платье. Словно его долго держали на морозе, оно оживало и мерцало в разряженном воздухе пустынных высоких равнин Центральной Мексики. Превосходный наряд для мексиканской деревенской свадьбы в августе, воплощение девичьей мечты о подвенечном платье. Теперь оно слегка пожелтело, бретельки потемнели от соли и пота, а одна из кружевных лент, опоясывавших платье и переходивших внизу в широкую оборку, была частично оторвана, дыра зияла как пулевое отверстие, а подол был перепачкан и изодран: в длинную праздничную ночь на него наступали, таскали по грязи во время танцев, когда Аура скинула подвенечные туфли и надела танцевальные — нечто среднее между тапочками медсестры и теннисками на платформе в стиле диско семидесятых, — купленные нами в свадебном салоне в Мехико. Какая же изящная вещица это платье! Ночью, благодаря созданной зеркалом иллюзии глубины и отражениям ламп и свечей, обрамленное барочной рамой, словно золотой короной, оно будто бы плыло.

Несмотря на алтарь, а может, как раз отчасти из-за него наша уборщица уволилась. Флор из Оахаки, в данный момент воспитывающая троих детей в Испанском Гарлеме, приходившая убираться раз в две недели, сказала, что ей слишком грустно бывать в нашем доме. В тот последний раз, когда Флор пришла, я видел, как она, преклонив колени, молилась у алтаря, брала и прижимала к губам фотографии Ауры, орошая их слезами и поцелуями. Она повторила обычную фразу, слова Ауры о ее работе, скопировав нотки счастья, звеневшие в голосе: о Флор, вы будто колдуете, а не работаете! Ох, сеньор, сказала Флор, она всегда была такой счастливой, такой полной жизни, такой молодой, такой доброй, она всегда спрашивала про моих детей. Как ей теперь делать свою работу, которая всегда так восхищала Ауру, умоляюще спросила меня Флор, если она все время плачет. Печаль и слезы она унесла домой, к детям, и это было неправильно, так объяснила Флор позже по телефону: нет, сеньор, так больше нельзя, она увольняется. Я не стал нанимать новую уборщицу. Думаю, я надеялся, что она пожалеет меня и придет обратно. В итоге я решил позвонить ей, чтобы уговорить вернуться, но механический голос сообщил, что номер больше не обслуживается. Поразительно, но спустя месяцы после своего ухода она раскаялась, позвонила и — по-видимому, она переехала — оставила на автоответчике новый номер. Но когда я перезвонил, телефон оказался неверным. Наверное, я неправильно его записал, как-никак у меня небольшая дислексия.

Теперь, спустя пятнадцать месяцев после смерти Ауры — в этот раз я добирался из аэропорта в одиночестве — квартира ждала меня точно такой, какой я оставил ее в июле. Постель не застелена. Первое, что я сделал, — открыл все окна и впустил прохладный сырой октябрьский воздух.

«Макбук» Ауры был все еще здесь, на ее столе. Я смогу продолжить, где остановился: прорабатывать, систематизировать, пытаться собрать воедино ее рассказы, эссе, поэмы, только начатые повести и множество недописанных заметок, поистине тысячи фрагментов, которые она оставила в компьютере. Ее способ хранения файлов и документов напоминал замысловатый лабиринт. Я думал, что готов погрузиться в решение этой задачи.

В спальне пол вокруг вазы у алтаря был усыпан засохшими лепестками роз, темнее, чем кровь, но сама ваза была пуста. На кухне цветы Ауры, хоть их и не поливали целых три месяца, были еще живы. Я пощупал землю в одном из горшков: она оказалась влажной.

Потом я вспомнил, что оставил ключ соседям сверху и попросил их поливать цветы в мое отсутствие. Я собирался поехать в Мексику на первую годовщину и пробыть там месяц, но задержался на три, а они все это время ухаживали за цветами. Они выкинули засохшие розы, которые, видимо, начали гнить и вонять, собрали мою почту в пластиковый пакет и положили ее рядом с диваном у входной двери.

* * *

На пляже мы — я и несколько пловцов, увидевших или услышавших мои крики о помощи, — вытащили Ауру из воды и сперва положили ее на вымытый волнами, похожий на траншею склон, но потом мы снова подняли ее и перенесли туда, куда волнам было не добраться, и опустили на горячий песок. Она боролась за глоток воздуха, открывая и закрывая рот, шепча только одно слово: «воздух», когда снова хотела, чтобы я прижался своими губами к ее. Она произнесла что-то еще, я толком не запомнил (я вообще тогда мало что запоминал), но ее кузина Фабиола, прежде чем побежать за скорой, услышала ее слова и позже передала мне. Это были одни из последних ее слов, обращенных ко мне:

Quiéreme mucho, mi amor.

Люби меня сильно, любовь моя.

No quiero morir. Я не хочу умирать. Наверное, то была ее последняя в жизни фраза, возможно, самые последние ее слова.

* * *

Выглядит ли это самооправданием? Должен ли я запретить себе делать подобные заявления? Аура молила и заклинала любить ее. Уверен, это произвело бы благоприятное впечатление на любых присяжных и заставило их симпатизировать мне, но я не в суде. Мне нужно посмотреть в лицо голым фактам, и нет возможности обмануть того судью, перед которым я предстаю теперь. Все здесь имеет значение, любая мелочь — улика.

2

Неужели это действительно происходит, mi amor? Неужели я снова вернулся в Бруклин без тебя? В первый год после твоей смерти и до сих пор, везде и всюду, болтаясь по кварталу, прилипая к запотевшим витринам и вглядываясь в выученные наизусть меню, я думал: какое блюдо на вынос выбрать, в каком дешевом ресторанчике перекусить, в каком баре опрокинуть одну, или две, или три, или пять рюмок, чтобы не чувствовать себя таким безраздельно одиноким — да и есть ли на земле место, где я не буду так одинок?

Последние пять лет до встречи с Аурой я был одинок как никогда. В течение года и нескольких месяцев после ее смерти мне было еще хуже. А как насчет четырех лет в промежутке? Стал ли я другим, не тем, кем был до этих четырех лет? Стал ли я лучше, благодаря подаренным мне любви и счастью? Благодаря тому, что подарила мне Аура? Или это был все тот же я, которому просто несказанно везло четыре года подряд? Четыре года — не маловато ли для взрослого мужчины, чтобы коренным образом измениться? Или четыре года могут стать настолько важными, что их значимость перевесит все остальные, вместе взятые?

После смерти Аура не снилась мне около месяца, хотя ее присутствие ощущалось по всему Мехико. Позднее, осенью, перед началом семестра, я увидел первый сон, в котором мне было необходимо срочно купить мобильный телефон. В центре буйного зеленого луга, затянутого серебристым туманом, я наткнулся на деревянную лачугу, оказавшуюся магазином мобильной связи. Я вошел. Мне отчаянно нужно было позвонить Венди, еще одной сокурснице и подружке Ауры. Я хотел спросить, скучает ли Аура по мне. Я хотел задать Венди буквально следующий вопрос: скучает ли она по нашим будням? Я вынес из хижины телефон — серебряный с темно-синими кнопками — и пошел в поле, навстречу туману, но мобильник никак не включался. Расстроенный, я выкинул его.

Скучаешь ли ты по нашим будням, mi amor?

Неужели это с нами действительно происходит?

Дегро-стрит, где мы жили, проходит негласной границей между Кэрролл-гарденс и Коббл-хилл. Наша квартира была на стороне Кэрролл-гарденс, а Коббл-хилл располагался на другой. Когда я только переехал сюда, за четыре года до встречи с Аурой, Кэрролл-гарденс все еще напоминал легендарный квартал Бруклина, где селились итальянские иммигранты: старомодные итальянские рестораны, где раньше можно было встретить гангстеров и политиков, уличные статуи непорочной девы, старички, катающие шары на площадке, и подчас, особенно летними вечерами, мне было боязно пробираться сквозь шумные толпы собиравшихся там крутых парней. В Коббл-хилл родилась мать Уинстона Черчилля. Место и по сей день выглядело внушительно: епископальная церковь с витражами, созданными в мастерской Тиффани, причудливый каретный двор и парк. Теперь Кэрролл-гарденс и Коббл-хилл почти слились воедино, здесь осели в основном молодые преуспевающие белые. Одиннадцатое сентября только ускорило процесс слияния, превратив кварталы в милый, спокойный, почти домашний район на другом берегу Ист-Ривер. Теперь днем на тротуарах Корт-стрит вам придется протискиваться сквозь вереницы детских колясок, заходить на ланч или кофе в места, оккупированные молодыми мамами или парочками, а также неприличным количеством писателей. Созданные итальянцами клубы превратились в неформальные коктейль-бары. Почти повсеместно особняки, давным-давно перестроенные в многоквартирные апартаменты, заново переделывались в дома для одной семьи. В нескольких кварталах, прямо напротив Бруклинской королевской автострады расположился Ред-Хук, гавань и порт, где в туманные ночи слышны были предупреждающие корабельные гудки; Ауре это нравилось, словно пловец, она изящно придвигалась поближе, сворачивалась в постели и замирала в ожидании, когда длинные скорбные звуковые волны, подобно глубоководному скату, перекатятся через нас в темноте.

Здесь Аура занималась йогой, а это спа-салон, куда она ходила на массаж, если сдавали нервы, а вот ее самый любимый, а вот просто любимый модный бутик, а это наш рыбный магазин, а здесь она купила те забавные очки с желтоватыми стеклами, а вот забегаловка, где мы перекусывали бургерами и выпивали длинными вечерами, а это кафе для поздних завтраков, а это «ресторан-где-мы-всегда-ссоримся» — вот во что превратились прогулки по этим улицам, в безмолвное перечисление памятных мест. В окрестностях было полно итальянских пиццерий и ресторанчиков с мангалами, а у выхода из метро на углу Смит и Берген располагалась маленькая, одинокая, стерильно чистая «Домино-Пицца». Туда в основном захаживали обитатели жилого комплекса на Хойт-стрит, а также чернокожие и латиноамериканские подростки из близлежащей школы. Однажды, когда мы поздно возвращались домой после посиделок с друзьями, Аура, не говоря ни слова, ворвалась в стеклянные двери «Домино», задержалась у прилавка — клянусь, не больше минуты — и выскользнула наружу с гигантской коробкой пиццы в руках и улыбкой в духе «смотри-что-мне-только-что-досталось». В этот час все приличные места, подающие пиццу, были уже закрыты, но, готов поспорить, в тот момент ни одно из них не смогло бы утолить голод Ауры так, как «Домино». Там, где она выросла, в Мехико, посреди жилой застройки южной части города, каждый вечер целая армия, тысяча тысяч курьеров в шлемах, кружа и жужжа, будто пчелы, на своих мотоциклах по запруженным автострадам и улицам, доставляет пиццу в дома и семьи работающих или одиноких матерей, таких как мать Ауры. Теперь каждый раз, проходя мимо «Домино», я вижу, как она выходит из дверей — с пиццей и этой улыбкой на губах.

Давно не действующая, грязноватого вида католическая церковь напротив нашего дома была преобразована в кондоминиум (застройщики — ортодоксальные евреи, рабочие — мексиканцы); Аура порадовалась бы новой пиццерии «Трейдер Джо» неподалеку, которая открылась на пересечении Атлантик и Корт; на Смит-стрит появилась лавка с тако, точно такая, как мы собирались открыть с Зойлой, но ее бутик в прошлом году закрылся, и я до сих пор не знаю, куда она подевалась. За углом было затрапезное, но популярное кафе с вай-фаем, где Аура любила заниматься, когда не уезжала в университет. Ей было легче сконцентрироваться там, чем дома. Без меня, требующего ее внимания или секса или шумно стучащего по клавишам в соседней комнате, без матери, звонящей из Мехико. Я вижу ее сидящей за одним из столов у кирпичной стены, с недоеденным бубликом, торчащим из бумажного пакета, и чашкой кофе, волосы собраны сзади заколкой или красной лентой или завязаны в узел, чтобы не падали на глаза, когда она склоняется над ноутбуком в наушниках, слегка покусывая нижнюю губу, решительное, сосредоточенное лицо, а я стою и смотрю на нее или притворяюсь, что никогда раньше ее не видел, и жду, чтобы она подняла глаза и заметила меня. Я тоже приходил поработать в это кафе. Она не возражала. Мы сидели за одним столиком, обедали или делились бубликом или пирожным. Теперь я просто по утрам беру кофе на вынос. Стоя в неминуемой очереди, я гляжу на ряды столов, длинную голубую скамью вдоль стены, незнакомцев, сидящих на ней со своими компьютерами.

Я не выбросил и не убрал ни одной ее вещи, они так и лежат в комоде и в гардеробной. Ее зимние куртки и пальто, включая пуховое, так и висят на вешалке у входной двери. По меньшей мере раз в день я открываю комод, подношу стопку ее одежды к носу и расстраиваюсь, что она все сильнее пахнет древесиной, чем Аурой, а иногда я вытряхиваю содержимое ящиков на кровать и ничком ложусь на ее вещи. Я знаю, что в итоге мне придется с ними расстаться — хотя бы с одеждой, — что где-то есть человек, который не может позволить себе пуховое пальто, чья жизнь благодаря ему может стать более сносной, а вероятно, даже окажется спасена. Я воображаю женщину или девушку, нелегальную иммигрантку, в каком-нибудь жутком ледяном месте — на мясокомбинате в одном из городков Висконсина, или в чикагской съемной квартире без отопления. Но я не был готов расстаться ни с чем. С собой я это даже не собирался всерьез обсуждать, зато с некоторыми ее друзьями приходилось. Сначала им не давала покоя идея, что ради своего же блага я должен избавиться от части ее вещей. Никто и не говорил, что нужно выкинуть все. Почему бы не делать это постепенно, для начала пожертвовать ее теплые вещи городской службе по сбору зимней одежды?

Так у меня остались бы лишь немногие, но особые вещи Ауры, вроде свадебного платья, «чтобы вспоминать о ней». В первые месяцы я отдалился от большинства приятелей, закрылся от семьи, матери, брата, сестер, мне хотелось быть в кругу женщин, подруг Ауры, и нескольких других, с которыми я был близок задолго до нее.

За исключением моего письменного стола в углу проходной комнаты между кухней и «залой», где мы спали, и старых книжных полок, мы с Аурой выбросили и заменили всю мебель, оставшуюся со времен моего неопрятного холостяцкого прошлого. И хотя Аура полностью переделала нашу квартиру, ее расстраивало, что мы не переехали в новую, где не было бы следов и напоминаний о моей былой жизни без нее, в такое место, которое она могла бы сделать только нашим. Иногда, придя домой, я заставал ее за перетаскиванием какой-нибудь громадины, в попытке изменить эту захламленную обстановку так, как мне бы в голову никогда не пришло и на первый взгляд вообще казалось невозможным. Квартира словно превращалась в сложнейшую головоломку, полностью поглощавшую Ауру, и она могла решить ее, лишь двигая мебель. Либо решить ее было невозможно, впрочем, наше жилище с каждым разом выглядело все более привлекательным.

Нашим последним приобретением, найденным в комиссионном примерно в пяти кварталах от дома, был кухонный стол в стиле пятидесятых, с пластиковой бело-бирюзовой столешницей, радостный, как детский рисунок солнечного неба и облаков. На кухне также стоял выкрашенный в ярко-зеленый буфет, купленный нами в антикварном магазине в городке в Катскильских горах, когда мы на выходные ездили к Валентине и Джиму в их загородный дом; примерно через два месяца нам позвонила раздраженная владелица магазина — и это был не первый ее звонок, — чтобы сообщить, что, если в ближайшее время мы не приедем за буфетом, она снова выставит его на продажу и не вернет нам деньги. Буфет был совершенно простецкий. Такой можно было купить по той же цене как у местных антикваров, так и на Атлантик-авеню. Однако, чтобы забрать наш буфет, мы взяли напрокат внедорожник и провели выходные в каком-то итальяно-американском охотничьем домике, оборудованном джакузи из оргстекла с сияющими латунными кранами и искусственным газовым камином. В этой хижине мы проводили время с книгами, вином, за просмотром футбола с выключенным звуком, ухохатываясь в попытках потрахаться в нелепом джакузи, а проголодавшись, шли в ресторан, увешанный сотнями фотографий с автографами игроков «Нью-Йорк Янкиз», чтобы покопаться в неизменном шведском столе, спагетти с гигантскими тефтелями, лазанье с колбасками и тому подобном. Словом, купи мы этот буфет в Бруклине, он обошелся бы нам в четыре раза дешевле.

Наряду с буфетом на кухне были все остальные наши кулинарные принадлежности, посуда, кастрюли и сковородки, в большинстве своем нетронутые с тех пор, как их в последний раз касалась Аура. Среди них — ее тостер, выжигающий на каждом хлебце логотип «Хелло Китти». Я все еще пользуюсь этим тостером — каждый раз, намазывая масло на кошачью мордочку, я улыбаюсь девичьим причудам Ауры. Мороженица «Кузинарт», купленная Аурой для того, чтобы приготовить мороженое со вкусом карамели для вечеринки в честь ее тридцатилетия, — съемная металлическая морозильная емкость по-прежнему лежит в нашем холодильнике. Длинный обеденный стол, приобретенный нами на подаренные на свадьбу деньги в «Эй-би-си Карпет энд Хоум», который, как оказалось, если его раздвинуть с обоих концов, достаточно велик, чтобы вместить двадцать с лишним человек, пришедших на вечеринку и сидевших зажатыми вокруг него. Мы приготовили нежную свинину, вымоченную в цитрусовом соусе с добавлением ашиота, запеченную в хрустящих банановых листьях, перец в сливочном соусе и зеленый рис, а Валентина пришла пораньше и сделала тефтели в остром соусе, а еще у нас был роскошный, ослепительный праздничный торт из мексиканской пекарни в Сансет-парк, украшенный белым, розовым и оранжевым кремом, с кусочками фруктов, выложенными кругом и заглазированными наверху, подававшийся с мороженым Ауры. В этом году она получила в подарок две длинные деревенские скамьи — специально для нашего стола. Мы собирались устраивать много званых обедов.

Чтобы быть счастливым в Нью-Йорке, необязательно быть богатым. Я не хочу сказать, что лишние десять, двадцать, пятьдесят штук в год не улучшили бы наше положение. Они, возможно, даже сделали бы нас счастливее. Но не многие из тех, кто знал нас с Аурой до нашей встречи, могли предположить, что у кого-то из нас есть талант к семейной жизни.

Три одновременные стипендии Ауры, сложенные вместе, составляли грандиозный доход для студентки дневного отделения. А поскольку я никогда не просил ее участвовать в оплате квартиры или каких-либо других тратах, у нее оставалось достаточно денег и для себя, и для сбережений. Она хотела, чтобы ее сбережения помогли нам в один прекрасный день купить дом или квартиру, если когда-нибудь мне удастся накопить на это достаточно денег, на что я был решительно настроен. Когда в конце концов я пришел закрыть счет Ауры, то поразился, как много там собралось. Теперь я большей частью проживаю ее накопления, остатки от стипендий, а также деньги, которые она откладывала с юности. Я уже истратил возмещение по страховке, хотя должен был вернуть эту сумму на кредитные карты, которыми расплачивался в Мехико за содержание Ауры в больнице, скорую помощь и медикаменты. Все глубже увязая в долгах, я смог рассчитаться только с половиной этих расходов. Итак, я был кругом должен. Ну и что? Поскольку я числился только на полставки на кафедре английского языка в маленьком Коннектикут-колледже, мне не был положен оплачиваемый отпуск по утрате близкого человека. Но и преподавать в тот первый семестр после смерти Ауры я не мог, поэтому уволился. Я понимал, что скоро мне понадобится работа. Но какая работа? Я не знал. Я не мог представить, что снова начну преподавать. На то были причины. Кипучая энергия энтузиаста и вера в то, что не только многоопытный литературовед, но и такой, как я, сможет удержать внимание целого класса легко впадающих в тоску двадцатилетних юнцов, покинули меня. Влюбленный в Ауру, женатый, бесшабашно счастливый, я был неплохим, даже забавным шутом от литературы.

Растения, которые Аура держала у пожарного выхода, погибли еще прошлой зимой, от них остались лишь пластмассовые и глиняные горшки, полные грязи и мелких камешков, серых стеблей и жухлых листьев. Но ее складной пластиковый стул по-прежнему был там, с грязными отметинами городской непогоды, но все еще не тронутый ни одним человеческим существом, с тех пор как она в последний раз на нем сидела, и стеклянная пепельница у его ножек тоже была на месте, омытая годом дождей. Иногда с перил пожарной лестницы на сиденье запрыгивали белки и пили дождевую воду или талый снег из небольшой выемки на нем. В хорошую погоду Ауре нравилось сидеть на лестнице, в этой маленькой ржавой клетке, с ногами на ступеньках, ведущих к площадке на верхнем этаже, в окружении своих растений, читая, работая на ноутбуке и изредка покуривая. Она не была заядлым курильщиком. В какие-то дни выкуривала несколько сигарет, в какие-то — ни одной. Она могла выкурить косячок, когда ее угощал кто-то из университетских. В одном из ящиков буфета у меня до сих пор хранился ее практически пустой мешочек марихуаны. Для Ауры ее сад у пожарного выхода был ничем не хуже настоящего садика на заднем дворе наших соседей снизу, над которым она и сидела. Я часто дразнил ее, мол, она стала как Крамер из сериала «Сайнфелд»: по случаю Дня независимости он ставил шезлонг напротив входной двери и притворялся, будто прихожая — это задний двор домика в пригороде, сидел там с пивом, сигарой и хот-догом.

Однажды утром я вдруг замер на кухне, глядя в окно на стул у пожарной лестницы так, будто никогда раньше его не видел. Именно тогда мне пришло в голову назвать его Стулом Путешествий Ауры. Я представлял, как она медленно спускается сюда в длинном луче желто-оранжевого мерцающего света, с открытой книгой в руках, мягко приземляясь на стул, возвращаясь из своего длительного, таинственного путешествия. Она поднимает глаза от книги, замечает меня, смотрящего на нее сквозь окно кухни, и говорит, как обычно, жизнерадостным, слегка хриплым голосом: привет, mi amor.

Привет, mi amor. Но куда ты уходила? Почему тебя так долго не было? Ведь ты вышла замуж не для того, чтобы путешествовать одной и оставлять меня здесь в одиночестве!

В конце июня, в выходные перед нашим отъездом в Мексику, Валентина и Джим снова пригласили нас к себе в горы. Был поздний воскресный вечер, мы уже возвращались в город, когда Аура и Валентина сказали, что хотят сделать остановку в городишке, куда мы заезжали накануне. Джим, я и их зловонная собака Дейзи остались ждать в машине, и спустя всего пару минут Аура выпорхнула из магазина, сжимая в руках свое новое приобретение — разноцветное лоскутное покрывало ручной работы в прозрачном полиэтиленовом чехле, которое обошлось, как она сказала, всего в сто пятьдесят долларов. Хорошая цена, согласился я, за такое красивое стеганое одеяло, и совершенно новое, а не из траченых молью бабушкиных запасов. В прилагавшейся брошюре говорилось о какой-то американской художнице, которая провела годы, путешествуя по разным странам и изучая текстиль, и теперь создала дизайн этих одеял, которые вручную шили швеи в ее мастерской в Индии.

Несколько дней спустя, когда мы собирали вещи, Аура вышла из кладовки с одеялом в руках и положила его на дно открытого чемодана. Она хотела взять его с собой в нашу квартиру в Мехико. А осенью привезти обратно в Бруклин? Именно так, мой ненаглядный Франсиско, сказала она, и в ее намеренно формальном ответе прозвучал легкий сарказм: она предчувствовала мой скептицизм. Я редко возражал против ее идей, за исключением, впрочем, ее желания переехать в большую квартиру или квартиру с садом, чтобы держать там собаку, поскольку тогда мы действительно не могли себе этого позволить. Но в тот раз я начал возражать. Нет смысла, сказал я, сейчас везти одеяло в Мексику, чтобы тащить его обратно в сентябре. Смотри, оно заняло почти весь чемодан. И разве у нас в Мехико нет прекрасного пухового одеяла? Но это — такое красивое, настаивала Аура. И мы только что его купили. Почему субарендатор должен насладиться им раньше нас самих? Может, мы вообще оставим его в Мексике, сказала она; в конце концов та квартира принадлежит нам. (Вообще-то это была квартира ее матери, купленная ею для Ауры еще до того, как та встретила меня, тем не менее взносы по ипотеке оплачивали мы вместе). Но мы не обязаны оставлять одеяло жильцу, возразил я. Ты можешь убрать его в кладовку, и мы распакуем его, когда вернемся. Только представь, как нам будет не хватать этого одеяла зимой, если мы оставим его в Мексике?

Не говоря больше ни слова, Аура достала одеяло из чемодана и унесла его в кладовку. Она вернулась в спальню и продолжила паковать вещи с каменным лицом. Эти несколько минут она ненавидела меня. Я был ее злейшим врагом. Мне пришлось кусать себе щеки, чтобы удержаться от смеха.

После смерти Ауры Валентина рассказала мне, что одеяло на самом деле стоило не сто пятьдесят, а шестьсот долларов. Аура побоялась мне об этом сказать.

Я знал, что дело не только в деньгах. Она не хотела, чтобы я думал, будто она из тех женщин, которые могут выбросить столько денег на одеяло — даже если я знал, что она такая. Точно так же она расстраивалась каждый раз, когда я замечал, как она просматривает сплетни о знаменитостях и сайты о моде на ноутбуке, пока мы читали или работали в постели перед сном. Она сидела, пристроив компьютер на коленях, отвернув от меня экран и печатая прерывистыми очередями, перескакивая из одного окна в другое. Меня не волновало, что она любит сайты о знаменитостях и моде. Тем не менее ее страшно смущало, когда она замечала мимолетное отражение самой себя в моих глазах, ведь я, очевидно, был совершенно не против, чтобы у моей умной-преумной суперначитанной молодой жены, выпускницы университета, были такие же увлечения, как у заурядной домохозяйки, не читавшей в своей жизни ничего серьезнее журнала «Пипл». Все это могло мне нравиться, казаться забавным и сексуальным, а она могла служить объектом для этого грязного вуайеризма — какой ужас! В конце трудного дня она любила блуждать по страницам таких сайтов, и что? Это не имело никакого значения. Достаточно было того, что я все замечал: уже одно это опровергало или бросало тень на ее истинную сущность. Почему бы мне не уткнуться носом в свою книгу или в свой ноутбук? Я оправдывался тем, что околдован практически всем, что она делает, и никак не могу оторвать от нее взгляда. На самом деле я просто ждал, чтобы она отложила компьютер и оказалась в моих руках под одеялом. И она это знала.

Была середина жаркого и душного сентября, когда я в одиночестве вернулся из Мехико в Бруклин впервые после смерти Ауры. На излете 2007-го казалось, что лето отказывается уходить, нависая над городом, как наказание. Кондиционер был включен днем и ночью. Но, едва жара спала, я пошел в кладовку и, выполняя данное Ауре обещание, вынул одеяло из его полиэтиленового чехла и расстелил на кровати. Оно было сделано из тонких горизонтальных разноцветных полосок, простроченных поперек параллельными рядами — казалось, оно вобрало в себя все оттенки ярких цветов, с легким преобладанием красного. Создавалось впечатление, что оно колеблется перед вашим взглядом. Поразительно, но одеяло придало женственности комнате, ставшей спальней вдовца. Чучела животных и игрушечные роботы; миниатюрные алые туфельки, свисающие с абажура; сохранившееся с давно прошедшего Дня святого Валентина большое шоколадное сердце, все еще в целлофановой упаковке с ленточкой. Плюшевое кресло для двоих с грудой больших цветных подушек рядом с телевизором. Свадебное платье на зеркале. Резной, раскрашенный крылатый ангел из Такско, свисающий с прикроватного светильника, с красногубым бледным лицом распутного подростка-херувима, медленно и методично вращающийся на конце нейлонового шнурка, смотрящий своими деревянными глазами на меня, одиноко лежащего на кровати, как когда-то таращился на нас с Аурой, неспешно отворачиваясь к стене.

Часто утром, только проснувшись, Аура поворачивалась ко мне и говорила: ox, mi amor, до чего же ты уродлив! Зачем я только вышла за тебя? — сладким, шаловливым голосом.

Я уродлив? — грустно спрашивал я. Это была одна из наших любимых сцен.

Да, mi amor, говорила она, ты уродлив, бедняжка. Она целовала меня, и мы смеялись. Смех рождался глубоко в моем животе и с рокотом поднимался вверх, рисуя на лице головокружительную улыбку, запечатленную на всех моих фотографиях тех лет. Глупая ухмылка не покинула меня, даже когда я произносил брачные клятвы. А вот лицо Ауры напротив было подобающе торжественным, хоть и немного ошеломленным, поэтому наши свадебные фотографии вызывают нечто вроде стыда и неловкости.

Аура отнесла одеяло в кладовку и вернулась в спальню, чтобы закончить собирать вещи перед своей смертью, за три недели и один день до нее.

3

В тот первый день, вернувшись в нашу квартиру вместе с Валентиной и Адель Рамирез, я будто ступил в абсолютный, вневременной вакуум. Когда были втащены чемоданы, повешено свадебное платье и создан алтарь, я спросил: интересно, где Аура хранила обручальное кольцо? (Или я сказал «где она хранит обручальное кольцо»?) Она не брала его с собой в Мексику из страха, что его могут украсть. Да и вообще носила его довольно редко. Считала слишком претенциозным, чтобы надевать на занятия, опасалась прослыть богатенькой буржуазной девицей из высших слоев мексиканского общества, лицемерно играющей в суровую жизнь аспирантки-филолога, которая в один прекрасный день вернется домой с ученой степенью из университета Лиги плюща в качестве очередной дорогой безделушки. Аура считала, или действительно с горечью обнаружила, что частенько производила на окружающих, особенно американских преподавателей, столь превратное впечатление.

Я беспокоился: вдруг Аура потеряла обручальное кольцо и боится мне об этом сказать. Она постоянно теряла вещи, впрочем, как и я, поэтому я пообещал себе, что, даже если она его потеряла, не буду переживать по этому поводу. Почему я должен переживать? Когда же я окончательно уверился, что она потеряла кольцо, поскольку не видел его у нее на руке уже очень давно, то решил вообще больше о нем не упоминать, чтобы это исчезновение прошло незамеченным, будто никакого кольца никогда и не было. Это было глупо, более того, возможно, совершенно неправильно — потратить так много денег на столь лакомый бриллиант, который, вполне вероятно, был добыт в шахтах Африки неэтичным или даже преступным способом, но именно он заворожил меня, лежа рядом с товарищами на лотке ювелира, будто размахивая в воздухе маленькими переливающимися ручками, привлекая внимание к своему счастливому сиянию. Бриллиантовое обручальное кольцо вовсе не единственная на земле долговечная традиция или атрибут с удобно незамечаемой возможной привязкой к преступному закулисью. Уж если переломное, судьбоносное предложение сделано и принято, разве не удачно и весело потрачены деньги? Когда я надел его ей на палец и она дала согласие, и мы поцеловались — дело было в Пуэрто-Эскондидо, — наверное, следовало сразу же выкинуть кольцо в океан, очистив этот великий миг и нашу память от вечного страха потерять такое сокровище. Или она могла бы взять его в Мехико, чтобы похвастаться перед матерью, дядей Леопольдо, друзьями, а потом мы бы выбросили его где-нибудь на шоссе, и какой-нибудь мальчонка нашел бы его и изменил свою жизнь к лучшему или наоборот. В таком случае я бы ни секунды не беспокоился, что она могла потерять кольцо и скрывать это от меня.

Когда мы выбирались на ужин в ее любимый ресторан в день ее рождения, или на годовщину свадьбы, или в День святого Валентина, или по любому другому поводу, заслуживающему выхода в свет, оно сверкало на ее пальце. Этот бриллиант появлялся и исчезал, как блуждающая звезда в ночном небе, видимая с земли только два или три раза в году.

Но из-за одного случая, произошедшего на книжной ярмарке в Остине, в Техасе, когда она чуть было не потеряла его, я знал, насколько ей дорого это кольцо. Аура училась в Техасском университете во время двухлетней студенческой забастовки в НАУМ — Национальном автономном университете Мексики, где она изучала англоязычную литературу. Хуанита, работавшая в деканате университета, не собиралась позволять дочери просто сидеть дома или болтаться по пустынному, практически заброшенному, апокалиптическому городку, в который превратился кампус в годы забастовки, валяясь с приятелями на траве, покуривая косяки в «аэропорту» — так студенты называли тенистую парковую лужайку, где собирались раскуриваться, — или ошиваясь с похожими на рок-звезд забастовщиками в изрисованных граффити забаррикадированных корпусах. Умирая с тоски вне университетских стен, Аура решительно восстала против забастовки и ее организаторов. Хуанита и два профессора, учивших Ауру и по совместительству бывших ее крестными, поднажали на своих давних мексиканских коллег, которые нынче преподавали в Техасском университете, чтобы Ауру приняли туда как иностранную стипендиатку.

В Остине Аура сначала жила в общежитии, а потом снимала квартиру с тремя другими иностранными студентками, двумя девушками из Панамы и Ириной, приехавшей из Румынии через Израиль, длинноногой угловатой красавицей, местной чемпионкой по кикбоксингу, а также барабанщицей рок-группы и студенткой отделения поэзии. Умные молодые женщины с сильным акцентом, научившиеся стоять за себя и друг за друга. Им было плевать, что с первого же дня америкоски из университета и женских клубов навсегда исключили их из своей жизни. Куда сложнее было справиться с хищно настроенными белыми парнями, уверенными, что все смуглолицые девушки сродни тем, что за за гроши торгуют собой за границей, потому и отношение к ним должно быть соответствующее, нечто вроде рыцарства наоборот. Но это мое видение, не Ауры: мою манеру выражаться она находила постыдной, в ее лексиконе даже не было таких слов, как «белые парни». Она могла сказать «гринго» или los blancos, однако в своем негодовании никогда не опускалась до презрения. В одной из записных книжек Ауры времен Остина я обнаружил такое стихотворение:

Me vuelvo sucio

Y leo Bukowski aunque lo odie

Parece quisiera ser hombre

Para quitar a las mujeres del camino

Que nadie se escandalice

Esto esprivado

Esto es mentira

La poesia es ficticia у no salva a nadie[5]

Все же это были безумные дни. Не найдется, наверное, ни одной фотографии той поры, где Аура и ее подруги были бы без пива или не выглядели совершенно обкуренными или не спавшими всю ночь, с растрепанными волосами, чумазые, но очень соблазнительные. Параллельно с этим Аура напряженно училась, писала научную статью на английском о Раймонде Карвере, которую профессор зачитал всей группе, и упорно работала над дипломом по Уистену Хью Одену — она должна была получить степень бакалавра в Национальном университете по окончании студенческой забастовки. И несмотря на ее с виду абсолютно сумасшедшую жизнь, у нее за все то время был всего один бойфренд, еврей из Хьюстона, музыкант из остинской кантри-рок-хиппи-тусовки. Одна из панамок, зеленоглазая Белинда, на три или четыре года младше остальных трех, рассказала мне, как Аура помогала ей избежать неприятностей в Остине, выручала в самых ужасных ситуациях. Она сказала, что Аура была для нее как суррогатная мать. Но у самой Ауры в Техасе тоже была суррогатная мать — Ирина. Хотя на самом деле Ирина была для нее скорее антиматерью. Она пыталась заразить и даже одурманить Ауру мыслью о том, что та должна восстать против ожиданий Хуаниты и бросить академическую карьеру. Аура не поддалась и всю оставшуюся жизнь, казалось, исправно следовала заветам матери. Но кое-что от смелости и образа мыслей Ирины все же передалось Ауре, по крайней мере в виде идеала. В Нью-Йорке Аура несколько месяцев занималась кикбоксингом в зале неподалеку от Пенсильванского вокзала, красные боксерские перчатки свисали с ее рюкзака, когда она ехала на метро от Коламбии до Бруклина. Позднее Ирина будет одной из трех подружек невесты на нашей свадьбе, вместе с Валентиной и Фабиолой, которая поедет с нами на побережье в то последнее лето. Книжная ярмарка в Остине, где у меня состоялось привычное, мало кому интересное публичное чтение, стала для Ауры и Ирины уикендом воссоединения: они могли, как в старые добрые времена, часами говорить о своем, о девичьем, обсуждая все на свете, в том числе нашу неожиданную помолвку.

Когда выходные подошли к концу, Ирина заехала за нами в отель, чтобы отвезти в аэропорт, и мы уже почти добрались до него, как Аура обнаружила, что кольца нет. Она была уверена, что оставила его в гостинице. Нам пришлось вернуться. Внизу нам выдали новый ключ. По всему было ясно, что после нашего отъезда в комнату никто не заходил. На полу у неубранной кровати все еще стоял поднос с грязными тарелками от завтрака. Мы искали везде. Мечась по комнате, Аура напоминала нелепого мима на барбитуратах — она никак не могла найти кольцо, и репертуар ее неловких жестов постепенно иссякал. Я сказал, что нам лучше отправиться в аэропорт, чтобы не опоздать в довершение на самолет. Ничего страшного, mi amor, сказал я, купим другое. Но я не мог позволить себе второго такого кольца и молча злился на Ауру за то, что она потащила его с собой и все так закончилось. Я убеждал самого себя, что она не просила и не требовала дорогого обручального кольца и мое желание влезть из-за него в еще большие долги — исключительно моя проблема.

Кольцо пропало: это было видно по беспомощному, потрясенному лицу Ауры. Она сидела на полу со скрещенными ногами, сильно наклоняясь вперед, спрятав лицо в ладонях, и всхлипывала. И хотя многое легко могло заставить Ауру заплакать, это были опустошающие всхлипы, вырывающиеся в минуты скорби, или ужаса, или боли, или крайнего унижения, или в результате всех этих чувств. Минуты шли, но, вместо того чтобы утихнуть, плач только усиливался, переходя в истерику, и горе становилось таким безутешным, что я уже начинал беспокоиться за нее и ее рассудок. Как могут столь сильные чувства и такое количество слез уместиться в столь маленьком теле, думалось мне, когда я, пораженный, беспомощно смотрел на нее, или склонялся, чтобы обнять, — я, который почти никогда не плакал, кому слегка увлажнившиеся во время просмотра фильма глаза казались верхом проявления чувств, достойным поэта-романтика, так что я пытался обратить на это внимание Ауры, когда подобно кошке, демонстрирующей охотничьи навыки и приносящей убитую мышь к ногам хозяина, усиленно моргал, хватал ее за руки и подносил ее пальчики к едва заметным мокрым следам под моими ресницами: смотри же, mi amor, я плачу! На похоронах отца я рыдал, минут пять. Мог ли я предположить, что способен извергать потоки слез, что когда-нибудь узнаю, что значит быть захваченным рыданиями, когда горе высасывает тебя, будто из косточки мозг. Аура сидела на полу рядом с подносом с грязными тарелками и оплакивала потерю обручального кольца. Ирина стояла перед ней на коленях, держала руку Ауры в своих ладонях и прижимала к губам, я согнулся над ней позади, мы оба называли ее «дорогой», оба говорили что-то вроде «о дорогая Аура, девочка моя, все в порядке, это не конец света, это просто кольцо, забудь о нем, пойдем уже, поедем в аэропорт». Затем Аура протянула руку к подносу, отодвинула одну из посудин — и вот оно, сверкает, все это время оно пряталось под ободком измазанной желтком тарелки. Крики удивления и радости!

В тот день в Бруклине я понял, что, возможно, никогда больше не увижу кольцо. Это была крошечная вещица, и одному богу известно, куда Аура могла его спрятать, если вообще не потеряла. Если я найду кольцо, то нужно будет его продать, подумал я. У меня много долгов.

Готов поспорить, я никогда его не найду, сказал я Валентине и Адель.

Подожди, дай мне подумать, сказала Валентина. Я умею искать такие вещи. В любом случае, все женщины, пряча драгоценности, следуют похожей логике.

Она встала посреди спальни: одна рука — поперек груди, подпирает локоть другой, на кулаке — подбородок, солнечные очки висят на одной дужке, зажатой между пальцев, голова вертится как на шарнире. Хм-м-м, промычала она. Где, где-где-где-где… Валентина направилась прямо к комоду Ауры, открыла нижний ящик, разгребла сложенные там свитера и кофты, чтобы добраться до задней стенки, и, словно сама ее туда спрятала, извлекла узорчатую мексиканскую шкатулку из лакированного дерева и открыла ее. Внутри шкатулки лежала темная бархатная коробочка, крышку которой она отщелкнула, и вот он — знакомый счастливый блеск.

Думаю, в конце концов я бы тоже его нашел.

Спустя примерно неделю после смерти Ауры я купил крепкую серебряную цепочку в одном из ювелирных магазинчиков в Сокало, прямо у прилавка нанизал на нее наши свадебные кольца и повесил себе на шею. (В те первые недели я взялся за исполнение своих траурных обязанностей с болезненным рвением, будто собирался обустроить новый дом для своей новой возлюбленной: печатал цифровые фотографии, искал скорбные книги на английском и испанском в интернете и книжных лавках, скупал темную одежду, пригласил портного для пошива траурного костюма, экспериментировал с религиями, торчал в церквях, читал Кадиш, медитировал в Буддийском центре в Колония Наполес).

С помощью нескольких приспособлений, в том числе крошечной пилки, ювелир сделал так, чтобы застежку цепочки нельзя было расстегнуть вручную. Это были простые платиновые кольца с нашими именами и датой свадьбы, выбитыми на внутренней стороне: Пако и Аура, 20/08/2005. После того как Валентина нашла бриллиантовое кольцо Ауры, я решил присоединить его к двум другим. Я снял серебряную цепочку через голову — это был первый случай, когда я снимал ее. Сидя за кухонным столом, я просунул гвоздь в узкую щель замка, поковырял там в надежде на удачу и в конце концов ударил по гвоздю молотком. Замок открылся. Я повесил бриллиантовое кольцо на цепочку, закрыл защелку и тянул цепочку руками в разные стороны, пока не убедился, что замок не подведет.

Я проносил бриллиантовое кольцо на шее несколько дней. Почему-то я думал, что от этого мне должно стать легче, или что моя траурная цепь станет более внушительной, или что кольцо придаст ей новую магическую силу. Однако легче мне не стало, каждое утро я просыпался с той же горечью, с тем же чувством оцепенения при мысли о произошедшем, только к этому теперь добавилась еще и тревога, которую всегда будило во мне это кольцо. А вдруг в один прекрасный день меня ограбят и украдут цепочку, и я потеряю и бриллиантовое кольцо, и оба свадебных? Я волновался не из-за стоимости кольца, хотя при желании мог купить на него «субару». Я решил, что тогда у меня не осталось бы ничего. Не осталось ничего? Это же просто кольца! Но я снял бриллиантовое с цепочки и вернул туда, где его хранила Аура.

У меня остался шампунь, который Аура тогда принесла с собой на пляж. Лечебный шампунь с чайным деревом и мятой в сумочке из «Санборнс». Если мне предстояло сделать что-то, казавшееся особенно затруднительным, я брал с собой в душ эту голубую бутылочку и использовал каплю шампуня Ауры. Я страшился того дня, когда бутылочка опустеет, будто вместе с остатками шампуня исчезнет и защитная сила любви Ауры, так что, пока в душе нагревалась вода, или пока я пил утренний кофе, я неизменно горячо спорил с самим собой: стоит грядущее дело капли шампуня или нет? В ванной еще оставались две баночки ее скраба для лица.

Когда я впервые открыл розоватую, большую из двух баночку, то обнаружил на скользкой, кокосового оттенка поверхности скраба углубление, оставленное пальцами Ауры. Я завинтил крышку и поставил баночку на верхнюю полку ванного шкафа — иногда, очень редко, и только при выключенном душе, я открывал скраб, чтобы снова посмотреть на отпечатки ее пальцев. Порой я намазывал немного зернистой лимонной пасты из меньшей баночки себе на кожу и вспоминал тот мыльно-цитрусовый запах щек, к которым по утрам прикасались мои губы.

Теперь я знаю, что сказал бы психоаналитик: я судорожно пытаюсь найти внешнюю замену внутреннему Потерянному Объекту, часть меня была потеряна вместе с объектом реальным. С помощью всего этого вуду с шампунем и скрабом я пытаюсь снова почувствовать себя любимым и снова любить ее, вместе со всем тем, что угасло с ее смертью и не может больше быть частью меня. Такова жизнь в Тени Потерянного Объекта. Но я бы не сказал, что лучше было оставить шампунь в Мексике. В итоге, когда шампунь закончится, моя жизнь станет еще более унылой, вот и все. Собственно, почему бы ей не становиться более унылой с каждым днем, что отдаляет меня от Ауры?

И вот случилось событие, достойное капли ее шампуня: первый раз за девять месяцев после смерти Ауры я нашел в себе силы проделать на метро весь путь до Коламбии. Я в одиночку пообедал в «Олли». Прогулялся за CD и DVD в «Ким». Стоял на углу, где мы обычно прощались, прежде чем она шла вниз по кварталу в сторону факультета в «Каса Испаника». «Каса Паника», как говорили они с Валентиной. Аура редко позволяла поцеловать себя на этом углу. С одной стороны, ее смущала наша разница в возрасте, с другой — она не хотела давать преподавателям или другим студентам пищу для пересудов.

Я зашел в Библиотеку Батлера, где сел выпить кофе за свободным столиком у коричневой информационной доски в переполненном кафе. Я часто дожидался здесь Ауру, если удавалось найти местечко или хотя бы стул. Теперь я смотрел, как приходят и уходят студенты, как они сидят, разговаривают, зубрят, как ведут себя, и думал о том, что, пока был с Аурой, через нее у меня была связь с этой империей молодости, а теперь — нет. (Когда еще я снова смогу провести полтора часа, таскаясь за кем-нибудь по «Сефоре» или «Урбан Аутфиттерз» — возможно, слишком пошлый пример, не считая того, что вы, скорее всего, никогда не сделаете ничего подобного снова).

Я прошел по коридору в мужской туалет и впервые за девять месяцев пописал в большой старый мраморный писсуар, но даже это простое действие казалось потусторонним. Я направился в вестибюль, остановился у одного из компьютеров и отправил Ауре письмо, сообщив, что я снова в Библиотеке Батлера, первый раз без нее, и что я очень по ней скучаю. Я вышел на квадратную площадь перед учебными корпусами. На Бродвее я купил «Нью-Йорк таймс», чтобы почитать в метро по пути домой, и как всегда, дойдя до страницы с некрологами, прочел в заголовках: скончался в возрасте 90… 88… 73… 96 лет… Я снова почувствовал, как во мне вскипает ярость. Когда я находил некролог кого-то, кто умер в сорок, мне сразу становилось легче; я ощущал болезненное удовлетворение. Видишь, ты не единственная умерла чертовски молодой, думал я.

Но ежедневные списки американцев, погибших в Ираке, в «Таймс» — большинство даже моложе Ауры, и среди них довольно много женщин, даже юных девушек, — наводят на еще более обескураживающее сопоставление, будто все это происходит в каком-то другом казино, где люди играют с судьбой в другую игру, с другими правилами и шансами на успех; или же это происходит в том же казино, но за разными игровыми столами и с разными представлениями о судьбе. Нет, у меня не случалось приступов дурноты от мысли об этих погубленных жизнях, в метро я даже предпринимал попытки установить телепатическую связь: привет, Колорадо, из поезда линии F, идущего в Бруклин, меня зовут Франсиско… Можете звать меня Фрэнком… Как и ваш рядовой первого класса Рамона, моя Аура умерла очень молодой… мои самые искренние… Мы знаем скорбь друг друга, а значит, мы знаем друг друга… может, вы захотите присоединиться к моей телепатической группе утративших близких… Жертвы среди иракцев не назывались поименно, но в статье на той же странице я прочел: «Двадцать гражданских автомобилей с привязанными к крышам гробами направились на север от Басры, чтобы похоронить павших на шиитском кладбище священного города Неджеф», и подумал, что как минимум в одном из этих гробов лежит тело молодой жены, обожаемой своим мужем; под этим гробом он управляет машиной. Мы знаем скорбь друг друга, мы знаем позор друг друга. Мы с ним понимаем друг друга.

Какая, в конце концов, разница, смог ты войти в дом с привидениями или нет? Чувства ведь абсолютно те же самые.

Я все-таки нашел в себе силы наведаться в Коламбию, но даже пятнадцать месяцев спустя я так и не смог зайти в «Ле-Руа», кафе по соседству, куда мы с Аурой забегали чаще всего, особенно на бранч по выходным. Аура была уверена, что название отсылает к вилле «Трист-ле-Руа» из новеллы Борхеса «Смерть и буссоль», но нет, оказалось, это хозяина зовут Леруа. Официантами и менеджерами там были в основном молодые мексиканцы, приветствовавшие нас крайне радушно, вне зависимости от того, насколько переполнен был ресторан и сколь раздраженно другие посетители дожидались свободного столика. Наши заказы они принимали по-испански, а с остальными говорили на английском; они горячо расспрашивали нас о нашей жизни, а мы — об их. Идя к метро мимо кафе «Ле-Руа», я всегда переходил на другую сторону. Но они, должно быть, замечали меня, и я говорил себе, что они наверняка решили, будто Аура меня бросила.

Когда бы кассирша-эквадорка из супермаркета на углу, улыбчивая круглолицая девушка с рубцами от угрей и очками в форме донышек бутылок из-под колы, ни спросила: как поживает ваша жена? — я отвечал, что у моей жены все хорошо. И она, смеясь, поддразнивала меня: ого, теперь она заставляет вас бегать по магазинам! Вот и отлично!

Не заходил я и в рыбную лавку. Я больше не был тем парнем, который в одиночку или с женой наведывался к ним дважды в неделю, чтобы купить свежего аляскинского лосося, филе для двоих, — Ауре нравилось, как, едва завидев одного из нас, тот или другой радушный продавец частенько поднимал огромный, блестящий, мандаринового цвета шмат лосося с ледяного настила и начинал отрезать от него куски.

Я уже не он. Я больше не муж. Я уже не тот, кто покупает в рыбной лавке ужин для себя и своей жены. Меньше чем через год я буду не мужем дольше, чем я был мужем. Хотя вместе мы прожили на два года больше. Но скоро придет день, когда я буду без Ауры дольше, чем я был с Аурой.

Иногда я просыпаюсь с ощущением, будто мне снилась Аура, но не помню никаких деталей. Но однажды утром, несколько недель спустя после моего первого возвращения в Бруклин, мне приснился сон, который я смог восстановить. Я оказался в голой холодной комнате со стенами из желтоватого камня и понял, что я внутри склепа. На каменной прямоугольной плите под коричнево-кремовым шерстяным одеялом неподвижно лежало человеческое тело. Я знал, что под одеялом — Аура, потому что это было наше гватемальское полосатое одеяло из грубой шерсти, только испачканное и изодранное, как те, в которые кутаются в метро бездомные. Я забрался на плиту и вытянулся рядом. Фигура пошевелилась, и я понял: она поворачивается ко мне. Потрепанный край одеяла приподнялся, из-под него показались ее руки, и я притянул столь знакомое тело к себе в то мгновение, когда на свет показалась ее макушка, и ее черные волосы (как у настоящей японки) в утреннем беспорядке, благоухая выпечкой, уткнулись мне в подбородок, как это бывало по утрам. Руки обвились вокруг моей шеи, и Аура, как она всегда это делала, крепко обняла меня.

Я проснулся и сел. Не в испуге, как от кошмара, потому что в общем-то это был не кошмар. Беспомощно оглядел комнату. Затем забрался под разноцветное стеганое одеяло и постарался вспомнить все подробности. Впервые за долгие месяцы я почувствовал любящие объятия — с того последнего раза, когда мне приснилось, как Аура обнимает меня через несколько дней после своей смерти. Я даже прошептал: спасибо, mi amor. Люблю тебя. И провалялся в постели почти до полудня.

▄

Каждый следующий день был хуже предыдущего. Опустошение, чувство вины, стыда и страх безостановочно сменяли друг друга. Еще больше я переживал за Ауру — от мыслей о том, что потеряла она, у меня подгибались колени и в груди нарастал стон. Часто я думал: но ведь потерять ребенка еще ужаснее, потерять собственного ребенка, дочь… одинокая мать, потерявшая единственное чадо! Еще хуже…

До тех пор пока Аура не уехала в Техасский университет, они с матерью никогда не расставались больше чем на пару недель. Когда ей было тринадцать, она провела три летние недели в детском лагере на Кубе; подростком она вместе со сводной сестрой ездила в тур по Европе; позднее дважды или трижды Хуанита отправляла ее в европейские летние школы: в Париж учить французский, в Кембридж осваивать английскую литературу. Хуанита умудрялась оплачивать все это, трудясь в деканате университета, часто на двух ставках, а иногда еще и подрабатывая на стороне.

Но мы с Хуанитой не общались. Я даже не знал, что она сделала с прахом Ауры.

Я думал, что смогу прожить еще несколько месяцев на деньги, оставшиеся на сберегательном счете Ауры, а также на страховую выплату от Коламбии, которую я получил как ближайший живой родственник — именно я заполнил все бумаги и отправил запрос.

Кого справедливо было бы признать ближайшим живым родственником: овдовевшего мужа или осиротевшую мать?

Насколько я знаю, Хуанита развеяла прах Ауры, выбрав какое-то место в соответствии с собственным внутренним ощущением, и намеревалась никогда не сообщать мне, где именно.

Хуанита и ее брат, или работавшие на них адвокаты университета, требовали моего ареста и заключения в тюрьму, и пока они ждали, чтобы следствие обернуло улики против меня — или даже сфабриковало эти улики, — я был в опасности. Через год после смерти Ауры риск, что нечто подобное все-таки произойдет, был уже не так велик, но адвокат посоветовал мне во время поездки на побережье в годовщину смерти жены зайти в местную прокуратуру и дать показания, чтобы официально закрыть дело; он сказал, что это всего лишь формальность, но нужно быть предусмотрительным. Иди и расскажи свою историю. Открытое дело как недобитый зверь, сказал он.

4

Прямо как в той песне Gavilán о Paloma, где Хосе Хосе поет, что его притянуло к ней, словно волной, а потом он подошел и сказал: привет — вот как это произошло.

Когда я добрался до Центра Короля Хуана Карлоса в Нью-Йоркском университете, презентация книги Хосе Боргини как раз начиналась. Пока аргентинский профессор произносил с кафедры вступительную речь, я был вынужден изобразить одну из пантомим опоздавшего: в бешеной спешке засунув дорожный чемодан в проход между рядами, я практически бежал, одновременно стягивая пальто, шляпу и шарф, чтобы, свалив их на пустое кресло спереди, споткнуться на последней ступени лестницы и прогарцевать по сцене к своему месту за столом рядом с Боргини. В аудитории послышались смешки, и я заметил, как профессор с козлиной бородкой поглядел на меня с кафедры, его очки непроницаемо сверкнули в свете софитов. Синьор Па-а-ако Го-о-охльдман, я полагаю? — у него был сильный аргентинский акцент, и пронзительный, почти визгливый голос. Я поднял руку и кивнул, затем потянулся за бутылкой воды «Поланд Спринг» и опрокинул ее, бутылка покатилась к краю стола, но я успел подхватить ее до того, как она упала. Вне всяких сомнений, мне удалось выставить себя полным придурком. Таким было первое впечатление обо мне сидевшей в зале Ауры, и она каждый раз от души веселилась, вспоминая этот случай. Таща за собой саквояж, — любила с тихим подхихикиванием рассказывать она так, словно это была самая смешная часть истории. Она изображала мою пробежку по проходу, дергая взад-вперед головой и отставляя кулак, будто придерживала ручку чемодана. Все это случилось в тот период, когда я каждый год в течение семестра преподавал в Уодли-колледже в Коннектикуте, из-за чего один или два раза в неделю был вынужден ночевать в местном кампусе. Я вел занятия во второй половине дня и сразу после них успевал сесть на поезд до Центрального вокзала.

Я немного знал Боргини по Мехико, хотя он был лет на десять младше меня, в то время ему было около тридцати. Но я не видел его с тех пор, как его роман получил престижную премию в Испании. Теперь его книга выходила на английском, и он пригласил меня принять участие в ее нью-йоркской презентации, как это принято делать в Мехико: вместо авторского чтения — обсуждение книги другими писателями. Боргини прилетел из Берлина, где с недавнего времени служил атташе по культуре при посольстве Мексики. Еще одним автором, представлявшим свой новый роман, была мексиканка Габриэла Кастресана, переехавшая в Бруклин из Мехико пару лет назад и теперь жившая с двумя детьми-подростками в собственной двухэтажной квартире всего в нескольких кварталах от меня. Габриэла, очаровательная, блистательная сорокалетняя красавица, принадлежала к тому типу социально активных писательниц, которые, куда бы они ни пошли, умудряются завести друзей в литературных кругах, причем не важно, знамениты эти люди или нет. Вечером, после мероприятия, она устраивала у себя прием в честь Боргини, и предполагалось, что на ужин придет сам Салман Рушди. Когда она сказала мне об этом по телефону, я не мог не съязвить: а как насчет Сола Беллоу, не хотел бы он тоже познакомиться с Хосе Боргини? Когда презентация закончилась, Боргини остался подписывать книги, Габриэла стояла на краю сцены, приветствуя поклонников, а я направился к столу с вином в дальнем конце зала. У стола был лишь один человек — тоненькая, красивая брюнетка с короткой «рваной» стрижкой и блестящими карими глазами — эльфийская притягательность, восхитительно стройный стан, яркие губы, красная помада. Она улыбнулась мне той самой улыбкой, а я, должно быть, улыбнулся в ответ так, будто не мог поверить своему счастью.

Привет! — сказал я. Держа в руках пластиковый стаканчик с красным вином, она посмотрела на меня так, словно надеялась на продолжение разговора. Привет, сказала она.

(Привет! Встречай свою смерть.

Привет, моя смерть.)

У нее была щербинка между передними зубами и красивая родинка справа у нижней губы. Она была одета в элегантный светло-серый свитер, плиссированное черное шерстяное платье, темные колготки и кожаные ботинки. Выпускница Нью-Йоркского университета, предположил я. Она выглядела достаточно юной, чтобы все еще быть студенткой. Латиноамериканская девушка моей мечты, опоздавшая на десять лет. Я спросил, понравилась ли ей презентация, она ответила: да, разумеется все прошло очень хорошо, — коротко кивнув, что, в сочетании с ее вежливой фразой, по всей видимости означало: презентация была обычной чепухой и пустым бахвальством, но не то чтобы она винит в этом меня или кого-то еще, не то чтобы это вообще имеет значение, поскольку редкая презентация проходит иначе. Ее голос был завораживающим, хриплым и слегка дребезжащим, со звенящими в нем молодостью и добродушием, она говорила немного в нос, как герои мультфильмов. Голос и улыбка Ауры были первым, что замечали все вокруг. А также ее ум, обходительность и сверхъестественное достоинство. (Во многих письмах с соболезнованиями были фразы в духе: Аура обладала сверхъестественным достоинством… Аура напоминала мне существо из заколдованного леса, ее глаза и ее улыбка, и забавные вещи, которые она иногда говорила…) Я был выбит из равновесия, совершенно заинтригован. Я и вправду верю, что в жизни все происходит именно так: в самый неожиданный момент ты встречаешь кого-то, с кем возникает мистическая связь, и в этот миг вся твоя жизнь меняется. Несмотря на множество фальстартов, которые должны были бы убедить меня в обратном, я все равно долгие годы ждал этого мгновения. Однако другой голос внутри меня сказал: «Ты что, сдурел? Посмотри на нее, она же слишком молода».

Оказалось, она не училась в Нью-Йоркском университете и даже не жила здесь. Она училась в Университете Брауна и проделала путь аж из Провиденса.

Вы хотите сказать, что добрались до Нью-Йорка только ради презентации Хосе Боргини?

Да, ответила она. Казалось, она хочет добавить что-то еще. В конце концов она сказала: ну, не только ради этого. Она извинилась и отвернулась к столу, чтобы взять еще вина. Я замер в ожидании того, что, как думал, вот-вот произойдет: дружелюбный прощальный взмах рукой, и она сольется с бурлящей толпой, чтобы присоединиться к тем, с кем пришла, и через несколько минут я увижу ее с друзьями, в пальто пробирающихся к выходу, или, возможно, с бойфрендом, хотя до сих пор на него не было и намека; в любом случае, я никогда больше не поговорю с ней, не увижу этой ее улыбки. Конечно, она не могла приехать из Провиденса ради презентации книги Боргини одна.

Но она обернулась: выражение ее лица стало немного озабоченным, а улыбка менее сияющей. У нее был крупный нос, испещренный бледными веснушками или крошечными родинками, но самое забавное, что в анфас он выглядел маленьким, ну или обычным, округлым и немного вздернутым. Как и все в ее облике, даже нос казался дружелюбным и полным индивидуальности.

Вы приехали из Провиденса с друзьями? — спросил я.

Нет, не совсем, сказала она. Я доехала на автобусе, до автовокзала, — она смущенно улыбнулась, как бы подразумевая, что ей очень нравится произносить эти слова.

Что это значит — она приехала «не совсем» с друзьями?

Что вы изучаете в Брауне? — спросил я, и она рассказала, что получила стипендию и теперь изучает в магистратуре латиноамериканскую литературу. Все стало ясно. Она приехала в Нью-Йорк из профессионального интереса к романам Хосе Боргини.

Ну, и он мой друг, сказала она.

Как же я мог не догадаться?! И я сказал: о-о-о, о’кей, вы подруга Хосе. Отлично. Значит, вы пойдете на ужин к Габриэле?

Не-е-ет, сказала она печально, я не пойду. Она поджала губы и пристально посмотрела на меня, как бы пытаясь решить, стоит ей объясниться или нет. Клянусь, мое сердце подпрыгнуло, и я подумал, что приглашу ее на ужин, плюну на Габриэлу и мы пойдем куда-нибудь еще, но прежде чем я успел это сказать, она добавила: Хосе говорит, это закрытый прием. Он сказал, что пытался добыть мне приглашение, но не смог. Это ужин petit comité — в узком кругу, специально для его встречи с Салманом Рушди.

Petit comité?

Да, сказала она.

Так он сказал? Petit comité?

Да, ответила она. Я точно не знаю, что это означает, но это ужин petit comité. Может, они собираются обсудить величайшие проблемы мировой литературы и спасти всех нас? Затем, понизив голос, чтобы изобразить отеческий тон, мало походивший на елейную манеру Боргини, она произнесла: «Ты же понимаешь, как все устроено, Аура. Это же Салман Рушди».

Ее забавный глубокий голос, потерянная улыбка и вздернутые плечи заставили меня расхохотаться в голос. Понятно, сказал я. А пока мы все будем на petit comité, чем займетесь вы?

О, я просто вернусь в отель и буду ждать, сказала она.

Я был ошарашен. Как мог Боргини встречаться с ней, если даже не собирался взять с собой на прием? Тогда почему она должна вернуться в его отель — в его номер? — и ждать? Ждать чего? Почему он не пригласил ее на прием?

Это безумие, сказал я. Нет ничего особенного в ужине с Салманом Рушди. Да любой житель Нью-Йорка рано или поздно поужинает с Рушди. (Не то чтобы мне когда-то выпадала такая возможность.) Конечно же, вы пойдете с нами. А если нет, то я буду ужинать с вами где-нибудь еще.

О нет, не делайте этого, — взрыв хрипловатого смеха; тогда я впервые услышал этот смех.

Секунду спустя мимо нас, по направлению к столу с вином, прошла Габриэла, и я тронул ее за руку. Габриэла, сказал я, это Аура. Подруга Хосе Боргини. Она ведь может присоединиться к нашему ужину, правда?

Габриэла взглянула на Ауру, на меня, ее огромные глаза расширились, будто пытаясь приспособиться к более яркому освещению. Почему нет? — сказала она. Да, конечно.

За ужином Боргини сидел, зажатый между Габриэлой и Салманом Рушди — знаменитые узкие глаза с тяжелыми веками, и на удивление ангельские черты лица под лысеющим «пниновским» куполом; неоднозначное выражение лица, сочетающее добродушно-игривое настроение и опасную язвительность. Сидевший слева мужчина куда более крупной комплекции, перегибаясь через него, беседовал с сидевшей справа также более габаритной и бурно жестикулирующей женщиной: Боргини со стороны напоминал лесную соню. Салман Рушди не говорил по-испански и сразу же дал понять, что не собирается весь вечер практиковаться в дипломатичном французском. Но английский Боргини не был достаточно хорош, чтобы поддерживать разговор.

Габриэла, как регулировщик перед школой, периодически прерывала беседу, чтобы дать Боргини шанс что-нибудь сказать, обращалась к нему с вопросом и помогала с английским. Смею предположить, что Рушди не запомнил встречу с Боргини тем вечером, и готов поспорить на что угодно: он даже не запомнил, что сидел напротив меня или хотя бы слышал мое имя. Интересно, запомнил ли он Ауру? Мне казалось, что для меня все сложилось просто изумительно: быть оставленными наедине в конце стола — лучшее, что тогда могло произойти. Я не припомню, чтобы хоть раз взглянул на мистера Рушди, и я совершенно не чувствовал смущения в присутствии столь значимой фигуры, которое наверняка ощутил бы, не сиди Аура рядом со мной. Под аккомпанемент безукоризненного, рубленого английского Салмана Рушди и его мальчишеского хихиканья я влюблялся в Ауру. (Вы помните нас, мистер Рушди? Поняли ли вы, глядя на нас своим знаменитым орлиным взором, с выдающейся способностью романиста замечать все и вся, что мы влюблялись? По крайней мере я? Может, вы увидели что-то еще? Промелькнувшую тень горькой судьбы? Родившиеся под несчастливой звездой, подумали вы? Смогу ли я это пережить? Я этого заслуживаю?) Мое внимание было приковано к Ауре. Если Боргини смотрел на нее с другого конца стола со злобным или раздраженным, или любым другим выражением лица, то она ничего не замечала. Мы сидели, придвинувшись друг к другу, соприкасаясь коленями, пили вино, говорили и смеялись. Она что-то говорила — и смеялся я, я что-то говорил — и она смеялась в ответ. Мы выработали манеру вести беседу, которая подходила именно нам. Мы обожали разыгрывать друг перед другом комедию. И не важно, было то, что мы говорили, смешным или нет. Как бы мне хотелось вспомнить все, о чем мы болтали в тот вечер, но, конечно же, мне это не по силам. Я выяснил, что ей всего двадцать пять (проклятье!). Ее стипендия в Брауне заканчивается в апреле. Она собирает материал для диплома по сравнительному литературоведению в Национальном университете, работа посвящена влиянию таких англоязычных писателей, как Хэзлитт, Лэм и Стивенсон, на творчество Борхеса. Она подала заявку на программы для аспирантов в Штатах и Европе. Недавно в доме в Провиденсе, где она снимала комнату, случился пожар, и теперь ей нужно переезжать; к счастью, огонь не добрался до ее комнаты и удалось спасти большую часть вещей. Однако вода из пожарных шлангов просочилась сквозь потолок и испортила часть книг и постельное белье. Она сказала, что вся одежда, даже та, что побывала в химчистке, до сих пор пахнет дымом, и подняла руку, чтобы я мог понюхать ее свитер, а я взял ее пальцы в свои и еще немного приподнял руку, опуская нос к ее рукаву, и вдохнул: возможно, это был едва различимый запах дыма, а еще сигарет и легких духов, а еще благоухание теплого тела, будто въевшееся в шерсть, — прошло больше года после смерти Ауры, а оно все еще исходит от ее свитеров. Я посмотрел ей в глаза и сказал: да, дым я чувствую. В любом случае, сказала она, у нее не так уж много всего, а компьютер и самые важные книги оставались в ее ящике в библиотеке. Она рассказала о друзьях в Провиденсе: Маурисио, гее, изучающем литературу, тоже из Мехико, и Фрэнсис, круглолицей темнокожей девушке, ее соседке по пострадавшему от пожара дому, занимающейся искусством в Школе дизайна Рот-Айленда. Но профессор Т__, светило чилийского сравнительного литературоведения, руководивший ее обучением в Брауне, впал в старческий маразм и неожиданно ополчился на нее. Во время беседы в его кабинете профессор Т__ сказал ей, что она никогда не станет настоящим литературоведом, поскольку недостаточно серьезна. Она легкомысленная богатейка, считающая, будто университеты созданы лишь для того, чтобы развлекать таких, как она, сказал он. Он симпатичный? — спросил я. О нет, содрогнулась она, он урод. Около шестидесяти, разведен, до нелепости тщеславен. Огненно-рыжие волосы и борода, очевидно крашенные. Что-то не так с одним глазом, зрачок сдвинут вбок — словно крошечная черная рыбка бьется о край аквариума, сказала она. Столь открытая улыбка Ауры будто приглашала стать частью ее жизни, однако подчас могла быть истолкована превратно. Я сказал: похоже на неразделенную страсть, что в общем-то понятно, хоть и не дает ему права так с тобой разговаривать. Я не богачка, сказала Аура, но иногда произвожу на людей такое впечатление, сама не знаю почему. Но это же необязательно должно кого-то оскорблять, возразил я. Что ты ответила на его слова? Я ничего не ответила, сказала она. Я была так унижена и расстроена, что вернулась в свою комнату и расплакалась. И я позвонила маме. Она сказала «мама» по-английски. Когда она рассказала матери, как с ней обошелся профессор Т__, та расстроилась едва ли не больше, чем сама Аура. Она грозилась прилететь из Мехико и дать ему по морде. Ну, это было бы заслуженно, сказал я. Да, согласилась Аура, этот долбанный козел. Этот козел. Таким словам она, вероятнее всего, научилась в Техасе, но по-английски говорила с каким-то старомодным бруклинским акцентом, наподобие хрипловатого мультяшного бурундука. С тех пор она избегала встреч с профессором Т__. Все время она проводила в библиотеке, работая над дипломом по Борхесу и англоязычным писателям, а также в спортзале. Ей очень нравилось приходить в три утра, рассказывала она, чтобы позаниматься на эллиптическом тренажере. В сессию зал работал круглосуточно.

До этого, учась в Брауне, Аура носила ярко-фиолетовые пряди в волосах. Я ни о чем таком не знал, пока Маурисио, ее университетский друг, не упомянул об этом в письме с соболезнованиями. Когда я впервые встретил Ауру, писал он, у нее в волосах были фиолетовые пряди. Прежде чем мы стали друзьями, она была для меня девушкой с фиолетовыми волосами. Как ни странно, ей это действительно шло. В один прекрасный день ее волосы вдруг стали черными, какими оставались и впредь. Когда ее волосы перестали быть фиолетовыми, первое время мне было грустно на нее смотреть: будто какой-то бандит ограбил Ауру и теперь мы все знали, что былого никогда не вернуть.

В этот вечер мы перескакивали с английского на испанский и обратно. Очевидно, Аура гордилась своим английским. Он был лучше моего испанского, правда, я никогда в этом не признавался. Большинство знакомых мне девушек из Мехико говорили по-английски мягко, нараспев, словно стараясь звучать как парижанки, которые пытаются говорить по-английски, но не Аура.

Как получилось, спросил я ее, что твой выговор похож на речь нью-йоркского еврея? Мы покинули Габриэлу и шли по тротуару, вместе с Боргини, которого мы игнорировали. Салман Рушди испарился — то ли улетел в волшебном мыльном пузыре, то ли сел в такси.

Ха-ха. У нее было объяснение этому. Мама Ауры много работала, когда та была ребенком, поэтому Аура проводила массу времени в одиночестве: она учила английский, смотря телевизор, в первую очередь сериал «Сайнфелд». У них было кабельное, и «Сайнфелда» они с мамой любили больше всего.

В тот вечер она немного рассказала мне о матери. Большую часть жизни Ауры ее мать работала секретарем, в основном на факультете психологии, а также в деканате Национального университета. В свободное время она еще и училась, посещая лекции по психологии, и в конце концов получила диплом магистра, чего ей не удалось сделать в университете в Гуанахуато до рождения Ауры. После этого она стала ходить на лекции для магистров, один курс за семестр. Теперь ей оставалось только защитить диссертацию, чтобы получить ученую степень по психологии.

Мы решили выпить на посошок в «Зомби-Хат» на Смит-стрит. За ужином было вино, и теперь мы переключились на водку. Наш «посошок» следовал один за другим, а Боргини тянул свою единственную водку с тоником. Меня потрясло, насколько запуганным он выглядел. Он стоял напротив Ауры, держась за стакан, как за поручень в раскачивающемся поезде, словно ему не хватало самообладания, чтобы рывком поднести водку к губам, словно он потерял способность глотать. Уверен, меньше всего ему хотелось находиться в «Зомби-Хат», в компании со мной — что за шумный кретин, наверняка думал он обо мне, откровенно волочится за Аурой, притащив ее на petit comité, в то время как сам он окольными путями, малодушно интригуя, старался не допустить ее присутствия. Но он не рискнул возмутиться. Он, как говорится, попал. Однако там, в «Зомби-Хат», напускное безразличие Ауры к тому, что он не пригласил ее на ужин, сильно действовало ему на нервы. Тем временем я уже практически убедил себя, что между ними ничего не может быть. Очевидно, они просто друзья. Может, Боргини гей?

Я громко стукнул кулаком:

Ну, все! Испил до дна!

Аура декламировала стихи, на английском, медленно поднимая и опуская кулак. Она была похожа на (пьяную) школьницу, читающую вслух перед классом. Казалось, ее прекрасные губы, как в пластилиновом мультфильме, вылепляют слова, будто губы и слова стихотворения сделаны из единого клейкого материала, и слова обретают форму в воздухе, плотные и светлые — осязаемые, влекущие.

Иль без конца мне суждено

Вздыха-а-ать?!

Местами ее голос повышался:

Нет, жизнь моя вольна-а-а…

А потом понижался до забавного баритона:

Нет! Вольным ветром я влеко-о-ом!..

И еще ниже, с поклоном в конце стихотворения:

И я в ответ: «Мой БОЖЕ!..»[6]

Это было красивое длинное стихотворение! Я никогда не мог выучить стихотворение такой длины. Она сказала, что это «Ярмо» Джорджа Герберта. Девушка из Мехико, стоя посреди бруклинского бара, декламирует английскую религиозную поэзию XVII века. Было ли что-то подобное в истории этого города?

Я знаю, что с судьбою вдруг

Я встречусь где-то в облаках…

Насладившись моим смятением после чтения Герберта и еще раз приложившись к водке, Аура поставила бокал на стойку и пустилась по волнам Йейтса.

Защитник тех, кому не друг,

Противник тех, кому не вра-а-аг…

Этот голос эхом звучал во мне следующие несколько месяцев, как звучит и по сей день.

Минутной вольности порыв

Бросает в бой меж облаков.

…отныне не суметь

Бесцельно жить, как прежде жил…[7]

Однажды я обнаружил: когда она чувствовала себя счастливой — счастливой и любимой, или когда ей просто хотелось выпендриться, то, выпив определенное количество алкоголя — как правило, три, или даже два бокала, — Аура принималась читать стихи. Почти всегда это были те самые два стихотворения, зачастую повторявшиеся неоднократно, будто кто-то зарядил музыкальный автомат играть только две мелодии.

Я громко стукнул кулаком:

Ну, все! Испил до дна!..

И в «Зомби-Хат» она тоже пошла по второму кругу.

Я знаю, что с судьбою вдруг…

Затем настроение Ауры переменилось. Она забыла обо мне и снова заинтересовалась Боргини. В тот вечер она больше не обращала на меня внимания. Вскоре они ушли из бара. Все произошло так быстро. Мы стояли на тротуаре, прощались, я поцеловал ее в щеку так, как поцеловал бы, если бы за ужином мы обменялись парой ничего не значащих любезностей. Вообще-то, в глубине своей изнывающей от любви пьяной души, я успел уверовать в то, что именно я провожу ее домой. Аура нырнула в такси, словно гонясь за чем-то от нее ускользающим, а он сел следом и захлопнул дверцу. На мгновение она превратилась в призрачную фигуру на заднем сиденье, которую мне не суждено было увидеть вновь. Такси уносилось прочь по Смит-стрит. Я как будто очутился в одном из рассказов Бабеля: стоя под уличным фонарем и глядя, как такси исчезает в глубине длинной улицы, я предстал перед собой обманутым, жалким и обреченным на несчастье человеком.

Но мы обменялись адресами и телефонами. Как и обещал, я отправил ей экземпляр моего последнего романа, опубликованного четыре года назад. Шли недели, за ними месяцы, а я не получал никакого ответа. Наверное, ей ужасно не понравилась моя книга, сказал я себе. Ну и пусть, она все равно слишком молода. Тебе действительно пора о ней забыть.

Отношения Ауры и Боргини завязались прошлой весной на литературоведческой конференции в Брауне в честь сороковой годовщины выхода в свет «Ауры» Карлоса Фуэнтеса — повести в духе магического реализма. Конференцию вел среди прочих профессор Т__, ее заклятый враг, который в тот момент еще не был таковым. «Мы собрались здесь в честь „Ауры“, — импровизировал Боргини во время своей речи, — а я нашел собственную Ауру». Это было довольно-таки сенсационное заявление; профессор Т__ вполне мог подумать, что конференцией воспользовались, чтобы во всеуслышание объявить о романе между очаровательным молодым писателем и симпатичной аспиранткой с фиолетовыми прядями в волосах. Конечно же, профессор отыгрался на Ауре. Вероятно, именно это происшествие и настроило его против нее. Даже пять лет спустя одного упоминания имени профессора Т__ при матери Ауры было достаточно, чтобы заново разжечь ее гнев. Распаляясь, она пересказывала, как собиралась полететь в Провиденс, чтобы образумить и даже поколотить этого негодяя. Хуанита была привлекательной женщиной, но в гневе ее мимика становилась чересчур выразительной, словно все черты отражались и увеличивались в груде осколков разбитого зеркала. Она любила устраивать подобные сцены, подражая манере мексиканского уличного хулиганья: глотая слова и язвительно насмехаясь, она демонстрировала, с какой свирепой силой и любовью она готова защищать дочь. И это не было лишь спектаклем. Хуанита считала достижения Ауры — успешное окончание школы, стипендии в американских университетах — своими собственными. Она тяжело работала, на двух, трех ставках, год за годом, и все ради того, чтобы дочь могла получить образование не хуже, чем любая девушка из высших слоев мексиканского общества. Когда профессор Т__ обозвал ее дочь легкомысленной богачкой, он совершил богохульство в отношении всей жизни Хуаниты — именно так Хуанита расценила его слова, вместо того чтобы воспринять их как подспудное признание своих заслуг.

Хуанита не была любительницей художественной литературы, но книга Фуэнтеса «Аура» — история юной красавицы Ауры, таинственного призрака своей столетней тетки, которая, подобно суккубу, вселяется в ее прекрасное тело для сексуальных утех, — стала важной книгой для ее поколения мексиканцев.

Мама назвала меня в честь вашей книги, маэстро Фуэнтес, сказала Аура Карлосу Фуэнтесу на конференции. Он подписал книгу для Хуаниты. И вместе с Боргини они сфотографировались с ним на память.

В дневнике, который Аура вела в Брауне с апреля по декабрь, она только раз, мимоходом, хоть и с сожалением, упоминает разрыв с Боргини — ХБ, как она называет его в своих заметках; словно из соображений такта и предосторожности, она практически всех именует по инициалам. Поездку в Нью-Йорк она описала очень небрежно, не упомянув ни презентацию книги Боргини, ни ужин с Салманом Рушди, не было в дневнике ни намека о встрече со мной или присланном мною романе, и, судя по ее записям, наша первая встреча не произвела на нее никакого впечатления. Позднее, той же осенью она довольно туманно пишет о другом визите — еще одном кавалере из Мексики, которого называет «П.».

На нескольких страницах она описывает тишину и скуку Провиденса, которые в то время очень соответствовали ее настроению: ей нравились длинные дождливые осенние дни, которые она проводила, затворившись у себя в комнате с книгами, или в библиотеке. В одной записи она критикует себя за то, что ей так легко даются тексты, наполненные самоанализом, а между тем она никогда не пыталась во всех подробностях описать, как в солнечный ветреный день перекрестки улиц Провиденса заполняются круговертью желтых, оранжевых и красных листьев. «Провела большую часть дня, думая о маме» — в дневнике не раз встречались похожие слова. «Беспокоюсь за ма…». «Скучаю по маме». Об успехах в подготовке диссертации она писала с тревогой, но с растущим возбуждением и гордостью. Она хотела, чтобы работа получилась выдающейся и стала доказательством ее предназначения.

Она хотела продемонстрировать профессору Т__, как сильно он ошибался на ее счет. Она описывала, как находит в чтении необходимое ей уединенное убежище:

…кажется, это единственное место, в котором я могу находиться, не разрушая его. Но, вероятно, в один прекрасный день это поможет мне найти выход из того маленького кусочка вселенной, который я уже разрушила. Я была рождена разрушенной, разрушенной прошлым, о котором ничего не знаю.

Это может прозвучать как вполне типичное выражение постподросткового страха и эгоцентризма. Безусловно, это было характерно для Ауры. Ее страхи, ее неуверенность, одержимость тайной ее раннего детства, тем, что отец бросил их с мамой, когда ей было четыре года, наполняют бессчетное число страниц ее записных книжек и дневников. Читая их, невозможно не сочувствовать ей, не удивляться тому, как безжалостно она бичует себя. Действительно ли она была столь одинока и несчастна, или это всего лишь преувеличение, риторика, свойственная дневнику женщины, которой, по собственному признанию, подобные излияния даются слишком легко?

В более поздней записи, датированной 24 апреля, днем, когда ей исполнилось двадцать шесть, она пишет, что впервые более чем за двадцать лет отец позвонил ей, чтобы поздравить с днем рождения. Мы говорили недолго, кратко сообщала она, похоже, он был взволнован.

Это был последний разговор Ауры с отцом.

5

Время от времени мне снится моя фотография, сделанная, когда мне было пять. Я сижу на краю деревянной изгороди. Тень гигантского дерева на заднем плане защищает меня от невидимого солнца. Таково содержание документа, написанного по-английски и сохраненного под именем Toexist.doc[8] на компьютере Ауры. Каждый день я находил среди ее файлов что-то, чего еще не читал. Я был очень тронут, узнав, что ей снилась эта фотография, потому что мне она тоже не давала покоя; я даже перетащил ее с рабочего стола Ауры на свой. Пятилетняя девочка на фотографии одета в мятые джинсовые брюки и розовую футболку. Ее черные волосы, стриженные под горшок, как у уличного мальчишки, блестят в свете невидимого солнца, рваные пряди челки спадают на глаза, а мочки ушей оттопыриваются. У Ауры были большие уши, у меня тоже. У нашего ребенка наверняка были бы гигантские уши. Изгородь настолько высокая, что забраться наверх и оседлать ее, должно быть, само по себе казалось маленьким подвигом. Поэтому выражение ее улыбающегося лица со сжатыми губами можно было бы принять за знак глубокого удовлетворения. Но ее лицо кажется столь доверчивым и невинным, что невозможно не проникнуться одиночеством и ранимостью этой маленькой девочки, а темная масса листвы и толстые змееподобные ветки над ней только усиливают это впечатление.

Наверное, было бы крайне несправедливо по отношению к Ауре выискивать в каждой ее детской фотографии предзнаменования рока. Но даже когда она была жива, при взгляде на этот снимок во мне просыпалось желание ее защитить. Я дразнил ее, изображая легкую улыбку сомкнутых губ, округлявшую ее щечки, беспомощно доверчивое выражение глаз. Я говорил, что она до сих пор так и выглядит.

Как я выгляжу? — спрашивала она иногда, и я делал такое лицо, а она отвечала: не-е-ет, неправда. И мы покатывались со смеху.

Я отыскал еще один документ под названием Elsueñodemimadre.doc:

МЕЧТА МОЕЙ МАТЕРИ

Моя мать мечтала, что я стану профессором, специалистом по французской литературе. Взрослея, я методично и целенаправленно делала все, чтобы разбить эту мечту вдребезги. Мои предки были с мексиканских равнин Бахио, и у меня полностью отсутствовали способности к языкам, свойственные моему прадеду, однако ничто из этого ее не смущало. Вот почему, когда я сообщила, что собираюсь получить ученую степень на кафедре испаноязычной литературы в Нью-Йорке, бокал, из которого она потягивала бордо, хрустнул в ее руке, после чего она устроила скандал в ресторане, где мы обедали блинчиками с начинкой «четыре сыра».

6

Я — воздушный шар, летящий вокруг Земли. Никто ни разу не брался за мою веревочку, чтобы притянуть меня к себе. Мне так трудно, послушай, так невыносимо трудно спуститься на землю. Порой мне кажется, это от того, что я мало ем. В Брауне я встретила девушку, рассказавшую, что у нее анорексия: она поведала о себе все, и я поняла, что она практически мой двойник.

Я снова вернулась в Мексику. В новую квартиру моей матери. Меня ждет нелегкий год.

Я ни в чем не уверена.

Аура вернулась в Мехико в начале декабря, после заключительного семестра в Брауне. Тогда она и сделала эту запись. Ей было грустно, она чувствовала себя растерянной, будущее пугало ее. Я тоже был не в восторге от своей жизни в Бруклине; прошло уже пять лет, с тех пор как я расстался с девушкой, и за все эти годы у меня не появилось хоть сколько-нибудь постоянной любовницы. По дневнику Ауры я могу проследить ход ее невинной жизни в течение этих месяцев, с нашей первой встречи в Нью-Йорке и до момента, когда, переворачивая страницу, вы ожидаете увидеть нас влюбляющимися друг в друга, но тут записи Ауры обрываются, будто она не смогла поверить в то, что случилось потом, и прекратила вести дневник, как оставила бы незаконченным роман со слишком неправдоподобным сюжетом. В годы, когда мы были вместе, Аура вела дневник нерегулярно. Эта записная книжка была последней из дюжин, исписанных ею с шести- или семилетнего возраста. Тогда она обычно писала ночи напролет под одеялом при свете карманного фонарика, пока ее сводная сестра Катя спала на соседней кровати.

Через несколько часов мы уезжаем в Гуанахуато на Рождество.

Еще темно, но где-то там вдалеке, за Периферико, уже начинаются вечные пробки: словно из-под земли доносятся пронзительные гудки труб болельщиков, барабанная дробь и рев переполненного футбольного стадиона.

Новая квартира Хуаниты располагалась на девятом этаже многоэтажного здания, примыкавшего к Периферико — автостраде, пересекающей город с севера на юг. Очевидно, было около пяти утра. Аура ночевала на раскладной кушетке в кабинете. Она, должно быть, сидела в постели, дневник в кожаном переплете на приподнятом бедре, взъерошенные со сна волосы, мягкая линия рта, подрагивающая в пальцах ручка, глаза устремлены на страницу, застыли в разлитой тишине утра, словно пузырьки в строительном уровне. В дальнейшем мы с Аурой провели на этой кушетке не одну ночь; правда, если ее отчима Родриго не было дома, а не было его постоянно, я спал в кабинете один, в то время как Аура ложилась вместе с матерью. В дневниковых записях или в воспоминаниях Ауры об отчиме он фигурирует в основном как «муж». Хуанита редко удерживалась от соблазна как-нибудь уколоть его в своей язвительной манере: речь могла идти о деньгах (у него их нет), политических взглядах (левые), амбициях (их отсутствие) или даже интеллекте (ниже, чем у матери и дочери). Родриго же славился способностью выносить подобное обращение: внешне спокойный и неколебимый как скала, внутри он кипел и был готов взорваться. Однако я точно могу сказать, что он любил Ауру, гордился ею и всегда был добр ко мне. Мы часто обсуждали американский футбол. Он почему-то был ярым болельщиком «Кольте». Однажды в воскресенье мы смотрели игру плей-офф между «Кольте» и «Пэтриотс» в «Хутерс» на Инсургентес-авеню. Когда чуть позже Аура и Хуанита присоединились к нам, чтобы выпить пива с бургерами, они обе ошарашенно уставились на шустрых молоденьких официанток в вызывающе коротких шортах, сновавших на роликах мимо огромных светящихся экранов с полными подносами над головой. Хуанита погрузилась в воспоминания о том, каким дьяволенком на роликах была в детстве Аура: она описывала ее прыжки и развороты на парковке в Копилько так, будто речь шла о звезде Олимпийских игр. Единственное, что я помню: в тот день я получил огромное удовольствие от принадлежности к самой обычной семье. Вряд ли мне когда-нибудь снова доведется испытать это чувство.

Но в эти предрассветные часы, за несколько дней до Рождества, когда Аура, едва вернувшись домой из Брауна, сидела с дневником на кровати, меня еще не было в ее жизни. За окном, словно бескрайняя ночная гавань, клубился невидимый воздух долины Мехико: горящие огнями крыши редких высоток походили на стоящие на якоре футуристические китайские джонки, теле- и радиобашни напоминали светящиеся краны и мачты, а на горизонте раскинулись иссиня-черные Сьерра-Ахуско. Около получаса она наблюдала, как горы медленно выплывают из беззвездной тьмы, неровный ряд остроконечных пиков окутывается серебряным сиянием, а в небе появляются малиновые мазки; утренняя заря неспешно окрашивала склоны голубыми фосфоресцирующими чернилами, обнажая сосновые леса, извилистые ленты дорог и пестрый ландшафт. Аура подробно описала это в дневнике. Всю свою жизнь, размышляла она, в Мехико, Гуанахуато и Такско — возможно, и в Сан-Хосе-Такуая, хотя этого она не помнила, — просыпаясь, она видела за окном горы. Затем последовали голый горизонт Остина и похожие на кексы холмы Провиденса. Что же будет в следующем году? Хочется верить, что небоскребы и мосты Нью-Йорка. За время учебы в Брауне она трижды была в Нью-Йорке, считая поездку с матерью, и каждый раз Аура все больше убеждалась, что это ее город. Она жила бы, писала она в дневнике, в одной из этих квартир, прилепившихся, словно гнезда, к верхушкам шикарных авеню. Едва она ступала на улицы любимого Манхэттена, как ощущала, что ее уносит мощное и целеустремленное течение бескрайнего города — столь же безбрежный Мехико казался своего рода изнанкой Нью-Йорка, подобно сплетению оборванных нитей на тыльной стороне плотно связанного ковра. Город Одена, Боба Дилана, Вуди Аллена, другого трагического Дилана, чьи стихотворения она заучивала на семинарах английской поэзии в Национальном университете, Сайнфелда и Элейн[9]. (Изредка Аура признавалась, что из нее могла бы получиться успешная комедийная актриса. Еще она видела себя в роли кинорежиссера. Весь последний год в колледже Герника она вела дневник, где собирала газетные вырезки и описывала каждый фильм, увиденный ею в Национальной кинотеке. Она даже спросила у матери разрешения поступать в Национальную школу искусств, чтобы изучать актерское мастерство и кинематографию. Хуанита запретила, но у нее была серьезная причина опасаться этой профессии. Ее отец снялся в нескольких легендарных мексиканских картинах, в паре с такими звездами, как Мария Феликс и Долорес дель Рио: он играл то обходительного молодого мужа, застреленного на первых пяти минутах, то кокетливого почтальона, с блеском в глазах и лучезарной улыбкой, в последний момент приносящего важное любовное письмо. Помимо этого, отец Хуаниты был запойным пьяницей, бабником и игроком, подсевшим на морфий; он умер в сорок два, когда она была еще совсем крошечной. У Хуаниты не осталось о нем ни одного воспоминания.) Аура выросла на видеокассетах с Вуди Алленом. Часто по ночам, лежа в кровати, они с матерью смотрели одни и те же фильмы, снова и снова, прежде всего алленовские ленты о Нью-Йорке, полные романтики и нервного юмора. Ей нравились и эксцентрические комедии, девочкой она изображала в душе сценки из «Спящего» и фильмов с Кантинфласом и Тин-Таном[10]. Хуанита практически сделала из Вуди Аллена домашнего святого, его фотография в рамке висела на стене ее спальни. Но стоило Ауре заикнуться об учебе в магистратуре Колумбийского университета, как мать при каждом удобном случае начала говорить гадости о Нью-Йорке.

На свете не найдется матери, которая не волновалась бы, соберись ее единственное дитя на исходе 2002 года, имея на выбор любой город и лучшие университеты мира, жить и учиться в Нью-Йорке. Поборов страх перед полетами, Хуанита навестила Ауру в Провиденсе и съездила с ней в Нью-Йорк. Но, вместо того чтобы развеять опасения Хуаниты, эта поездка их только усилила. Центральный и Пенсильванский вокзалы патрулировали группы до зубов вооруженных солдат в камуфляже с немецкими овчарками. На входе в библиотеки и музеи охрана перетряхивала каждую сумку, каждый кошелек, подчас даже высвечивая их содержимое фонариком, а Хуанита всегда ходила с большой сумкой, досмотр которой занимал немало времени. Когда они отправились в ресторан, где Вуди Аллен играл на кларнете, им сказали, что сегодня он не выступает и что в любом случае нужно бронировать столик заранее. Даже метро в Мехико было чище нью-йоркского. В интернете Хуанита выискивала сообщения обо всех изнасилованных и ограбленных студентах Колумбийского университета в Морнингсайд-Хайтс и Гарлеме. Но и в Мехико хватает преступников, напоминала ей Аура. Слышала ли она хоть раз, чтобы нью-йоркские таксисты похищали пассажиров и под дулом пистолета тащили их к банкоматам или того хуже?

Дедушка и бабушка Хуаниты по материнской линии были французами, однако сама она никогда не бывала во Франции и не владела языком. Но даже если Аура не осуществит материнскую мечту и не уедет преподавать в Сорбонну, она хотя бы должна стать профессором в Мексике, в Национальном университете, где у нее будет стабильная работа, пристойная зарплата, независимость и уважение. Определенно нет ничего плохого в том, чтобы мать желала дочери такой судьбы; в возрасте Ауры Хуанита не понаслышке знала, какие злоключения могут свалиться на юную девушку, не имеющую собственного дохода. Замечательно, если в один прекрасный день Ауре попадется красивый и, желательно, богатый молодой муж, чем богаче, тем лучше, хотя в Мексике, впрочем, как и везде — в этом мать Ауры была твердо убеждена — муж не тот человек, на которого можно положиться, кто всегда будет рядом, или у кого окажется достаточно здравомыслия, чтобы в конце концов не спустить карьеру, вместе с семьей, в канализацию. По мнению Хуаниты, ехать изучать латиноамериканскую литературу в Нью-Йорк было глупо, ведь здесь, в Национальном университете, попутно с соисканием ученой степени, Аура могла сразу получить должность адъюнкт-профессора.

Тем не менее в день собеседования Хуанита сопроводила Ауру в Колумбийский университет, в обветшалый изящный корпус факультета испаноязычной литературы, где некогда квартировал сам Федерико Гарсия Лорка, устраивая ослепительные коктейльные вечеринки для студентов и преподавателей. Они договорились, что Хуанита подождет Ауру в Венгерской кондитерской. Спроси любого, имеющего хоть малейшее отношение к университету: «Куда сходить, чтобы прочувствовать студенческую жизнь?», ответ всегда будет один: в Венгерскую кондитерскую. Еще в Провиденсе они нашли по интернету ее адрес, а вместе с ним и описание, в котором кондитерскую называли «очаровательным уютным кафе». На поверку она оказалась промозглым, словно упрятанным в глубокий подвал, битком набитым залом с длинными стеклянными прилавками, заполненными разнообразной выпечкой. Это было что-то вроде экзамена на принадлежность к Колумбийскому университету: если в твоих глазах кондитерская была просто захудалой забегаловкой, тебе тут было не место. Хуанита даже заметила, что если это и есть воплощение духа студенческой жизни Коламбии, то незачем ехать в Нью-Йорк: таких же мест, не хуже и не лучше, полно и вокруг Национального университета. Какая разница, нервно сказала Аура, ей нужно пройти собеседование. Мать не взяла с собой ничего почитать, поэтому Аура оставила ей утыканный цветными закладками, будто корабль на параде, том полного собрания сочинений Борхеса и рванула к дверям.

Собеседование, продолжавшееся около часа, проводил декан факультета, светловолосый, молочно-бледный перуанец. Они подробно обсудили работу Ауры по Борхесу и англоязычным писателям. Примерно на середине собеседования декан объявил Ауре, что ее примут, причем на полную стипендию. Когда она вернулась в кондитерскую, то увидела мать там же, где оставила, за столиком у стены, все еще в пальто. На столе не было ни кофейной чашки, ни тарелки с пирожным. Похоже, к книжке Борхеса она тоже не притрагивалась. Ма, ты даже кофе себе не заказала? — спросила Аура.

Не-е-ет, hija[11], сказала мать с пресыщенным вздохом, у них тут очень запутанная система заказов. Чтобы в ней разобраться, нужен блестящий английский и ум гения. Пока я поняла, как тут все устроено, мне начало казаться, что ты вот-вот вернешься, и уже ничего не хотелось.

Ох, ма, не преувеличивай…

Не преувеличивай? Ты считаешь нормальным, что ради какой-то чашки кофе клиенту приходится терпеть все это?! Сначала нужно подойти к прилавку, чтобы сделать заказ, — как свидетель преступления Хуанита ткнула пальцем в сторону прилавка, и сделала паузу, будто еще раз прокручивая в голове всю эту ужасную унизительную сцену, — затем они записывают твой заказ на один из маленьких листочков, на котором тебе еще нужно написать свое имя, потом ты возвращаешься на место, и когда все готово, появляется официантка, несущая на подносе заказ, и с листочком в руке выкрикивает твое имя, пока ты не подашь ей знак. Остается надеяться, что в этот момент она посмотрит на тебя, заметит, когда ты ей помашешь. Но что делать, если официантка пойдет в другую сторону? Выкрикивать свое имя ей вслед? И с какой радости меня вынуждают кричать собственное имя в переполненном кафе? «Э-э-это я, Хуани-и-ита! Ма-а-аленькая мексиканка позади ва-а-ас! Ал-л-л-о-о-о!» Ну уж нет, — и Хуанита взмахнула рукой так, будто выбросила что-то за спину.

Аура так хохотала, что ей пришлось крепко зажмурить глаза. Ох, ма, прохрипела она.

Нет, нет, нет, hija. Зачем мне говорить им свое имя, если мне нужна всего только чашка кофе. Может, они еще попросят показать паспорт с визой?

Никто не мог рассмешить Ауру так, как ее мать. С тех пор каждый раз, когда мы оказывались в Венгерской кондитерской, она вспоминала эту материнскую тираду.

Мать демонстративно не спрашивала, как прошло собеседование. Они решили пойти выпить в бар «Вест-Энд», еще одно культовое студенческое место. Чтобы выйти к Бродвею, им предстояло пройти через весь кампус. Стояла поздняя осень, темнело. Аура провела мать сквозь кованые ворота университета и вывела на середину четырехугольника, обрамленного величественными зданиями библиотеки. Это была площадь, похожая на Сокало, только более мрачная; студенты сновали туда-сюда по жухлой траве и тротуарам, входили и выходили из корпусов, в окнах которых отражался закатный свет.

Разве здесь не прекрасно? — спросила Аура, останавливаясь и обводя руками пейзаж вокруг. Здесь я буду учиться в следующем году.

Они продолжили путь, будто мать не слышала ее слов. Но, когда они достигли противоположного конца площади, щеки матери были мокрыми от слез. Хуанита обняла Ауру и сказала, что очень гордится ею и знает, сколько она трудилась, чтобы этого добиться. По крайней мере в тот вечер в их битве за Нью-Йорк установилось перемирие. В баре «Вест-Энд» они пили и праздновали новый крутой поворот в саге их совместной жизни — брошенная без гроша в кармане мать, без работы, профессии и перспектив, бежавшая из Сан-Хосе-Такуая с четырехлетней дочерью на чужом «фольксвагене-жуке», чтобы начать новую жизнь в Мехико. А теперь эта дочь собиралась писать диссертацию, получив полную стипендию в одном из самых прославленных университетов мира.

С тех пор как ей исполнилось четыре, Аура видела своего биологического отца всего дважды. Когда они впервые встретились в ресторане в Гуанахуато, ей был двадцать один год. После череды телефонных разговоров, затеянных Аурой и державшихся в строжайшем секрете от Хуаниты, она доехала на автобусе от Мехико до Гуанахуато, а он приехал из Сан-Хосе-Такуая, где всегда и жил, но теперь с новой семьей. Когда отец вошел в ресторан в темно-синем костюме и бежевой рубашке, Аура, в одиночестве ожидавшая за столиком, сразу его узнала. В ее воспоминаниях он, конечно же, был моложе; поседевшие волосы были короче, чем раньше. Он заметил, что его узнали, и его угольно-черные глаза расширились, как будто от испуга. Он двинулся к ней с вытянутыми вперед длинным руками и нежной пылкой улыбкой, которую она никогда не смогла бы забыть и которую с удивлением обнаруживала на собственных фотографиях. Она поднялась навстречу отцу. Аура унаследовала его отвисшие уши и длинный покатый нос (хоть и в более красивой женственной версии). Следующее, что бросилось ей в глаза, — это желтоватая подсохшая грязь на одной из его штанин. На улице не было дождя. Тогда почему штанина перепачкана? Она слышала от своей тети Вики, что у него плохо с деньгами, но костюм казался очень приличным. Она побоялась смутить его вопросом про грязь, а он об этом молчал. В последующие годы во всех недописанных ею рассказах о встрече с отцом обязательно фигурирует загадочная грязная штанина. Можно подумать, что она пыталась метафорически связать тайну грязной штанины и тайну ее отца и своего прошлого, но так и не смогла придумать, как это внятно выразить в рассказе. Грязь, решила она, должно быть, имеет отношение к клубничным плантациям Сан-Хосе-Такуая: обработка покрытых грязью клубничных полей, раскинувшихся за городом, была здесь одним из основных источников заработка для бедного люда. В своих рассказах Аура безуспешно пыталась связать между собой вымазанную грязью штанину, клубничные плантации, а затем связать это все с первой за семнадцать лет встречей отца с дочерью и все еще нераскрытой тайной их столь долгой разлуки. Когда-то он часто приходил домой в забрызганных, попахивающих навозом ботинках, которые приходилось снимать и оставлять за дверью. Но те времена, когда она была его обожаемой маленькой девочкой, а он — начинающим политиком от ИРП[12], проводящим кампании и председательствующим на многих церемониях: праздниках сбора урожая, заключении новых трудовых договоров, безвозвратно прошли, и отец давно не имел к клубничным плантациям никакого отношения.

Есть ли какая-то связь между не к месту перепачканной штаниной и человеком, так никогда внятно и не объяснившим причину расставания с женой и четырехлетней дочерью? Может ли грязная штанина стать метафорой того, что произошло семнадцать лет назад? Ауре так и не удалось создать правдоподобную сюжетную линию, поэтому она не смогла закончить ни один из тех рассказов.

Возможно, молодые писатели вроде Ауры, наряду с читателями, а также некоторыми более опытными авторами — теми, кто не научился распознавать тупиковые ходы, даже уперевшись в них лбом, — порой преувеличивают способность вымысла обнаруживать скрытые истины. Но если две вещи в чем-то очевидно схожи — грязная штанина и отказ от жены и ребенка определенным образом характеризуют одного и того же человека, — то должна ли между ними существовать менее очевидная связь, более глубокая, разоблачительная или как минимум метафорическая? Аура была убеждена, что связь есть, и копала длинные глубокие туннели в поисках правды, не находя того, что искала. Однако это не означало, что ее поиски были обречены.

Или, может, иногда нам просто нужно, чтобы кто-то рассказал, что же случилось на самом деле.

В памятном альбоме, который она вела в первом классе, среди рисунков и страниц из словарей-раскрасок было вклеено это письмо к отцу:

Hector

Те ато papá по se porque se separaron.

Pero de todas formas te sigo

queriendo сото cuando estábamos

juntos. ¿ Oye tú me sigues queriendo

сото antes? espero que sí porque

Yo hasta te adoro adiós papá te

amo con todo mi ♥[13].

Аура говорила, что у нее не осталось четких воспоминаний о разрыве родителей. Все детство и в более поздние годы, вероятно вплоть до своих последних дней — кое-что из сказанного Аурой незадолго до смерти заставляет меня думать, что это правда, — Аура регулярно расспрашивала мать об обстоятельствах их расставания с отцом. Хуанита не могла предположить, что любовь Ауры к отцу, вернее, ее одержимость им продлится так долго. Быстрое повторное замужество и появление другого отца взамен утраченного не только не излечили Ауру, но, скорее, даже возымели обратный эффект. Что же это была за любовь четырехлетней девочки к отцу, что все оставшееся детство, последовавшую юность и даже в двадцать пять лет продолжала сидеть в ее сердце, как застрявший в камне меч.

Примерно за две недели до смерти, в Мексике, Аура вернулась с затянувшегося обеда с матерью и сказала, что ей начинает казаться, будто «важные события» ее прошлой жизни произошли совсем не так, как ей всегда думалось или как ей рассказывали. Поднявшись по крутой лестнице к нашему спальному логову, она обнаружила меня вальяжно растянувшимся на постели, вместо того чтобы работать или читать лежавшую рядом книгу, и прежде чем она заговорила, я, с надеждой глядя на нее и подражая ее манере речи — словно у маленького, желающего повеселиться ребенка, — спросил: может, займемся любовью? Но она определенно была совсем не в том настроении.

Она сказала то, что сказала — про «важные события», ее голос прозвучал резко и раздраженно, и в ожидании продолжения я ответил: и?.. Но она просто забрала свои книги и бумаги с маленького пластикового столика, за которым работала, если хотела уединиться наверху, и спустилась с ними вниз. Что же такого рассказала мать про «важные события», чего Аура не знала раньше? Теперь легко найти себе оправдание, что Аура в тот момент не хотела ничего обсуждать, что я был уверен, что она все расскажет позже, когда будет готова. Но, возможно, я решил не настаивать из лени и незаинтересованности: честно говоря, я устал от выходок ее матери. Мне хотелось потрахаться, а не говорить снова о Хуаните! А еще я знал, как сильно Аура пеклась о матери. Если новая версия событий бросала тень на Хуаниту — теперь я представляю себе, как в пьяном угаре у нее вырывается спутанное признание, и как она тут же берет слова обратно, и, о чем бы ни шла речь, разговор теряет всякий смысл, — вряд ли Аура рассказала бы мне обо всем, по крайней мере точно не сразу. Не уверен, рассказала бы она мне вообще о чем-либо или нет. У Ауры и Хуаниты были свои секреты.

7

В грязи, на погибших клубничных всходах, продолжающих тянуть корни под слоем земли и удобрений, женщины, раздвинув и держа ее белые ноги, хором подбадривали: «Тужься, сеньора Primera Dama, тужься!» Сеньора Primera Dama, которая в соответствии с этим кратким изложением фактов, о которых я тоже, невзирая на скептицизм и насмешки не верящих в существование подобной пренатальной памяти, сохранила неизгладимые воспоминания, всплывающие в снах, к несчастью с завидным постоянством перерастающих в кошмары… Но вернемся к клубнике и истории моего рождения.

Фрагмент «Из клубники»,

незаконченного рассказа Ауры Эстрады

Прежде чем узнать о ней все (до того как узнать о ее стране происхождения и особенностях разведения), она обожала клубнику. Она ела ее все время. А когда не ела, ей нравилось думать о ней: со сливками, без сливок, свежей и фламбе. Не будет абсурдным предположить, что любовь к Rosaceae Fragaria подтолкнула ее к поспешному браку с будущим представителем и прокурором Клубничного штата. Кто бы мог подумать, что этот же союз породит в ней ненависть к земляной ягоде.

Фрагмент «Истории грязи»,

незаконченного рассказа Ауры Эстрады

Где он теряет дочь, где обретает ее вновь?

Чувство вины, которого избегаешь до тех пор, пока не оказываешься с ним лицом к лицу, пока не настигаешь его или пока оно не настигает тебя. Какова лучшая метафора для чувства вины? Грязь!

Из заметок Ауры Эстрады для «Посещения»,

незаконченного рассказа

8

До разрыва с отцом Ауры Хуанита не водила машину. В ходе пары воскресных вечеров на тихих улицах промышленной зоны Сан-Хосе-Такуая ее муж, устроившись рядом с ней в своем «форде-фолкэне», готовый в случае чего быстро перехватить руль, давал ей уроки вождения. Она собрала два чемодана, вместе с четырехлетней Аурой села в автобус, доехала через горы до Гуанахуато, и, не сказав, куда направляется, забрала «фольксваген-жук» Вики. Влившись в поток грузовиков на шоссе и проведя в дороге по меньшей мере пять часов, они с дочкой без остановок доехали до Мехико. Взрослея и вновь и вновь слушая пересказ этой истории, Аура так и не смогла вспомнить ни единого эпизода той легендарной поездки.

Аура помнила отца, его нос, пухлые щеки, сияющие темные глаза. Отец любил подхватывать ее на руки, подбрасывать в воздух, катать на плечах. Он пел и играл песни группы Cri-Cri на гитаре, учил ее французским и английским словам. Несметное количество раз в день он говорил, как сильно любит ее. У Ауры сохранилась старая фотография: она сидит верхом на мягком холме отцовского живота; отец растянулся на газоне их дворика, а рядом на задних лапах стоит их белоснежный маленький терьер, его пасть открыта, наверное, он лает. Когда она всматривалась в этот снимок, ее порой охватывало удивительно приятное чувство, сродни физиологической памяти: щекочущие пальцы, падение вперед, со смехом — прямо в его объятия, искорки, бегущие по щекам от прикосновения щетинистого подбородка. Это был единственный раз, когда ей довелось пожить в доме с двориком, за исключением года в Остине — там у ребят с нижнего этажа был собственный сад. Голубая мечта Ауры с ранних лет: домик с двориком. Эктор разлюбил меня, с усталым вздохом говорила Хуанита в ответ на расспросы Ауры об их разрыве. Я умоляла его взять нас обратно, детка, но он отказался. Нам оставалось лишь одно: уехать оттуда и начать все с чистого листа. У нас не было выбора, hija.

Аура знала историю родительских отношений, по крайней мере историю их знакомства. Хуанита встретила Эктора, когда училась в университете в Гуанахуато и снимала дом с сестрами Эрнандес — Лупе и Кали, и Вики Падилья, будущими тетушками Ауры. Мать Хуаниты, Мама Виолета, отправила ее из Такско в Гуанахуато в женский католический пансион, когда той исполнилось четырнадцать. Сестры Эрнандес учились, но не жили в пансионе, и их мать, Мама Лоли, практически удочерила Хуаниту, предложив ей переехать в их дом. Тогда она подружилась и с Вики. Гуанахуато, выстроенный на крутых горных склонах, с его колониальной архитектурой и церквями, знаменитым университетом и узкими ветреными улочками, барами и покатыми площадями, был тогда международным студенческим и туристическим центром, каковым, впрочем, является до сих пор. Как и во всем мире, в семидесятых в Гуанахуато правили секс, наркотики и алкоголь. Не могу с уверенностью утверждать, как жили в те времена сестры Эрнандес, Вики и даже Хуанита, но все они, в юности ни на кого не похожие настоящие красавицы, в зрелости оказались в той или иной мере обречены на горе, страдания и алкоголизм. Итак, Хуанита познакомилась с Эктором на вечеринке в доме Эрнандесов. За несколько лет до этого он встречался с Лупе Эрнандес. Аура всегда говорила мне, что Эктор обратил внимание на Хуаниту благодаря кожаной мини-юбке, которая в тот вечер изумительно подчеркивала стройность ее бледных ног и изгиб бедер. Хуанита громко смеялась, любила вставлять смелые и острые замечания, густая черная подводка, будто сделанная маркером, придавала ее и без того неистовому взгляду еще большую выразительность. Она отпугивала парней своего возраста. Но Эктор, адвокат и местный политик, был на десять лет старше. В тот вечер он явился весь в белом, с белой же гитарой в руках. Как утверждала Хуанита, он не был красив в привычном представлении, но его лицо цвета спелой пшеницы было полно героизма, разговаривал он вкрадчиво, обладал чувством юмора, и у него была милая, грустная улыбка. Круглый сирота, усыновленный бездетной парой из Сан-Хосе-Такуая, бухгалтером и его женой, он поступил на юридический факультет университета Гуанахуато и заблистал там. Выдающийся ум, говорили все, и блестящее будущее — восходящая звезда ИРП, даже в большей степени, чем брат Хуаниты Леопольдо, к тому времени ставший координатором партии власти. Эктор мог сыграть на гитаре любую песню «Битлз», а когда пел In the Summertime на английском, то звучал прямо как солист Mungo Jerry, если бы тот был мексиканцем. Хуанита и Эктор поженились спустя два года после знакомства, а затем, меньше чем через год, в больнице города Леон в Гуанахуато родилась Аура. Они жили в Сан-Хосе-Такуая. ИРП выбрала Эктора кандидатом от партии на должность председателя муниципалитета городка, то есть фактически на пост мэра. В те времена кандидаты от партии власти не проигрывали выборы. Проводя кампанию вместе с красивой юной женой с длинными волнистыми каштановыми волосами, в джинсах и расшитой крестьянской сорочке, сам Эктор с зачесанными назад, как у Бобби Кеннеди, волосами, спадавшими на его большие уши и глаза, воплощал современный облик ИРП, возрожденной революционной партии, научившейся за прошедшее со студенческой резни 1968-го десятилетие обновляться, находить общий язык с молодежью и соответствовать духу времени.

Став Primera Dama Municipal, «первой леди» местного общества, мать Ауры поневоле была на виду так же часто, как и ее муж, если не чаще: она была рядом с ним на всех церемониях и банкетах, председательствовала на дамских обедах, послеполуденных чаепитиях, благотворительных мероприятиях, всевозможных фестивалях и праздниках на клубничных плантациях. Однажды Эктор решил, что больше не хочет быть мужем Хуаниты, и она поняла, что публичное отречение Эктора сделает ее жизнь и жизнь Ауры в Сан-Хосе-Такуая невыносимой. В такой обстановке растить ребенка было немыслимо. В любом случае она ненавидела этот скучный, бесцветный городишко. Единственное решение, о котором она ни разу не пожалеет, — это переезд в столицу, чтобы начать там новую жизнь.

У него появилась другая женщина, ма? — иногда спрашивала у матери Аура.

Кто знает, hija. Не удивлюсь. Впрочем, Эктор никогда не был бабником.

А как же я? — допытывалась Аура. Почему он бросил меня? Почему не отвечает на мои письма?

Даже родившие самого прекрасного ребенка на свете взрослые могут поссориться и разлюбить друг друга, старалась объяснить Хуанита, и раз за разом повторяла Ауре, как сильно отец любил ее. Но Эктор изменился, говорила она. Теперь очевидно, что тогда что-то произошло с ним, с его психикой, уточняла она. Он никогда не мог принять то хорошее, что давала ему жизнь, hija. Такой блистательный и очаровательный с виду, внутри он так и не смог преодолеть нечто, заставлявшее его раз за разом отказываться от шанса на личное счастье.

Ауре было известно: с тех пор как отец стал председателем муниципалитета, дела его шли неважно. Вместо того чтобы взлететь на самый верх, он пошел ко дну — стремительно или постепенно, она не знала. Тетя Вики иногда приносила новости о нем: он преподавал право в местном колледже, но и не гнушался стороннего заработка, доставляя бутылки с лимонадом в рыночные ларьки, забирая пустую тару и возвращая ее распространителям. Было трудно поверить, что отец так опустился. А затем, годы спустя, будто не осознав, сколь важен был для ее дальнейшего процветания бывший отчаянный молодой председатель муниципалитета Сан-Хосе-Такуая, развалилась и прогнившая, ненавидимая всеми ИРП.

В самых ранних воспоминаниях Ауры о жизни в Мехико мать предстает часами сидящей в темном углу гостиной их крошечной квартирки, с залитым слезами лицом она безостановочно крутит на проигрывателе грустные песни. Аура всегда вспоминала эти времена, стоило ей услышать сентиментальные баллады Хосе Хосе. Она писала отцу письма. Поначалу с помощью мамы, пока не научилась писать сама. В некоторых из них она спрашивала, почему папа не разрешает им с мамой вернуться домой. Мать отправляла ее письма, но он так никогда и не ответил.

Вскоре Хуанита устроилась секретарем на факультет психологии Национального университета. Они жили в маленькой однокомнатной квартире в комплексе высотных зданий в южной части города. Университет предоставлял сотрудникам недорогое жилье, однако большинство квартирантов, казалось, не имели к университету никакого отношения и, вероятно, за взятку нелегально заняли места съехавших родственников или друзей. В квартире пахло газом и заплесневелым цементом. При сильном ветре со стен здания откалывались куски и с грохотом летели вниз, разбивая оконные стекла. По ночам Аура слышала вой котов и голодный плач котят на лестничных пролетах их двенадцатиэтажного дома, но ей было запрещено спасать котят, потому что, по словам мамы, на лестнице обитали наркоманы. Аура часто представляла себе наркоманов, спящих на перилах вниз головой, словно летучие мыши, питающиеся кровью кошек и заблудившихся детей.

Я знаю, что мало кто из сотрудников университета, по сей день проживающих в этих башнях, считает их столь ужасными. Но это тягостное впечатление — иногда она называла их «Кошмарные башни» — появилось у Ауры не только благодаря детским воспоминаниям о тех безнадежных днях: однажды ночью там произошло нечто, о чем Аура помнила очень смутно, событие, в реальности которого она не была до конца уверена. Однако осколки этих образов прошлого повредили ее нервные клетки, и она стала чрезмерно чувствительна к определенным раздражителям, так, например, пробивающиеся сквозь листву лучи, или блики за решетчатой изгородью, даже промелькнувшая в солнечный день рубашка в яркую полоску могут вызвать у некоторых людей припадок.

Когда бы мы с Аурой ни приезжали в Мехико, будь то летом или на праздники, она любила таскать меня на длинные пешие прогулки по маршрутам ее детства и юности в окрестностях студенческого городка и по самому кампусу, полуавтономному городу-государству, размером превосходящему Ватикан. Однажды по пути в японский ресторан на авениде Универсидад, остановившись на углу в ожидании зеленого сигнала светофора, она ткнула пальцем в три торчащие на горизонте башни, чуть в стороне от череды торговых центров и более низких офисных зданий, обрамляющих улицу, и сказала, что там, в этом жилищном комплексе, в крайней левой башне, и прошли их с матерью первые годы в этом городе. Башни строились, чтобы принять участников Олимпийских игр 1968-го. В клубах смога и лучах тлеющего солнца они походили на выключатели из голубовато-серого картона, вделанные в серо-желтый небосвод. Пока Аура предавалась воспоминаниям, я смотрел на башни и пытался представить себе лестницы, заполненные воющими котами и свисающими вампирами-наркоманами. Когда загорелся зеленый, мы, держась за руки, пошли дальше. Аура рассказывала, что, поскольку мать боялась выносить мусор к помойке у парковки поздно вечером, она всегда просила соседа составить ей компанию. Сосед был полным, тихим мужчиной, работавшим в лаборатории факультета ветеринарной медицины. Каждый раз, стоя в коридоре, через открытую дверь его квартиры Аура видела облезлого голубого ару на насесте в глубине гостиной и террариумы, в которых сосед держал змей и пауков. Еще у него была маленькая рыжеватая дворняга. Тихий, как и его хозяин, пес практически никогда не лаял, а только юлил и приветливо вилял хвостом, стоило столкнуться с ним в коридоре. Но этот бедный маленький песик, по словам Ауры, страдал лифтофобией. Минимум дважды в день сосед выводил питомца на прогулку, и минимум дважды в день они нескончаемо долго ждали лифт, который поднимался с ужасающим скрипом, и пока они стояли, толстый сосед пытался успокоить пса, поглаживал его, увещевал, но все усилия были тщетны: как только лифт с грохотом тормозил на этаже и двери открывались, перепуганный пес терял контроль над мочевым пузырем и писал прямо на пол. Будто обращаясь к капризному, но все равно балуемому ребенку, толстяк журил пса смиренным гнусавым голосом, который Аура до сих пор могла изобразить: «Ты должен был потерпеть, пока мы не выйдем, глупое создание», после чего он возвращался в квартиру за шваброй. И как бы часто соседи ни жаловались на стойкий запах собачей мочи у лифта, какой бы ни было мукой оттирать полы перед очередной прогулкой, — их толстый сосед ни разу не вышел из себя и даже не заикнулся о том, чтобы избавиться от пса.

Это ли не пример безграничной любви? — помнится, заметил я, пока мы шли рука об руку по тротуару.

Спустя мгновение Аура ответила: да, но куда большим проявлением любви был бы переезд с собакой в другое место, на первый этаж.

Может, он не переезжал потому, что еще сильнее любил твою мать?

Кто знает, возможно, сказала она. Бедный Аякс.

Аякс? Как мыло? — спросил я.

А-якс, ответила она, как в «Илиаде». Она взяла меня за подбородок и сказала: ox, mi amor, почему ты такой дурак? — а потом поцеловала. Это был еще один наш маленький ритуал, хотя мои глупые реплики, вопреки ее язвительным замечаниям, часто вырывались непроизвольно. Она объяснила, что и в Мексике мыло называется Ajax, но по-испански греческий герой зовется Áyax. В любом случае, по вечерам мать спускалась к мусорным бакам только при условии, что Аякс шел вместе с ней. Интересно… Может, Аякс действительно был влюблен и специально держал наготове немного мусора, чтобы было с чем выйти на улицу, когда к нему постучится мама?.. — размышляла она. Тут я понял, что Аяксом зовут соседа, а не собаку, и уже был готов сказать по этому поводу какую-нибудь глупость, как что-то меня удержало. Интересно… — Аура произнесла это слово с такой печалью в голосе, будто кто-то нежно взял на фортепьяно минорный аккорд.

В надежде услышать продолжение, я позволил себе заметить: забавная история. Но ее настроение явно переменилось. Как звали собаку? — спросил я. Не помню, ответила она. Она прижалась ко мне, склонив голову на мое плечо, и до прихода в ресторан мы больше не сказали друг другу ни слова. По меркам Мехико, суши здесь были вполне приличные. Это был семейный ресторан, принадлежавший настоящим японцам, а не, как это часто бывало, переодетым в кимоно мексиканцам с повязками мастеров боевых искусств на головах. Оформление под традиционный японский стиль, с замысловатыми резными панелями темного дерева и красными бумажными фонарями с иероглифами.

Возможно, это случилось у мусорных баков, а не на лестнице, как мне казалось раньше, сказала Аура.

Что, возможно, случилось у баков? — осторожно спросил я.

Нечто по-настоящему ужасное, сказала она. С мамой. Я не знаю, может быть. Ты не представляешь, что довелось вынести маме в эти дни, Фрэнк. Отчасти поэтому я не могу долго на нее сердиться. Не думаю, что она когда-нибудь расскажет мне всю правду. Даже на смертном одре. Аура нарочито передернулась и обняла себя руками, будто пытаясь согреться. Она засучила рукав хлопчатобумажного свитера и протянула мне руку. Смотри, сказала она. Рука была вся в мурашках. Я взял ее в свою: ладонь Ауры была влажной от пота.

Что с тобой, mi amor?

Но она просто сидела и грустно смотрела на стол, это длилось минут пять — может, меньше, но мне показалось, что прошло много времени, — пока я словно парализованный сидел напротив нее.

Что ж, мне было четыре или пять, так что я не очень хорошо все помню, в конце концов сказала она. Теперь Аура смотрела в сторону, ее речь стала размеренной и звучала слегка по-детски. Помню, что мы вернулись домой поздно, на такси. Должно быть, мама брала меня с собой к Вики или что-то в этом роде. Мы ехали на зеленом «фольксвагене-жуке» со снятым передним пассажирским сиденьем, в то время так ездили все такси. Вероятно, я заснула, и она разбудила меня, сказала, чтобы я оставалась на месте, что она скоро придет и что ей нужно снять немного денег. Ее голос звучал обычно, но она выглядела испуганной, будто с неимоверным усилием держала себя в руках, ее лицо подрагивало, словно она вот-вот зарыдает. Действительно ли я это помню, или придумала много лет спустя, чтобы заполнить пробел в памяти? Я не знаю.

Ты хочешь сказать, что не уверена, говорила она тебе это или нет? — спросил я. Что ж, неудивительно. Это было так давно. Но есть ли что-то, в чем ты уверена?

Я помню шофера, сказала Аура, по крайней мере, мне кажется, это настоящее воспоминание. Во-первых, я помню его затылок. У него была очень большая голова с короткими черными волосами, примятыми на макушке. Должно быть, у него были и уши, она невесело усмехнулась, но ушей я не помню, только голову. Она напоминала мертвую планету. Мертвую планету, излучающую антивещество, понимаешь, что я имею в виду? Во-вторых, помню его шею, потому что она была как у свиньи. В-третьих, его глаз. Он повернул голову, когда мама выходила из машины, поэтому я увидела его глаз. Неужели ты никогда не замечал, Аура смотрела на меня умоляющими глазами, какой тихой я становлюсь, если мы сидим сзади в такси, а у водителя большая голова?

Ты имеешь в виду в Мехико или в Нью-Йорке тоже? — я действительно ни разу не замечал ничего подобного.

В основном здесь, ответила она. Нью-йоркские такси отличаются от наших, в них есть эти… перегородки между тобой и водителем.

Возможно, я пару раз и замечал нечто подобное, сказал я, но я не знал, что это из-за размера головы водителя.

Его глаз очень испугал меня.

Чем же он напугал тебя?

Аура повернула голову и сощурилась так, что ее глаз превратился в щелку.

Да, выглядит ужасающе, улыбнулся я, но выражение ее лица как бы говорило: знаю, по-твоему, все это милая чушь, но сейчас от тебя требуется выслушать меня и попытаться понять, что я имею в виду. Я спросил: так что, ты думаешь, случилось той ночью?

Они оставили меня одну в такси, сказала она. Они вышли вместе, таксист и мама. Наверное, он запер двери, точно не помню. Представляешь, каково мне было?

Нет, не представляю, ответил я. Хотя мое воображение быстро нарисовало образ четырехлетней девочки, сидящей со скрещенными ножками на заднем сиденье, словно позабытая кукла, с пухлыми кукольными щечками и глазами, полными страха и недоумения.

Я не уверена, но, скорее всего, они прошли через площадь к зданию напротив и вошли внутрь, продолжала Аура. Я не помню, был ли кто-то на улице и как долго мама не возвращалась. Но когда она вернулась, то вытащила меня из такси и быстро понесла прочь, я помню, как уткнулась лицом ей в плечо. Наверное, я плакала. Думаю, это все, что я помню.

По словам Ауры, за прошедшие годы она бесконечно пыталась сложить воедино эти разрозненные фрагменты воспоминаний, в том числе и во время сеансов психотерапии. Она расспрашивала об этом происшествии и свою мать. «О-о-о, нет, hija, только не сейчас! — так Хуанита обычно отвечала на ее вопросы. Ты что, хочешь чтобы я поверила, что ты это помнишь? Ничего не было. Ничего-о-о!» Но однажды, когда Аура не успокаивалась: ма, ты тогда хотя бы вызвала полицию?! Хуанита ответила со взрывом фальшивого смеха: ну конечно! Любой бы так и сделал! Вызвать полицию! Чтобы они прихватили текилы и поздравили его! С чем поздравили, ма? — спросила Аура, а мать посмотрела на нее в упор и ответила: с удачным ограблением, с чем же еще?

Аура вертела в руках салфетку. Через некоторое время Она произнесла тихим, дрожащим голосом: Фрэнк, иногда мне кажется, что страх поглощает меня. Я перед ним бессильна. Ты же видел это, ты понимаешь, о чем я говорю.

Я встал из-за стола, пересел к ней и обнял. Я видел это, и увижу снова. Пять месяцев назад наш полуночный разговор о взрывах в мадридских поездах 11 марта 2004 года спровоцировал припадок, его она и имела в виду. На тот момент это был единственный припадок, при котором мне довелось присутствовать. В день теракта Ауры не было ни в Мадриде, ни в его окрестностях, но приступ дрожи и рыданий по поводу массового убийства людей не оттолкнул меня своей театральностью, наоборот, в нем было что-то волшебное, словно всевидящее святое дитя сопереживало людскому горю. Помнится, я тогда подумал, что каждый должен хоть иногда подобным образом реагировать на кровавые ужасы нашего мира. В следующий раз это произошло, когда зимним бруклинским вечером мы дома смотрели фильм о поимке Абимаэля Гусмана, главаря террористической организации «Сияющий путь», сыгранного Джоном Малковичем. В начале фильма Гусман сидит в своем мрачном укрытии и сеет оттуда смерть. В картине есть эпизод с крупным планом его воскового лица, зловещей улыбкой и змеиным отблеском в ледяных глазах — все это повергло Ауру в дикий ужас. Она отскочила от телевизора, забилась в угол кровати и, обхватив голову руками, начала неистово дрожать и рыдать. Не имело значения, что мы всего-навсего смотрели фильм с Джоном Малковичем: кровожадность Гусмана, его беспощадность к тем, кого он погубил, и даже извращенное удовольствие, которое он от этого получал, — иными словами, само зло словно просочилось в нашу спальню сквозь невидимую трещину в экране телевизора. Страх настолько поглотил Ауру в ту ночь, что я боялся представить, как она пережила бы это, не будь меня рядом, без моей поддержки. Подобные припадки, случавшиеся с ней всего пару раз за прожитые вместе четыре года, были похожи на непримиримую борьбу, ведомую ветеранами кровавых войн с накатывающими на них воспоминаниями.

После смерти Ауры я в какой-то мере унаследовал ее чувствительность к трагическим событиям. Обычно я не трясся и не рыдал, как она, но мне становилось плохо. Однажды вечером в Мехико я отправился на выставку, посвященную сороковой годовщине расстрела студенческой демонстрации в Тлателолько, после чего прошел несколько кварталов до места, где все это случилось. С одной стороны закатанной в бетон и утопленной ниже уровня улиц площади просматривался обветшалый жилой комплекс, малоэтажный архитектурный родственник Кошмарных башен; другая упиралась в археологический раскоп — руины Тлателолько: предположительно, здесь пять веков назад испанские конкистадоры оставили разлагаться в окрестных каналах и среди разбитых пушечными ядрами валунов сорок тысяч изувеченных тел туземных воинов. В день резни 1968-го солдаты крадучись пересекли раскопки и заняли позиции на самом их краю, и оттуда расстреляли людей на площади, в основном протестующих студентов, но также детей из соседних домов и других случайных прохожих. В день, когда я стоял там, где скрывались солдаты, площадь была почти пуста: немного рассыпанного мусора, тихо играющие дети, как будто все, кто жил неподалеку, решили в унисон замолчать, выключить радио и телевизоры, чтобы услышать нечто, надвигающееся на них. Мостовая была темно-серой, небо над ней чуть светлее, влажный тепловатый воздух словно дышал, а набрякшие дождевые облака походили на призраков солдат, снова готовящихся убивать. Даже криво нарисованные мелом классики казались зловещими, будто под ними был потайной ход. Я думал об Ауре и о том, что это место могло бы послужить пусковым механизмом ее страха. Смерть пряталась в каждом движении света и тени, носилась в воздухе, гоняла ошметки мусора по площади. Смерть, победившая жизнь, готовая с завыванием банши[14] соткаться из воздуха или молча спуститься к играющим на площади детям, или окутать весь мир.

Вероятно, в тот день я испытал лишь жалкое подобие того ужаса, о котором говорила Аура в японском ресторане. Тот разговор заставил меня лучше понять, насколько глубока связь Ауры с матерью, словно нечто спрятано в стальном сейфе на расстоянии двенадцати этажей под землей и только двое знают секретный код. Обязан ли я был в связи с этим разделить некоторые из чувств, испытываемых Аурой к матери, эту смесь жалости, восхищения и благодарного почитания? Что ж, я разделял. По меньшей мере частично. Для меня подобная степень интимности и доверия была внове: от меня требовалось всеобъемлющее внимание и одновременно концентрация на деталях, дабы не упустить ничего из жизни Ауры, ее прошлого и настоящего; я должен был постараться понять все, что Аура готова была мне доверить: предугадывать ее желания и защищать, быть всегда наготове. Верьте или нет, любовь была внове для меня. Как умудрился я дожить почти до пятого десятка, так ни разу и не познав, не почувствовав всего этого? Спустя чуть больше года после смерти Ауры я впадаю в панику от одной мысли, что теряю или уже утратил способность заботиться о ком-либо так, как того требует любовь.

9

У Хуаниты остался прах Ауры. У меня ее дневники. Она не подпускала меня к праху, а я ее к дневникам. Я не решался выносить их из дома и целыми днями рылся в текстах, сидя за столом, выписывая предложения и абзацы. Дневники ее детства порой сбивали с толку: пробуждаемая ими любовь отличалась от той, что я испытывал, была скорее отеческой. Возможно, это было заблуждением. Никогда не имевший детей, откуда я мог знать, что думают или чувствуют родители?

Я выписывал фразы вроде этой:

Нас называют bichitos!

— это запись, вероятно, из самого первого ее дневника, на нежно-голубой обложке которого красуются крошечная овечка и Малышка Бо-Пип из одноименного детского стишка. Bichitos — «букашками» — дядя Леопольдо называл стайку ребятишек в пижамах — своих троих детей, Ауру и новую девочку, — возившихся в его обнесенном забором дворе. Я представил, как Леопольдо наблюдает за ними: в руке обернутый салфеткой стакан бренди с содовой, тонкие, саркастические губы, обрамленные усами и козлиной бородкой, лицо по-родительски строгое и смущенное одновременно. Почему все это делало шестилетнюю Ауру такой счастливой? Потому что и впрямь забавно, когда с таким строгим лицом собственных детей и племянницу называют «букашками». Еще ей нравилось чувствовать себя одной семьей с кузенами. Аура с матерью уже около года жили в Кошмарных башнях, а Леопольдо жил неподалеку в Койоакане с женой, детьми и прислугой в отреставрированном доме в колониальном стиле, с желтыми оштукатуренными стенами и кладкой черного вулканического камня. Аура часто виделась с кузенами. Но когда Леопольдо развелся с женой, дети остались с ней и ее новым богатым мужем, и с тех пор Аура практически с ними не встречалась. (Кузены не появились на нашей свадьбе, и только один был на ее похоронах.)

В тот вечер во дворе играла новая девочка, Катя, высокая и симпатичная. Она держалась в стороне, словно не знала, как играть в салки, пока кузен Ауры Рафа за руку не втянул ее в игру, и тут уже никому было за ней не угнаться, она носилась по двору, как перепуганный олень. Отец Кати Родриго был высоким, жилистым мужчиной с прямой осанкой, черными волосами до плеч и острым взглядом миндалевидных глаз. Его медного оттенка кожа была темнее, чем у дочери; кожа Хуаниты была светлее, чем у Ауры. Хуанита и Родриго спустились в сад, чтобы пожелать всем спокойной ночи, и вместе куда-то ушли, а чуть позже «букашек» уложили спать. Утром, пока все завтракали и смотрели телевизор, Аура с нетерпением ждала возвращения матери, а Катя — отца. Наконец, около полудня они объявились.

Мама и Родриго были в той же одежде, что и вчера вечером!

— записала Аура в дневнике. Вскоре после этого Родриго и Катя переехали в их тесную квартирку в Кошмарных башнях. С этого момента Аура должна была называть Родриго папой, Катя Хуаниту мамой, а девочки с тех пор считались сестрами. Но кто была Катина мама и где она? Ее звали Иоланда, и она жила рядом с «Миром Уолта Диснея» в Орландо, штат Флорида. Никого не предупредив, Иоланда сбежала от мужа и дочери. Похоже, другого мужчины у нее тоже не было. Почему она так поступила? Потому что гналась за своей мечтой. А мечтала она начать новую жизнь в Орландо, в США. Маленькая Катя бывала в Орландо всего три или четыре раза, на каникулах. Время шло, и Катя с матерью все сильнее отдалялись друг от друга, пока совсем не потеряли связь, они даже не звонили друг другу в день рождения. Иоланда работала официанткой в кафе, там она занялась самообразованием в сфере «элитного ресторанного бизнеса». В конце концов она стала сомелье. Американское гражданство Иоланда, разумеется, тоже получила. Семья узнала об этом, когда журнал под названием «Гуд Лайф Орландо» опубликовал о ней статью, которую она переслала родственникам Родриго в Мак-Аллен, штат Техас. Но те, кого она бросила, ничего не знали о ее личной жизни. В статье не было упоминания ни о бывшем, ни о нынешнем муже.

Родриго и Иоланда были родом из Кульякана, с сурового, душного, иссушенного севера. Он уехал в Мехико, учился на социологическом факультете и блестяще выступал за университетскую сборную по бейсболу в качестве питчера и полевого игрока. Несмотря на серьезное увлечение спортом, студенческая жизнь и дух времени превратили Родриго в хиппи, левака, манифестанта и яростного политического активиста. Он клялся найти такую работу, благодаря которой сможет изменить жизнь бедняков. Но вскоре после окончания университета у него появились жена и ребенок, неизбежные расходы, так что пришлось устроиться в строительную компанию дяди. Спустя еще несколько лет у него не стало жены, но все еще оставалась дочь.

В какую бы школу ни ходила его грациозная маленькая девочка, унаследовавшая от матери шелковые черные волосы, огромные влажные карие глаза и светлую кожу с нежно-розовым румянцем, она оказывалась самой красивой в классе, самой прилежной и вежливой, наипопулярнейшей среди самых популярных, она была потрясающе усидчива, а оценки в ее дневнике были почти идеальны. Аура была на два года младше сводной сестры и тоже прекрасно училась, однако не обладала ни ее талантом успевать по всем предметам, ни дисциплинированностью, и ее поведение, чаще всего озорное и безобидное, порой выглядело довольно странным и влекло за собой нешуточные неприятности. Например, в тот год Хуаниту несколько раз вызывали к директору Кенсингтон-колледжа мисс Бекки, поскольку Аура ежедневно воровала что-то из сумок и ранцев одноклассников: механический карандаш с Человеком-пауком, кошелек «Хелло Китти», линейку с Чудо-женщиной и т. п. Казалось, никакие внушения и наказания в классе не способны положить конец ее воровству. Хуанита и Родриго пообещали Ауре, что если она будет хорошо вести себя в школе в течение всего года, то в качестве вознаграждения они разрешат ей провести часть летних каникул с Катей в доме Иоланды в Орландо, рядом с «Миром Уолта Диснея». Аура была на грани исключения из школы, когда Хуанита наконец-то поняла, что меньше всего на свете девочке хотелось торчать со сводной сестрой и сомелье в Орландо. Едва обещание было отменено, Аура завязала с криминалом.

Вскоре Родриго получил должность в конторе, которая консультировала местные власти по разработке проектов строительства муниципального жилья по всей Мексике. Родриго задержится в этой фирме на два с половиной десятка лет. Никогда он не был так близок к своей мечте об идеальной работе. Он колесил по стране, встречался с официальными лицами, представителями строительных управлений, лидерами местных сообществ и им подобными, выслушивал их идеи, давал рекомендации. Фирма подбирала для правительства частных подрядчиков и, если с одним из них подписывался контракт, получала с этого комиссионные. Родриго почти не имел дела с подрядчиками; он представлял отчеты и рекомендации боссу, единоличному владельцу фирмы. Босс, бывший университетский преподаватель Родриго, разбогател на сделках с подрядчиками. Родриго был в разъездах зачастую по пять дней в неделю, путешествуя по всей Мексике, такая жизнь ему нравилась, несмотря на весьма скромный доход.

Работая секретарем главы факультета психологии, подрабатывая на полставки ассистентом-лаборантом и беря вечерние смены в библиотеке, Хуанита зарабатывала в два раза больше, чем Родриго. Она в одиночку оплатила первый взнос за новую квартиру в жилищном комплексе в Копилько, что, несомненно, было шагом вперед по сравнению с Кошмарными башнями. Хуанита с Родриго расположились в спальне, а девочки в комнате поменьше, через холл от родителей. В квартире были две ванные и отдельная кухня, а центральная часть служила столовой и гостиной. Вход с улицы охранялся и вел на огороженную парковку. Там дети могли спокойно играть, кататься на велосипедах или роликовых коньках; больше не нужно было бояться сумрачных лестниц или с опаской пробираться в темноте от припаркованной машины. В этом доме у Ауры даже была приятельница, которой позволялось вечером одной выносить мусор —

То, чего мама никогда мне не разрешает,

— написала Аура в дневнике. То были годы, когда загрязнение воздуха в Мехико достигло пика, и детей часто не выпускали в школу, поскольку воздух на улице был слишком ядовитым, а с неба падали мертвые птицы, погибая от удушья. Такая птица однажды упала прямо под колеса велосипеда Ауры, когда та нарезала круги по парковке.

Аура и Катя были полными противоположностями, по крайней мере каждая упорно к этому стремилась. Если одна часть спальни девочек была образцом аккуратности и порядка, то другая — угадайте чья? — была сплошным бардаком. У Кати был мягкий, временами озорной и внешне очень спокойный характер, она никогда не плакала и не выходила из себя, но она была ко всему равнодушна и с легкостью могла не обращать внимания на что угодно. Аура была чемпионкой среди плакс, экспрессивной болтуньей, мастером пререканий и славилась частыми вспышками раздражения. Катя с ранних лет была помешана на одежде и, даже несмотря на их ограниченный бюджет, всегда знала, как мачехе одеть ее так, чтобы она оказалась самой модной девочкой в школе. Аура предпочитала джинсы, вельветовые бриджи с эластичной талией, мешковатые толстовки и комбинезоны; ей нравились яркие туфли, резиновые сапоги и сланцы, чудаковатые шляпы и большие солнечные очки. Старшая сестра никогда, не ломала свои игрушки. Младшая регулярно ломала не только свои, но и сестры. Катя любила кукол Барби. Аура любила не только кукол, но и трансформеров, черепашек-ниндзя, могучих рейнджеров, роботиксов, компьютерные игры и т. п. Обе девочки любили читать, но Аура больше —

Я прочла книгу на английском, «Маленькие женщины»[15], и почти все поняла,

— написала она в девять лет в дневнике. Несколько страниц спустя она упрекает саму себя за то, что отдает предпочтение комиксам: «Мафальде», «Бетти и Веронике», «Семейке Буррон», а не «настоящим» книгам.

Катя преуспела в командных видах спорта. Ауре нравилось кататься на велосипеде и роликах. Обеих одновременно записали в балетную школу. Поначалу все думали, что Катя прирожденная балерина, но ее интерес быстро угас, ей надоела монотонная работа в классе и бесконечные репетиции, проводить время с друзьями было куда интереснее. Хоть у Ауры и не было таких физических данных, как у Кати, она была удивительно преданна балету и посвятила ему много лет, став примой школы и, ко всему прочему, помощником преподавателя для начинающих, к чему она так долго стремилась. Речь заходила даже о том, чтобы отправить ее учиться на Кубу в знаменитую балетную школу Алисии Алонсо. В дневнике Аура признается, что мечтает жить в комнате без Кати, дабы превратить ее в танцевальную студию с зеркалом от пола до потолка и балетным станком.

Поскольку Родриго редко бывал дома, Хуанита по утрам отвозила девочек в школу, водила к врачам, дантисту и впоследствии к психологу, на балет и семинары по подготовке к конфирмации, на дни рождения, к девочкам-скаутам, репетиторам по французскому и математике, в масонский летний лагерь — в общем, всюду. Жить в пешей доступности университета было очень удобно. Убегая от рухнувших браков и несложившихся отношений, многие близкие друзья Хуаниты из Гуанахуато, так называемые tías[16], теперь тоже могли прийти на подмогу, перебравшись в столицу и прихватив с собой детей. Хуанита наняла домработницу, Урсулу. Она приезжала утром с окраины и оставалась до четырех часов, а затем проделывала долгий путь назад, чтобы приготовить ужин собственным детям и мужу.

По сути, мама была матерью-одиночкой, воспитавшей Катю как родную дочь, говорила Аура. Во всяком случае, с Катей она обращалась лучше, чем со мной. Катя была Маленькой Мисс Совершенство, а я все время доставляла неприятности. Для Родриго было важно, чтобы Катя росла уравновешенной, обеспеченной и счастливой. Он защищал ее, что бы ни случилось. А в то время Катя особенно боялась, что ее снова бросят, поэтому Хуанита потакала любому требованию Родриго.

Аура много рассказывала о днях, проведенных в полном одиночестве. Мать часто оставалась на работе до девяти или десяти часов вечера. После школы Катя любила проводить время с друзьями, обычно она отправлялась к кому-нибудь в гости за пределы их жилого комплекса и никогда не брала с собой младшую сестренку, домой она друзей приводила редко — один из таких визитов стал последним. Придя на кухню за чем-нибудь вкусным для себя и гостей, Катя обнаружила в морозилке поднос с зелеными кубиками льда, которые приняла за сладкий лаймовый лед с добавлением «Джелл-О» или «Кул-Эйда». Эти кубики приготовила Аура, но зеленый наполнитель оказался лизолом. Ауре нравился запах жидких моющих средств, к тому же она обнаружила, что если смешать их с каплей воды и заморозить в форме для льда, то запах получится особенно свежим. Нужно поднести кубики к самому лицу, коснуться кончиком носа льда, что само по себе очень приятно, — двадцать лет спустя, стоя на своей бруклинской кухне, она продемонстрировала это мужу, правда с обычным льдом: вдохнуть как можно глубже, м-м-м, и тогда в самой глубине носовых пазух ты почувствуешь едкое покалывание! Уже тогда от аллергии у Ауры постоянно закладывало нос, и это состояние только усугублялось от жизни в загрязненном городе. Ей пришлось прооперировать нос, после того как в тринадцать лет, в самом мятежном подростковом возрасте, она начала столько курить, что в школе ее даже прозвали «соской». Катя преподнесла каждому из друзей по кусочку завернутого в салфетку льда. Один достался и Ауре, которая немедленно поднесла лед к носу, глубоко вдохнула и радостно посмотрела на остальных, ожидая, что они тоже придут в восторг от ее замороженного лизола, но увидела только высунутые розовые языки Катиных подружек, облизывавших зеленые кубики. Позже Аура так и не смогла объяснить, почему она не предупредила девочек, она ведь и представить не могла, что кто-то окажется настолько туп, чтобы облизать лизоловый лед.

Чертова идиотка, орала Катя, ты отравила моих друзей! Отовсюду раздавался панический девичий вой: вызовите скорую! Аура оглядывалась, раскрыв от изумления рот: они же шутят, да? Некоторые девочки, отплевываясь и всхлипывая, уже звонили родителям. Ты до конца жизни просидишь в тюрьме! — кричала Катя. Оглушенная страхом и стыдом, Аура заперлась в ванной. Несмотря на всю истерию, никто не заболел, никого даже не стошнило; лизнув только раз или два, все девочки побросали кубики на ковер. Позже Хуанита, должно быть, с трудом преодолев приступ жалости к Ауре, вынуждена была наказать дочь: никакого велосипеда в ближайшие две недели! Родители некоторых девочек запретили им ходить в гости к Кате — такой перегиб обернулся для нее большим унижением в школе.

Я могла вернуться домой и обнаружить на полу шесть трупов! Аура слышала, как Хуанита плакала в трубку Маме Виолете, бабушке. Хуанита боялась, что Аура слабо отличала фантазии от реальности, потому что очень много времени проводила одна. Но матери нужно было работать, чтобы оплачивать обучение обеих девочек. Что она могла поделать?

Чтобы Аура не оставалась вечерами в полном одиночестве, Родриго и Хуанита купили ей на рынке щенка шотландского терьера. Аура была в восторге. Но почти сразу щенок заболел и спустя всего неделю умер. Мама пыталась убедить Ауру, что в этом нет ее вины, что рыночные торговцы намеренно продали им смертельно больную собаку.

Во всех незаконченных рассказах и фрагментах, обнаруженных мной в компьютере Ауры, юную девочку-рассказчицу обижает сводная старшая сестра:

— Это из-за тебя уволилась наша домработница!

— Это вранье! — ответила я с нажимом, почти закричав.

— Это из-за тебя мой папа не отвез нас сегодня в школу, — продолжала она.

Я сглотнула слюну и повторила свои слова уже без былой убежденности.

Со дня свадьбы Родриго и Хуаниты прошло два года.

В дневнике Аура написала:

У меня есть все, даже дневник, и любовь моих родителей.

Мне десять, а моя сестра все время занята. Знаете, я очень люблю писать рассказы, и я отправила один в газету «Ля Хорнада».

Мамочка читала лекцию в университете, это было обалденно, я так счастлива!

Я оделась и поела, мама невыносима, я не знаю, что с ней такое, но, по правде говоря, я сейчас не слишком-то ее люблю, скорее даже наоборот, мы просто несовместимы, она начинает злиться, стоит мне сказать хоть слово. Но, может, я просто в плохом настроении, так что пойду на улицу, покатаюсь.

Что-то случилось, у меня странное чувство, будто все не так, как прежде. Папы все время нет дома, а когда он приезжает в выходные, я вижу: что-то не так.

Думаю, мне нужен новый друг. Мне бы хотелось, чтобы эта дружба была преисполнена любви, чтобы мы все время говорили, как любим друг друга, общались знаками, понимали с полуслова, но пока что я не встречала таких друзей.

Сегодня самый обычный день, я не скучала, но и не веселилась. Но вечером мы пойдем в «Перисур» за купальником для Кати.

Я решила пообедать, а поскольку ненавижу есть с Катей, то отправилась на кухню к Урсуле, она уже почти доела, но я пообещала поесть быстро и спокойно, потом мы сидели с Урсулой и пили чай со сладкими булочками, и я говорила с ней по-английски и объясняла, что значит каждое слово.

Карденас набрал много голосов, включая голоса моих мамы и папы, и я с ними заодно.

Мы вышли и встали напротив конгресса, чтобы поддержать нашу партию. Люди из ПНД[17] сильно шумели, а мы только делали пальцами букву V в знак победы, если к толпе из здания выходили представители ИРП, то мы поворачивались спиной. Моя мама знала одного из ИРП, и когда он вышел, начала его оскорблять. А у меня был плакат:

НЕТ ФАЛЬСИФИКАЦИЯМ

Сегодня я счастлива и поняла, что, даже если мать не может проводить все свое время с дочерью, это не делает ее плохой матерью, есть вещи поважнее потраченного времени.

Я ношу бюстгальтер!

Дорогой дневник,

наверняка ты задаешься вопросом, почему я к тебе обращаюсь. Снова проблемы с мамой или накатило одиночество? Нет, сегодня дело в другом, мне просто хочется писать. Я расскажу тебе все, что произошло…

Вечером мы поехали на роликовый каток. Там было две площадки, большая и маленькая, обе освещенные. Мы катались на большой — за нами увязался какой-то несчастный дурачок, но его прогнали.

Я встретила инструктора.

Я не знаю, почему на меня так разозлилась Фрида.

Я чувствую себя блохой, никто не обращает на меня внимания, мне хочется заплакать. Чувствовать себя блохой унизительно, и мне очень больно. Я все время слышу усмешки моей идеальной сестрички, получающей одни только похвалы, поздравления и любовь, и мое сердце разрывается на кусочки. Наверное, такова жизнь, просто одним людям дано больше других.

Как ненормальная играла в компьютер, переделала домик Барби, смотрела телевизор, читала, навела порядок на столе.

Поступить в среднюю школу было очень тяжело.

Но есть кое-что похуже — наши с мамой отношения.

Я не могу ее больше выносить. Если она не интересуется мной, то почему я должна интересоваться ей?

Советы, как не стать такой мерзкой сукой, как моя мама:

1) не мешайте своим детям;

2) не орите на них;

3) делайте каждый их день незабываемым, чтобы они никогда не узнали, что такое скука.

Я полная кретинка. Ничего не замечаю и наскучила даже себе самой, я ненавижу себя! Мне очень нужен кто-нибудь, кому я смогу высказать все это, кого смогу обнимать часто и крепко. Но я смотрю вокруг и никого не нахожу.

Дорогой дневник,

мамы нет, я одна, так что могу делать что захочу, мама запретила мне выходить, но мне наплевать, я все равно встречусь с тем парнем на мотоцикле, и он действительно очень быстро ездит.

Я еду с ним, и он высаживает меня не там, где нужно, я голодна, поэтому иду в магазин и сую в карман пару шоколадных батончиков, продавец это замечает, я выбегаю из магазина, но он ловит меня за плечо и отбирает шоколад, в следующий раз буду воровать осторожнее.

Затем я пошла на этот жуткий рынок и наткнулась на Луиса, который угостил меня виски, поначалу оно показалось мне крепким, но я привыкла. Около 10:40 я решила идти домой, как раз вовремя, чтобы обмануть маму.

На завтрак были яйца, но есть не хотелось, мне вполне хватило виски. Потом пришлось проводить маму на работу, и пока она думает, что я сижу тут, за одним из многочисленных столов, я спускаюсь вниз к автомату с газировкой. Нахожу автомат и аккуратно, чтобы никто не заметил, шарахаю по нему и вытаскиваю банку. М-м-м, вкусненько. Потом поднимаюсь наверх, а мама так и не знает, что я сегодня делала.

Возможно, Аура подозревала, что мать сует нос в ее дневники, или же эта последняя запись была ее фантазией. Хотя кто знает. К тому времени Аура уже начала тусоваться в Копилько со старшими ребятами, и, по ее собственным словам, некоторые ее проделки не сильно отличались от этой.

Мы с Хуанитой так и не смогли сесть и обговорить раздел имущества Ауры; мы просто не затрагивали эту тему. Я был готов отдать практически все, что ей захотелось бы, и уж точно детские дневники дочери. Мне позвонил кузен Хуаниты и потребовал компьютер Ауры, но я отказал, и не только потому, что его купил я, а потому, что очень многое на его жестком диске принадлежало нам обоим или было частью наших отношений: фотографии, музыка, свадебный сайт, тексты, над которыми мы вместе работали; на нем были сохранено все, что писала Аура. Вместо этого я пошел к мастеру и заплатил за то, чтобы он скопировал на диски все содержимое компьютера, за исключением, по совету юристов, ее электронной почты. Но примерно через месяц после смерти Ауры я получил письмо от адвоката Хуаниты — юриста из университета, одного из коллег Леопольдо: у меня было два дня, чтобы освободить квартиру в Эскандоне, где мы с Аурой жили. Вообще-то письмо предназначалось даже не мне, а одному из моих нью-йоркских друзей, юристу, приезжавшему на нашу свадьбу и присутствовавшему на похоронах. Хуанита и ее поверенный, видимо, полагали, что он мой адвокат, но он, хоть таковым и не являлся, помог мне найти другого в Мексике. Очевидно, у них не было законного права столь стремительно выселить меня, овдовевшего мужа, хотя юридически квартира принадлежала Хуаните, но у меня не было ни сил, ни желания сопротивляться. Не потому, что я их боялся. Я бежал от необходимости столкнуться со всей мощью их ненависти и обвинений. Я забрал из квартиры все. Должно быть, это удивило Хуаниту. Вероятно, она думала, что я оставлю большую часть вещей Ауры, включая тот старый кофр, в котором она хранила детские дневники, наряду со школьными тетрадями и другим барахлом. С собой в Бруклин я увез и диски с содержимым ее компьютера.

Я оставил в квартире только одну вещь — книгу политических афоризмов Леопольдо, подписанную в дар Ауре. Я положил открытую книгу на пол обложкой вверх и с силой наступил на нее, так, чтобы оставить четкий отпечаток подошвы, а затем закинул ее в гору мусора. Еще я оставил нашу дешевую мебель, включая сосновый обеденный стол с плотницкого базара в Тлялпане, школьные сочинения Ауры и аккуратную стопку старых семейных фотографий; а также конверт с серебряным браслетом, принадлежавшим в детстве Хуаните, с ее именем, выгравированным на маленькой бляшке, и запиской о том, что этот браслет был на Ауре в тот последний день на берегу.

У меня есть дядя, который возненавидит тебя, сообщила мне Аура вскоре после того, как мы начали встречаться. А ты будешь ненавидеть его.

Но я не ненавидел Леопольдо. Он был одним из немногочисленных родственников Ауры, она любила его и, казалось, он тоже любил ее, так что я изо всех сил старался найти с ним общий язык. К тому же он был забавным. Ему нравилось выражаться афоризмами. Наблюдая в ресторане за пожилой парой за соседним столиком, закатившей официантке бурную сцену и отчаянно жестикулирующей, он заметил тем слегка суховатым тоном, которым, должно быть, очаровал шестилетнюю Ауру и ее кузенов, называя их bichitos: старикам стоит выходить на люди, только чтобы быть лапочками.

Но он также был заносчивым и тщеславным человеком, который прекрасно знал, что все вокруг это замечали, а в некоторых случаях, очевидно, даже получал истинное удовольствие, заставляя людей гадать, действительно ли он такой мерзкий или это своего рода извращенный спектакль. Как и его сестру Хуаниту, мать в раннем возрасте отослала сына подальше от себя, в военное училище в Табаско, где умный, чувствительный и замкнутый мальчик натерпелся всякого. Манера держаться навытяжку, старомодная церемонность в общении, человеконенавистничество и враждебность появились в те годы вместе с незаживающей раной в его душе.

Я не до конца понимал, насколько он ненавидит меня, до тех пор пока на похоронах Ауры случайно не поймал его взгляд. Я рыдал в окружении друзей, казалось, я был не способен поприветствовать или обнять кого-то, не разрыдавшись. Повернувшись, я встретился с прямым, переполненным лютой ненависти взглядом Леопольдо. Помню, как тогда подумал: «А это еще что?» Но быстро забыл обо всем, в тот момент мне казалось совершенно нормальным, что все ведут себя неадекватно. Позднее я лучше понял значение этого взгляда. В нем была не только ненависть. Это был взгляд следователя, полный нарастающей подозрительности и логических умозаключений. Он смотрел на меня, как Порфирий Петрович смотрел на Раскольникова.

10

В первую зиму после смерти Ауры я все время следил за тем, чтобы не потерять перчатки, шляпу или шарф. С тех пор как в детском саду на меня возложили ответственность за сохранность моих перчаток, шляпы и шарфа, кажется, не было ни одной зимы, чтобы я что-нибудь не потерял. К слову, Аура была такой же рассеянной, если не хуже. По нашей большой кладовке было раскидано около дюжины непарных перчаток, ее и моих, напоминавших одиноких птиц в заброшенном зоопарке. По меньшей мере один раз за зиму Аура влюблялась в какую-нибудь шапку (зимние головные уборы все еще были для нее экзотикой) и носила ее повсеместно, даже когда на улице было не холодно. Запуская руки под очередную шапку, ведомый намерением покрыть поцелуями ее расцвеченные морозом щеки, я думал: это всего лишь вопрос времени, когда она ее потеряет, — и ни разу не ошибся. Мне вспоминается одно утро, проведенное в попытках восстановить наши похождения накануне: я обзванивал каждый бар и ресторан, в котором мы побывали, зачастую по-испански объясняя утренней бригаде уборщиков или поваров, какую именно шапку Аура могла забыть в их заведении. Куда бы я ни шел в ту первую зиму без Ауры, я все время похлопывал себя по застегнутым на молнию карманам куртки, чтобы убедиться, что перчатки все еще на месте, я продолжал это делать, даже будучи мертвецки пьян. Если я замечал, что молния расстегнута, если перчатка или хотя бы пальчик торчали из кармана, я вскрикивал и подчас проклинал себя вслух с таким остервенением, что люди на улице, в метро или за соседним столиком начинали бросать на меня встревоженные и любопытные взгляды. Я не потеряю эти перчатки, mi amor, обещаю тебе, бормотал я про себя, будто это были ее перчатки и она надеялась, что я их верну. И впервые за все прожитые мною зимы я не потерял ни перчатки, ни шапку. Но я потерял шарф — в одну длинную, январскую, пьяную ночь в Берлине, куда сбежал из Бруклина на все три недели праздников в ту первую зиму без Ауры. Я отказывался покупать новый, несмотря на зверский холод, царивший в этом городе, словно принесенный с бескрайних русских степей, усыпанных телами погибших воинов. Спустя неделю, по возвращении в Бруклин, я начал обматывать шею одним из шарфов Ауры, из черной пашмины с белым узором, расшитым серебряными нитями. Люди говорили: «Какой прекрасный шарф» или «Какой чудесный у вас шарф», а я отвечал: «Это Ауры», и иногда люди, в основном женщины, кивали: «Мне так и показалось», или просто похлопывали меня по плечу. Тот же самый шарф я намотал на шею, когда готовился к следующей зиме без Ауры.

В этот раз я продержался только до середины декабря, пока на выходе из метро не засунул руку в карман и не обнаружил, что перчатки в нем нет. Я зашел в кладовку и нашел старую перчатку с левой руки от какой-то другой пары, но когда в скором времени потерял и ее, то уже не переживал. Но я все еще надеялся не потерять шапку, серую матерчатую летчицкую шапку с ушами из искусственного меха. Аура была со мной, когда я купил ее за десять долларов в Чайнатауне в нашу последнюю зиму.

* * *

Аура жила в Копилько примерно с шести лет и до того момента, пока не уехала в Техасский университет. После возвращения из Брауна она несколько месяцев прожила в новой высотке с матерью, а затем одна перебралась обратно в Копилько, ту квартиру мать еще не успела продать. Именно в Копилько мы с Аурой провели нашу первую ночь. Сколько поворотных событий в жизни Ауры произошло в этом месте. Когда ей было одиннадцать, к ним из Такско приехала погостить бабушка, Мама Виолета. Предполагалось, что она останется на месяц или дольше, был даже шанс, что она переедет к ним насовсем. Но через несколько дней разразился скандал, который Аура подслушала у дверей своей спальни: Мама Виолета страшно оскорбляла ее мать, даже назвала ее шлюхой, Хуанита кричала в ответ и требовала, чтобы бабушка немедленно уехала. И бабушка уехала. Аура думала, что Мама Виолета в бешенстве выбежит из квартиры и, побродив по стоянке, смиренно вернется домой, чтобы в слезах попросить прощения за произнесенные в запале ужасные слова. Однако вместо этого она просто собрала чемодан и ушла, больше не сказав ни слова ни дочери, ни даже внучке. В те времена Хуанита редко пила, каждые выходные устраивала пробежки вместе с Родриго и занималась аэробикой, ее тело было подтянутым, кожа гладкой и свежей, она всегда красиво одевалась. О, ты не представляешь, какой хорошенькой она была, с детской гордостью и обожанием говорила Аура. Она так никогда и не узнала, или не сказала мне, из-за чего вспыхнула ссора, но верила, что если и было событие, ставшее отправной точкой медленного, поначалу незаметного падения Хуаниты, то это была та самая ссора с Мамой Виолетой.

Спустя шесть лет Хуанита выставила из Копилько и Катю. К тому моменту никто уже не считал ее такой идеальной. Увлеченная перспективами, которые открывались перед ней благодаря красоте, своенравная, помешанная на парнях, она всю юность воевала с Хуанитой. Несмотря на прекрасные выпускные оценки, она провалила крайне сложный вступительный экзамен в Национальный университет. Поэтому, когда пожелавшую обучаться бизнес-управлению и мечтавшую о карьере в сфере моды Катю приняли в частный университет, Хуанита кое-как наскребла денег и выдала их ей на обучение. Неделя шла за неделей. По вечерам Катя возвращалась домой с пакетами из «Паласио-де-Йерро» и других дорогих магазинов, однажды она начала щеголять в новых итальянских кожаных сапожках, которые так запали Ауре в душу, что каждый раз, покупая себе обувь в Нью-Йорке или просто глазея на витрины, она словно видела среди прочих моделей эти Катины сапоги, слегка поношенные, пыльные и печальные, а заодно вспоминала сводную сестру, которая после стольких лет доминирования и тирании неожиданно исчезла из ее жизни. Дабы не расстраивать Родриго, Хуанита практически всегда закрывала глаза на дедовщину, устраиваемую Катей младшей сестре. Но как только Хуанита обнаружила, что Катя, притворяясь, будто каждое утро уходит на занятия, на самом деле так и не была зачислена ни в одно учебное заведение и спустила все отложенные на образование деньги на шмотки, эти сапоги и своего бойфренда, она отлучила Катю от семьи. Родриго не стал защищать дочь, возможно, просто не рискнул. Кате стукнуло девятнадцать, она уже не была ребенком и совершила ужасающе неблагодарный поступок; что ж, пора было ей научиться самой отвечать за себя. И Катя, не тратя времени даром, взялась за устройство своей жизни, будто отлучение от Копилько и семьи стали для нее давно вожделенным благом. Она нашла жилье, кое-какую работу модели, а затем устроилась секретарем в экономический институт. При этом она вернулась к учебе, поступила на вечернее и самостоятельно оплачивала обучение. Родриго, не скрываясь, но и не афишируя этого, продолжал общаться с дочерью. Хуанита так никогда и не простила Катю. Но и Катя не простила Хуаниту, так и не выказав желания повиниться и не сделав никаких шагов к примирению. Пройдет десять лет, прежде чем Катя и Аура встретятся снова.

Аура не видела и не говорила с бабушкой с двенадцати лет, но в нашей бруклинской спальне стояла в рамке фотография Мамы Виолеты. На снимке была изображена светлокожая, в морщинах, европейского типа женщина с длинными костлявыми конечностями, дряблыми щеками, вялой линией рта (в точности как у Хуаниты, когда та бывала расстроена) и знакомой тревогой во взгляде печальных, умных глаз. На нашей постели, поверх разноцветного покрывала, лежала подушка с рюшами, с вышитыми Мамой Виолетой цветами на черных стеблях; лепестки в бодлеровских тонах — фиолетовом, жемчужно-сером и малиновом, — а на цветочном горшке желтыми стежками крупно выведено «АУРА».

Знаменитый первый сеанс психотерапии, когда Ауре было одиннадцать:

Ты чувствуешь, что мама прислушивается к тебе, Аура?

А ваша мать прислушивается к вам, доктор? Хуанита, обеспокоенная травмирующим эффектом, который могли оказать на девочек семейные неурядицы: разрыв с отцом Ауры, побег матери Кати, ссора с Мамой Виолетой, — по очереди привела обеих на прием к психоаналитику Норе Банини, работавшей на факультете психологии. Девочка с внешностью эльфа, одухотворенным личиком и дрожащим голосом, с челкой, закрывающей глаза, сидела, подавшись вперед, на мягкой кожаной кушетке, поставив локти на колени и положив подбородок на сплетенные пальцы, и в упор смотрела на расположившуюся напротив Нору Банини, которая продолжала невозмутимо настаивать:

Мне кажется, ты злишься, Аура. Но поскольку мы только что познакомились, мне кажется, что ты злишься не на меня. Ты злишься на свою маму?

Но я хочу узнать вас поближе, доктор. Вы злитесь на свою маму?

Пожалуйста, Аура, зови меня Норой. Может, ты злишься на свою маму, потому что она привезла тебя сюда? Как ты думаешь, почему она хотела, чтобы мы поговорили?

Давайте поговорим о вашей матери. Она добра к вам? Почему вы не хотите говорить о своей матери, доктор?

Аура продолжала встречаться с доктором Норой Банини до двадцати семи лет, в последние годы только во время приездов домой из Нью-Йорка. Катя, самостоятельно оплачивая сеансы, посещала Нору Банини и в тридцать, когда уже обзавелась семьей и детьми.

Летом 1990-го (падение Берлинской стены, Советский Союз на грани развала) Ауру отправили в летний лагерь на Кубу. К тому моменту Хуанита, не по зову сердца, а чтобы досадить Родриго, резко сменила взгляды на антилевацкие. Зачем посылать Ауру на Кубу? Когда-то она мечтала учиться балету у великой Алисии Алонсо, но эти мечты были в прошлом. В тринадцать, подстегнутая фальсификацией мексиканских выборов и вторжением США в Панаму, Аура во всеуслышание объявила себя коммунисткой и сторонницей кубинских революционеров. Хуанита предвидела, по крайней мере так всегда утверждала Аура, что пары недель, проведенных дочерью на Кубе, будет достаточно, чтобы развеять ее подростковые иллюзии. В лагере на берегу океана собрались подростки со всех концов света, многие из них прибыли из скандинавских стран. Их разместили в здании, напоминающем старую больницу, с длинными выкрашенными зеленой краской коридорами и чередой таких же зеленых, невыносимо душных комнат, в каждой из которых стояло по шесть коек. В первую ночь Аура не могла уснуть от удушающей жары и раздававшегося из непроглядной тьмы соседней комнаты душераздирающего плача другой мексиканской девочки: ее бумажник, который родители любовно набили долларами, был украден. За пару первых дней Аура потеряла на пляже сандалии, а потом пропали или были украдены ее кеды. В результате пришлось ходить босиком. Их кормили одним рисом и фасолью, после каждого приема пищи ребята должны были соскребать остатки с тарелок в бадью, которую проносили по всей столовой, чтобы потом добавить эти объедки к рису и фасоли, подаваемой к столу в следующий раз. Эта масса с каждым днем становилась все более липкой и похожей на блевотину. Аура перестала есть. Когда мать приехала встречать ее в аэропорт имени Бенито Хуареса, Аура была так худа, что придерживала штаны руками, она шла босиком, ее загоревшая на жарком солнце кожа покрылась россыпью расчесанных пятен от укусов насекомых, а вещи не стирались с момента отъезда из Мексики три недели назад. На вопрос Хуаниты, как она провела время в лагере, та жизнерадостно ответила: развлекалась с датскими мальчишками, мамочка!

С тех пор «коммунизм» ассоциировался у Ауры с общей бадьей с тухлым рисом и фасолью, воспоминание о которой неизменно провоцировало рвотные позывы. Но ее новообретенная худоба придала ей очарования Гавроша, чего даже она не могла не заметить. Бурное восхищение от своего облика в зеркале быстро довело Ауру до грани анорексии, на которой она и балансировала лет до двадцати. Через пару недель на ночной рейв-тусовке под открытым небом в Боске-де-Тлялпан[18] она встретила парня, ставшего ее первым бойфрендом. Хуанита, конечно же, запрещала Ауре ходить на рейв-вечеринки, но это препятствие было быстро устранено с помощью выдуманной ночевки в доме у подружки. Обман вскрылся довольно быстро, Ауру заперли на два месяца, но она всегда с нежностью вспоминала об этом периоде, поскольку именно тогда, одним прекрасным воскресным вечером обнаружила в кабинете дядюшки Леопольдо сборник избранных произведений Оскара Уайльда в синем переплете; это имя было знакомо ей по календарям из книжного магазина «Ганди», а еще по майке Темного, или О. Д., красившего ногти и глаза в черный цвет, друга ее парня с рейв-тусовки: лицо на майке с грустными глазами, отвисшим подбородком и прической, обрамляющей лицо, словно сложенные крылья птицы, напомнило ей Маму Виолету. Аура захватила книгу в Копилько, дабы скрасить себе оставшиеся недели заключения. Розовой ручкой на обложке дневника она написала: Я никуда не езжу без дневника. Каждому человеку нужно иметь с собой что-то сентиментальное, чтобы почитать в поезде, — надпись была окружена облаком розовых сердец. Пятнадцать лет спустя, когда мы переехали в квартиру в Эскандоне, она извлекла из коробки с книгами тот самый тяжелый синий том и, вертя его в руках, рассказала мне эту историю. Теперь он у меня, в Бруклине.

Парня, встреченного на рейве, звали дос Сантос, ему было восемнадцать, на пять лет больше, чем Ауре. Вообще-то это была его фамилия — дос Сантос, но Аура называла его по имени, только когда звонила ему домой и трубку брал кто-то из родителей. В старом кофре, где Аура хранила дневники, я нашел поэмы дос Сантоса, сотни поэм, множество ксерокопий, сложенных в пластиковые папки. Когда они познакомились, дос Сантос закончил работу над шестисотстраничным романом, который дал прочесть отцу. Тот с воодушевлением взялся читать и, закончив, сказал сыну, что это бессмысленное барахло, безнадежное, без единой искры таланта. Несмотря на всю свою внешнюю крутизну, дос Сантос был мальчиком доверчивым и даже наивным, благоговеющим перед отцом, выдающимся экономистом ИТПМ[19]. Морально уничтоженный, парень поклялся никогда больше не писать, хоть и считал, что лишь ради этого стоит жить.

Никогда раньше Аура не чувствовала себя такой нужной кому-то, кроме своей матери. Вот уж чего точно не стоит делать начинающим авторам, сказала Аура дос Сантосу, так это показывать свои труды родителям: здравый совет, которому сама Аура следовала редко. Она прочла творение дос Сантоса, и оно привело ее в ужас. Она ничего не сказала лишь потому, что хотела его поддержать. Страницы необузданного текста с грамматикой собственного сочинения, переполненные дурацкими и непристойными шутками, а все образы настолько странные, что парень должен был благодарить отца, что тот не упек его в психушку! (Этого романа не было среди писанины дос Сантоса, найденной мной в кофре.) Энтузиазм и похвалы Ауры, подкреплявшиеся, вероятнее всего, поцелуями, отрепетированными с датскими мальчишками на кубинском пляже, восстановили веру дос Сантоса в свое литературное дарование, подпитали его мятежный дух и превратили простого тинейджера, восемнадцатилетнего неудачника, встречающегося с тринадцатилетней девчонкой, в Поэта или кого-то вроде того. Аура и дос Сантос стали друг для друга незаменимы. Он был той самой родной душой, по которой так истосковалось сердце Ауры.

ГДЕ ЖЕ ТВОЕ ЧУВСТВО ЮМОРА, МАМА?

ЛЮБОВЬ

Нет в этом ничего ненормального: любовь. Влюбиться, строить любовь юную и невинную, хоть и ужасную. Ничего ненормального нет и в том, чтобы думать, что весь мир против меня: если верить Фрейду, паранойя является естественной реакцией на юношескую любовь. Кстати, в моем случае паранойя была небезосновательной. Она воцарилась в голове моей матери, когда та нахмурила брови, воздела руки к небесам и застонала: к нам наведался объект ее черной ненависти. Мой Первый Бойфренд сидел там — в ее кресле! — спортивные солнцезащитные очки в пасмурный осенний вечер пятницы, очевидно, маскировали затуманенный марихуаной взгляд. Расслабься, ма; где твое чувство юмора? Но у моей мамы, матери-одиночки, нет чувства юмора, когда дело касается ее тринадцатилетней, половозрелой, менструирующей дочери. Ни капли. Моя мать-одиночка переполнена суровыми подозрениями, нашпигована тяжкими опасениями, в основе которых статистика, данные опросов, прогнозы наихудших сценариев. И все это не имеет никакого, или очень отдаленное отношение, хотя, скорее, все-таки никакого, к тому, что ее дочь влюбилась в первый раз в жизни. Вместо поддержки и участия, наказания и запреты посыпались, словно пожелтевшие листья с веток. Эта осень никогда не пройдет: она, запустив цепную реакцию, разрушила будущее до его наступления. Ускоренная перемотка вперед, когда мне хотелось отмотать назад.

Аура Эстрада

Как правило, презрение властной матери к бойфренду дочери-подростка лишает парня шансов, а дос Сантос и Аура вне всяких сомнений не были парой, союз которой могла бы благословить даже нерадивая мать. В конце концов дос Сантос исчез из жизни Ауры, его будто медленно уносило с отливом, волн которого он даже не замечал, пока через пару лет в свои двадцать с небольшим не скрылся с ее горизонта. Но Аура продолжала верить в дос Сантоса, как спустя много лет верила в меня. Каждый раз, заходя в книжный магазин в Мехико, я знал, что именно она надеется увидеть на полке с новинками: только что вышедший роман или сборник стихов дос Сантоса. А я всегда думал, но никогда не произносил вслух, что парню уже за тридцать, и если какой-нибудь его книге суждено было увидеть свет, то это бы давно случилось.

В последнюю нашу встречу Лола, ближайшая подруга Ауры в Национальном университете, тоже росшая с матерью-одиночкой в Мехико, сказала: я всегда мечтала о матери, которая оберегала бы и защищала меня независимо ни от чего. Понимаешь, что я имею в виду? О матери, которая сражалась бы за меня и как мать, и как отец.

Я более или менее понял. Думаю, я тоже не отказался бы от такого родителя, когда был подростком, поскольку мой отец был полной противоположностью человека, способного за меня постоять.

Этот разговор с Лолой состоялся в канун Нового года в нью-йоркском баре на Ладлоу-стрит. Она все еще писала докторскую в Йеле и по-прежнему, как в те времена, когда Аура была еще жива, постоянно ездила в Нью-Йорк на автобусе, чтобы повидаться с Берни Ченом, аспирантом в Корнелле, своим официальным женихом. Однажды, пятью годами ранее, когда в самом начале наших отношений с Аурой я впервые увидел Лолу, она отвела меня в сторону и выдала продиктованное избытком алкоголя предупреждение: если Хуанита одобрит тебя, то Аура будет с тобой. Но если окажется, что мать против, — Лола молча покачала головой, — то ничего не выйдет. Ты ведь понимаешь это, правда?

Ты хочешь сказать, что, если мать Ауры не захочет, чтобы мы были вместе, она сможет нас рассорить? — спросил я.

Хуанита обладает какой-то сверхъестественной властью над Аурой, ответила Лола. Такое ощущение, что она умеет метать громы и молнии прямо из Мехико.

Я встречаюсь с Хуанитой через несколько недель, ответил я. И ты не поверишь где: в Лас-Вегасе.

Лола постаралась приободрить меня. Как только Хуанита увидит, как Аура счастлива с тобой, сказала она, все будет в порядке, ведь, в конце концов, для Хуаниты нет ничего важнее счастья дочери.

С отлучением Кати отпала необходимость оплачивать ее счета, и появилось больше денег на образование Ауры. Аспиранту по сравнительному литературоведению нужно было свободно владеть тремя языками, поэтому следующие три лета Аура провела в Европе, дважды ездила в Париж учить французский, и один раз в Кембридж прослушать курс по английской литературе. За свою жизнь Хуанита и Родриго всего несколько раз пересекали границу Мексики, они изредка ездили в Техас на машине и однажды были в Белизе. Проявить благодарность, достойную жертв, принесенных ее матерью, было невозможно, но Аура все равно старалась. Круглосуточная дочь матери-одиночки — так писала о себе Аура в дневнике. Аура настойчиво называла Хуаниту матерью-одиночкой, поскольку из-за постоянных разъездов Родриго та вынуждена была справляться со всеми делами сама. Даже когда она не могла полностью разобраться в мучивших ее предчувствиях, Ауру часто охватывало глубокое беспокойство за мать. В будни она всегда торопилась из университета домой и сменяла у плиты домработницу Урсулу, чтобы приготовить себе и Хуаните обед, старалась выманить мать из кампуса, чтобы та провела пару лишних часов с дочерью, а не торчала в ресторанах или кафе с преподавателями или коллегами, ведь Аура знала: во время этих застолий мать зачастую не способна отказаться от рюмки-другой текилы, особенно если остальные тоже выпивают. Как и мать, Аура толком не умела готовить — прежде чем отправиться восвояси, ужин им делала Урсула, — но начала учиться по английской книжке рецептов кухонь мира, приобретенной по сходной цене на развале в книжном «Ганди». Чуть ли не каждый день она шла в продуктовый «Суперама» со списком нужных ей ингредиентов. Ауре нравилась рыба, потому что та считалась полезной и быстро готовилась, но названия рыб в ее кулинарной книге отличались от наименований морепродуктового отдела супермаркета. Также большая часть рыбы была слишком дорогой, но в магазине было полно запакованного филе «пунта-де-вента» по вполне приемлемой цене. У нас сегодня «пунта-де-вента», ма! — радостно сообщала она матери по телефону, звоня, чтобы поторопить ее из университета, и когда бы Хуанита ни спросила: «Опять?», Аура уверяла ее, что в этот раз приготовила рыбу совершенно иначе: жареную, запеченную, в томатном соусе веракруз или даже масляном меньер.

Однажды Хуанита сказала: Аура, милая, не нужно каждый день покупать «пунта-де-вента», я дам тебе денег на что-нибудь посвежее, мы можем себе это позволить. Аура сконфуженно спросила: почему? Хуанита поинтересовалась, не считает ли Аура случаем, что «пунта-де-вента» — это сорт рыбы? Конечно это рыба, сказала Аура. Погоди, нет? А что же это? И мать объяснила, что «пунта-де-вента» в супермаркете называют любую уцененную рыбу, которую нужно срочно распродать из-за истекающего срока годности. О-о-о! Когда они обе отсмеялись, Хуанита сказала: ox, mi amor, не нужно готовить для меня каждый день. Повисла тишина. Аура спросила: ты хочешь сказать, чтобы я больше вообще не готовила для тебя? Hija, ответила Хуанита, это ежедневное мотание между домом и работой только для того, чтобы поесть, просто убивает меня, чертовы пробки! Аура издала короткий смешок, подхваченный вымученным хохотом матери, в итоге обе снова рассмеялись, но уже не так залихватски. Hija, родная моя, Хуанита попыталась смягчить ситуацию, ты слишком много на себя взвалила: походы по магазинам, готовка. Ты можешь сберечь столько времени. Разве тебе не приятней будет обедать с друзьями?

Все мы иллюзия, как-то раз заметила Хуанита в ходе другого разговора, описанного Аурой в дневнике.

Никто из тетушек Ауры не был на самом деле их семьей. Не по крови. Липовая или выдуманная семья, семья-протез — так называла их Аура.

И что мне с того? — спросила Аура. Мне должно стать легче от того, что я иллюзия?

Мы обе, не только ты, ответила мать. Наслаждайся этим и будь благодарной, вместо того чтобы все время пререкаться.

Кого Хуанита имела в виду? Своего мужа, или обоих своих мужей, быть может, она считала съемными протезами всех мужей на свете, отстегивающимися частями иллюзорной семьи? И только отношения матери и дочери были реальными в этом мире?

Когда я читал в дневнике Ауры о месяцах, прошедших с нашего знакомства, о ее возвращении из Брауна в Мехико и поездке на Рождество в Гуанахуато, мне было странно не видеть даже упоминания о себе среди привычной толпы ее близких: дядей, Мамы Лоли, Вики Падилья, крестных и по совместительству преподавателей Ауры, Фабиолы — всех, с кем год спустя я встречу Рождество в качестве нового, зрелого бойфренда Ауры из Нью-Йорка. Босс Хуаниты, по прозвищу Драматург, тоже приехал на Рождество в Гуанахуато. Когда ему было чуть за двадцать, он написал что-то вроде пьесы — «Разгневанного Молодого Мачо», которую до сих пор периодически ставили в мексиканских университетах. Еще в колледже Герника Аура сыграла в этом спектакле молодую, бойкую, но безжалостно угнетаемую жену главного героя. «Мне не нравится вынимать пули из собственного тела, черт возьми!» — так звучала одна из ее реплик, в минуты настоящего или притворного горя ставшая любимой присказкой всех женщин в доме Ауры, включая Урсулу. В свои пятьдесят Драматург был главой отделения гуманитарных наук, одним из самых влиятельных людей в университете. Вскоре после студенческой забастовки, вынудившей Ауру уехать в Остин, Драматург назначил Хуаниту секретарем-администратором своего отделения — тоже очень значительная, самостоятельная должность. У Хуаниты появился собственный кабинет этажом ниже, две секретарши и приличная зарплата. Это был умный, хотя и неожиданный ход — нанять Хуаниту. Никто лучше нее не разбирался в лабиринтах и хитросплетениях бескрайней университетской бюрократии; не было ни одного сотрудника факультета, клерка, охранника или водителя, с которым Хуанита не была бы на короткой ноге. Она могла пойти другим путем, став ответственным представителем университетского профсоюза; ей дали понять, что она была бы крайне полезна в этой роли. Но сердцем и душой Хуанита принадлежала профессуре, была привязана к педагогическому и исследовательскому факультетам, помогшим ей выжить, когда она только приехала в столицу с маленькой дочкой на руках. Университет принял Хуаниту в свои объятия подобно городу-государству эпохи Ренессанса, дабы вырастить из подкидыша знатную даму, всеведущую властительницу его стен.

В любом случае, написала Аура у себя в дневнике, она уже слишком взрослая, чтобы называть Драматурга «дядей». В свое первое утро в Гуанахуато она отправилась прогуляться, чтобы по просьбе матери купить на рынке подарок для Драматурга — Аура выбрала резную деревянную подставку для ручек — и цветы для вечеринки в его честь, которую собирались устроить в доме матери тети Вики, где они остановились на праздники. Карлота Падилья была одной из последних оставшихся в живых звезд золотого века мексиканского кинематографа, теперь она в основном играла бабушек или старых мудрых служанок в телесериалах. Тетушка жила в Мехико, но ей принадлежала отреставрированная гасиенда на окраине Гуанахуато, походившая на монастырь колониальной эпохи, переделанный в пятизвездочный отель с примыкающим к нему старым огороженным фруктовым садом и бассейном. Аура чувствовала себя абсолютно счастливой, выполняя это партийное поручение, она восхищалась колониальной архитектурой и крутыми склонами гор, окружавших город. (Она любила цитировать слова пьяного доктора Вихиля из «У подножия вулкана»[20]: «Гуанахуато располагается в кольце крутых, живописных гор»[21].)

Я купила цветы (у миссис Д.) и, вернувшись домой, обнаружила там Драматурга, распивающего с матерью текилу, начался алкогольный марафон, который закончился кошмарно. Разговоры. Похвалы — искренние и лживые. Обед. Мясо. Я воздержалась. Текила. Мне — чай со льдом. Я доела и вышла из-за стола; я танцую одна в уголке, смотрю телевизор. Еще текила — матери и ее собутыльнику. В ходе ожесточенного политического спора муж матери занимает неожиданную позицию. Приезжает другой драматург, он ехал из Гвадалахары специально, чтобы встретиться с Драматургом. Еще текила. Мать начинает затрагивать очень болезненные темы. Настолько, что, уезжая, драматург № 2 прошептал мне: «Следуй своему предназначению!» А есть ли оно у меня? Мои нервы на пределе. Я хочу приступить к докторской, поехать в престижный университет, писать, учиться, работать, жить. Мой крестный чудесен. Он только и делает, что льстит мне. Не думаю, что верю ему. Как было бы здорово, будь хоть половина из того, что он говорит обо мне, правдой! Он в стельку. Как и моя мать.

Что же это были за болезненные темы, mi amor? Может, очередная издевательская дискуссия о том, как глупо ехать изучать латиноамериканскую литературу в университете гринго? Разве Хуанита растила и готовила Ауру не к тому, чтобы та училась за рубежом? А теперь не хотела ее отпускать. Хуанита панически боялась остаться без Ауры, боялась остаться одна, замужем за человеком, который больше не любил ее и не собирался ей помогать, потому что единственное, чем можно было ей помочь, — это любить ее. Этот страх она передала дочери, самый тяжелый багаж, привезенный Аурой с собой в Нью-Йорк. Аура не могла любить отчима, если он даже не пытался сделать ее мать счастливой. Она понимала, что в этом была не только его вина, но ее заботило исключительно счастье матери.

Почему ты позволил мне расти без отца? — спросила Аура в ресторане Гуанахуато, увидев его впервые за семнадцать лет; ее щеки пылали. Почему ты ни разу не ответил на мои письма? Пока все идет нормально, сказала она сама себе, я не расплакалась. Но затем заревела. Она опустила голову на сложенные на столе руки и рыдала, а отец пересел на соседний стул, положил ладонь ей на спину и недоумевал, зачем ему эта пытка и зачем она ей, и зачем вообще жить, если жизнь в конце концов оказывается таким дерьмом. Так они и сидели: отец в измазанных грязью штанах и рыдающая дочь, которую он не видел целых семнадцать лет.

Конечно, она не могла не заплакать. А он сказал то, что должен был сказать, положив руки на стол, он произнес оправдательную речь, по всей видимости, отрепетированную им в машине по пути из Сан-Хосе-Такуая: я считал, что у тебя должен быть один отец, hija. После того как мы с твоей мамой расстались, и она вышла за Родриго, я хотел, чтобы ты считала его своим отцом и любила его. Я думал, так будет лучше для тебя. Нехорошо ребенку иметь двух отцов. Конечно, я продолжал любить тебя и всегда скучал по тебе.

Спасибо, пап, сказала она. Я тоже всегда любила тебя и скучала по тебе.

Но спасибо за что? Чем дольше она впоследствии рассуждала об ответе отца, тем сильнее расстраивалась и злилась. В тот день ей показалось, что ее настоящий отец был умным, чувствительным, но неполноценным человеком, обитавшим в этом мире так же, как она, все время стремясь попросить прощения за свое существование. Все в нем: от кроткого взгляда, тихого голоса, обходительности, до загадочной грязи на брюках — наполняло ее жалостью. Она была уверена, что в связке «отец-дочь», любя и дополняя друг друга, им было бы легче жить. Но эта важная и столь необходимая обоим часть их существа была у них отобрана. Именно этот человек должен был быть ее отцом.

На следующий день после Рождества, попрощавшись с Фабиолой и кланом Эрнандесов и вернувшись от Мамы Лоли к дому Падилья, Аура поднесла было ключ к замку, когда огромная входная дверь содрогнулась в своей раме, будто от подземного толчка, затем послышалось металлическое клацанье внутри замочной скважины, и ручка двери бешено завращалась. Она подождала немного, вставила ключ, повернула его и распахнула тяжеленную дверь: внутри в мраморной прохладе вестибюля стоял Эктор, ее отец, выглядел он растерянным, спутанные седые волосы спадали на лоб. Его руки дернулись в сторону двери, которую Аура отпустила, и та закрылась. Они посмотрели друг на друга, расцеловались в обе щеки, несколько неловко обнялись, обменялись поздравлениями, и Аура сказала: вот это сюрприз, па, что ты тут делаешь? Он был одет точно так же, как тогда, — тот же костюм, она была в этом совершенно уверена, только без галстука, но Эктор выглядел постаревшим, будто прошло не четыре года, а целых десять лет. Он казался осунувшимся и изможденным. У меня никак не получалось открыть дверь, криво усмехнувшись, сказал он. Вики сообщила мне, что ты здесь, продолжал он, и я решил заехать поздороваться, да, но мне, к сожалению, уже пора, я как раз уходил, когда ты пришла.

Все в порядке, па, ответила она, счастливого Нового года. От замешательства ее голос прозвучал равнодушно. Взаимно, hija, сказал он, надеюсь, Новый год принесет тебе счастье, которого ты заслуживаешь, — и он снова наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, а затем сказал: прости, Аура, но эта дверь с каким-то секретом, ты не поможешь мне? Она открыла дверь, одновременно нажав на ручку и повернув боковой замок, и сказала: да, это непросто, па, — надавив на дверь обеими руками, она распахнула ее и придержала одной рукой, улыбнувшись и слегка поклонившись в знак того, что он может идти; казалось, он не заметил этого поклона, когда, поблагодарив ее, выскочил за дверь, словно птичка из опостылевшей клетки.

В конце садовой дорожки он нервно махнул на прощание и свернул на улицу. Аура видела отца в последний раз. В укромном уголке просторной гостиной она обнаружила мать и Вики, сидевших за столом в клубах сигаретного дыма, подобно двум прорицательницам, с опущенными глазами и бутылкой текилы. Аура была уверена, что они только что смеялись и замолчали, стоило ей войти. Они смеялись над моим отцом, подумала она. Она не позволит им издеваться над ним, она ни о чем их не спросит, пройдет сразу к себе в комнату, упакует вещи и всего через час будет на автобусной остановке. Но Вики спросила: ты видела Эктора? Ауре пришлось ответить: да, тетя. Аура была уже на полпути в свою комнату. Он приехал только для того, чтобы повидаться с тобой, не поднимая головы, сказала мать, Вики позвонила ему и сказала, что ты здесь. Я знаю, ответила Аура, спасибо, тетя Вики… Что ж, мне пора собираться… Но тут он вспомнил, добавила мать, что ему пора собирать пустые бутылки на рынке, поэтому он так торопился. Обе женщины захихикали. Да-да-да, сказала Аура и отправилась в ванную. Она уезжала на побережье с П., с которым периодически сходилась тем летом. Они планировали доехать из столицы на ночном автобусе первого класса до Пуэрто-Эскондидо, штат Оахака, и пересесть на местный, идущий вдоль побережья в сторону трех смежных диких пляжей, разделенных скалистыми мысами и утесами: Вентанилья, Сан-Агустинильо и Масунте. Она мечтала побывать в этих местах с четырнадцати лет, когда группы ее одноклассников начали ездить туда, а мать Ауры так ни разу не разрешила ей к ним присоединиться. На этих пляжах не было ни одного курортного комплекса или обычной туристической гостиницы, зато было множество мест, предлагавших напрокат гамаки и простенькие хижины; некоторые путешественники предпочитали ничего не платить и вешали свои гамаки в рощах дикорастущих деревьев или же ставили палатки прямо на берегу. Отношения Ауры и П. продлятся всего пару месяцев, но ее любовь к этим пляжам сохранится навсегда.

Будто влекомая неотвратимым роком, за следующие четыре года и семь месяцев она побывает в этих местах еще как минимум восемь раз, пять из которых со мной: география, обернувшаяся судьбой. П. отвез ее в Вентанилью, на самый дикий из трех пляжей, где не было даже примитивных походных домиков. Самое большое строение на этом берегу представляло собой двухъярусную хижину, соломенную крышу которой венчали два остроконечных пика. По периметру деревянного пола шел плетень, что-то вроде стены, скрывавший помещение от посторонних глаз. Вся конструкция держалась на длинных пальмовых шестах, а крыша переходила в козырек, нависавший над песком. За небольшую плату живший со своим семейством в хижине рыбак сдавал гамаки или позволял путешественникам повесить собственные под козырьком, или поставить рядом с хижиной тент, как сделали это Аура и П.: они платили только за использование туалета и гамаков, висевших в тени в течение жаркого дня. Кухня располагалась недалеко от главного дома, в открытой палапе[22], где жена рыбака и ее сестры вели скромное хозяйство, готовя на всю семью и подавая в простеньком ресторанчике завтраки туристам, а томными длинными вечерами рыбу, креветки и лобстеров, выловленных рыбаком и его братьями в предрассветной тьме, на баркасе, который они сталкивали в волны с коричневого песка.

Своими океанскими просторами, бескрайним небом и пляжами, а также простой и умиротворенной жизнью, ведомой рыбаком и его родными, в которую, казалось, можно с легкостью погрузиться, взяв напрокат гамак, Вентанилья изменила Ауру, дочь мегаполиса, выросшую в крошечной квартирке, где некуда было укрыться от живших там же людей; где зачастую, как писала в дневнике Аура, у нее не было другого выхода, кроме как сидеть напротив своего сиюминутного противника и дрожать от злости; где, чтобы выжить, ей пришлось овладеть искусством спора и резких выпадов. Она и не подозревала, что в ее душе найдется уголок для такого места, как Вентанилья. Она думала, что отыскала в себе новую сущность, до сих пор скрытую от нее самой, была убеждена, что новая Аура лучше той нагловатой, вечно обеспокоенной и готовой дать отпор девчонки из Мехико.

Вентанилья был раем и лабиринтом одновременно, писала она в дневнике, там было столько всего неизведанного и необычного. Даже вкус папайи был не похож ни на один из уже ей знакомых. Методичные движения пеликанов, чертящих своими громадными клювами длинные прямые линии на воде в попытках выловить рыбу. Белые цапли, задумчиво взгромоздившиеся на утесах. Морской бриз, целыми днями овевающий ее лицо, сильный, царапающий песком, но в то же время ласковый. Для нее стало откровением, что можно провести день лежа в гамаке, читая, делая записи, глядя на океан, мечтая или, закрыв глаза, слушая смех и крики рыбацких ребятишек; доносимые ветром обрывки их фраз казались строчками экспериментальных стихов.

Дни были такими долгими, что к вечеру она уже не была уверена, что произошло сегодня утром, а что накануне. Вечер наступал как долгожданный сюрприз, остужая раскаленный песок, наполняя небо и воздух неуловимыми фруктовыми нотками, пока постепенно не становилось слишком темно, чтобы читать. Ночь не несла тревог, и Аура будто вновь возвращалась в детство. Когда она засыпала, прислушиваясь к монотонному шуму волн, ей было уютно сознавать свою недосягаемость. Сыновья рыбака часами играли в футбол резиновым мячом, который так сильно сдулся, что больше походил на старую шляпу, а крошечные дочки, ходившие в состоявшую из одной классной комнаты сельскую школу в Масунте, никогда не переставали болтать. Девочки таскали с собой своих маленьких питомцев, попугайчиков и котят, словно те были их любимыми тряпичными куклами. В тот приезд, как и в последующие, выучив наизусть все детские имена, Аура постоянно их фотографировала. Ее пугала темная линия джунглей и пальм, тянувшаяся вдоль пляжа, там, должно быть, водились змеи, и Ауре мерещились глаза, смотрящие на нее из густой тени. В плотном предрассветном тумане фигуры людей, бродящих по песку, выглядели как призраки из Комалы[23].

На одном краю пляжа громоздился отвесный утес, увенчанный огромным одиноким крестом. Тысячи лет эрозии выточили треугольное отверстие в груде выдающихся в океан гигантских валунов у подножия скалы; так образовалось каменное окно — «вентанилья», в честь которого пляж получил свое название, это окно разрывало цельность неба и обрамляло каждый заход солнца. Она провела много часов, пытаясь представить, как ветер и океан проникали внутрь утеса, на что было похоже то мгновение, когда свет и брызги впервые прорвались насквозь? Пляж Вентанилья был распахнут навстречу океану, приносившему грозные волны и коварные течения. Всех предупреждали, что плавать тут опасно, но серферы казались совершенно неустрашимыми.

Океан окружает тебя, стоит только приблизиться к кромке воды, писала она в дневнике, толкает, тянет, заманивает шипением пенящегося в отливной волне песка. Тяжелые завораживающие волны на секунду вздымаются ввысь перед твоим взором. А затем яростно падают падают падают, и тащат, и волокут тебя с бешеной силой, какой ты не мог себе даже представить.

Чаще всего первое, что я вижу, открывая глаза, — это образ Ауры, лазерная проекция боли, созданная моим мозгом и идущая из глубины глазных яблок, когда мне сказали, что Аура мертва, и я бросился к ее кровати и увидел ее там. Или в пене убегающей океанской волны я вижу ее плывущей лицом вниз, и каждый раз кричу: НЕТ! Это может привидеться в любой момент. Паника поднимается во мне подобно беззвучному зенитному огню, или я погружаюсь в нее, потому что это ощущение похоже на падение во сне, за исключением того, что я не сплю. Горячие капли выступают на лбу, холодный пот стекает по спине. Черт. Я кричу, иногда негромко, иногда во всю мощь, так, что люди оборачиваются. Стоя на перроне, или посреди улицы, или в полутемном баре, сжимая себя руками, глядя под ноги, мотая головой, выкрикивая: Нет Нет Нет нет нет НЕТ нет нет нет! НЕТ![24] — я вдруг прихожу в себя и озираюсь по сторонам.

Я безумно боюсь потерять тебя во мне. В Бруклине я начал ловить себя на том, что скачу по тротуару, как это делала ты, мой ангел. Аура все время подначивала меня попробовать, и я пробовал, а она строила рожицы и хохотала над моими идиотскими прыжками. Это проворное скакание, как в детских классиках, которое она проделывала на нашем тротуаре, — размытое крылатое пятно, левая-правая-назад, левая-правая-назад — радостным вихрем продвигаясь при этом вперед и будто возвращаясь в свое детство в Копилько, когда, слово стайка ягнят, они с девчонками в сумерках резвились на парковке. Мне хотелось, чтобы каждый, идущий по Дегро-стрит, остановился и вспомнил, как Аура скакала тут по тротуарам. Вместо того чтобы таращиться на меня, пытающегося повторить ее движения своими полувековыми конечностями, неуклюже топоча и переминаясь, пугающего и изумляющего соседей и прохожих этим бессмысленным вдовьим танцем.

11

Февраль 2003, Мехико.

Мое детство прошло в бездонной сумке матери, подводка для губ и косметичка — возможно, веские улики: на ее лбу пульсирует голубая жилка. Опущенные глаза, ищущие прощения. Мука и следом за ней неукротимая ярость.

В моей голове шум, память делает свое дело, воспоминания, которые я предпочла бы стереть, возвращаются, возвращаются… Это место доконает меня. Тень моей матери. «Аура», эта треклятая книга, сюжет и все эти совпадения. Вымысел стал явью.

Или я сама вымысел. Ночной кошмар моей матери.

Я не могу быть собой. Возможно, поэтому снова и снова мысли о смерти. Для меня единственный способ обрести себя, понять себя — стать личностью, действовать в согласии лишь с собственной волей. По крайней мере найти язык, который ей не понять, свой язык. В то же время меня терзает тревога, отвращение и чувство вины. Когда доходит до дела, дерьмовые психоаналитики ничем не могут помочь.

Знать не значит действовать. Место, где я живу: чистые слезы.

Утрата романтических иллюзий.

Мое детство уничтожено: руины.

Престарелая юность: я позволяю надежде умирать.

С ней сплошная мука, неверие.

Март 2003, Копилько — Мне снятся эти сны. Меня преследуют мужчины, пытаясь спасти каких-то мальчишек, мама тонет в море, мой родной отец возвращается, чтобы снова нас бросить, море поглощает бассейн.

25 мая 2003 — Я тоскую по любви, увлечению. Утром я ушла из дома П., чувствуя себя такой злой, такой опустошенной, такой нелюбимой. Я словно красный куб посреди пустыни.

3 июня — Я ощущаю себя сильной только в безопасности. Две недели я в форме, следующие две — сонный овощ, не способный даже читать. Мне не место среди профессоров. С 18 лет меня преследует мысль, что я должна посвятить себя чему-то совершенно другому. Какому-то делу, которое не приговаривало бы меня к одиночеству.

Я не умею быть преданной ни делу, ни людям. Есть во мне нечто, разрушающее с таким трудом обретенную уверенность. Проходят две прекрасные недели, наполненные творчеством, уверенностью в себе, когда я счастлива в компании со своим одиночеством и книгами (Честертон, Йейтс), и я снова превращаюсь в моральную развалину, без устремлений, валяюсь целыми днями в постели, уставившись в никуда, в тревожном ожидании телефонного звонка, мужского внимания в полуночных барах, но от этого никчемного общения мне делается только хуже. Кого я пытаюсь обмануть? Это все из-за месячных и гормональных всплесков.

У меня столько друзей, но я чувствую себя такой одинокой в этом доме, доме моего детства, где мне было хорошо, но гораздо чаще жутковато.

На этой неделе умерли:

Боланьо

Компай Сегундо

Селия Крус

Лупе Валенсуэла (бывшая жена Драматурга)

Боланьо родился в год смерти Дилана Томаса (и Сталина).

Вентанилья, 3 июля — Я снова у океана. Они удивились, что в этот раз я приехала без П. Надеюсь, они полюбят меня такой, какая я есть. Странно, но когда я решила приехать сюда, то не вспомнила ни о П., ни о нас с ним здесь. Я думала лишь о том, как приятно будет снова увидеть загорелые рожицы местных ребятишек. Жене рыбака 24, и у нее уже пятеро детей. Иногда я пытаюсь представить себе, каково это будет — защищать диссертацию, я пытаюсь понять, хочу ли я этого, и меня переполняют сомнения. По крайней мере у меня с собой есть Кафка, его изящные посмертно опубликованные рассказы, «Как строилась Китайская стена»… но меня ждет нужный для работы Деррида… Надеюсь, что смогу писать.

Мысль — это орудие перемен, она накладывает отпечаток на нашу жизнь.

Сентябрь 2003 — Я в Нью-Йорке. Отъезд состоялся. Начало непростое. Что касается новых идей, то мои мысли стянуты мрачной паутиной, нити смерти сплетены в ней со страхом совершить ошибку и так никогда и не стать частью какого-либо мира. Боюсь себя. Не понимаю, откуда берется это необъяснимое влечение к ночным улицам, приносящее мне столько вреда. «Ты общественно опасная личность» — моя мать права.

Февраль 2004 (Париж).

Où sont les axolotls?

12

Это и есть робот?

Аура показывала мне пару нарисованных в тетради ботинок на шнуровке, окруженных мелкими рукописными пометками, повторяющимися узорами из прямых и волнообразных линий.

Это ботинки, которые приходят по первому зову, сказала она.

То есть ты кричишь: ботинки, идите сюда! — и они прибегают к тебе сами, где бы ты ни была?

Ага, сказала она. Впрочем, нельзя стоять слишком далеко. А еще они не умеют ходить по лестницам.

И их можно носить?

Конечно, можно. Роботы, объяснила она, должны приносить пользу, иначе это не настоящие роботы.

Мы были в Копилько, сидели на диване в гостиной. У нее на коленях лежала открытая тетрадь на спирали с простой красной картонной обложкой. «Роботинки» были ее собственным изобретением, застрявшем на стадии идеи. Аура была слегка помешана на роботах. Она объяснила, что каждый ботинок будет оборудован специальным датчиком, запрограммированным реагировать на голос хозяина, когда ботинок позовут, он будет идти на знакомый голос в квартире или в доме, не превышающем определенного размера. На случай, когда кричать неудобно, например, если тебе нужно выбраться из темной квартиры, никого не разбудив, а уходить босиком не хочется, будет пульт дистанционного управления. Робот будет встроен в ботинок; с инженерной точки зрения довольно сложно заставить ботинки ходить, но только представь себе, говорила она мне, как разгуливает по улице пятистопный ямб.

Это сногсшибательное изобретение, ответил я. Она закивала, как довольный собой цирковой пони, сказала спасибо и перелистнула несколько страниц, пока не наткнулась на эскиз придуманного ею платья. Платье выглядело странно, оно было нарисовано желтым и синим карандашами, а вокруг юбки крутились какие-то красные обручи. И ты бы это носила? — спросил я, и она подтвердила, что носила бы. Ей нравилось придумывать платья, я обнаружил эскизы одежды во всех ее тетрадях времен Коламбии. Это было наше «первое свидание». В конце августа, через девять месяцев после нашего знакомства в Нью-Йорке — я не видел и не слышал о ней с тех самых пор, — она заглянула в «Эль Митоте», излюбленное место кокаинщиков, грязный богемный ресторанчик на окраине Кондесы[25]. Я выпивал со своими друзьями Монтиелем и Лидой у стойки, как вдруг передо мной возникла она. И снова здравствуй, смерть моя. Я смотрел на нее будто сквозь густую пелену табачного дыма, моего робкого изумления и опьянения.

Она спросила, почему я так и не ответил на письмо. Я сказал, что не получал от нее никаких писем. Она настаивала, что отправила мне по электронной почте благодарность за присланную ей книгу и заодно сообщала, что снова едет в Нью-Йорк. Не думаю же я, что она способна не поблагодарить человека, приславшего ей свою книгу? Что ж, понятия не имею, что случилось с тем письмом, сказал я, затерялось, наверное.

В ту ночь в «Эль Митоте» по виду Ауры невозможно было догадаться, что она аспирантка. Ее волосы уже не казались такими шикарными, они спутались и лезли в глаза. Она пришла с небольшой компанией друзей, сидевшей в другом конце бара. Через три дня Аура собиралась в Нью-Йорк, чтобы, как она сообщила мне, писать диссертацию в Коламбии. Эти новости беззвучно взорвались во мне снопом искр. Я сам летел в Нью-Йорк через пару недель. Значит, до твоего отъезда у нас не будет возможности встретиться? — спросил я. А почему нет? — сказала она. Время есть. И мы договорились о свидании следующим же вечером в «Сан Ангел Инн», ресторане и баре, расположенном в здании старой гасиенды, где можно было сидеть в патио на массивных кожаных диванах, потягивая Маргариту или мартини, которые подавались в серебряных кувшинчиках, утопленных в маленькие ведерки для льда. Я убежден, что был не первым парнем, пытавшимся произвести на нее впечатление, пригласив в это место, но она хотя бы не будет думать, что я зависаю исключительно в тошниловках вроде «Эль Митоте».

Сидя в Копилько на бежевом диванчике из искусственной кожи, она перевернула еще пару страниц тетради и наткнулась на запись, сделанную бирюзовой шариковой ручкой, недавно законченный короткий рассказ. Хочешь послушать? — спросила она. Он действительно коротенький, всего четыре страницы. Я согласился, и она прочла его мне. Это была история о молодом человеке в аэропорту, который никак не мог вспомнить, улетает он или только что прилетел. Рассказ был написан в духе бесцветных объявлений в аэропорту, с милым, сдержанным юмором. Я слушал не слишком внимательно, поскольку голова моя в тот момент была занята другим. За ужином я попытался закинуть удочку насчет второго свидания в Нью-Йорке. Но Аура озадачила меня, пригласив к себе домой. Хотела ли она всего лишь прочитать мне рассказ? Сидя рядом с ней, глядя на ее прекрасные губы, произносящие слово за словом, я гадал, позволят ли мне поцеловать их через несколько минут, или часов, или вообще когда-нибудь.

Родители Ауры переехали из Копилько в новую квартиру год назад. В гостиной остался только диван, на котором мы расположились, и круглый белый обеденный стол, серый металлик с белым, за которым прошли тысячи семейных обедов. Большая часть книг и вещей Ауры была упакована в картонные коробки. Здесь же стоял и чемодан. Магниты с буквами на двери холодильника, наклейка на бампер «Сохраним самобытность Остина»; в холодильнике обнаружилась литровая бутылка пива «Индио», полупустая, но заткнутая пробкой, и блестящая цилиндрическая банка с апельсиновым соком «Юмекс», из которой я буду пить следующим утром, пальцем почистив зубы пастой Ауры. Бутылки из-под пива свалены в углу, коробки из-под пиццы засунуты за мусорное ведро. Аура жила здесь в одиночестве последние шесть месяцев или около того. Ее друзья, все еще жившие вместе с родителями, заваливались к ней на выходные и оккупировали диван и пол. В Национальном университете она вела вводные семинары по английской поэзии и латиноамериканской литературе, параллельно работала над диссертацией по Борхесу и англоязычным писателям, готовилась и сдавала экзамены; месяцы напряжения и нервотрепки, а также ночи безумств и возлияний, немыслимых для Провиденса и даже самого Остина. Нет ни одного другого города, даже с еще более длинными ночами, такого же вздорного и бессмысленного, как Мехико. В последние годы она была убеждена, что каждый раз, когда ее жизнь вновь катилась под откос, виной тому была всепоглощающая бесконечная ночь Мехико, в которой она могла раствориться и пропасть навсегда.

Долгие месяцы казалось, что до ее отъезда в Коламбию еще очень далеко. Но в один прекрасный день, загрузив кучу грязных вещей в стиральную машинку, она подумала, что в следующий раз наденет эти носки уже в Нью-Йорке. И будет скучать по Мехико. Полная признательности и воодушевления, она продолжала щебетать о вечеринке, устроенной для нее матерью две недели назад в честь успешного окончания магистратуры: в пентхаусе ее тетушки Кали, с патио прямо на крыше: живая музыка, танцы, новое красное коктейльное платье — четыре года спустя оно все еще было ее любимым нарядом для свадеб и тому подобных мероприятий. У нее в кошельке оказались фотографии с этой вечеринки, она показывала мне их в «Сан Ангел Инн».

Когда Аура дочитала рассказ о человеке в аэропорту, я сказал ей, что мне очень понравилось, она поблагодарила и спросила, что именно. Пока я говорил, она сидела очень тихо, словно детектор лжи, измеряя давление и пульс. Затем она сказала, что на самом деле я думаю не так, как говорю, и вообще говорю все это только потому, что она мне нравится. Я засмеялся и сказал, что она действительно мне нравится, но и рассказ тоже понравился, честно, и я пересказал ей ту часть, где главный герой поднимает с пола рекламную листовку и узнает, что по случаю открытия новых рейсов — на Гавайи — «Мексиканские авиалинии» предлагают всем бесплатные напитки у выхода на посадку № 37, он идет туда за напитком, участвует в лотерее, чтобы выиграть билет на Гавайи, и проигрывает. Она захохотала, повалившись набок и крепко зажмурив глаза, казалось, кто-то другой написал этот рассказ, а она слышала его впервые и находила уморительным. Это был первый из многих наших разговоров о ее творчестве, который прошел примерно так же, как и все последующие: для начала меня обвинили в том, что мои похвалы — это всего лишь попытка завоевать ее любовь, выторговать немного секса или просто сохранить мир под крышей нашего дома. В эту ночь мы начали с поцелуев на диване и закончили в ее постели, целуясь и обнимаясь. Я был настолько потрясен ее сладко пахнущим гибким молодым телом и тем, какой неожиданной поворот совершила моя судьба, что испугался, как бы у меня не снесло крышу, словно у щенка в поле тюльпанов, и упорно старался держать себя в руках, заниматься с ней любовью как взрослый мужчина, а не как перевозбужденный подросток. Но тут она спросила, не буду ли я против, если она останется в джинсах. И до меня дошло, что трахаться мы не будем. Я сказал, что все в порядке и нам некуда спешить. Я говорил ласково, хотя, должно быть, в моем голосе читалось разочарование и некоторая напряженность. Горестно, но в то же время дерзко, словно не до конца примирившись с нежелательной, хотя и кажущейся неизбежной перспективой, она спросила: мне отсосать у тебя или что-то типа того? Я засмеялся и сказал: конечно, ты не обязана у меня отсасывать, — и удивился про себя: что же такое мы творим с нашими девочками? Я сказал, что очень хотел бы заняться с ней любовью, но только если она к этому готова. Очень хорошо, ответила она. Мой нос был погружен в ее волосы, и я сказал: м-м-м, ты так чудесно пахнешь, не только твои волосы, вся твоя голова вкусно пахнет, твоя голова пахнет как пирог. Она захихикала и ответила, что это неправда. Правда, настаивал я, ты пахнешь как «Три молока»[26], мой любимый пирог. Я снова уткнулся носом в ее волосы, сделал глубокий вдох, поцеловал ее и даже притворился, будто пытаюсь откусить большой кусок от ее головы, и снова сказал: твоя голова пахнет как пирог. Немного позже мы уснули в объятиях друг друга, и ее джинсы все еще были на ней. На потолке висели сотни светящихся в темноте звезд, они с Лолой приклеили их туда в строгом соответствии с прилагавшейся к ним картой звездного неба.

Утром, пока я был в ванной, она выползла из постели и достала бумажник из кармана моих валявшихся на полу штанов. Когда я вернулся в спальню, она держала в руках мои водительские права. Она взглянула на меня и воскликнула: сорок семь!

Угу, сказал я растерянно.

Мне казалось, ты минимум лет на десять моложе, не унималась она. Я думала тебе тридцать шесть.

Наверное, я должен сказать «спасибо», ответил я, а вот и нет. Да, мне сорок семь.

Она никогда не спрашивала о моем возрасте. И все равно я был удивлен, что она не знала. В тот день, в воскресенье, Аура должна была идти на свадьбу. Она сказала, что вернется рано, что у нее еще куча дел до завтрашнего отлета в Нью-Йорк. Она останется у матери. Я позвонил ей вечером, трубку взяла Хуанита. Это был наш первый в жизни разговор, но она уже знала мое имя. Она называла меня Фрэнком. Привет, Фрэ-э-энк, — мексиканский выговор, как и у Ауры, напоминал веселый гусиный гогот. В тот вечер Хуанита говорила со мной по телефону так дружелюбно, что я решил, будто Аура рассказала ей обо мне, и, должно быть, что-то хорошее. Аура еще не вернулась со свадьбы, но она взяла с собой материнский мобильник, поскольку свой то ли потеряла, то ли куда-то задевала. Хуанита дала мне номер, но, позвонив, я услышал автоответчик. Аура перезвонила чуть позже тем же вечером. Ее голос прорывался сквозь грохочущую музыку и чьи-то голоса. Она сказала, что хорошо провела со мной время, и извинилась, что заставила выслушать ее рассказ про аэропорт, а я сказал, что рассказ мне понравился, как и ботинки по вызову. Я сказал, что позвоню ей, как только вернусь в Нью-Йорк через десять дней. Повесив трубку, я подумал: за эти десять дней ее жизнь полностью переменится.

Последние шесть лет я снимал недорогую квартирку в Мехико, которую, в свою очередь, передавал в субаренду, возвращаясь в Бруклин. Еще в восьмидесятые, когда я работал внештатным корреспондентом в Центральной Америке, мои зарплатные чеки иногда пересылались из Нью-Йорка в банк в Мехико, и мне приходилось ехать туда, чтобы их обналичить. Первый раз это случилось в 1984-м, Ауре исполнилось семь; тогда гигантский город потряс меня: по сравнению с Манагуа, Тегусигальпой или Гватемалой, он был лучезарным и бездонным, полным сюрпризов и возможностей. Я не провел в столице и двадцати четырех часов, как встретил в Музее Руфино Тамайо панковского вида девушку в обтягивающих штанах и неоново-розовых кедах, девятнадцатилетнюю студентку-искусствоведа, с тонким лицом принцессы майя. Мы целовались на ступенях музея. Я больше никогда ее не видел: на следующий день она уехала на Юкатан, откуда была родом, на Рождество. Я остановился в дешевом отеле в центре города, и там у меня в качестве залога забрали паспорт до тех пор, пока банки не откроются после продолжительных каникул и я не смогу получить наличные, чтобы расплатиться за постой. Однажды вечером в местном кофе-шопе мне предложили себя две шлюхи — старше меня, им было глубоко за тридцать, — мы поднялись в мою тесную комнатушку; две красивые, зрелые женщины, как выяснилось, были одеты в белье как из рекламы в журнале «Лайф» времен моего детства, одна — с узкой полоской темных лобковых волос, подобных языку пламени, облизывающему ее мягкий широкий живот до пупка, вторая — светловолосая и мускулистая, с маленькими грудками. То был единственный раз в моей жизни, когда я делал это с двумя женщинами одновременно на односпальной кровати с хлипким пружинным матрасом, они аплодировали каждому своему и моему оргазму, и, поскольку у меня не было наличных, когда все закончилось, я расплатился своим переносным коротковолновым радиоприемником. Черноволосая сказала, что мы можем все повторить завтра, если у меня найдется что-нибудь еще, что я готов променять на секс, и тут у меня появилась смутная догадка, что передо мной парочка бисексуальных домохозяек, занимающаяся этим в основном ради развлечения. В следующий раз я оказался здесь примерно через год, спустя шесть месяцев после землетрясения. Отель был разрушен, но часть его старой задней кирпичной стены все еще стояла, с противоположного тротуара можно было разглядеть, как этажи сложились многослойным бетонным бутербродом с осыпавшимися неровными краями. Весь город лежал в таких руинах, некоторые районы пострадали сильнее других; в отличие от центра, юг города, где жила Аура, не был построен на мягкой почве дна древнего озера, поэтому разрушения там были не столь значительны. (Только что мне хотелось закричать: «Аура, что ты тогда запомнила об ударе стихии?» Она пару раз говорила мне об этом, но я не могу точно воспроизвести ее слова, воспоминание утрачено.) Я следил за землетрясением по новостям и был знаком со многими журналистами из Центральной Америки, отправившимися его освещать и вернувшимися совершенно ошеломленными. Без явной политической окраски, по крайней мере без отсылок к геополитике и войне, описываемое ими выглядело еще чудовищнее. У меня есть друг, который проработал на войне больше, чем любой другой журналист нашего возраста: Афганистан, Африка, Ближний Восток, а также Центральная Америка. Саки рассказал мне, как, прибыв в Мехико спустя двое суток после землетрясения, он вышел вечером из отеля на авениде Реформа, воздух был плотным от смога, цементной пыли и едкого дыма; как, переходя дорогу, он увидел на мостовой в одном из перекрытых для движения транспорта переулков тело мертвого ребенка, маленькую девочку, словно вывалявшуюся в муке, в толстовке, джинсах и кедах; над ней стояли два мексиканца, мой друг сказал, что они посмотрели на него с таким отчаянием и одновременно угрозой, будто наставили ружье, предупреждая не подходить ближе, что он даже не рискнул оглянуться, пока не перешел на другую сторону, а когда все-таки обернулся, то увидел, что мужчины словно в ожидании автобуса все еще стоят над маленьким тельцем, и в тот момент он понял, что никогда в жизни не видел ничего более душераздирающего. Еще — рыдающие матери, стоящие у школ, которые рухнули от подземного толчка в самый разгар учебного дня. Шестнадцать разрушенных школ, тысячи мертвых детей, здания, которые должны были устоять при любом землетрясении, но не устояли; прямое следствие преступных сделок правящей партии и строительных компаний — тут-то уже просматривалась политическая подоплека, хотя кому от этого было легче. Еще волонтеры со всех концов света, помогающие сотням тысяч мексиканцев в поисках выживших в руинах, и изможденные крики радости, если удавалось найти кого-то живым. Но больше всего Саки потрясло то, как быстро и упрямо город возрождался к жизни, улицы наполнялись машинами, в то время как группы спасателей еще разгребали завалы, толпы матерей продолжали ждать и плакать, а запах смерти с каждым днем все явственнее разливался в воздухе.

Я возвращался в Мехико как минимум раз в год. Я сильно привязался к этому городу, меня покорила его средневековая таинственность, поскольку после землетрясения столица действительно стала чем-то напоминать средневековый город, мистериями и карнавалами отмечающий окончание смертоносной эпидемии чумы. В 1993-м мы с моей тогдашней девушкой прожили там целый год, в районе Койоакан, где, должно быть, не раз сталкивались с пятнадцатилетней Аурой, зависавшей на рыночной площади в компании других неопрятных подростков и хиппи, — она приходила туда почти каждые выходные, — или одновременно с ней оказывались в книжных «Парназо» и «Ганди», или проходили мимо нее, грохотавшей на своем велосипеде по брусчатке улицы Франсиско Соса. В 1995 году та девушка бросила меня и осталась в нашей бруклинской квартире, а я переехал в Мехико; я почувствовал себя освобожденным от неудавшихся отношений, и на волне душевного подъема меня обуяла романтическая фантазия (ведь я определенно принадлежал к типу романтических дурней) жениться на той девушке, которую десяток лет назад я целовал на ступенях Музея Тамайо, мне даже казалось, что я помню ее имя — Селена Яньес, но судьба не всегда благоволит дуракам: я так никогда и не нашел ни ее, ни того, кто был бы с ней знаком.

Следующие несколько лет я проводил больше времени в Мехико, чем в Нью-Йорке, пока, наконец, не получил работу на полставки в Уодли-колледже. План был таков: жить в Бруклине, пока я был занят в колледже, а остаток года проводить в Мехико. Я жил в Кондесе на авениде Амстердам; моя квартира представляла собой ходящий ходуном пятикомнатный, почти лишенный мебели лабиринт в столетнем, до безобразия запущенном владельцем доме. (Теперь этот человек в тюрьме, пару лет назад его арестовали за отмывание денег для банды похитителей людей.) На кухне постоянно происходила утечка газа, проводка была древней и грозила вот-вот сгореть, вечно скользкие от влаги деревянные полы в облупившемся грязном душе потемнели, высокие рамы французских окон были изъедены термитами, а несколько секций стекол отсутствовали, пропуская внутрь дождь, а временами и залетных птиц. Из мебели у меня была дешевая кровать из «Дормимундо», два стола, пара стульев и доставшийся мне вместе с квартирой комод с выдвижными ящиками. За окнами росли деревья, и долгими дождливыми летними вечерами я думал, что никогда не встречал более умиротворенного места, чтобы писать. Когда я только переехал сюда, Кондеса был тихим обиталищем среднего класса, с многоэтажными зданиями в стиле ар-деко и редкими старинными особняками: тенистые улочки, парки, круглые площади с фонтанами, несколько еврейских булочных и затхлых восточноевропейских кафе, сохранившихся с тех времен, когда район заселяли еврейские иммигранты и беженцы, впоследствии разбогатевшие и перебравшиеся в Поланко и пригороды. Однако уже тогда Кондеса был на пороге стремительного превращения в самый модный район столицы, а быть может, и всей Латинской Америки. Считается, что своим преображением Кондеса обязан возвращению мексиканских потомков тех самых евреев — предприимчивой, не брезгающей коксом артистической богемы.

Первые месяцы в Мехико, пока я искал Селену Яньес, состояли из непрерывной череды романов и интрижек: мне казалось, это то, что мне нужно, поскольку со времен учебы в колледже я всегда был с кем-то, меняя подружек одну за другой, иногда даже крутя несколько романов одновременно. Д., вместе с которой я после колледжа переехал в Нью-Йорк; Гус — мы были женаты и развелись еще до того, как мне стукнуло двадцать шесть, — теперь она стала, наверное, моим самым близким другом; X.; затем М.; и наконец С. Но тогда я еще не знал, что ждало меня впереди: это был бесконечный ночной кошмар — самые безумные, бурные, терзающие отношения в моей жизни. Она была противоречивой и склонной к саморазрушению, талантливая актриса, которой, очевидно, было не суждено когда-либо полностью раскрыть свой потенциал, на тринадцать лет моложе меня, в яростном порыве порвавшая со своей семьей, принадлежавшей к высшему обществу, единственная из четырех сестер, уехавшая из дома до свадьбы. Для Мехико женщина определенного происхождения и воспитания, ведущая самостоятельную жизнь, снимающая такую же тесную квартирку, как и ее единомышленницы в Нью-Йорке или Париже, все еще была диковинкой. Она не знала, что делать с собой. Полная противоречий и обид, она была помешана на подчинении других себе: в первый раз, когда я остался у нее ночевать, она выставила меня утром из квартиры только за то, что я повесил полотенце не на тот крючок. Она любила называть себя niña perversa, испорченной девицей, — божественная, знойная, ее огромные темные глаза смотрели сердито и непроницаемо, но за этим взглядом таилась нежность и застенчивость. Думаю, я никогда не встречал никого, кто бы так нуждался в любви и с таким презрением отвергал ее; казалось бы, этот тип женщин всем давно знаком, однако я таких прежде не видел. Должен ли я был предугадать, что будет дальше, после нашего первого раза у меня в квартире, когда она заявила, что мы будем трахаться неделю и больше никогда? Всю неделю каждый день она исправно звонила в мою дверь, и в глазок я наблюдал, как она нервно теребит пальцем прядь волос, а когда неделя прошла, она исчезла. Я чуть не сошел с ума, слоняясь у ее дома, рыдая в телефонную трубку, сворачивая, словно китайские записки с предсказаниями, и засовывая за именную табличку на ее двери короткие любовные оды. Примерно через месяц она сдалась, и мы начали заново. Я здорово опозорился и облажался с З., что правда, то правда. Все мои друзья пытались убедить меня разорвать эти кошмарные отношения. Потраченные на них годы являются печальным подтверждением того, что мне недоставало чего-то важного, делающего мужчину зрелым и полноценным, только я так и не понял, чего именно. Когда же все закончилось, я вынужден был примириться с тем, что, даже если позволю кому-то узнать себя вдоль и поперек, буду любить человека изо всех душевных сил, этого все равно не хватит для того, чтобы меня полюбили в ответ. Постепенно я впал в глубокое уныние. Я ходил на свидания, часто получал отказы (но ни разу сильно не переживал по этому поводу), пару раз сам давал от ворот поворот. Не было нужды обманывать себя, я был уже немолод. Годы шли друг за другом, складываясь в пять долгих лет без любви, все мои романы длились не дольше пары недель или дней, а между ними пролегали годы полного одиночества. Я работал над книгой, как мечтательный ремесленник, апатично, совершенно не стремясь поскорее ее закончить; я почти не занимался журналистикой; ходил в спортзал; по вечерам обретался в местах вроде «Эль Митоте» или стрип-клубе «Эль Клосет»; докатился до того, что каждый вечер пьянствовал в «Эль Буллпен», «Эль Хакалито» и других заведениях, названий которых уже не помню. Когда я оглядываюсь назад, те времена видятся мне затянувшейся генеральной репетицией: настоящее горе, уныние, одиночество, саморазрушение были еще далеко впереди, а теперь, наверное, уже не уйдут никогда. В те годы медленно умирал мой отец. Умирал он долго, в течение пяти лет то попадая, то выписываясь из больницы, в панике и отчаянии сражаясь за свою жизнь, безумно боясь смерти, невыносимо страдая; он вызывал меня в Бостон отовсюду, где бы я ни находился: из Мехико, Барселоны, однажды даже из Гаваны, где я проводил некоторые исследования, — будучи уверен, что вот-вот умрет, но всякий раз выкарабкивался.

Спустя несколько дней после первой ночи с Аурой в Копилько, до моего возвращения в Нью-Йорк, ко мне, чтобы забрать ключи и занести чек, заглянула аргентинка, которой я планировал на время сдать квартиру. Художник-график, слегка за тридцать, только что разошлась со своим мужем-мексиканцем, с грустными карими глазами, подбородком с ямочкой, тонкими прямыми пепельными волосами, в узких джинсах и фланелевой рубашке, открывавшей соблазнительную развилку грудей; разобравшись с квартирой, мы отправились выпить, а затем она подвезла меня до дома. Было поздно, улица была темной и пустой, и вышло так, что мы занялись сексом прямо в машине; выскользнув из узких джинсов, она уселась на меня верхом на пассажирском сиденье; из-за ее плеча мне было видно, как на удивление быстро запотевает лобовое стекло, а свет фонаря, проникавший сквозь листву, делал его похожим на прозрачный розоватый лед. Когда в последний раз я трахался в машине? Наверное, в колледже. Это был мой первый секс за несколько месяцев. Почему этот неожиданный поворот случился именно тогда? Значило ли это, что я возвращался к жизни? Больше мы не встречались.

Вернувшись в Нью-Йорк, я не помчался прямиком к Ауре. Не назвал бы это стратегией, но я чувствовал, что у меня есть шанс, только если я не буду назойливым. Я был уверен, что ее быстро увлечет студенческая жизнь в Коламбии: занятия, новые друзья, блестящие молодые люди со всего света — лихие робототехники! Почему бы ей не забыть про меня? Я готовил себя к разочарованию и поклялся, что не буду ее в этом винить. Не прошло и трех дней, как мне позвонила мать и сообщила, что отец снова в больнице. Я поехал в Уодли, провел первые семинары в семестре, а затем по жаре уходящего лета направился в Бостон, чтобы повидаться с отцом. К тому моменту я успел написать Ауре несколько приветственных электронных писем и получил ответ с ее нового университетского адреса и номер телефона. Когда я позвонил первый раз, трясущийся и возбужденный настолько, что у меня в животе словно извивалась стая угрей, к телефону подошла кореянка, специалист-ботаник, ее соседка по комнате. У нее был молодой жизнерадостный голос, доносившийся из трубки будто дуновение свежего весеннего ветра. Она сообщила, что Аура в душе. Она была в душе, эта фраза вызвала у меня бурю эмоций: было только шесть или семь часов вечера буднего дня, не самое обычное время для принятия душа, только если не собираться куда-нибудь, например на свидание, по крайней мере я думал, что у молодых это все еще называется «свиданием». Даже теперь мне больно представлять себе этот ее ритуал, исполненный для кого-то другого: выйти из душа с тюрбаном из полотенца на голове, второе полотенце запахнуто на груди, выбрать платье, уложить волосы, надеть платье, изучить себя в зеркале, нанести макияж, снять первое платье и надеть другое, менее красивое и сексуальное, зато скрывающее круглую татуировку «инь-янь», занявшую место над ее левой грудью, когда Ауре было пятнадцать, виртуозном движением дзен-каллиграфа подправить форму губ и в состоянии сдерживаемого перед выходом в свет возбуждения, все еще босой или уже в чулках, покрутиться по квартире. Я назвал свое имя и попросил передать Ауре, что перезвоню, и перезвонил через несколько дней. Мы немного поболтали о ее предметах и преподавателях — декане, бледном перуанце, который принял ее в университет, а затем согласился на работу в Мичигане и смылся, вот так-то! — но она казалась счастливой, сказала, что устраивала вечеринку для сокурсников, что смогла найти все необходимые для приготовления мексиканской еды ингредиенты в Испанском Гарлеме, даже бутылки с мексиканским сиропом и большой кусок льда, а еще приспособления для его колки, чтобы приготовить десерт «распадос». Ей нравилось устраивать вечеринки. Я пригласил ее поужинать со мной в один из ближайших вечеров. В ответ она предложила пообедать. Я сказал, что никогда ни с кем не обедаю, поскольку это не укладывается в мое рабочее расписание. Почему я так сказал? Потому что решил, что ее предложение пообедать призвано дать мне понять, что нам стоит остаться друзьями. В те дни малейшего намека было достаточно, чтобы я пал духом. Прежде чем повесить трубку, она повторила, что днем свободна в любое время. Если бы я тогда поддался и согласился приехать в Коламбию на обед или на послеобеденную чашку кофе в Венгерской кондитерской, как бы это решение отразилось на нашей судьбе? Но наше противостояние было прервано резким ухудшением самочувствия моего отца. Его перевели из больницы в Бостоне в мрачный хоспис в Дедхэме, недалеко от Шоссе-128. Было очевидно, что попадание в хоспис предвещало близкий конец, но отец столько раз ускользал от смерти, что я был уверен: он выживет и сейчас, хотя никто в действительности этого не хотел, в особенности моя мать.

Брак моих родителей был несчастливым. Я никогда не видел, чтобы они целовались, ни разу. Он был на восемнадцать лет старше ее. Они расстались, когда я был в последнем классе школы, наконец-то сделав то, что мои сестры уговаривали мать сделать уже давно. Но расставание так никогда и не переросло в развод. После выхода на пенсию, в семьдесят лет, отец купил себе маленький дом во Флориде, где стал проводить зиму, каждую весну на машине возвращаясь в Массачусетс. У него был дом и в Уолполе, но через несколько лет он его продал и каждый раз, оказываясь на севере, вновь останавливался у матери в Намосете под предлогом, что та не может справиться с таким хозяйством одна, оплачивать счета, услуги садовника и т. п. В восемьдесят семь, когда отец начал болеть и уже не мог проезжать на машине большие расстояния, недвижимость во Флориде он продал. Вынужденная снова жить весь год под одной крышей с отцом, сражаясь с его болезнями и сварливым нравом, мать вымоталась так, что спустя всего пару лет стала выглядеть такой же старой и разбитой, как он. В молодости отец был спортсменом, игроком школьной футбольной команды и полупрофессиональным бейсболистом, но, измученный в последние годы вялотекущим раком кишечника, он стал таким же изможденным и иссушенным, как дряхлеющий Фидель Кастро. В 1999-м, захлебнувшись во сне собственной рвотой, он провел восемь дней в коме, от которой чудесным образом очнулся — в глазах горело безумие, выпирающие ребра ритмично вздымались, словно у механического скелета. Кома наградила его провалами в памяти и путаницей в сознании, но даже четыре года спустя он ежедневно разгадывал кроссворды в «Таймс» и имел собственное мнение по любому вопросу. Иногда он говорил что-нибудь странное и зловещее, как будто кома пробила в нем брешь, через которую бесконтрольно просачивалась причудливая логика сновидений. Например, когда мы говорили по телефону после событий и сентября, он спросил: «Фрэнки, почему ты не охраняешь аэропорты?» Я не мог понять, что он имеет в виду. «Фрэнки, — настаивал он, — все молодые люди охраняют аэропорты, почему ты не с ними?»

Примерно на третьей неделе сентября прямо из Уодли я поехал в хоспис повидаться с ним. Отец лежал в комнате, напоминавшей бетонную коробку. Он был подключен к уже привычным мониторам, внутривенным капельницам с питательной смесью и мочевому катетеру. Свои последние дни отец проведет в этом жутком месте, лежа на боку, уставившись в стену. Медсестры были грубыми и злыми, мама говорила, что здесь нет ни одного приятного человека. Когда я попросил его рассказать о своей матери, он начал плакать. Я никогда не видел, чтобы он так расклеивался, рыдая в голос. Его мать умерла задолго до моего рождения. Я никогда особенно ей не интересовался. Отец происходил из семьи русских эмигрантов, бежавших от погромов, он был одним из младших среди восьми или девяти детей и рос во времена Великой депрессии. Всю свою сознательную жизнь, до семидесятилетнего возраста, он проработал инженером-химиком в фирме в Сомервилле, выпускавшей стоматологические товары. Каждый день он отправлялся на службу в шесть тридцать утра. Его мать, как он сказал мне в тот день в хосписе, была «гребаной ворчливой сукой», вечно ругавшейся с мужем и детьми, делавшей жизнь всех вокруг невыносимой. Его слова опровергали все, что я раньше о ней слышал, хотя истории, рассказанные нам, были, вероятнее всего, адаптированы специально для нас, детей. Но то, как отец выл, будто пожираемый беспощадной яростью, говоря о матери, потрясло меня еще сильнее. Думаю, он понимал, что я спрашиваю его о матери только потому, что смерть близка. Возможно, он догадался, что во мне заговорил писательский расчет: надо постараться добыть информацию, пока она не канула в Лету. Он прожил, как решили бы многие, довольно дерьмовую жизнь, но он безгранично любил некоторые из ее удовольствий: ухаживать за садом и огородом, ставить на лошадей и на результаты футбольных матчей, читать шпионские романы и книги по истории Америки. В восемьдесят шесть он по-прежнему ездил на «Фенвей»[27] и покупал билет на стоячую трибуну лишь затем, чтобы посмотреть на игру Роджера Клеменса. Его жизнь во многом сложилась лучше моей: у него был дом в пригороде, он помог детям окончить колледж, был женат на красавице из Центральной Америки, секретарше, в совершенстве владевшей двумя языками, с которой он познакомился на заводе, где тогда работал, впоследствии ставшей школьной учительницей, никогда по-настоящему не любившей его, как, впрочем, и он ее. То обстоятельство, что его не любила собственная жена, не облегчало ему уход из этой жизни. Я сказал, что приеду к нему на следующей неделе. Я был уверен, что он проведет тут еще по меньшей мере год. Скоро, папуль, мы с тобой будем смотреть Мировую серию[28] с «Ред Сокс», сказал я. Мы шутили, что он не может умереть до того, как «Ред Сокс» наконец-то выиграют Мировую серию. Этого так и не случится в 2003 году, хотя все будет в их руках. Я уже купил билет до Бостона на выходные и сидел в своем размером со шкаф кабинете в Уодли-колледже, когда мне позвонили на мобильный из хосписа и сообщили, что отец умер. С ним никого не было, он лежал один, уставившись в стену, по крайней мере так я себе это представлял.

Я мог бы сказать, что у меня не было возможности по-настоящему погоревать или оплакать отца, хотя я все равно не оплакивал бы его слишком горько. Однажды ночью я проснулся от дурного сна и увидел его сидящим на краю моей кровати, только на месте его лица зияло размытое овальное пятно, словно портал, ведущий в темноту. С похорон прошло чуть больше двух недель, когда Аура позвонила и сказала, что ей надо срочно со мной поговорить; ей нужен был мой совет по поводу возникшей у нее проблемы. Она хотела бы увидеться прямо сегодня, если я свободен. Я сказал, что мы можем встретиться в два на Юнион-сквер в «Барнс энд Ноубл». Я стоял перед одним из стендов с книжными новинками, когда она подошла ко мне. На ней были выцветшие джинсы, полосатая футболка выглядывала из-под толстовки с капюшоном; ее челка спадала на глаза, а улыбка выглядела завораживающе. За плечом болтался тряпичный рюкзак для книг, украшенный эмблемой Коламбии; она казалась еще тоньше, чем в нашу последнюю встречу в Мехико шесть недель назад. Она выпалила: против меня ополчились мои единственные друзья! Это были первые слова, слетевшие с ее губ. «Я такого натворила!» Она растерянно усмехнулась — этакая юная леди в беде. Я предложил выйти на улицу и поговорить в парке. Стояла солнечная осень, как и в день похорон отца, лазурное небо было прозрачным с россыпью белых облаков, деревья покрашены краской, воздух чист и свеж — чудесный день, превративший Юнион-сквер, как я сказал Ауре, в Люксембургский сад, только без статуй королев. Королевы исчезли, продолжал я, но посмотри, они скинули свои коричневые каменные мантии, чтобы сподручнее было бежать, ты видишь? Вон там — скомканные коричневые бумажные пакеты, прибитые ветром к краю тротуара и смешавшиеся с листьями, и те, засунутые в урны, и еще один, устроившийся на скамейке рядом с человеком, жующим сэндвич? Это мантии королев! Аура оглядела все разбросанные вокруг пакеты с таким видом, будто мой рассказ мог оказаться правдой, и улыбнулась. А куда скрылись королевы? — спросила она. Все хотели бы это знать, сказал я. Что ж, может, и я смогу туда убежать? — предположила она. Мы присели на одну из скамеек, и она рассказала мне о своих неприятностях с друзьями. В первые же дни ее пребывания в Коламбии Ауру взяли под крыло две неразлучные подружки-старшекурсницы. Одна из них, Мойра, была из Доминиканской Республики и Нью-Йорка, вторая, Лизетт, из Венесуэлы. Аура стала для них пресловутым «третьим лишним». Во время проводимой факультетом научной конференции Мойра, очень красивая мулатка, но при этом законченная невротичка и дура, одержимая желанием все контролировать, втюрилась в парня из Принстона, приехавшего с докладом по материалам своей диссертации — «Представления о детстве в творчестве трех латиноамериканских писательниц». Тут мы отвлеклись на обсуждение этих трех писательниц: одна, Клариси Лиспектор — Аура называла ее Л’Инспектор, — нравилась нам обоим; Ауре также нравилась Росарио Кастельянос, которую я не читал; о третьей я никогда не слышал, а она, по словам Ауры, была единственной современной писательницей, чьи романы одобрили преподаватели ее факультета, потому что те прекрасно подходили для теоретических изысканий. В начале казалось, что парень из Принстона увлекся Мойрой, они даже планировали встретиться в следующие выходные, но стоило ему уехать в Нью-Джерси, как он стал названивать Ауре. Хуже того, он написал Мойре письмо, в котором рассказал, что влюбился в Ауру, и даже назвал себя жертвой flechazo, любви с первого взгляда, а Мойра немедленно переслала это сообщение Ауре и своей подруге Лизетт, и, возможно, еще кому-то из сокурсников. После целого ряда сбивчивых попыток выяснить отношения Мойра и Лизетт написали Ауре письмо, в котором официально засвидетельствовали окончание их дружбы так, словно они перед этим подписали некий пакт и теперь разрывали его. Аура приходила к обеим, но на ее стук никто не открыл, хотя из-за двери Лизетт отчетливо доносились приглушенные голоса. И вот, через шесть недель после начала семестра она осталась без друзей, несправедливо обвиненная в присвоении чужого мужчины.

Старательно изобразив погруженного в раздумья мудреца, я наконец спросил: он выбрал такую тему для диссертации, потому что интересуется женскими делами больше, нежели чем-либо другим, или он хотел, чтобы женщины так думали?

Аура рассмеялась. Даже в научном мире есть более простые способы соблазнить женщину, сказала она. Он не может отвязаться от матери, как и я от своей, об этом мы с ним в основном и говорили. Но то, что парень зациклен на отношениях с матерью, еще не значит, что я хочу с ним встречаться. Скорее наоборот.

Ну что ж, у меня нет никаких проблем с матерью, по этому поводу можешь не беспокоиться, сказал я.

Сумка Ауры была набита книгами, там же был и ноутбук. Она собирается в библиотеку? Нет, но ей нужно кое-что прочитать. До конца ее жизни не будет ни одного дня, чтобы ей не нужно было «что-нибудь прочитать». Она подумывала пойти в библиотеку Нью-Йоркского университета или в кафе. Если она не против, мы могли бы пойти ко мне и немного почитать, а потом я пригласил бы ее на ужин, предложил я. Мы доехали до Бруклина на метро и провели остаток дня и вечер в моей квартире, она сидела на уродливом в сине-белую полоску диване, которому с ее легкой руки будет суждено первому отправиться на помойку, и вскоре я уснул, убаюканный тихим стуком клавиш ее компьютера.

Мы поужинали в средиземноморском ресторанчике на Пятой авеню в Парк-Слоуп; было еще достаточно тепло, чтобы сидеть за столиком в саду. Я хотел поцеловать ее на улице после ужина. Но она отвернулась с очаровательной детской улыбкой. Что, она не хочет даже поцеловать меня? Я усмехнулся, делая вид, что мне абсолютно все равно, поцелуют меня или нет. Мы вернулись ко мне в квартиру и занимались любовью почти до рассвета, а потом еще раз поздним утром, после пробуждения. Когда она собралась уходить, я спросил: я увижу тебя снова?

Она посмотрела на меня слегка озадаченно и сказала: конечно, увидишь. Она вернулась тем же вечером.

13

Моя мать и ее друзья принадлежат к «Шаткому поколению», сказала мне однажды Аура. Вырванные из реальности, добавила она. Поколение тех, кто пережил 1968 год, застрявшее в Мехико, который на поверку оказался совсем не Сан-Франциско, Нью-Йорком или Парижем, а все тем же старым Мехико, только еще более искалеченным; теперь он сбивал их с толку еще сильнее, чем когда-либо.

«Шаткое поколение» интеллигенции Мехико увлеклось психоанализом. Надежду на более совершенный, справедливый и поэтический уклад жизни — судя по заметкам Ауры — отныне следовало искать и стараться создать внутри отдельно взятой семьи и ближайшего круга друзей, прежде чем в один прекрасный день применить этот подход к массам. Друзья и коллеги ее родителей до одури говорили и сплетничали о некоторых мексиканских психиатрах. Кое-кто из них совращал пациентов или заводил с ними интрижки. В среде «Шаткого поколения» вошло в моду и считалось долгом просвещенного человека отправить прислугу — в основном женщин и девушек-подростков, без исключения неграмотных и необразованных, — на прием к врачу. Поскольку прислуге платили очень мало, в Мексике даже простой секретарь мог держать домработницу хотя бы на полставки. Дядя Ауры одним из первых отправил жившую в их доме девушку к семейному психотерапевту. Если уж он, его жена и дети лечились у специалиста, то, по мнению Леопольдо, посещение психотерапевта слугами могло сказаться на жизни дома только положительно.

Эти обстоятельства вдохновили Ауру на написание романа под черновым названием «Воспоминания аспирантки», над которым она и работала в последний год своей жизни. Аспирантку в книге зовут Алисия, она из Мехико и пишет в Нью-Йорке диссертацию по литературе. Алисия не хочет быть ученым, но не решается открыто выступить против воли матери и последовать за своей мечтой. В реальной жизни Аура не всегда держала свое стремление писать в тайне от Хуаниты, хоть и знала, что та его не одобряет. Мать полагала, что Ауре нужно сосредоточить все свои силы на академической карьере, если она вообще хочет достичь успеха в жизни.

Аура дописала две первые главы романа и оставила множество набросков. Первая глава рассказывает о маленькой девочке Алисии, растущей в Мексике. Мы знакомимся с ее матерью, Джульеттой, и со служанкой по имени Ирма, а также с бывшим парнем Джульетты Марсело Диасом Мишо, психоаналитиком, только что вернувшимся в Мехико после долгих лет обучения и практики во Франции. Далее по сюжету Марсело Диас намеревается уговорить Джульетту, чтобы та отправила служанку к нему на сеансы, а затем собирается упечь Ирму в экспериментально-утопическую психиатрическую клинику в той же Франции. Как и у ее прототипа Урсулы, у Ирмы веселый нрав, она любит поболтать и обладает миниатюрной фигуркой десятилетки, хотя ей уже почти сорок. Помню, как Аура смеялась над тем, как пройдет первый терапевтический сеанс Ирмы и Марсело Диаса. Служанка была в курсе всех семейных тайн, лучшим другом и доверенным лицом угрюмой, замкнутой девочки — это тоже было частью замысла Ауры.

У радикальной французской психиатрической лечебницы из романа также был прототип: прославленная «Ла-Ферт» в нескольких часах езды от Парижа. Планируя ознакомительный визит в лечебницу, Аура успела списаться с восьмидесятисемилетним директором этого заведения. Мы собирались посетить «Ла-Ферт» через год, весной 2008-го.

Вот последний отрывок из романа, написанный Аурой. Я нашел его позже, в отдельном файле на ее компьютере.

Марсело Диас Мишо:

Но даже после смерти Джульетта поквиталась со мной. И теперь я уже не смогу ей ответить… хотя это мы еще посмотрим. Я молод — шестьдесят это вторые тридцать — она мертва, так кто тут победитель? Конечно, она сделала меня, мою жену Алисию и нашего ребенка бездомными, решив в последний момент завещать дом нашей старой служанке Ирме Эрнандес, живущей теперь во Франции, где-то на окраине Парижа, куда я лечу прямо сейчас.

Действующие лица

Марсело Диас Мишо

Родился в 1946 году в Мехико, в семье дипломата и домохозяйки. Воспитывался в Мехико (преимущественно) матерью. В Мексике учился во французском лицее, где и познакомился с Джульеттой.

В двадцать шесть Марсело уехал в Сорбонну изучать психиатрию. Его дела пошли под откос два года спустя, когда он получил приглашение на свадьбу Джульетты. Через пятнадцать лет он вернулся в Мексику и стал практиковать, используя методы, основанные на психоанализе Лакана. Параллельно он также начал работать над эссе об облаках как идеологической конструкции.

Алисия — дочь Джульетты

Родилась в 1977-м: лист, кольца, беспомощная и одинокая, стремящаяся вверх, бесстыжая, клубок пряжи, шквал, расщелина, барабанная палочка, дерн, крокусы, посягающая, дрожь, скользить, легкомысленная, попрошайничать, бакшиш, паук в паутине.

В 2008-м Алисии тридцать один.

Ей столько же лет, сколько должно было исполниться Ауре, проживи она на девять месяцев дольше, до весны 2008-го, ее дня рождения 24 апреля. Если бы все пошло, как мы планировали, весной 2008-го мы посетили бы «Ла-Ферт» и Аура была бы беременна.

Был ли Марсело Диас Мишо списан с меня? На первый взгляд, у нас мало общего. Она сделала его на десять лет старше, что могло быть выражением ее тревоги или нервной попыткой пошутить насчет нашей разницы в возрасте. Конечно, Джульетта вряд ли обрадовалась, когда этот недоумок, ее старый бойфренд, женился на ее дочери. Но у известного парижского психиатра Марсело было куда больше денег, чем у меня. Поэтому летний отпуск 2007 года Марсело и Алисия проведут в Тулуме, или где-нибудь на Юкатане, или на Ривьера-Майя, или на умиротворенных Карибах, но точно не в Оахаке, на хип-повском побережье у беспокойных вод Тихого океана. Поехав в Тулум, а не в Оахаку, Алисия пережила весну 2008-го, когда ей исполнился тридцать один год. Почему вместо этого пляжа в Оахаке мы с Аурой не поехали тем летом в Тулум, где провели пять первых дней 2004-го? Потому что я не мог позволить себе снять на две недели коттедж в Тулуме, а в Оахаке мог.

лист

кольца

беспомощная и одинокая

стремящаяся вверх

бесстыжая

клубок пряжи

шквал

расщелина

барабанная палочка

дерн

крокусы

посягающая

дрожь

скользить

легкомысленная

попрошайничать

бакшиш

паук в паутине

Я выучил этот список наизусть и часто медитировал над ним, иногда зависал на каком-то отдельном слове, пока не начинал видеть в нем Ауру, и я хохотал так, будто она была все еще со мной и мы вместе смеялись над тем, что она подразумевала под «барабанной палочкой». Или я распевал эти слова и ждал, когда ко мне придут образы, воспоминания, другие слова, видения.

▄

Расщелина — карстовая воронка. Если проехать мимо нашего отеля в Тулуме и по грунтовой дороге добраться до Биосферного заповедника майя, то вскоре чуть в стороне вы увидите маленькую карстовую воронку, с виду бездонную расщелину, заполненную хрустальной водой подземной реки. На нас были купальники, мы остановились, вылезли из взятой напрокат машины и пошли плавать вместе с местными детишками, которые забирались на росшие по берегам облезлые деревья и ныряли с них в воду. Я тоже нырнул, отправив в воздух над-плавками-нависший-волосато-полосатый-живот и бочку-тушку-бледную-с-зимы, спровоцировав тем самым взрыв смеха и ухмылки зрителей. Уходя под воду, я поднял фонтан брызг и изо всех сил заработал ногами и руками, чтобы посмотреть, насколько глубоко смогу погрузиться в багряные воды; в какой-то момент я испугался, что случайно заплыву в пещеру, из которой потом не смогу выбраться, развернулся и, яростно дрыгаясь, поспешил всплыть. Из путеводителя мы узнали, что полуостров Юкатан представляет собой гигантскую плиту из хрупкого известняка, некогда расплющенную ударом огромного метеора, в результате чего плита покрыта множеством трещин и расщелин, сквозь которые просачивается дождевая вода, питая подземные реки, текущие под засушливой поверхностью полуострова. Если где-то над подземной рекой обрушивается скала или движение тектонических плит создает брешь в известковых слоях, образуется карстовый водоем.

Портал в загробный мир, — так наш с Аурой гид по руинам цивилизации майя объяснил существование карстовых озер толпе галдящих туристов. Под гладкой изумрудно-зеленой поверхностью воды покоятся мрачные глубины, скрывающие скелеты принесенных в жертву людей с вырезанным сердцем. Шельх-Ад, так обозвала Аура парк развлечений по мотивам жизни майя «Шель-Ха», ловушку для туристов, в которую нас заманили обещанием понырять в карстовых озерах и лагунах, но на поверку оказалось, что под водой было больше человеческих конечностей, чем рыб, не говоря уже о плавающих везде полупрозрачных комках грязи.

▄

Была еще маленькая лагуна — или озеро, или пруд, — которую мы обнаружили как-то вечером в Биосферном заповеднике. Мы въехали в него по грунтовой дороге, испещренной грязными ямами и топкими колеями, с джунглями по бокам; затем чуть впереди справа мы заметили небольшую парковку и выкрашенную в ярко-желтый цвет смотровую башню, возвышавшуюся над низкими деревьями, словно заброшенная спасательная вышка. Мы припарковались, вылезли из машины, по тропинке дошли до башни и забрались по зигзагообразной лестнице на верхнюю площадку. Мы были удивлены, обнаружив бирюзовые воды Карибского моря всего в каких-то двухстах ярдах от нас, на другом краю простирающихся за дорогой джунглей; оказалось, что было намного позже, чем мы думали, оранжевое, пульсирующее солнце уже убегало с небосвода.

Вместо того чтобы вернуться назад в Тулум, спустившись с башни, мы последовали дальше по дороге к потайной лагуне, где в абсолютном одиночестве сели на низком деревянном причале. Вскоре перед нами заискрилась от лучей садящегося солнца вода, небо зардело над полоской джунглей, отделявшей нас от океана; воздух наполнился трелями птиц; казалось, что каждое подсвеченное дерево и куст скрывают в своих ветках одну или пару звонких птах; мы оба ошеломленно замерли, будто в тихой одновременной медитации, глядя на представшую перед нами возвышенную картину; каждый из нас преисполнился волшебством и одиночеством, и в какой-то момент наши чувства слились воедино, превратившись в волшебство и одиночество для двоих. Словно птицы только что совершили над нами обряд венчания. Иногда мне кажется, что если карстовые водоемы и вправду порталы в загробный мир и я смогу войти в один из них и вновь обрести Ауру, то я выйду из него на берегу этой самой лагуны, и Аура будет ждать меня там.

Что ж, в Шельх-Ад, mi amor. Нет ни одного чистого, не изъеденного вирусом, счастливого воспоминания. Штамм, перекинувшийся со смерти на жизнь, пожирает мои воспоминания, заставляя меня желать, чтобы события моего прошлого никогда со мной не случались. А я похож на часового, задремавшего у входа в изолятор и позволяющего заключенным сбежать. Грустно остаться наедине с памятью. Аура не может сказать: но это было не совсем так, mi amor, а скорее так… Это она должна была бы в один прекрасный день, держа мою костлявую руку, повести меня сквозь воспоминания о поре нашей влюбленности. Что за сладкий восторг, просыпаясь, обнаружить ее рядом с собой в постели! Квартира наполнена музыкой, которую я никогда раньше не слышал, мелодичными, умными девичьими песнями — Belle & Sebastian — самые счастливые утра моей жизни. (Даже четыре года спустя я все никак не мог привыкнуть к ежедневному неожиданному счастью.) В один из первых разов, что она оставалась у меня, она принесла свои диски. Dear Catastrophe Waitress, Wrapped, up in Books, Judy and the Dream of Horses и

If you find yourself caught in love

Say a prayer to the man above

You should thank him for every day you pass

Thank him for saving your sorry ass[29].

Это действительно происходило? В моей жизни? Каждый раз, когда я слышу эти мелодии, на глаза наворачиваются слезы. Soda Stereo, Чарли Гарсия, Smiths, Pixies, OOIOO; ее любимые «Битлз» и Дилан. А к чему я пристрастил Ауру? Думаю, к Iggy Pop and The Stooges. Сегодня я люблю тебя еще сильнее, чем вчера, — это было первое, что я говорил ей, просыпаясь, это стало моим суеверием наподобие «кролик-кролик-кролик» — первых слов, которые нужно произнести вслух в новогоднее утро. Только спустя много месяцев я позабыл это произнести. Пару минут Аура притворялась возмущенной: ты что, пытаешься меня разлюбить? На следующее утро я уже не забыл, но и года не прошло, как я понял, что говорю эти слова на автомате. Хотя и не настолько, чтобы отказаться от них насовсем, подчас мне хотелось произнести это или нужно было, чтобы она это услышала. Однажды утром, в нашу первую или вторую неделю, она, вытащив меня из постели к магнитофону, поставила диск Бьорк и поставила It’s Oh So Quiet, песню о том, как человек постепенно влюбляется, и где нежное, колыбельное нашептывание Бьорк переходит в эйфорический вопль вау-у-у вау-у-у… вот оно! Я могла бы вдохновить на такое? Аура была похожа на Бьорк узким разрезом больших глаз и развевающимися волосами. Другим вечером, сидя у меня на коленях, она прочла стихотворение из книжки Кэрол Энн Даффи, которую прихватила с собой. Когда детство заканчивается, в домах становится тихо… пока ты не вышел на опушку леса. В этих лесах была полянка, на которой главная героиня, Красная Шапочка, впервые увидела волка. С волчьим подвыввванием: держа книгу в волосатой ла-а-апе, с мордой, вымазанной в вине, старый волк декламировал свои стихи, — Аура понизила голос, стараясь соответствовать внутренней рифме, черные шовчики колготок над ее мысками поднимались как уши прислушивающейся кошки. Какие огромные глаза, какие зубы, ха-ха-ха, и он купил мне выпить, мой первый бокал. Почему Красная Шапочка захотела пойти со старым волком? Аура прижалась своим теплым лбом к моему: вот почему. Поэзия. Она повторила: поэзия. Маленькая Красная Шапочка тоже хотела стать поэтом.

Какая маленькая девочка не любит горррячо волка?

— Аура распевала, растягивая слова, словно в припеве какой-нибудь легендарной рок-композиции. Жаль, что у стихотворения плохой конец, по крайней мере для волка. Десять лет слушая его однообразные старые песни, так и не обретя собственного голоса, Красная Шапочка топором разрезала волка от мошонки до самых гланд и нашла в его брюхе кости своей бабушки. О нет, сказал я, пожалуйста, любовь моя, не поступай так со мной, я не буду заглушать твой голос, я не такой волк!

В наше первое воскресенье в Нью-Йорке мы отправились в закусочную Каца, чтобы Аура попробовала первый в своей жизни сандвич с пастрами. Оттуда мы планировали пойти в Музей Метрополитен, затем, возможно, погулять в парке, выпить в одном из романтичных гостиничных баров, сходить в кино и поздно вечером где-нибудь поужинать. Сандвичи у Каца были столь огромными, что я предложил взять один на двоих, а также заказал два супа с шариками из мацы, поскольку его Аура тоже ни разу не ела. Однако ей настолько понравился вид многослойных бутербродов со свисающим по краям сочным мясом и кусочек пастрами, данный ей на пробу продавцом, что она потребовала себе персональный сандвич. И с воодушевлением его умяла. Но затем, выйдя из закусочной, она сказала, что у нее болит живот. Аура была в замешательстве, ее лицо исказилось, и когда я прижался носом и губами к ее щеке, та была липкой и пахла мясным жиром и горчицей. Ох-х-х, стонала она, согнувшись и обхватив себя руками, мне нужно домой. Ты имеешь в виду, ко мне? — спросил я. Я жестом подозвал такси, и мы поехали назад в Бруклин, в мою квартиру, остаток дня она провела в постели, а я пытался заставить ее принять «Алкозельцер», бегал в супермаркет за чаем с ромашкой, читал, без звука смотрел футбол, пока она дремала, поглаживал тыльную сторону ее руки так, как ей нравилось — легкими, как перышко, прикосновениями кончиков пальцев. К вечеру Ауре стало лучше, и я заказал ей на ужин суп с курицей и рисом из соседнего китайского ресторанчика, работавшего навынос, а себе лапшу по-сингапурски, и мы устроились смотреть кино. Я успел позабыть, что можно проводить воскресенья так, как мы с Аурой провели тот день.

Теперь, проходя мимо закусочной Каца, я каждый раз останавливаюсь посмотреть на безмолвную суету, царящую на тротуаре, на извивающийся черной лентой бордюр, на пустоту над ним. Иногда я встаю на то место, где все случилось, и шепчу: ты имеешь в виду, ко мне? И, словно Орфей, погружаюсь в воспоминания, в тщетной попытке с помощью всех этих незатейливых обрядов хоть на мгновение воскресить Ауру из мертвых.

В честь пятидесятилетия Хуаниты две ее тетушки, Лупе и Кали, и несколько друзей, включая детского дантиста Ауры, пригласили ее и Родриго провести выходные в Неваде, в Лас-Вегасе. У Ауры были занятия в пятницу и понедельник, поэтому мы полетели туда в субботу утром только для того, чтобы поужинать с ее матерью, на следующий день нам уже нужно было возвращаться. Черная гора, а возможно, холм, с плоской вершиной, возвышалась над Лас-Вегасом, вырастая из пустыни Мохаве и закрывая горизонт, как огромный черный фургон на голой парковке, блестящий, раскаленный ярким солнцем. Мы с Аурой решили, что гора насылает на город дьявольские чары, направляет в него искривленные лучи зла, напоминая писающую длинными струями кошку. Изрядная часть ответственности за это тягостное впечатление лежала на таксисте, подвозившем нас из аэропорта. Казалось, этот парень стремился как можно скорее доставить нас к зловещей горе, где в пещере ожидал Хозяин, судья и властелин наших судеб. Несясь по длинному прямому проспекту вдоль блестящих витрин Лас-Вегаса, с визгом трогаясь после каждого красного светофора, он вел машину с такой яростью, будто знал, что нам уготовано, и был бессилен противостоять неизбежному. Вцепившись в сиденье, Аура задыхалась от ужаса, мы обменивались тревожными взглядами. Как было указано на водительской лицензии, нашего шофера звали Есаул, у него был внедорожник; обращенный к пассажирам на заднем сиденье монитор с мигающей рекламой различных шоу, казино и распродаж только усугублял гнетущее ощущение замкнутого пространства. Мы пронеслись мимо щита с изображением Зигфрида и Роя, «Мастеров иллюзии», хотя один из них, я забыл кто именно, около месяца назад получил удар лапой и чуть не был съеден заживо одним из своих питомцев, — белый тигр таскал Зигфрида или Роя по сцене, сомкнув челюсти вокруг его шеи, и тряс, по сообщениям в новостях, «как тряпичную куклу». (Как и почему он выжил?) Вжав педаль в пол, Есаул наконец свернул налево, в длинный переулок, где находился наш отель «Венецианец». Ну, слава богу, нас хотя бы не привезли к горе. Вельзевул — именно так мы с Аурой с тех пор именовали таксиста, — хотя своими соломенными волосами и голубыми глазами он намного меньше походил на жуткого, крупноголового шофера из детских кошмаров Ауры, чем темная, зловещая гора.

Лола предупреждала меня, что Хуанита может одним взмахом руки разрушить наши с Аурой отношения, однако, несмотря на все свое волнение, я не запомнил, как мы познакомились. Привет, ма, это Франсиско, — и глаза Хуаниты впервые пристально смотрят на меня — ничего такого я не помню. Мне даже пришлось просмотреть снимки, сделанные нашим одноразовым фотоаппаратом. Хуанита, Родриго и Аура сидят за столом, на переднем плане распакованные подарки и бокалы с коктейлями, Хуанита держит в руках розовую футболку с блестящей надписью «Нью-Йорк» и улыбается так, будто сбылись все ее мечты. Аура не любила покупать подарки и делала это в последнюю минуту, в дальнейшем забота о подарках для ее родителей будет лежать преимущественно на мне. На фотографиях запечатлен светлый стеклянный атриум, на щеках Хуаниты румянец, она очень довольна, кепка Родриго надвинута на глаза, в кремовой водолазке, серой шерстяной юбке, с короткой воздушной стрижкой Аура похожа на Одри Хепберн, рядом с матерью она выглядит счастливой. Вокруг меня особенно не суетились. Возможно, отчасти из скромности, их и моей, и потому, что я был лишь очередным бойфрендом Ауры: они появлялись и исчезали, так почему со мной должно было быть иначе? Может, они пока не догадывались, сколько мне лет, не знали, что через три года мне будет пятьдесят. Аура впадала в детство и блеяла «ма-а-амоч-ка», от чего улыбка Хуаниты расцветала еще пышнее. Тогда я еще не понимал, что за тихой, собранной манерой поведения Родриго прячет хорошо обдуманное желание расстаться. В какой-то момент я почувствовал изучающий взгляд Хуаниты, сидевшей на другом конце стола. Увидев, что я это заметил, она тут же отвела глаза. Второй раз я ощутил, как она разглядывает меня, чуть позже тем же вечером и был уверен: она приняла решение. Мы с Аурой, как и другие пары, опьяненные любовью, могли отключаться от окружающих, склонившись друг к другу, мы смеялись над любым сказанным кем-то из нас словом. Впервые я заметил, как Хуанита шпионит за нами обоими, спустя примерно шесть недель, в Мексике, на торжественном обеде в канун Нового года в «Салон-дель-Лаго», куда нас пригласил Леопольдо; выражение ее лица было куда более задумчивым и расстроенным, чем когда она смотрела на меня одного. Она напоминала Просперо в женском обличье, обессиленного, который беспомощно подглядывает за прижавшимися друг к другу влюбленными Мирандой и Калибаном.

Но в Лас-Вегасе я был занят только Аурой и не припомню, чтобы меня волновала реакция ее матери. Большинство остальных фотографий из Лас-Вегаса были сделаны в нашем кричащем номере «Венецианца». Я позировал в виде горгульи, сидя на спинке кресла, символизировавшего папский трон, Аура, как модель с обложки, посреди претенциозной обстановки комнаты воплощала собой роскошь в отельном банном халате. Еще есть снимок, где она сидит на раскиданных после секса подушках, распахнувшийся халат открывает ее татуировку и верхнюю часть соблазнительной нежной груди, ее глаза слегка затуманены, но она доверчиво смотрит прямо в камеру — взгляд аксолотля.

Чуть позже тем же вечером, играя в блек-джек в казино «Белладжио», Аура сделает первую в своей жизни ставку и выиграет пятьдесят долларов. Дитя Фортуны! Мы договорились, что пойдем на ужин в честь юбилея Хуаниты с ее родителями, сестрами Эрнандес и их друзьями — до этого момента я видел всех их лишь мельком, поскольку они то бегали по магазинам, то сидели в казино. «Белладжио» казалось таким же бесконечным и величественным, как Лувр: вереница залов, заполненных игральными столами, барами, ресторанами, магазинами и фотографирующимися туристами. Только что мы были все вместе, но поглощенные разговором, мы с Аурой вдруг остались одни в толпе людей: ни Хуаниты, ни Родриго, ни тетушек, ни их друзей — все куда-то исчезли. Мы не знали ни названия заведения, где должен был состояться ужин, ни на чье имя был заказан стол.

Около двух часов мы с Аурой ходили от ресторана к ресторану — их там была по меньшей мере дюжина, — проглядывая списки заказанных столов и умоляя заносчивых метрдотелей еще раз пустить нас оглядеть их помещения. Мы дважды, трижды обошли по кругу громадное «Белладжио». Когда мы в третий раз остановились у «Ле Сирк», то даже не успели открыть рот, как услышали раздраженное: «Ваших родителей тут нет». Мы летели в Лас-Вегас только ради того, чтобы поужинать с Хуанитой. В конце концов мы присели в одном из баров казино, чтобы пропустить по паре стаканчиков. Что, если я никогда больше не увижу маму? — спросила Аура. Куда они подевались, Франсиско? Я постарался ее приободрить. Но поскольку это был Лас-Вегас, я знал, что в таком месте не бывает ничего невозможного, и заголовки таблоидов — Мексиканская семья с друзьями бесследно пропала в «Белладжио» — уже мелькали перед моими глазами, как рекламные слоганы на экране в такси Вельзевула. В хмельном ступоре мы снова отправились бродить по казино, держась за руки, как маленькие дети, боящиеся разлуки. Так прошло еще около получаса. Как перевести cobija de indios? — вдруг спросила Аура, но прежде чем я успел ответить, она сказала: индейское одеяло? Так будет правильно, да? — и негромко вскрикнула: Родриго преграждал нам путь, протягивая руку к нашим почти соприкасающимся плечам, словно боялся, что мы убежим. Все сидели в ресторане, а он отправился нас искать. Они долго ждали, что мы объявимся, но в конце концов поужинали. Возможно, мы еще успеем съесть десерт. Он повел нас в кафе со шведским столом, которое мы умудрились не заметить. Последовала сцена воссоединения Ауры с матерью и тетушками. После этого мы пошли прогуляться по освещенному неоновыми огнями бульвару, мимо подсвеченных фонтанов и поддельной Эйфелевой башни. На следующее утро мы с Аурой улетели в Нью-Йорк. В самолете Аура сидела над учебниками, а я смотрел фильм о скаковой лошади. Во время самых напряженных моментов, когда ошалевшие лошади неслись к финишу, я, сам того не замечая, словно жокей, подскакивал в кресле, пока не почувствовал легкий толчок и, обернувшись, не увидел, что Аура передразнивает меня, подпрыгивает на сиденье, изображая крайнюю заинтересованность в происходящем на экране; она засмеялась и поцеловала меня, и я широко заулыбался, как нежданный победитель, чье несущееся галопом сердце совершало круг почета по удобренной дерьмом земле.

Аура уже год как умерла, когда ее кузина Фабиола сказала мне, что Хуанита пыталась убедить Ауру бросить меня. Аура рассказала об этом Фабис, но не сказала мне. Она совершенно не понимает, сказала Аура Фабис, что я влюбилась. Еще Фабис рассказала, что, когда она навещала Ауру в Брауне, Хуанита звонила почти каждое утро около восьми и обсуждала с Аурой ее планы на день, работу над диссертацией и т. п. Фабис говорила, что удивлялась способности Ауры быть нежной с матерью вне зависимости от того, как поздно они легли накануне, и Фабис помнила, как тогда завидовала такой материнской заботе, хотя теперь была рада, что ее мать была другой и никогда не посягала на ее свободу. После того как Фабис сопроводила Ауру в Коламбию и помогла там устроиться, Хуанита позвонила и поблагодарила ее. Она сказала Фабис, что та избавила ее от десяти лишних сеансов психотерапии, которые понадобились бы, полети Аура в Нью-Йорк одна. Что она имела в виду? Десять сеансов психотерапии? Я до сих пор не понимаю, недоумевала Фабис. Рассказ Фабис сильно взволновал меня: в нем мог содержаться ключ к разгадке одного случая, давно не дававшего мне покоя — впрочем, я так никогда и не узнаю причин произошедшего. Однажды, вернувшись домой в компании друга, я обнаружил, что Аура, согнувшись и прижимая к себе телефон, по-турецки сидит на кухонном полу, плачет и безостановочно повторяет со страшной мукой в голосе:

Нет, мама…

Нет, мама…

Не-е-е-е-ет…

Нет, мама, НЕТ…

Мы тихо закрыли за собой дверь и отправились за бутылкой вина на Атлантик-авеню — магазин был в паре кварталов от нас. Когда мы вернулись, Аура уже повесила трубку и не казалась такой уж ошеломленной, хотя вид у нее был слегка подавленный. Позже я спросил ее, что случилось, но она лишь ответила: да ничего, ты же знаешь, моя мама… Но в таком состоянии я видел Ауру всего один или два раза. Помнится, я подумал: ее мать, вероятно, была в полном отчаянии, возможно, даже угрожала покончить с собой, пусть и невсерьез, но это все равно выбило Ауру из колеи.

Вряд ли кто-то ненавидит Ромео сильнее, чем мать Джульетты — я был готов пустить в ход эту заготовку, упомяни Аура когда-нибудь о враждебности ее матери по отношению ко мне. Но Аура этого не сделала, так что я молчал. Теперь, благодаря Фабис, я все знал. Должно быть, Ауре было очень нелегко противиться настойчивым материнским советам. Простого «мамочка, я люблю его» в этом случае было явно недостаточно. Мне вспомнился еще один более ранний эпизод, о котором я почти забыл. Мы проводили в Мексике длинные рождественские каникулы, с начала наших отношений не прошло и трех месяцев, хотя мы уже жили вместе в Бруклине. Остановились мы в квартире в Кондесе (моя аргентинская арендаторша прожила там меньше двух месяцев и вернулась к мужу). Я так разрекламировал Ауре это место — могло показаться, что речь идет о целом этаже роскошного флорентийского палаццо, — что Аура была разочарована. Она не видела прелести в прогнивших французских окнах с выбитыми или потрескавшимися стеклами, в кухонном окошке, выходившем на крошечный глухой дворик, где в дождливое время года плодились москиты, в постоянном запахе газа от плиты, в купленной на уличных барахолках грубо сбитой мебели, но хуже всего была наша спальня, без окон, со стенами и потолком, испещренными засохшими пятнами от раздавленных москитов, оставшихся как напоминание о жутких часах бессонницы, которые я провел, стоя на кровати или прыгая по комнате со свернутой газетой или мухобойкой в руках.

Вероятно, я впервые столь сильно разочаровал Ауру. Что это значило? Что, если я сам был как эта спальня? Нерадивый, стареющий наркоман-романтик, чьи радужные обещания оборачиваются мрачной, душной клеткой с испещренными кровью стенами и неудобной дешевой кроватью. Да, да, он таков, это лучшее, что можно от него ожидать, думаешь, мне не знаком этот тип мужчин, niñotes были и в моем поколении, мужчины, отказывающиеся взрослеть. У меня нет доказательств, что мать говорила Ауре нечто подобное. Однако три дня и три ночи Аура была холодна и даже жестока со мной, как никогда прежде, как вообще никогда. Мы занимались любовью всего один раз, да и то так вяло, что мой член опал, и Аура отвернулась к стене. По утрам она уходила еще до завтрака, моталась по всему городу по учебным делам, встречалась с матерью, друзьями, преподавателями и даже своим бывшим психологом, Норой Банини. Казалось, она не хотела знакомить меня ни с кем из друзей. Дни тянулись медленно, а она даже не звонила. Может, она со старым бойфрендом? С Боргини, черт его подери? (Теперь-то я знаю, что Хуанита всячески поощряла отношения дочери с Боргини.) Но я был уверен, что Аура не такая. Не такая? Я был вне себя, страх пробрал меня до самых костей. Она вела себя со мной как женщина, твердо решившая порвать с мужчиной и собирающаяся с духом — придумывающая аргументы, отрабатывающая их на матери и друзьях, — чтобы наконец сделать решающий шаг.

Что происходит? — взвыл я, когда она вернулась домой. Что я сделал? Ты права, эта квартира — полное дерьмо, я избавлюсь от нее. О господи, ты больше не любишь меня! Все кончено?!

Она смотрела в пол. Она стояла по другую сторону кровати и разглаживала складки на старом стеганом пледе, служившем нам одеялом. В комнате была мертвая тишина. Ноги и крылья насекомых на стенах начали подергиваться, мое разрывающееся на части сердце превращало москитов в зомби, готовых выпить из него всю кровь.

Наконец Аура сказала: дело не в этом, Фрэнк. Не волнуйся, все это ерунда, скоро пройдет.

И все прошло уже следующим утром, как стремительная лихорадка: она снова была такой как раньше, будто все это время притворялась, снова стала повсюду таскать меня за собой. Тем утром она хотела, чтобы я поехал с ней к Дому с привидениями. Мы никогда не обсуждали, почему она была так холодна со мной. Я был счастлив навсегда оставить эти три дня позади, словно их коснулась печать смерти.

Дом с привидениями был самой известной и уродливой постройкой на авениде Инсургентес, гигантский полузаброшенный комплекс высотой в пятнадцать этажей, намного выше любого соседнего дома, с широкими угловатыми фасадами, увенчанный конструкцией, которая напоминала то, что осталось от диспетчерской вышки аэропорта. Он выглядел так, будто устоял во время бомбардировок Дрездена. Редактор одного нового журнала доверил Ауре написать статью для раздела «О чем говорят в городе» — работа мечты для любого начинающего писателя. Но она никогда раньше не делала ничего подобного. За первый семестр в Коламбии ей фактически пришлось выучить новый язык критической теории — одним из ее педагогов была Гаятри Чакраворти Спивак, пожалуй, крупнейшая звезда литературной критики в университете со времен Эдварда Саида. Аура восхищалась ей, хотя Спивак приводила ее в замешательство и слегка пугала. А теперь Ауру бросало в дрожь при мысли о возможности писать для журнала, объяснявшего ультрамодной тусовке Мехико, где есть, пить и одеваться. Она решила рассказать о Доме с привидениями. Я только знал, что на задах этого здания находились круглосуточные занюханные бары, «Эль Буллпен» и «Эль Хакалито», но их давно закрыли. Что там сейчас? — спросил я. Наркопритон? Может быть, сказала она, я не знаю, поэтому и нужно взглянуть, летом в этом доме убили адвоката, у которого там была контора. Отлично, сказал я, звучит обнадеживающе, в доме убивают адвокатов, у которых там конторы. Мы стояли на тротуаре и смотрели на словно обгоревшие стены. Серовато-коричневый бетонный фасад, частично выложенный плиткой, потрескался и облез. Окна были покрыты копотью, на некоторых висели потрепанные занавески или приспущенные жалюзи. Сверху и почти до земли тянулись выжженные пожаром секции. Не рискнув воспользоваться лифтом, мы из холла проскользнули через неприметную боковую дверь на лестницу, где сильно пахло мочой, гнилью и сыростью. Послышались быстрые легкие шаги, мимо нас, и не подумав поздороваться, прошмыгнул болезненного вида мальчишка в грязной футболке без рукавов, с синими наколками вроде тех, что делают в тюрьме, давно немытые волосы собраны в хвост, в руках зажат скомканный бумажный пакет. Мы добрались до второго этажа и очутились в коридоре, без света, в тишине, закрытые двери, затхлый запах грызунов. На дверях попадались таблички или просто листки бумаги с надписями вроде Oficina Jurídica — офис уголовного права. Из этого коридора мы повернули в другой, настолько длинный, что, казалось, его дальний конец растворяется во мраке. Мы вернулись к лестнице и взобрались на этаж выше, потом еще выше, каждый следующий выглядел запущеннее предыдущего и усиливал нашу клаустрофобию. Я хотел выбраться оттуда. В этой богом забытой развалине с нами, а особенно с Аурой могло случиться все что угодно, и ответственность лежала бы на мне. Когда мы снова оказались на лестнице, я начал было тащить Ауру вниз, но она взяла меня за руку и, будто околдованная, прошептала: выше, давай поднимемся выше. Мы не пойдем дальше, сказал я. Мы сматываемся отсюда. Потом они с Фабиолой вволю посмеялись над этим случаем: «военный корреспондент» испугался Дома с привидениями.

Сеньора Гама, администратор комплекса «Инсургентес», навсегда закрывшая два широко известных заведения на первом этаже этого потрепанного здания — притоны «Эль Буллпен» и «Эль Хакалито», — в ярко-голубом пиджаке и мини-юбке уверенно шагает по облезлому темному коридору десятого этажа. С натянутой улыбкой она пропускает вперед своих потенциальных арендаторов — двух молодых дам, ищущих место для швейной мастерской, — чтобы пешком спуститься на пару пролетов. Выше восьмого этажа лифт — единственный из четырех уцелевший при землетрясении 1985 года — забраться не может. Он украшен замысловатыми цветастыми граффити; женщины доезжают до четвертого этажа.

Так начиналась статья «Дом с привидениями», появившаяся пару недель спустя в журнале. Двумя молодыми женщинами, собиравшимися открыть швейную мастерскую, были Аура и Фабис. Не предупредив меня, Аура уговорила кузину составить ей компанию.

Ведомые любопытством, девушки забираются по жутковатой лестнице, ведущей наверх с десятого этажа. Вид города захватывает дух. Когда они доходят до самого конца, то натыкаются на табличку «Частная собственность, проход категорически воспрещен». Они разглядывают пустынный коридор. Посреди него стоит огромная колонна, обгоревшая и покрытая граффити. От окон остались лишь обугленные рамы, окаймляющие безоблачное небо. Где-то играет радио. Они идут на звук и набредают на приоткрытую дверь: внутри лежит красный ковер, двое мужчин читают на кушетке. Девушки слышат чьи-то шаги, в испуге переглядываются и, не говоря ни слова, мчатся к лестнице.

Редактор остался доволен статьей Ауры и, как только она ее сдала, поручил ей новое задание. Мы часто оставались в старой квартире Ауры в Копилько, ночуя в спальне, где она провела большую часть своей жизни. Там практически не было мебели, телефон не работал. И хотя ни для кого не было секретом, где мы, нам все равно казалось, что мы прячемся, словно сбежавшие подростки.

В скором времени у Ауры появится собственная квартира. Молодые архитекторы переделывали старый склад на окраине Кондесы в жилой комплекс с квартирами-студиями. Одетта, мать Фабиолы, была знакома с родителями одного из архитекторов, поэтому ей удалось купить две квартиры — одну для Фабис, другую в качестве удачной инвестиции — с большой скидкой еще до начала реконструкции. Хуанита тоже приобрела студию для Ауры на одном этаже с Фабис, вложив в первый взнос все свои сбережения. Щедрость Хуаниты даровала Ауре свободу и независимость с самого начала карьеры. Заселение было намечено на лето.

Перед Рождеством мы с родителями Ауры поехали в Такско, родной город Хуаниты, чтобы провести выходные в некогда шикарном отеле «Лос Анхелес де Лас Минас», нас пригласил владелец, хороший друг Леопольдо. Я еще не был знаком с дядей Ауры, который, по ее словам, вероятнее всего, должен был меня возненавидеть, а я, в свою очередь, не остаться в долгу. Он стоял перед входом в желтой строительной каске, с рулоном архитектурных чертежей под мышкой; три верхние незастегнутые пуговицы накрахмаленной белой рубашки обнажали безволосую грудь пловца, мягкий желтый свитер был наброшен на плечи, его рукава завязаны небрежным узлом — единственный брат Хуаниты, на шесть лет старше ее, профессор юриспруденции, бывший дипломат и писатель. Черная остроконечная бородка придавала ему сходство с Мефистофелем; Леопольдо производил впечатление начитанного, высокомерного, тщеславного интеллектуала, однако не привлекал, а скорее настораживал.

Мы обменялись вежливыми, хотя и суховатыми приветствиями. В каске не было ни малейшей необходимости, поскольку строительство коттеджа Леопольдо еще не началось, и он только собирался осмотреть участок вместе с подрядчиком. Вполне возможно, что и в рулоне не было никаких чертежей. Он напоминал маленького мальчика, который вырядился как «Боб-строитель»[30]. После обеда я сказал Ауре, что он покорил меня своей манерой одеваться.

По пути в номер мы задержались у витрины магазина серебряных изделий. Позже тем же вечером я спустился в бар за бутылкой вина под предлогом того, чтобы не ждать, пока ее принесут к нам в комнату, проскользнул в магазин и купил ожерелье, которое, как мне показалось, понравилось Ауре. Вот таким я был, покупал ей подарки, восторженный транжира, копивший кредиты, как белка орехи. Преодоление загадочного трехдневного кризиса только упрочило нашу любовь — до мистического венчания в Тулуме под птичье пение оставалось две недели. Стоя поздним вечером в рубашке без рукавов на балконе нашей комнаты на фоне подернутых туманом синих гор, с раскрасневшимся лицом, робкой улыбкой и мягким, ранимым взглядом, слегка наклонив голову, Аура выглядит еще моложе. Поразительно и даже неправдоподобно моложе, рождая сходство с восхищенной, только что потерявшей невинность пятнадцатилеткой, — такой я с некоторым недоумением вижу ее теперь на этой фотографии. Когда опустилась ночь, гора ожила, будто кто-то потряс новогодний стеклянный шар со снежинками, и в разные стороны полетели светящиеся и переливающиеся огоньки, воздух наполнился легким электрическим гулом, казалось, он исходит от плавающих над долиной крошечных моторчиков и музыкальных шкатулок. Мы сидели на балконе и пили вино. Я вытащил из кармана ожерелье.

Теперь при взгляде на этот снимок наша разница в возрасте кажется мне более очевидной, и это беспокоит меня сильнее, чем в те времена, когда мы с Аурой были вместе. Хуанита редко, по крайней мере при мне, говорила о моем возрасте что-то такое, что могло смутить или обидеть. Я думаю, она вела себя так не из-за заботы обо мне, а из-за дочери, подыгрывая ей, притворяясь, что она тоже смотрит на нас глазами Ауры, или, может быть, она делала это ради себя. Хуанита почти всегда обращалась со мной так, словно я был ближе по возрасту к Ауре, чем к ней, но ни один из нас не выиграл бы, разговаривай мы как два родителя. Теперь мне стыдно за то, как при матери Ауры я позволял незрелости маскироваться под юность: когда ко мне обращались как к молодому человеку или юному мужчине, niñote, я воображал себя шпионом под прикрытием, и мне даже льстило подобное обращение. Шестьдесят — это вторые тридцать. Но я не был таким с Аурой. И теперь мне нужно приложить усилие, ни в коем случае не забыть, что мать и дочь относились ко мне, разговаривали со мной совершенно по-разному, иначе смерти удастся сыграть со мной одну из своих самых подлых шуток.

▄

Аура сказала: здесь я провела самые счастливые дни своего детства. Мы стояли на круто поднимающейся вверх улочке в Такско и смотрели на дом бабушки Ауры, где теперь жила давняя служанка Мамы Виолеты со своей семьей, хотя Мама Виолета по-прежнему была в добром здравии. Двухэтажный дом, врезанный в холм, стоял на перекрестке; он был выкрашен в сочный фиолетовый цвет, со светло-желтыми ставнями и керамической плиткой на стенах. Казалось, что с высоты крутой части улицы можно в один хороший прыжок долететь до крыши, если бы только дом не окружало плотное кольцо колючей проволоки и битого бутылочного стекла. На участке было полным-полно маленьких затененных двориков, а в самом доме — уединенных комнат; окна, выходящие на разные стороны, открывали вид на вершины усеянных серебряными рудниками гор, включая тот рудник, на котором горным инженером работал французский прапрадед Ауры. Бывало, во время летних школьных каникул Аура проводила тут целый месяц. Теперь Мама Виолета даже не разговаривала ни с кем из детей от первого брака. Леопольдо выпытал у сводных братьев и сестер, что Мама Виолета действительно вознамерилась завещать дом служанке. Четверо детей Мамы Виолеты от второго брака жили далеко отсюда. Один в Техасе, а остальные разъехались по всей Мексике, включая дочь, вместе с которой на плантациях авокадо где-то в Наярите она и жила. Их отец, второй муж Мамы Виолеты, был полной противоположностью первого, гуляки-актера. Бухгалтер на одном из серебряных рудников, он никогда не пил, тренировал детские футбольные команды, регулярно ходил в церковь, участвуя во всех шествиях на Страстной неделе. Он умер, когда Аура еще училась в начальной школе.

Мама Виолета была талантливой портнихой, в молодости она даже мечтала уехать в Париж, чтобы стать модельером, и уехала бы, не умри ее первый муж так рано. В семье, где внешности иногда придавалось слишком большое значение, Сандрита, старшая дочь Леопольдо, и Катя считались бесспорными красавицами и соперницами, но Мама Виолета, часто демонстрировала особую привязанность к Ауре. Однажды бабушка просидела несколько недель над ослепительным парадным платьем, фасон которого придумала сама. Для кого она шила? Мама Виолета не говорила. Все ее внучки хотели это платье, мечтали о нем. Мама Виолета сказала одиннадцатилетней Ауре, что шьет платье специально для нее, но попросила держать это в секрете. Аура даже маме не сказала. Но когда платье наконец было готово, Мама Виолета отдала его кузине Сандрите, которая была на год старше Ауры. Она сказала, что отдает его Сандрите, потому что та самая красивая, и по его фасону было видно, что оно с самого начала шилось для высокой, длинноногой, худой как палка Сандриты; вот почему, когда плачущая Аура рассказала матери о нарушенном бабушкой обещании, ей никто не поверил.

Уверена, безумие передается по наследству, сказала мне в тот день Аура, стоя на тротуаре в Такско. Говорят, скорее по женской линии. Три поколения — от матери к дочери. А потом исчезает. Может, это просто народное предание, сказала она, но это не значит, что в нем нет доли правды. Что ж, моя бабушка, определенно ненормальная, и моя мама ненормальная, мне осталось только выяснить, была ли ненормальной и моя прабабка.

Любовь моя, ты не сумасшедшая, сказал я, клянусь. Но что она знала про свою прабабку? Та уехала во Францию повидаться с умирающей матерью и так и не вернулась в Мексику; она заболела и умерла. Заболела чем? — спросил я. Аура не знала. Мама Виолета была подростком, когда это случилось. Ее отец, никогда больше не женившись, воспитывал ее один, а через несколько лет и сам умер.

Здесь было бы так здорово писать, сказала Аура, указывая на угловую комнату второго этажа. Если бы только мы смогли уговорить Маму Виолету продать дом нам, добавила она. Мы с Аурой договорились откладывать на это деньги. Это была давняя мечта Ауры. Она хотела, чтобы дом вновь принадлежал ее матери, которая нынче отказывалась даже прийти и взглянуть на него. Но Аура не виделась и не говорила с Мамой Виолетой с двенадцати лет, с того самого дня, когда та поругалась с Хуанитой в Копилько. Может быть, следующим летом мы доедем на машине до Наярита и устроим бабушке сюрприз.

В последний день в Такско мы купили резного выбеленного деревянного ангела с пошлыми, но доброжелательными красными губками, он висел у нас над кроватью в Бруклине, в безостановочном вращении глазея на нас, медленно отворачиваясь и снова глазея.

Ox, mi amor, как же ты уродлив. Этот ее забавный беззвучный смех, с открытым ртом, зажмуренными глазами и дергающейся туда-сюда головой.

Я уродлив?

Да-а-а, mi amor, бедняжка.

Она любила дразнить меня, говоря, что я похож на лягушку. Как там твой подбородок? — спрашивала она, будто мой двойной подбородок, на самом деле не очень похожий на лягушачью бородку, жил собственной жизнью. Она вцеплялась в него руками, смеялась и хрипло говорила: у тебя двойной подбородок, mi amor.

Pobrecito, по tienes cuello. Бедняжка, у тебя совсем нет шеи.

Бедняжка, ты старый. Иногда она говорила и это, если, лежа в постели, я засыпал, не досмотрев фильм или программу. Даже если мне очень нравилось, я мог задремать Это случалось исключительно дома, в кровати, и ни разу не произошло в кинотеатре. Читая в постели, я тоже всегда засыпал. Было ли это приметой старости?

Я так и не вернул последний диск, который Аура заказала в Нетфликс. Я нашел обложку, но два диска бесследно исчезли, я не знал, что она с ними сделала и где их искать. Я продолжал платить ежемесячный взнос; возможно, я буду платить его всю жизнь, бессрочный контракт, даже если я больше не закажу там ни одного диска, а скорее всего, так и случится. Аура все еще должна астрономические суммы каждому кинопрокату нашего района и окрестностей Коламбии. Я же вообще перестал смотреть дома видео. Мне не нравилось находиться в комнате наедине с проигрывателем. Его механическое щелканье и жужжание, маленькие, вороватые огоньки, автоматическое бездушное соседство угнетали меня, я чувствовал себя так, будто остался один на всем белом свете.

Как-то холодной зимней ночью я уснул под боком у Ауры, пока она читала в кровати. Примерно через час она разбудила меня.

Что? — вскинулся я.

Она показала на выключатель на стене — им зажигалась лампа, с которой свисал деревянный ангел, — и сказала:

Выключи свет, mi amor.

Я широко зевнул.

Страшно довольная собой, она расхохоталась.

Я выбрался из постели и выключил свет.

Спасибо, mi amor.

…

Холодрыга! Мне не хотелось вылезать из-под одеяла.

То, как она произносила «Фрэнк», когда мы были вдвоем, заставляло мое сердце учащенно биться. Я слышал и чувствовал это слово внутри себя, мягкое рычание, бархатные губы, подхваченный дыханием густой гласный, проплывая мимо «н», едва дотрагивается до «к». Но в своих заметках и письмах она всегда называла меня Пако.

Время от времени Аура говорила: ну почему ты не на десять лет моложе? Тогда все было бы просто идеально!

Вне всяких сомнений, мой возраст был изъяном. Конечно, я выглядел моложе и был менее зрелым, чем полагалось. Но разве это делало нас более совместимыми? Да, возможно, в чем-то, но Ауру это беспокоило. Как я умудрился дожить до такого возраста и не скопить побольше денег, или не спланировать получше свое будущее? Она не считала меня неудачником, но я боялся, что рано или поздно сочтет, причем совершенно обоснованно. Меня пугало, что она бросит меня скорее из-за этого, — и я упорно вкалывал, чтобы заработать больше денег — чем из-за разницы в возрасте. Вероятно, мы бредили, но оба были глубоко убеждены что я унаследовал выносливость своего отца и даже в девяносто буду вести активную жизнь, превращусь в широкогрудого, осанистого, раздражительного и сексуально озабоченного старикана вроде Пикассо или Мейлера, пусть и преданного одной-единственной женщине. В прошлом, когда я был моложе и встречался с женщинами даже несколько старше Ауры, меня иногда спрашивали, не отец ли я им, и унизить пожилого любовника сильнее было трудно. Но такого ни разу не случилось, пока мы были с Аурой. Почему? Думаю, что, когда нас видели вместе, наше поведение не оставляло сомнений в том, что мы не отец и дочь.

Однажды я рассказал ей, что отец поедал целые луковицы, словно это были яблоки. Это показалось мне ярким свидетельством его здорового аппетита и привычек русского крестьянина. Тот, кто способен так есть лук, не может быть слабым. Несколько дней спустя я поддался порыву и, будучи один на кухне, откусил от красной луковицы, просто чтобы почувствовать, каково это. Аура услышала хруст из спальни в противоположном конце квартиры и закричала: ты только что откусил луковицу? Даже не пытайся поцеловать меня после этого!

Как она догадалась, что это было не яблоко?

В универмагах она приставала ко мне с разговорами о мужской косметике, антивозрастных кремах для лица и подобной ерунде — даже о ботоксе. Прошу тебя, mi amor, ты же хочешь выглядеть молодым рядом со своей молодой женой? Интересно, насколько всерьез она это говорила; если бы в один прекрасный день я притащился домой с лицом, натянутым как барабан от инъекций ботокса, неужели она не пришла бы в ужас? Она постоянно присылала мне письма со ссылками на кремы от морщин с телячьими гормонами и чем-то там еще и магазины, где их можно заказать. Она знала, что пользоваться ими я никогда не буду. Только представьте: крем, который нужно размазать по всему лицу перед сном, а потом еще раз с утра. Но в том, что касалось кремов, Аура была фанатиком. В нашу последнюю поездку в Париж, продлившуюся всего два дня, поскольку мне лишь нужно было представить публике книгу, я четыре часа проходил следом за Аурой по «Сефоре» — гигантскому магазину на Елисейских полях. Аура, ну не можем же мы провести один из двух наших вечеров в Париже в отделе косметики! — жаловался я. Но здесь есть то, чего нет в Нью-Йорке, возражала она. А потом на досмотре в аэропорту Шарль-де-Голль у нее конфисковали большую часть сокровищ, поскольку она запаковала все тюбики и пузырьки в ручную кладь.

Подходила к концу наша первая осень, мы ехали в метро, в то утро я проводил Ауру до остановки «Кэрролл-гарденс», но она уговорила меня довезти ее до Коламбии. Отправление поезда задерживалось. Она целовала меня в губы, целовала мое лицо, в то утро она целовала меня беспрестанно, а я смеялся и целовал ее в ответ. Оглянувшись, я заметил хорошо известного литературного критика, жившего неподалеку; он стоял рядом, примерно в середине вагона, в темном плаще и смотрел в упор, его рот превратился в узкую линию между двумя складками и носом, напоминавшим подпорченный зефир. Если я случайно сталкивался с этим критиком на улице, он редко здоровался, в лучшем случае удостаивал меня кивком, но чаще не делал и этого, однако я уверен, что он помнил, кто я такой, поскольку лет двадцать назад мы иногда виделись на вечеринках, и он прекрасно знал, что мы ровесники, хотя уже тогда, только окончив колледж, он выглядел человеком средних лет; и вот он стоял, седой и лысеющий, с бледным пепельным лицом, в серо-зеленом засаленном плаще, с потухшими глазами мертвеца. Я помню, что содрогнулся от какого-то неприятного предчувствия и страха, будто он мог нас сглазить. Поезд тронулся, он сел и развернул газету.

Аура никогда больше не сядет на свой Стул Путешествий на пожарной лестнице, она ушла навсегда. Я пытался ухватиться за неоспоримую прозаичность этого факта. Иногда, выходя утром на кухню, я смотрел в окно на этот занесенный снегом стул. Белые ветки деревьев на заднем дворе сгибались от тяжести, на площадке пожарного выхода тоже лежал снег, его пятидюймовый слой покрывал и пластиковое сиденье. Это напомнило мне сочиненное Борхесом хокку: «Это рука, та рука, что касалась тебя. Снег сейчас там, где обычно была ты».

14

Декабрь 2003.

Все изменилось. Мне открылся новый путь, но я не знаю, куда он ведет.

Эра под лозунгом: Мы против мира.

Мир против нас.

Я до сих пор не научилась вести дневник.

Дневник: наступает Новый год. Никогда не перестану удивляться тому, что с момента окончания старшей школы каждый Новый год несет с собой особое событие, предопределяющее, меняющее направление моего жизненного пути. Очень надеюсь, что моя жизнь будет подчиняться этому закону еще много лет. Пока мне неизвестно, как далеко в будущее заведет меня эта дорога… эта дорога… не знаю… в принципе, я знаю, что довольна. С сомнениями и частой сменой настроения, но в целом очень-очень довольна жизнью, сюрпризами и подарками, которые она мне преподносит. На самом деле мне нужно сказать/написать, как я благодарна. До Пако мир был мрачным. Я уничтожала сама себя. Одиночество калечило меня. Я потеряла надежду. Трагедия глубокого одиночества. Сердце, не принадлежащее никому.

Париж, 2004 — (годспустя!!!)

Наверху вечеринка. Моя жизнь вверх тормашками. Неузнаваемая. Я уже не худышка. Я разжирела. Мне 27 лет. Напилась. Пытаюсь писать незнамо что. Жизнь так прекрасна. Я виновата, что красива.

Я виновата, что существую. Что я творю?!

24 декабря 2006.

Мы одни. На Рождество мы одни с Пако. Уже во второй раз, первый был в Париже, и это было волшебно. Мы в самолете, большая часть дня прошла в пути, Пако дремлет у меня на плече. Любовь — это религия. В нее можно поверить, только когда ощутишь.

15

Аура застряла в лифте в Библиотеке Батлера — когда она позвонила с мобильного, я был в Уодли. В лифте она была не одна: кто-то уже лихорадочно жал на кнопки, выплескивая панику в телефонную трубку. Я велел Ауре сохранять хладнокровие, разумеется, лифт починят в течение нескольких минут, и попросил ее перезвонить, как только все закончится. Пятнадцать минут спустя, так и не дождавшись от нее никаких вестей, я позвонил сам — ответа не было. Мне пора было начинать семинар. (Мы обсуждали «Улицу Крокодилов»[31], которую она взяла с собой в тот последний день.) Я не стал выключать телефон. Примерно в середине занятия я сказал студентам, что мне нужно сделать звонок, и вышел — я оставил сообщение на ее автоответчике, попросил связаться со мной и сообщить, все ли у нее в порядке. Мне мерещились ужасные картины: нехватка воздуха, задыхающаяся Аура, приступ клаустрофобии. Семинар прошел из рук вон плохо. Когда он закончился, а она так и не объявилась, я дозвонился до справочной Коламбии, мне велели подождать, потом переключили и наконец соединили со службой безопасности, где сообщили, что к ним не поступало информации о застрявшем в Библиотеке Батлера лифте. Казалось, лифт просто напросто испарился вместе с Аурой и остальными, а никто этого даже не заметил.

Позднее выяснилось, что, едва Аура повесила трубку, лифт ожил, двери открылись, и она сразу направилась в читальный зал, где нужно было отключать телефоны. Аура прозанималась там несколько часов, пока наконец не проверила электронную почту, не обнаружила там мои отчаянные письма и не вспомнила…

Или тот случай, когда мы собирались на коктейльную вечеринку на Манхэттене. Аура была дома, а я на пару станций метро ближе к Манхэттену, в Дамбо, где писал в снятой на несколько месяцев недорогой студии своего друга. Мы договорились, что она доедет по линии F до «Йорк-стрит», встретится со мной на платформе, и следующим поездом мы вместе поедем на Манхэттен. Пришел первый поезд, двери открылись, несколько человек вышло; спустя пару минут подкатил второй. Станция была скована холодом, словно грязный морозильник из железобетона и цемента. Все таксофоны были сломаны. Мобильник в метро не работал. Крысы-роботы на путях, пожирающие электричество и железные провода. Как такое могло случиться? Мы все рассчитали, я позвонил и сказал, что готов выходить, а она попросила дать ей еще пять минут, и, прежде чем выйти, я подождал пять минут. Она все еще наряжается, подумал я, надевая и снимая платья, потому что они слишком сексуальные, или слишком вычурные, или слишком сильно обнажают ее грудь или татуировку. Ей очень нравилось, как ее самые дорогие платья, включая те, что подарил я, смотрятся в зеркале, но она не носила их вне квартиры. Прошло четыре поезда. Мои руки и ноги закоченели, из носа потекло. Я поднялся по длинной лестнице, чтобы позвонить с улицы. Мне пришлось пройти чуть ли не весь квартал, прежде чем мой телефон наконец-то поймал сигнал. От Ист-Ривер дул порывистый ветер, ошметки мусора проносились как замерзшие летучие мыши. Она не отвечала ни по мобильному, ни по домашнему телефону. Я вернулся на станцию и еще на ступенях услышал похожий на грохот прибоя шум уходящего или прибывающего поезда. Уже на платформе, заглянув в туннель, я увидел мигающие зеленые огоньки и яркую оранжевую точку манхэттенского поезда. Что, если она в нем? Я прождал еще полчаса, затем снова поднялся наверх. Я позвонил в квартиру, где проходила вечеринка, там Ауры тоже не было. У меня возникло ощущение дежавю: снова одиночество, неприкаянность, грусть и то самое чувство — «это опять происходит со мной». Затем — я не знал, что еще могу сделать, — я вернулся на станцию. Опиши я этот случай психоаналитику как приснившийся мне кошмар, не услышал бы я в ответ рассказ о разлуке и смерти?

Как оказалось, случилось вот что: Аура села в поезд на «Кэрролл-гарденс», проехала всего одну остановку до «Берген-стрит», вышла и ждала меня там; либо она перепутала Берген-стрит с Йорк-стрит, расположенной на две остановки дальше, либо ушла в себя, когда я объяснял ей, где мы встретимся. В конце концов она поплелась домой, чувствуя себя такой же сбитой с толку и расстроенной, как и я, заглянув по пути в «Свит Мелисса» за чашкой горячего шоколада.

Возвращаясь из-за границы в аэропорт Нью-Йорка, даже после свадьбы мы каждый раз вынуждены были стоять в разных очередях на паспортном контроле: очередь Ауры к окошку для иностранцев двигалась гораздо медленнее. Я всегда проходил намного быстрее и ждал, прислонившись к стене напротив выхода Ауры. Иногда охрана прогоняла меня, я спускался к ленте багажа, но обычно они не возражали, и я с нарастающей тревогой отсчитывал минуты, пока Аура наконец не появлялась. Я видел, как она подходит к одной из стеклянных кабинок, и на меня накатывала новая волна нервного возбуждения: что, если с ее документами снова что-то не так, или таможенник не в настроении и ему нравится придираться к мексиканцам, вдруг он откажет ей во въезде из-за какой-нибудь ерунды, все мы слышали подобные истории; однажды, в посольстве США в Мексике Ауре по телефону сказали, что даже Фулбрайтовская стипендия отныне не гарантирует получения студенческой визы. Что, если сейчас, за шаг до меня, ее развернут и отправят назад в Мексику, не дав даже поговорить со мной. Мне редко удавалось понаблюдать за Аурой издалека; я смотрел, как она покорно прижимает пальцы к сканеру отпечатков и отвечает на вопросы, глядя в глаза сотруднику паспортного контроля, улыбается или смеется в ответ на его слова, или, наоборот, остается серьезной и сосредоточенной, пока наконец не замечал легкого движения плеча служащего, который ставил штамп в паспорте Ауры, и через мгновение она попадала в мои объятия. Это всегда вызывало у меня в памяти картины далекого детства, когда я смотрел на маму, беседующую с дающим ей парковочный талон полицейским, или с кассиром в банке, или с мясником на Хеймаркет-сквер: я знал, что они знают о манящей привлекательности моей мамы и о том, что она иностранка, я чувствовал себя непреодолимо оторванным от нее и отрешенным.

▄

Эти моменты временного расставания, удаленности и даже потери друг друга были репетициями предстоявшей нам разлуки. Не предчувствиями или видениями, а реальными событиями: смерть словно являлась к нам сквозь магические врата, забирала Ауру, возвращала назад и удалялась восвояси.

Смерть — поезд метро, идущий не туда, с которого нельзя сойти, он не делает остановок. Смерть не останавливается, чтобы выпить горячего шоколада. На неделе после нашего первого совместного Рождества и Нового года в Мексике мы на пять дней сняли номер в бутик-отеле на побережье Тулума. Первые три утра мы провели за рулем, добираясь из Тулума в паспортный центр в Канкуне и обратно, проделав почти сто миль в один конец. Перед тем как пойти на пляж, Аура обнаружила, что, прилетев в Мексику несколько недель назад, потеряла паспорт. Тетушка Лупе экспресс-почтой выслала ей свидетельство о рождении из Гуанахуато в почтовый офис «Фед-Экс» в Канкуне. Мексика славится своей бюрократией: казалось, очереди стоят здесь со времен Ацтекской империи; чтобы решить какой-либо вопрос, нужно несколько раз побывать у того или иного кассового окошка или стойки; нужно купить множество официальных бланков — канцелярские лавки, где они продаются, как правило, принадлежат милым старушкам-одуванчикам, — заполнить их и нотариально заверить; потом снова купить и заполнить, поскольку бюрократ в одном из окошек обнаружил в каком-то из разделов бланка дурацкую, микроскопическую неточность, еще раз заверить у нотариуса и т. д. Аура была ветераном выживания в болоте мексиканской бюрократии, поскольку бюрократия в Национальном университете не знала себе равных. Невозмутимость, с которой Аура прошла через все это, была пленительна, ее спокойная, вежливая, обаятельная манера общения с клерками и секретарями позволяла ей находить общий язык даже с самыми мелочными, вредными и враждебными из них. Я подумал, что в этой необычной способности раскрывается ее характер. Мне нравилось стоять вместе с Аурой в очередях в паспортном столе, несмотря на то что в это время мы должны были лежать на пляже, наслаждаясь отдыхом в Тулуме. Безликая, большей частью двухполосная автострада, на которой мы провели столько часов нашего и без того короткого отпуска, со скрытыми от глаз пляжами, карстовыми воронками и руинами, выглядела бы как самое обыкновенное шоссе, не будь там щитов с рекламой курортов и парков водных развлечений, пестревших названиями и отсылками к культуре майя. В нашей взятой напрокат машине была магнитола, на заправочной станции Аура купила сборник хитов Хосе Хосе, поскольку я признался, что совершенно не знаком с его творчеством. Это была единственная музыка, звучавшая в автомобиле в ходе долгих переездов из Тулума в Канкун и обратно, те самые баллады, под которые мать Ауры оплакивала свою несчастную одинокую судьбу в Кошмарных башнях.

По дороге в Тулум нам по-прежнему попадались вручную нарисованные таблички, указывающие на «Сабвей»: я пришел к заключению, что так называлось поселение майя, и произносил его как «Субвей». Я даже сказал: возможно, там написано «Сабвеи», а мы просто плохо смотрели. Но нет, там действительно было «й», а не «и». По какой-то загадочной причине некто пытался заманить путешественников в «Субвей». Оказалось, что это первый в штате Кинтана-Роо ресторан сети «Сабвей», расположенный в небольшой торговой галерее в стороне от шоссе, у загородного гольф-клуба Тулума. С тех пор ни в одной точке мира Аура не могла пройти мимо «Сабвея», не заметив: дорогой, вот снова твой поселок майя, Субвей! Чтобы добраться до пляжа, на котором располагался наш отель, нужно было свернуть с шоссе на длинную грунтовую дорогу, при этом машина на приличной скорости перескакивала на более мягкое покрытие, начинала подпрыгивать, подлетать, как космический корабль в момент старта, и скользила сквозь коричневое облако поднятой пыли, словно гарцуя в такт протяжному, звучному голосу Хосе Хосе; в этот момент мне начинало казаться, что пространство вывернуто, что меня затягивает в магический портал и из промежуточного мира я попадаю в курортный городок Тулум. В конце концов бюрократ в одном из окошек сказал Ауре, что она сможет получить паспорт только по месту постоянного проживания. Почему ей не сказали этого в первый же день? Ответа нет.

Аура в постели рядом со мной: что будет с тобой, mi amor, если я когда-нибудь уйду от тебя?

Я умру, и ты это знаешь.

Ты умрешь, я знаю, ты действительно умрешь, да?

Я действительно умру.

Аура засмеялась, как довольный ребенок, и сказала: а если это буду я? Если что-то случится со мной…

Нет, Аура! Нет, хватит!

Если что-то случится и я умру…

Тогда я тоже умру. Умру. Аура, никогда больше так не говори!

Ты умрешь, не правда ли? Ах, mi amor, — она удрученно качала головой.

Ты такой везунчик, Франсиско, говаривала она. Ты самый везучий человек на земле, у тебя самая молодая, умная и талантливая жена, которая к тому же любит тебя так сильно. Ты понимаешь, насколько тебе повезло?

Я понимаю, mi amor. Я самый счастливый из смертных.

Самый, Франсиско, самый.

Самый, я знаю.

А если ты в твоем возрасте собираешься стать отцом, ты должен держать себя в идеальной форме. Знаешь, какие дети тяжелые, а тебе придется всюду их таскать.

Поэтому я и провожу столько времени в спортзале. Я готовлюсь.

И ты должен постоянно быть начеку, когда мы на улице. Потому что если ни один из нас не сможет быть постоянно начеку, я не буду рожать от тебя детей.

Я знаю, mi amor, я буду начеку за нас обоих. Я обещаю.

Каждый день — руина. Каждый день — руина того дня, которым он должен был стать, но не стал. Каждая отсчитанная часами секунда, все, что я делаю, вижу или думаю, — все слеплено из пепла и обугленных черепков, руин нашего будущего. Жизнь, которую мы собирались прожить, ребенок, которого мы хотели родить, годы, которые должны были провести вместе, — казалось, все это случилось тысячи лет назад, в затерянном посреди джунглей городе, с тех пор разрушенном, заросшем травой, его жители сгинули, он никогда не будет найден, его история не известна ни одному живому существу за его пределами — потерянный город с утраченным именем, которое помню только я — Субвей.

На станции метро «96-я улица», где после позднего ланча в университетском кафетерии «Олли» мы ждали поезда на Бруклин, Аура сказала: о-о-о, знаешь, есть один текст о том, как тексты могут порождать дискурсы между текстами, так что автор и авторские намерения становятся не важны; что ж, о’кей, я знаю, что это так, но… Но сегодня в ходе послеобеденных занятий в пылу обсуждения рассказа Борхеса «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“» никто в аудитории ни разу не улыбнулся. Но Фрэнк, ФРЭНК, восклицала она, неужели никто не осознает, что Борхес развлекался, создавая это произведение? Рассказчик, продолжала она, заурядный критик, возмущенный тем, что другой критик не включил в каталог заслуженных писателей его покойного друга Пьера Менара. О’кей, но считает ли кто-то еще Менара великим писателем? Баронесса и графиня считают, но обе они дружны и с критиком, и с Менаром. Но они всего-навсего баронесса и графиня! — воскликнула она. А эта французская баронесса теперь живет в какой-то дыре, замужем за богатым гринго — ты не думаешь, что это и есть ключ? В смысле, что Борхес валял дурака и потешался над плохими писателями с большим самомнением. Аура передразнила покровительственный тон профессора: не-е-ет, О-о-оура, не верно. Валял дурака? Что? Плохие писатели? Здесь мы иначе смотрим на тексты, О-о-оура.

Красно-розовые шерстяные кисточки, как связки карликовых бананов, болтались по три штуки на каждом ухе шапки Ауры — нелепой, вязаной, остроконечной шапки, какие носят в Андах, — а лохматый красный помпон, венчавший конструкцию, дергался в такт ее подрагивающим щекам и раскатам звонкого смеха. Аура тоже потешалась, ее глаза сияли; так продолжалось до самого Бруклина, весело и задорно. В эти дни до Ауры дошло, что она не похожа на остальных студентов, прошедших идеологическую вакцинацию и лишенных возможности учитывать личность и чувство юмора автора. Но далеко не всегда она кружилась от восторга, принимая и осознавая эту разницу, часто ее донимала тревога: меня исключат! У меня отберут стипендию! Меня отправят в ГУЛАГ!

Как ты думаешь, у Джима деревянная нога? — спросила она, переводя разговор на давно занимавшую ее тему. Муж Валентины, Джим, баснословно богатый инвестбанкир, также был существенно старше жены. Он хромает, ты не замечал? Что у него там: деревянная нога или простой протез? Вниз от колена, говорила Аура, его «блестящая кость», его «смиренный костыль», или как вы это называете? Что, если Аура спросит про его деревянную ногу, а окажется, что это неправда, обидится ли Валентина? Она всегда так комплексовала из-за престарелого вида Джима, что не позволяла ему появляться рядом с Коламбией. Ну что ж, даже если его голень сделана из сыра, сказал я, то это не какой-нибудь простецкий камамбер, у этого парня вагон денег. Ox, mi amor, мило ответила она, какой ты дурачок. Однажды вечером, спустя несколько месяцев, мы вышли из кинотеатра и пристроились за Валентиной и Джимом, чтобы я смог изучить его походку. Может, действительно протез, подумал я. Тем летом они пригласили нас в свой загородный дом, и мы пошли поплавать: у него оказался обычный артрит.

В ожидании поезда на Бруклин, слушая ее, глядя в светящееся детским восторгом лицо, излучавшее какую-то присущую только ему невинность, я спрашивал себя: что такого в этой невинности? В чем Аура невиннее меня? У меня более богатый опыт ошибок и разочарований. Может, любовь сделала невинным и меня? Аура была настолько невинна, что не осознавала всей силы своего таланта; была невинна, а потому застенчива, и казалась мне очень хрупкой. В такие моменты, как тогда на платформе, опьяненный любовью к Ауре, я чувствовал, сколь беззащитна она была. Охваченная лихорадочным возбуждением, маленькая, уязвимая перед окружающим миром. Какой-нибудь безумец, забывший принять свои лекарства, мог запросто столкнуть ее под колеса приближающегося поезда. Этот навязчивый кошмар о сумасшедшем в подземке был столь осязаем, что иногда я сам испытывал желание столкнуть ее с платформы, будто это я был тем зловещим маньяком и не мог не покориться неизбежному; или не мог ни секунды больше терпеть такую любовь и такое счастье. Охваченный беззвучным приливом паники, я тянул ее от края платформы, в безопасность. Мои руки обвивали ее талию или плечи, я нежно подталкивал ее к толпе ждущих поезда пассажиров и своим телом отгораживал от рельсов, с облегчением целуя в щеку. Я не мог разобраться в этих странных чувствах: страстном желании, с одной стороны, столкнуть ее с платформы, а с другой — немедленно спрятать, спасая как от воображаемого изувера, так и от самого себя.

16

В ноябре, в преддверии второй зимы без Ауры, я впервые надел пуховик, где в застегнутом на молнию кармане на груди оказалась пустая розовая обертка от презерватива, сперва я не мог вспомнить, как она туда попала, и с удивлением таращился на напечатанные на ней слова: Extra feucht, Zartrosa, словно эти буквы были некогда известным мне тайным шифром, впоследствии забытым. Это был привет из прошлой зимы, когда я провел несколько недель в Берлине. Однажды вечером я выбрался в бар с молодой женщиной, на самом деле даже девушкой, студенткой-мексиканкой, изучавшей искусство, приехавшей в гости к Панчо Моралесу, писателю, знакомому мне еще по работе в Мехико, оказавшемуся в Берлине по гранту ДААД[32]. Она училась в Лондоне, но знала Берлин вдоль и поперек, и мы хотели перебраться в очередной бар, когда она обнаружила, что потеряла шапку — своего рода талисман, сделанный ее собственными руками, — еще одна мексиканка, помешанная на шапках; она решила вернуться к Панчо, чтобы ее поискать, и действительно, шапка висела на крючке в прихожей. Также в прихожей обнаружилась рождественская ель, ее лишенные коры и иголок бледные ветки были украшены чем-то вроде снега и сосулек, на поверку оказавшихся тонкими, переплетенными полосками медицинской марли и осколками зеркала на белых длинных нитях. Я сказал: что за прелестная рождественская ель! Дерево и вправду было красивым, как оказалось, она сделала его в подарок Панчо и его жене. Ты создаешь изумительные вещи, сказал я, и она предложила мне посмотреть кое-что из ее работ на компьютере. Мы пошли в отведенную ей комнату, уселись на лежавшем на полу матрасе, она открыла ноутбук и стала показывать мне свои произведения, и вскоре я уже целовал ее шею, а когда она подалась вперед, ее сорочка съехала и обнажила кожу на талии, которую я тоже поцеловал, и тогда она спросила: хочешь попробовать меня на вкус? Прямо так и сказала, с обезоруживающей откровенностью; эти слова отозвались эхом нашей первой ночи с Аурой, когда она читала мне рассказ про аэропорт и показывала «роботинки». С Аурой мы тогда не потрахались, а с девочкой из Берлина еще как, после того как я попробовал ее на вкус, о чем она и просила, с неутолимым голодом, впервые за долгое время. Мы использовали найденную в ее сумочке резинку в той самой розовой упаковке.

Ей было всего двадцать пять, как Ауре, когда мы встретились, но теперь, спустя пять лет Ауре было бы уже тридцать. Мы выспались, провалялись в постели до обеда, был один из обычных хмурых берлинских зимних дней, что пролетает мимо окна как безмолвная пепельная сова, в квартире было тихо; Панчо отправился на очередной кутеж, которыми он славился и с которых не возвращался по три дня, его жены было не слышно и не видно, мы еще немного потрахались, затем сходили в кино в «Сони Центр», съели по паре сосисок с глинтвейном на Рождественской ярмарке, а в три часа ночи я погрузил ее вместе со всеми чемоданами в такси до аэропорта и вернулся в квартиру своего гватемальского друга и его немецкой жены, где тогда остановился. Проснувшись на следующее утро, словно и не было этих полутора суток секса и общения с привлекательной девушкой,* хотя в действительности это было не так, я понял, что в моей жизни ничего не изменилось. Я чувствовал себя так же, как в любое другое утро: те же мрак и печаль, те же воспоминания и образы (мертвая Аура…). Секс и близость с красивой молодой женщиной ничего не изменили, я мог трахаться сколько угодно, или вообще не трахаться — все одно; чуть позже, когда я нашел в кармане джинсов розовую упаковку от презерватива, то решил сохранить ее как напоминание об извлеченном уроке и переложил обертку в пуховик. В следующие несколько недель, пока я еще был в Берлине, и после возвращения в Бруклин, мы обменялись парой писем, но больше я никогда о ней не слышал, хотя изредка и заходил на ее страничку в Фейсбуке. Она каталась на сноуборде в Альпах. Она решила завязать с алкоголем и наркотиками. Она делала скульптуры из разбитых зеркал.

▄

Валентина с Джимом заехали ко мне в гости, и я попросил их настроить компьютер так, чтобы он прокручивал фотографии Ауры — без нее я не мог справиться даже с самыми простыми компьютерными задачами, — и Валентина обнаружила у меня на ноутбуке более пяти сотен снимков Ауры.

Зачем тебе столько фотографий Ауры? — спросила она.

Потому что я любил ее, ответил я, и не мог ее не снимать.

Валентина обернулась к Джиму и сказала: почему у тебя в компьютере нет моих фотографий, как у Фрэнка?

Лицо Джима с присущей настоящему джентльмену невозмутимостью будто говорило: значит, фотографии на ноутбуке являются признаком любви, а дом в Грамерси-парке, в котором мы живем, нет?

Иногда по вечерам я встречался с Валентиной, Венди, Хулианой, чилийкой из Коламбии, и некоторыми другими нью-йоркскими друзьями Ауры — в соседних барах или других близлежащих заведениях, даже на Манхэттене. Они скучали по Ауре и через меня искали с ней связь так же, как я искал Ауру в них, всегда поддразнивая, подначивая и умоляя их рассказать о самых незначительных деталях и событиях ее жизни в их кругу. В первую зиму и первую весну после смерти Ауры перед поездкой в Берлин и особенно после моего оттуда возвращения столь сильное сближение с ними таило опасности и непредвиденные осложнения.

Валентина была северянкой, с длинными стройными ногами и идеальной осанкой прирожденной наездницы, с дерзким характером избалованной дочки богатого ранчеро. Вот только родители ее были учителями музыки и владели магазинчиком музыкальных инструментов в торговом центре в Монтеррее, а сама она проводила больше времени на тацполе, нежели с лошадьми. До Джима у нее было полно бойфрендов — все они как на подбор были обдолбанными рок-музыкантами с тягой к саморазрушению. Теперь она одевалась как богатенькая девочка-эмо, ее фантастические прически выглядели так, словно она только что вышла из самого крутого салона красоты Токио. Она была так же обаятельно говорлива, как и Аура, они заражали друг друга неудержимым детским весельем. Валентина называла Ауру — Рауа, а Аура Валентину — Навилента, они разговаривали и переписывались на выдуманном ими языке. Они любили друг друга, но и у их дружбы были острые грани, Аура временами опасалась на удивление резких слов Валентины. Она долго ее побаивалась, пока спустя несколько лет не поняла, что опасения напрасны. Валентина была умна, с ней было интересно, но, как и у большинства ньюйоркцев при деньгах, имевших отношение к миру искусства, ее разговоры крутились вокруг псевдо-интеллектуальных модных тем — это совершенно не значит, что они были пустыми или неумными, но в них она в основном придерживалась общепринятых точек зрения. Ее муж был одним из тех денежных мешков, что обитают в галереях Челси и Вильямсбурга, в рок-клубах и на площадках экспериментальной музыки и одеваются как престарелые панки, хотя и употребляют исключительно дорогое вино — я называл его «Старина Секс Пистол». Валентина не была счастлива в браке. Она постоянно пыталась разобраться с затянувшимся семейным кризисом. Она отчаянно хотела ребенка, но Джим, у которого было два взрослых сына от первого брака, был против. Мексиканке из среднего класса, приближающейся к сорокалетнему рубежу и так и не дописавшей диссертацию, было трудно даже задуматься о том, что придется отказаться от дома в Грамерси-парке стоимостью в двенадцать миллионов долларов и прочих привилегий: частных массажистов, инструкторов по йоге и пилатесу. Я обнаружил, что меня тянет к Валентине, я искал ее общества, страстно жаждал ее внимания. Я старался держаться к ней настолько близко, насколько это было возможно, заглядывал в ее лицо, пытался разжечь в ней ту же искру детской веселости, что пробегала между ней и Аурой, и если мне это удавалось, то я изумлялся мощи рождавшегося во мне желания: я как будто наедался сладкого, а когда возбуждение проходило, оказывался в полном ступоре.

Но Валентина иногда могла быть настолько бессердечной, что я даже заподозрил у нее легкую форму аутизма. Почему ты снова не можешь стать таким, каким ты был до встречи с Аурой? — спросила она меня в один из тех вечеров, когда мы сидели в очередном баре. Ее бестактность говорила о том, что у нее есть и другие пороки, и я поймал себя на мысли, что мечтаю и прикидываю, смогу ли я когда-нибудь переспать с ней. Было что-то странное в том, как Валентина возбуждала меня. Словно непонимание и неприятие стали для меня предпочтительнее, чем симпатия и сочувствие. Я осознал, что мне никогда не нравилось, чтобы люди были чуткими ко мне.

Еще меня раздражало, что Валентина считала, будто знает обо мне и Ауре какие-то нелицеприятные вещи, я понятия не имел, какие именно, но у меня были причины полагать, что это неправда. Я одновременно хотел и не хотел знать, что такого она, по ее мнению, знала.

Однажды вечером Аура вернулась домой после загула с Валентиной и, встав в позу раскаявшейся грешницы, — вернее, изображая таковую, театрально, комедийно имитируя горе, — она прижалась лбом к моей груди, в раскаянии начала биться об нее головой и пробормотала: я сказала Валентине ужасную вещь про наш с тобой брак, я наврала. Но я сказала это только потому, что Валентина так несчастлива с Джимом, и мне хотелось, чтобы ей стало легче. Я никогда больше так не сделаю, обещаю! Фрэнк, я ужасный человек?

Думаю, что именно из-за этой истории я иногда слышал насмешку в словах Валентины. Она любила напоминать мне, что ей знакомы такие грани личности Ауры, о которых я и не подозреваю, в любом случае ни у кого нет права узурпировать абсолютное знание о ком-либо — эта тема была коньком Валентины, — якобы в таком присвоении есть даже что-то фашистское. Когда мы спорили с друзьями Ауры, то невольно разделялись на лагеря: Венди с прохладцей поглядывала на импровизирующую Валентину и пыталась утешить горюющего вдовца несколько старомодным образом, ласково смотрела на меня распахнутыми глазами, говоря обходительно, поглаживая мою руку, пока я сидел, вскипая, в подчеркнутом безмолвии, а затем, очнувшись, говорил: безусловно, я хорошо знал Ауру, ты не можешь утверждать, что это не так. (Обходительность — la douceur — революционный подход XIX века к лечению сумасшедших «мягким обращением», о котором я узнал во время чтения истории психоанализа для романа Ауры.) Когда я рассказал Валентине, что поведала мне Аура — как наврала о нашем браке, чтобы утешить подругу, — оскорбленная и униженная, она выбежала из бара. С моей стороны было жестоко сказать ей такое. В тот вечер с нами была Хулиана. Я думал, что Хулиана пойдет за ней, но она осталась в баре, одним глотком допила бокал вина и заказала еще один. На нас накатила волна молчаливой меланхолии. Никогда раньше мы не оставались вдвоем. Я пил бурбон. Ох, Франсиско, Валентина так тоскует по Ауре, с приглушенным стоном выпалила Хулиана. Я знаю, никто не скучает по ней так, как ты, сказала она, но это не соревнование, Франсиско, нам всем не хватает Ауры, Валентина очень, очень сильно тоскует по ней. В отличие от Ауры, я не была лучшей подругой Валентины, и иногда я чувствую, что Валентина хочет, чтобы я заменила ей Ауру, но я не могу. У Хулианы были карие лисьи глаза с длинными загибающимися ресницами, темно-каштановые волосы обрамляли ее тонкое красивое лицо, завитками спадая на шею и плечи, мне это казалось невероятно притягательным. В такси по пути домой на Бруклинском мосту мне вспомнилось, как Аура порой смотрела из окна машины на открывающийся с высоты вид и вскрикивала от восторга. Мне вспомнился вечер, когда она вертелась вокруг своей оси на заднем сиденье, чтобы удобнее было смотреть из окна, она поджала ногу, платье задралось, обнажив внутреннюю сторону стройного бедра балерины, голая пятка высунулась из туфельки, огни моста и закат освещали Ауру словно вспышки молнии, и я чуть не сошел с ума от радостного возбуждения. В следующее мгновение я уже целовал Хулиану на заднем сиденье такси. Мы приехали к ней на Парк-слоуп и трахались до глубокой ночи, а потом снова с утра, как будто это что-то для нас значило. Обручальные кольца свисали на цепочке с моей шеи, звенели и лезли ей в лицо, и я видел, как она вздрагивает под ними. Она пахла не как Аура, ее кожа, ее губы, ее слюна; девочка в Берлине тоже не пахла как Аура; для меня ничего не изменилось. Еще до того как я встал тем утром с постели, я знал, что больше это не повторится. Зачем мы это сделали? — спросила Хулиана перед тем, как я ушел, и я неуверенно ответил: потому что нам обоим было одиноко, и мы оба тоскуем по Ауре.

Позже в тот же самый день я дожидался Валентину в небольшом парке в Вест-Виллидж, напротив того места, куда, как я знал, она дважды в неделю с трех тридцати до пяти ходила на уроки игры на арфе. Как только она вышла в своей оранжевой куртке до середины бедра, с отороченным мехом капюшоном, в солнечных очках, черных лосинах и высоких ботинках, я окликнул ее. Переходя улицу, она не выглядела удивленной. Я извинился за то, что наговорил в баре. Я держал в своих руках ее красивые, с аккуратным маникюром пальцы, учившиеся перебирать струны, целовал их один за другим, а потом целовал и губы. Мы стали говорить друг другу разные вещи, будто долго держали их в себе и только ждали подходящего момента. Это было безумие. Мы решили, что убежим вместе в Мексику, но не прямо сейчас, а через пару месяцев, когда после смерти Ауры пройдет год, и это не будет выглядеть столь ужасно. Да, тогда это не будет выглядеть столь ужасно. Мы прощались, целуясь как сумасшедшие, издавая какие-то восклицания в перерывах между вдохами: это действительно происходит? Она направилась на запад, словно шпион после конспиративной встречи. В нескольких кварталах была остановка линии А, и я поехал назад в Бруклин, по пути представляя себе, как она лежит в своей кровати за миллион долларов, раздвинув стройные бедра, и, пока я смотрю на нее, медленно мастурбирует ухоженными, гибкими пальцами арфистки. На следующий день я написал ей письмо, в котором сообщил, что, кроме извинений, ничто из сказанного вчера не было правдой. Потом мы долго спорили, чья это была идея — убежать в Мексику и кто первый произнес «спустя год, когда это не будет выглядеть столь ужасно». Почему все это произошло?

Я думаю, что, не отдавая себе отчета, все мы пытались найти друг в друге частицу Ауры. Нам было одиноко, мы еще не оправились от шока. Каждой из этих молодых женщин было страшно при мысли о трагической и неожиданной потере любимого друга. Все мы были выбиты из колеи. Безусловно, они стремились оказаться в объятиях кого-то, кто способен их понять, кто так же напуган. Возможно, я пытался обрести утерянного себя — мужа, привыкшего получать и дарить любовь изо дня в день, — используя для этого женское тело как медиума-проводника, дабы через него обрести связь с возлюбленной. В результате, спустя пятнадцать месяцев после смерти Ауры, никто из нас даже не разговаривал друг с другом. Но Валентина наконец-то забеременела от своего Старины Секс Пистола, их брак был спасен. Второй год без Ауры обещал стать еще более одиноким, чем первый.

Шло второе лето без Ауры. Однажды вечером после моего возвращения из Мексики я зашел в супермаркет за углом. Круглолицая, очкастая кассирша-эквадорка спросила меня: о, вы так загорели, сеньор, отдыхали на море?

Нет, ответил я.

А как поживает ваша жена, сеньор?

У нее все хорошо, сказал я, ну знаете, университет, много работы, она очень занята.

Но она изучала мое лицо так, как озабоченный врач изучает лицо пациента, подозревая его в укрывательстве симптомов, а затем сказала: но я так давно ее не видела.

Ты не видела ее больше пятнадцати месяцев, подумал я. Мне показалось, или она действительно смотрит на меня так, будто уверена, что я лгу? На Смит-стрит, напротив кафе «Ле-Руа», примерно в десяти минутах ходьбы, есть другой супермаркет. И я решил, что буду ходить туда.

Мексиканские сотрудники нью-йоркских ресторанов были особенно неравнодушны к Ауре, часто они бросали все дела, чтобы просто с ней поболтать. Аура была похожа на типичную мексиканскую соседскую девчонку, ее дружелюбные карие глаза сияли, волосы были заплетены в две спадающие на плечи косички, правда, она редко делала такую прическу, но неизменно выглядела чертовски милой. Она походила на Любимицу Мексики из современного аналога мексиканского фильма о Второй мировой, навещающую солдат на чужбине. Часто, даже в самых шикарных ресторанах, не только помощники официантов, но и люди с кухни толпились у нашего столика в своих заляпанных белых одеждах, чтобы с ней поговорить. Она спрашивала их, где именно они жили в Мексике, а они рассказывали свои истории и задавали вопросы. В этих беседах было что-то настолько неподдельное, что я ни разу не видел, чтобы администратор ресторана рассердился на своих подопечных или заставил их вернуться к работе. Иногда они просили дать ее телефон, но она им, конечно же, отказывала. Однажды, еще в самом начале, под влиянием идиотского энтузиазма, я дал одному такому парню наш домашний номер, и он названивал раз в два-три дня в течение нескольких недель. Практически всегда трубку брал я. У него был деревенский выговор, каждый раз он просил позвать землячку, а я отвечал, что ее нет дома, и в конце концов сказал, что она вернулась в Мексику.

Кафе «Ле-Руа», где мы регулярно ели бранч, было единственным заведением на Смит-стрит, где мексиканцы работали не только помощниками или чернорабочими, но и официантами. Среди них была чрезвычайно красивая девушка, похожая на юную Нефертити: глаза как огромные вытянутые драгоценные камни, атласная впадинка между тонкими ключицами, от которой было трудно отвести взгляд; как и большинство ее коллег, она была из Пуэблы и училась в одном из городских общественных колледжей. Когда официантка по имени Ана Ева доверительно сообщила Ауре, что с большой вероятностью провалит экзамен по литературе и ее непременно отчислят, Аура двое выходных подряд встречалась и занималась с ней где-то по соседству. Ана Ева должна была подготовить курсовую работу о поэтическом направлении XX века по своему выбору, и Аура решила, что ей нужно написать о мексиканских поэтах, известных как Los Contemporáneos[33], и помогала ей собирать материал, исправляла ошибки в черновике, и в конце концов Ана Ева получила «А» с минусом. Я не был в «Ле-Руа» со дня смерти Ауры. Я не знал, работает ли она там до сих пор.

Однажды вечером я читал в Нью-Йоркской публичной библиотеке эссе Фрейда «Траур и меланхолия»: «Функция траура — отвлечь воспоминания и помыслы выжившего от усопшего». Предполагалось, что необходимо принять и пережить случившееся. Фрейд считал, что этот процесс занимает от года до двух лет. Но я не хотел ни от чего отвлекаться или что-то принимать, не считал нужным, зачем мне хотеть «излечиться»? Я почувствовал, как кто-то легко прикоснулся к моему плечу, повернул голову и увидел ее, официантку из кафе «Ле-Руа», она сказала: привет, Франсиско… В тот момент я не мог даже вспомнить ее имени, и растерянная улыбка, по-видимому, выдала меня; она произнесла: я Ана Ева, официантка из «Ле-Руа»… Египетские глаза, точеные скулы, идеально очерченные губы, темно-красная помада. Я ни разу не видел ее в чем-то кроме скромной униформы официантки, состоявшей из блузки с белым воротничком и черных брюк. Теперь же она была одета в широкий серый свитер, синюю хлопковую юбку ниже колен и высокие красные кеды «Конверс» с выглядывающими из них черными носками; ее голени были длинными, стройными, худыми и загорелыми. Студентка колледжа. Макушка ее черноволосой головы доставала мне до подбородка, она была на пару дюймов ниже Ауры. Я искал тему для беседы.

Ты все еще учишься?

Я давно хотела поговорить с вами, Франсиско, о том, как мне жаль, что так случилось с Аурой. Но я не знала, как с вами связаться.

Мы вышли на улицу в Брайант-парк, я купил кофе в киоске на углу, и мы уселись за один из зеленых металлических столиков. Ноябрь только начинался, холода еще не наступили. На ней был джинсовый пиджак и черный бархатный шарф. Стоял пасмурный день, трава все еще была зеленой, на бледных листьях уже виднелись коричневые вкрапления, и я вспомнил Париж и сбежавшие статуи французских королев. Ана Ева сказала, что узнала об Ауре из небольшой заметки в еженедельном разделе латиноамериканских новостей «Дейли Ньюс» — о траурной панихиде и публичных чтениях, устроенных одногруппниками Ауры. Ана Ева была уже на последнем курсе колледжа Баруха и работала в ресторане рядом с ним, но по-прежнему жила в бруклинском квартале Кенсингтон. Ее нежность и красота привели меня в состояние повышенной боевой готовности, чего со мной давно не случалось, будто я очнулся от полудремы. Я вспомнил, какие мысли меня посещали, стоило Ане Еве наклониться, чтобы долить мне кофе, и как Аура ворчала после ее ухода: так она тебе нравится? Аура не прочь была иногда поревновать. Для этого не было ни малейших оснований, но ей все равно нравилось вызывать в себе чувство ревности. Она часто дразнила меня, что я готов влюбиться в любую проходящую мимо мексиканку и что мне очень повезло, что этой случайной мексиканкой оказалась именно она. Я смеялся, но когда осознал, что слишком пристально всматриваюсь в юное лицо Аны Евы, услышал слова Ауры: первая встречная мексиканка, не так ли, дорогой? — и, должно быть, улыбнулся, потому что Ана Ева игриво поинтересовалась: в чем дело? А я ответил: ох, ничего, прошу прощения. Я просто вспоминал, как Аура любила перекусывать в «Ле-Руа». И прекрасно, что любила, сказала Ана Ева, если бы не вы, я, скорее всего, уже не училась бы в колледже. Аура спасла меня, когда помогла написать курсовую работу. Никто в моей жизни еще не был так великодушен ко мне, Франсиско. Я не знала, что для нее сделать или что подарить, чтобы дать понять, насколько я восхищена ей и благодарна. Но я всегда надеялась, что в один прекрасный день найду способ ее отблагодарить… Ана Ева подняла свои хрупкие плечи, и мне на секунду показалось, что она готова заплакать, но она вздохнула и расслабилась. Я задумался, насколько она молода, и уже собирался улизнуть под благовидным предлогом, когда Ана Ева сказала: иногда я чувствую Ауру внутри себя. Ее дух посещает меня. Я уверена. Всего пару дней назад ее голос внутри меня попросил, чтобы я позаботилась о вас, Франсиско. Но я не знала, ни где искать вас, ни что делать. В ресторане мне сказали, что вы туда больше не приходите. И вот сегодня я столкнулась с вами в библиотеке, будто Аура хотела, чтобы я нашла вас.

За весь этот год и несколько месяцев я, конечно, часто размышлял над тем, где может обитать дух Ауры. Мне было интересно, что бы Аура хотела, чтобы я теперь делал, допуская, что она может думать обо мне или даже наблюдать за мной (но, надеюсь, что наблюдать она все-таки не может). Я верил, что дух Ауры либо ушел в небытие, превратился в чистую энергию на сорок девятый день после смерти, как верят буддисты, либо никогда не покидал Мексику. Возможно, она заботится о матери, думал я. Поэтому, когда Ана Ева сказала, что ее посещает дух Ауры, я поверил, что она сама верит, а лишь это имело значение, ведь никто не мог доказать обратное. Может быть, она действительно разговаривала с Аурой во сне. Я думаю, что с Аной Евой Перес все началось в тот момент, когда я принимал решение — поверить ей, или сделать вид, что поверил.

Как это «позаботиться обо мне»? — спросил я.

Она опустила глаза: я не знаю, — и слегка смущенно улыбнулась.

Может, готовить для меня? Ты умеешь делать мясной хлеб из индейки? Аура готовила его тремя разными способами. А еще, например, утром в воскресенье она делала к завтраку чилакилес с зеленым соусом, ммм, мои любимые, жаль, что у нее это всегда занимало так много времени, что завтрак был готов только к обеду. Она проводила на кухне часы, если только не покупала соус в супермаркете.

Я умею делать чилакилес, сказала Ана Ева, улыбаясь. А вы готовите?

Готовил, ответил я, когда был женат. Может, сначала я что-нибудь тебе приготовлю, и, если тебе понравится, ты приготовишь мне чилакилес.

Полная чушь, но я сказал именно так, и она согласилась. Мы обменялись телефонами. Когда я позвонил ей спустя несколько дней, то почувствовал, как сжимается от напряжения желудок — бабочки! — я даже запаниковал, когда она не ответила на звонок и мне нужно было решить, оставлять сообщение или нет, и я оставил, безуспешно пытаясь говорить как ни в чем не бывало. Я не переживал ничего подобного с тех пор, как звонил Ауре, когда она еще жила вместе с соседкой-кореянкой. Было ли это знаком, что я готов к новым отношениям? Я начал размышлять, когда смогу попытаться снова и смогу ли вообще; найду ли я женщину, способную полюбить меня, и которую буду любить сам? Впервые мне пришлось задуматься над этим во время похорон Ауры, когда перед всеми собравшимися там людьми ее мать неожиданно сказала мне:

У тебя еще будет в жизни шанс, а у меня уже никогда не будет дочери.

Я не знал, что ответить. Хуанита потеряла дочь, своего единственного ребенка, и у нее никогда не будет другого. Должен ли я был просто подтвердить это? Было ли в ее словах обвинение, требовавшее какого-то ответа? Глядя ей прямо в глаза, я сказал: да, я знаю. А про себя поклялся: нет, никогда, твоя потеря не больше моей. Но что, если ее потеря на самом деле больше моей? Можно ли их сравнить? Что, если все-таки больше? Что это значило для моего горя, для меня? Должен ли я был поклясться Хуаните, что никогда снова не полюблю, чтобы показать, как сильно я любил ее дочь? Этого ли она хотела? Нет, она хотела не этого.

Я никогда никого не любил в своей жизни так, как я любил Ауру, мои чувства к родителям, сестрам или братьям, к бывшим возлюбленным и первой жене и близко не походили на мои чувства к Ауре; возможно, до нее я никого в действительности не любил. Я был уверен, что любил Ауру так, как мужу положено любить жену, как должно любить в священном браке и даже сильнее.

Но Хуанита была права.

Вся литература о горе и тяжелых утратах, все научные работы о вдовах и вдовцах, найденные мною в библиотеках и интернете, трактовали этот вопрос крайне размыто. Согласно этим текстам, вдовы и особенно вдовцы зачастую быстро вступали в новые браки, поскольку это было для них привычно, они умели любить и брать на себя обязательства, налагаемые с браком; сочетание глубокого горя с крахом устоявшегося быта и бессмысленностью ежедневного существования было для них невыносимо, поэтому, взяв себя в руки, они старались как можно скорее обрести нового партнера. Один психиатр даже написал, что новый брак вскоре после потери любимого должен рассматриваться как дань ушедшему супругу и их браку. Но исследования также показывали, что в большинстве случаев за быстрыми повторными браками следовали и быстрые разводы. Осиротевшие супруги, чей брак был счастливым, оказывались куда более уязвимы перед тем, что специалисты по трагическим утратам именовали «патологическим трауром» — «абсолютное эмоциональное одиночество и тяжелые симптомы депрессии» — нежели те, чей брак не был счастливым, и в наибольшей степени это касалось вдовцов моего возраста. У вдов и вдовцов, чьи браки были счастливыми, больше проблем со здоровьем, чем у других. Если ваш супруг был, как они это называют, «объектом привязанности», то есть человеком, являвшимся для вас главным источником благополучия, если благодаря союзу с ним вы считали, что ведете осмысленную жизнь и вполне счастливы, тогда вы были в полной заднице. Исследования показали, что для вдовцов мощная поддержка семьи (которой у меня не было) и друзей (которые временами у меня все-таки были) не имеет значения. В довершение всего, если смерть любимого супруга была скоропостижной, неожиданной или болезненной, а смерть Ауры подходила под все три определения, то вы были практически обречены на «патологические реакции», включая посттравматические расстройства, как у ветеранов войны. Я вычитал, что «травматическое горе» делает человека более предрасположенным к раку, сердечным заболеваниям, злоупотреблению алкоголем (да, сеньор!), расстройствам сна, нездоровому питанию и «суицидальному мышлению». Словом, пережившие потерю мужья лишались примерно десяти лет жизни; если им не удавалось еще раз удачно жениться, овдовевшие после счастливого брака пятидесятилетние обычно были в могиле к шестидесяти трем годам. А что, если умершая жена была невероятно молода, красива, талантлива, умела любить, была в шаге от реализации своего потенциала и достижения самых заветных желаний (сочинительство, материнство), а семья винила в ее смерти выжившего супруга — обвинение, которое он готов был полностью принять, только не в той форме и не с тем содержанием, какое они в него вкладывали? Мой случай не упоминался ни в одном исследовании.

В сухом остатке получалось, что хотя бы ради себя я должен был постараться, или постараться постараться. Мне хотелось зацепиться за жизнь, снова стать мужчиной, связанным с кем-то обязательствами. Я был хорошим мужем, не считая долгов, накопленных на кредитных картах, таких же, как у миллионов других добропорядочных американских мужей, и неспособности переехать в более просторную и дорогую квартиру. В ночь президентских выборов, в момент подсчета голосов, когда объявляли победителя, во время последовавшей за этим всеобщей эйфории, я лежал в своей кровати под вращающимся ангелом и плакал. Наш ребенок должен был вырасти в этом стремительно улучшающемся мире, динамичной, быстро меняющейся стране, по крайней мере такой она мне казалась той ночью. А какие дивиденды с этого получу я? Место в лучшем государственном доме престарелых? Или в более приемлемом приюте для бездомных, если до этого дойдет?

Да, жалость к себе. Почему бы и нет, черт побери.

Но я могу бороться. Я все еще могу стать мужем и отцом. Ане Еве было двадцать шесть. Была ли она слишком молода для меня? Не достигли ли мы с Аурой максимально допустимой разницы в возрасте? Мы могли бы даже стать альфа-парой. Аура, с ее ученой степенью Лиги плюща и блистательной литературной карьерой сразу на двух языках, была бы крайне востребована как в Нью-Йорке или Мехико, так и в любом другом городе мира. У меня была приличная работа, неплохая зарплата, подкрепляемая гонорарами за книги, которые, что бы вы о них ни думали, отображали мои кипучие отношения с миром. Теперь мне придется начать сначала. Ана Ева была восхитительной, умной, трудолюбивой молодой женщиной. Она хотела стать учительницей в начальной или средней школе. Она интересовалась литературой. Если мы поженимся, она сможет получить американское гражданство. Она уверяла, что ее не волнует наша разница в возрасте. Она утверждала, что ее разница в возрасте с Аурой совершенно незначительна. Из-за ее занятости в колледже и на работе нам было непросто выкраивать время, чтобы побыть вместе. Но скоро Ана Ева начала бывать со мной все свои свободные часы. Я водил ее в рестораны Бруклина, в основном в близлежащие заведения с пиццей и пастой. Будучи официанткой, она научилась разбираться в винах, и ей нравилось самой делать заказ. Когда мы отправились в суши-бар на Корт-стрит, куда я раньше любил захаживать с Аурой и где не появлялся с момента ее смерти, владелец-израильтянин приветствовал нас так, будто он удивлен и рад снова нас видеть, и тогда я понял, что он принял Ану Еву за Ауру. Иногда она приходила ко мне заниматься, или мы шли в какое-нибудь местечко с вай-фаем, чтобы вместе сделать ее «домашнюю работу». Я покупал ей подарки, но уже без фанатизма; я не стал покупать ей новый ноутбук взамен старенького и маломощного. Мы поцеловались на нашем первом свидании, занялись любовью на втором. Я готовил для нее, используя кастрюли, сковородки и посуду, которые стояли нетронутыми с тех пор, как их последний раз касалась Аура, я чувствовал себя так, будто бужу их от скорбного сна, заставляя пойти на предательство. Заткнитесь, кастрюли и сковородки, это часть движения вперед, мы все должны идти вперед. Я позвонил всем самым близким друзьям в Нью-Йорке и Мексике и сообщил, что влюбился, и, как голодный пес, ждал поздравлений и слов одобрения; если в их словах чувствовалась хоть толика недоверия, я немедленно приходил в ярость. Я сказал Ане Еве, что люблю ее, а она ответила, что любит меня. Она жила в Кенсингтоне вместе с двумя другими студентами городского колледжа, юношами-иммигрантами, один из которых был из Туркмении, а второй из Словении.

Она нашла их по объявлению. Юноши спали на разных кроватях в одной комнате, она занимала вторую. Мне не нравилось там бывать — ни в этом районе, где нечем было заняться вечерами, ни особенно в этой по-мужски неряшливой квартире. Поэтому мы поехали ко мне. Мы занимались любовью в нашей постели, под ангелом, у висящего на зеркале свадебного платья, рядом с комодами и шкафами, все еще заполненными одеждой, украшениями, косметикой, сумками и обувью Ауры. Волновало ли это Ану Еву? Она говорила, что нет, они кажутся ей красивыми, она чувствует связь с Аурой, она уверена: Аура счастлива, что мы нашли друг друга. Я пообещал, что сниму платье и решу, как поступить с вещами Ауры после второй годовщины ее смерти; Ана Ева сказала, что это было бы прекрасно. Я старался не забывать перекидывать цепочку с нашими обручальными кольцами на спину, когда мы занимались любовью. Ей нравилось разглядывать мои татуировки и расспрашивать о них. Все, кроме одной, появились в результате трехдневного кутежа в конце одного августа. Эту татуировку сделала мне юная художница по имени Консуэло, у которой была мастерская в квартале Зона Роса; она всегда была одета в просторную кожаную жилетку на голое шоколадно-коричневое тело, испещренное чернильно-синими татуировками; когда она склонялась надо мной, аромат ее лосьона для тела смешивался с мускусным запахом подмышек и действовал как наркотик, ее длинные темные волосы щекотали мою кожу, создавая гипнотический контраст со жгучими укусами татуировочной иглы; она выслушивала меня, как психотерапевт пациента, преобразуя даже самые смутные образы в картины; тихий, лаконичный, звучащий почти по-китайски голос вытягивал идеи. У меня уже была одна татуировка на плече в духе Хосе Посады[34], сделанная в Мексике в восьмидесятые, — слегка выцветший скелет, оседлавший комету. Я хотел увековечить свое «перерождение» после разрыва отношений, которые теперь с трудом могу вспомнить: новая татуировка с надписью «Natalia 17/1/09» была сделана на плече. Аура хотела назвать дочь Наталией, а сына Бруно, и я решил, что у нас будет девочка, которая родится 17 января 2009 года (лежа в постели с Аной Евой, я понял, что до этой даты осталась всего пара месяцев); над моим сердцем было нарисовано сердце, разбитое на кусочки, сверху была дата «25/7/2007», снизу надпись «Hecho еп Mexico»; мои ребра украшало изображение Ауры в подвенечном платье с короной из звезд, как у Девы Гваделупской, с датой нашей свадьбы «20/8/05»; на лопатке был выведен грустный клоун с темной слезой, катящейся из глаза, подпись гласила: «Смейся сейчас, плачь потом»; и слова из «Траурной элегии» Генри Кинга, епископа Чичестерского, были убористым почерком выгравированы подобно ожерелью под ключицей:

Я ВНИЗ СПЕШУ ДЕНЬ ОТО ДНЯ

На самом деле ты не хочешь умирать, сказала Ана Ева.

Порой мне хотелось умереть, Ана Ева, пока я не встретил тебя.

Я принес томик с «Траурной элегией» в постель, и мы начали читать стихотворение. Это дало мне возможность поговорить с Аной Евой о том, что случилось: смерть Ауры, мое чувство вины, упреки ее матери, как любовь переживает утрату и как жить с этой любовью дальше, и, конечно же, сам язык стихотворения, то, как в нем описаны, казалось бы, простые и вечные горестные эмоции, которые, вероятно, невозможно выразить более точно и правдиво, хотя этим строчкам уже больше трех веков. Вот для чего нам необходима красота, чтобы осветить даже то, что убивает нас, сказал я, и почувствовал, что веду себя, как преподаватель. Не для того, чтобы пережить или превратить это в нечто иное, а прежде всего для того, чтобы научить нас видеть это. Ана Ева, словно благоговеющая студентка, торжественно кивнула и тихо сказала: да, чтобы научить нас видеть..

Так подавись ты, долбанный Смеагол, ты и твое латиноамериканское эго, соломенное чучело, пародия на страстную любовь, давай, трахни себя в жопу, ты, идиот!

Ана Ева уставилась на меня. Чем вызван этот всплеск? Почему я начал орать спустя всего несколько секунд после того, как она выказала свое восхищение стихотворением?

Она была напугана. Забилась в угол кровати. Что случилось? Это из-за нее? Почему я кричу на нее из-за какого-то Смеагола?

Ах, Ана Ева, прости, это не имеет отношения к тебе. Это из-за того, что в свое время написал литературный критик Смеагол. Он сглазил нас в метро. Это он, черт бы его побрал, убил Ауру, а не я.

Ох, Пакито, любимый, — она грациозно придвинулась ко мне. Ты не убивал Ауру, никто не убивал. Это был несчастный случай. Ана Ева качала мою голову в своих руках, а я в ужасе раскаивался. Я никогда так не бесновался при Ауре. С ней я всегда стремился быть уравновешенным, держать себя в узде. Однажды, на заре нашей любви, я сцепился с таксистом-арабом, который не хотел везти нас в Бруклин, и хотя все-таки повез, уже в такси спор, подогреваемый взаимными оскорблениями, разгорелся не на шутку. В конце концов мы выскочили из машины под проливной дождь и, размахивая кулаками, стояли у въезда в «Кэдман Плаза», выкрикивая проклятия, и тогда таксист потребовал, чтобы Аура и ее подруга Лола вышли из машины. Я орал, чтобы они оставались внутри, но девушки подчинились таксисту и вылезли наружу; Лола убежала и спряталась за редкими деревьями у съезда с дороги. Такси умчалось. Мы с Аурой отправились в лес искать Лолу, выкрикивали ее имя до тех пор, пока не нашли: словно промокший котенок, она скорчилась под деревом. Лола сказала, что спряталась, потому что никогда в жизни не видела такой свирепой ненависти, как между мной и этим водителем. Насквозь промокшие, мы ждали другого такси. Позже Аура скажет мне: нет ничего более низкого и безвкусного, чем драка с таксистами, официантами или продавцами. Отчим славился этим, и я не собираюсь иметь ничего общего с тем, кто повторяет его подвиги. Если еще хотя бы раз, Франсиско, ты сцепишься с таксистом, клянусь, я брошу тебя. И я больше не дрался, ни разу! С тех пор я стал кротким, вежливым пассажиром, вступающим в споры только при крайней необходимости, в мягкой и уважительной манере. Любовь способна изменить тебя, она заставляет тянуться к лучшему. Ты можешь измениться. Но посмотрите на меня: бесноваться из-за Смеагола, бесноваться в точности как мой отец!

Ана Ева как-то спросила, какое полное имя было бы у Наталии, и я ответил: наверное, Наталия Голдман. Но мы могли бы дать ребенку и фамилию Ауры — Эстрада, или даже девичью фамилию моей матери — Молина. Мы с Аурой обсуждали это. Ребенок был бы только на четверть евреем. Так зачем давать ему самую еврейскую фамилию на свете? Зачем Наталии всю жизнь отбиваться от остроумных намеков, что Голдман — Сакс?

Думаю, взять фамилию отца — это еще одна возможность отдать ему должное, сказала Ана Ева.

Так думаешь, да? — спросил я. Что ж, не могу в полной мере разделить с тобой это чувство. Как сейчас помню — отец стоит на голубом ковре наверху лестницы в нашем доме в Массачусетсе и кричит: «Мой тупорылый папаша, этот долбанный русский крестьянин, приезжает в страну и позволяет пришить ему треклятую жидовскую фамилию „Голдман“. Он же, черт побери, был пекарем, мог сказать — дайте мне фамилию Бейкер! Он еще и огурцы солил. Пусть я буду Пикулем, почему нет? Или — большое спасибо, но я лучше оставлю ту фамилию, которая у меня уже есть! Только не Голдман, ну уж нет! А потом этот умник берет и из Мойше превращается в Мортона!»

Я был потрясен. Больше восьмидесяти лет моего отца душила злость из-за доставшейся ему по чьей-то прихоти чужеродной, отвратительной фамилии, и он дал выход эмоциям только после того, как кома слегка расплавила ему мозги. Тогда-то я узнал, что в России фамилия моего деда, настоящая фамилия нашей семьи, была Маламудович. Она нравилась мне куда больше, чем Голдман. Почему мы не сохранили ее? Маламудович Молина нравилось мне еще больше. Если бы это было в моей власти, я бы назвал себя своим настоящим именем: Франсиско Маламудович Молина.

Но я даже выговорить этого не могу, сказала Ана Ева.

Тогда Пако М&М.

Мне все равно больше нравится Голдман. Звучит как имя супергероя. Человек-сделанный-из-золота, сказала она.

Да-а-а? А как насчет Пикульмана? Человек-сделанный-из-огурцов?

Когда я повел Ану Еву в закусочную Каца, потому что она ни разу не пробовала сандвич с пастрами, она согласилась купить один на двоих. Все равно что есть печенье Пруста, пробормотал я, откусывая первый кусок. Она спросила: а кто такой Пруст? Что? Печенье с пастрами? Она даже не справилась со своей половиной сандвича. Я начал сравнивать то, что говорила или сказала бы Аура, с тем, что говорила Ана Ева. Однажды Ана Ева печально спросила: я хоть иногда говорю что-нибудь смешное? Нет, не так ли? Как бы я хотела быть смешной.

Качества Аны Евы, которые поначалу нравились мне больше всего, в частности ее безмятежный характер, теперь меня раздражали. Ее подход к сексу был предельно прост, как и у многих других девушек ее возраста. Однако ее ежедневная доза секса намного превышала дозу Ауры. У Ауры всегда был миллион дел и столько же идей. Мы могли обниматься и целоваться среди бела дня, это было восхитительно, но совершенно не обязательно приводило нас в койку. Подход Аны Евы к жизни был крайне методичным, все на свете могло подождать, кроме секса, и ждало ежедневно. Если я начинал ее обнимать, она мгновенно заводилась, а если клал руку ей на грудь или поглаживал внутреннюю сторону бедра, она извивалась, словно школьница-девственница, и нарочито хриплым девичьим голоском говорила что-то вроде: что ты делаешь? — и еще сильнее впивалась в мои губы, или слегка отталкивала меня, затем резко скидывала рубашку или платье через голову и наклонялась вперед, чтобы расстегнуть бюстгальтер, освобождая маленькие красивые груди с твердыми, темными, огромными, как шмели, сосками, в этот момент я обычно успевал перевести дух. У нее были длинные стройные ноги, тонкие гибкие руки, и мне казалось, что я провожу в переплетении ее конечностей, в их игривом шевелении, среди пробегающих по ним мурашек и дрожи половину того времени, когда не сплю. Порой она возвращалась домой, прямо с порога опускалась на колени и расстегивала мою ширинку. Я начал ощущать, что у нее слишком много сексуальной энергии, что я не справляюсь, сперва я списывал это на разницу в возрасте, затем на разницу темпераментов, хотя причина, вероятнее всего, крылась и в том, и в другом. Однажды я сказал ей, что устал, не хочу секса и собираюсь просто лечь спать, и она разозлилась. Она не вздыхала в раздражении и не дулась, отвернувшись от меня в постели. Ее глаза засверкали, как раскаленные угли, она требовала объяснений. Впервые в жизни я видел ее такой настойчивой. Я просто устал, повторил я. Я не могу трахаться каждую ночь и, возможно, не хочу. Тогда зачем она осталась здесь на ночь? Какой в этом смысл, если мы не собираемся заниматься любовью? — спросила она.

Начиная с той ночи, к моим чувствам и мыслям в отношении Аны Евы примешалась обида. Я стал резок, и, должно быть, она поняла, что мне с ней довольно часто бывает скучно. Я чувствовал, как возвращается депрессия, которая почти беспрерывно сопровождала меня с тех пор, как Ауры не стало, только на этот раз она казалась еще тяжелее, мрачнее, проходила сквозь меня словно электрический разряд и разрушала мои нервные окончания. Как-то вечером мы с Аной Евой разговаривали на кухне, и я обнаружил, что кто-то оставил на стойке яд, могло показаться, что в бутылке мескаль[35], но на ней было крупно написано по-испански «ЯД» и красовались черные черепа. Я сказал: это нельзя оставлять на стойке. Затем взял бутылку и поставил ее в шкаф. К чему убирать в шкаф пакет грейпфрутового сока? — спросила Ана Ева. Я услышал ее слова, и как только она их произнесла, понял, что это был пакет сока, а я убрал его в шкаф, вместо того чтобы поставить в холодильник, но когда я взглянул на нее, мне показалось, что она где-то очень далеко, в другой комнате, за стеной из матового стекла. Я сказал, ощущая, что тщетно пытаюсь вытолкнуть слова в густую желеобразную пустоту: потому что это яд, Ана Ева. Я думаю, что именно тогда и начались эти размытые дневные галлюцинации, мои глаза были открыты, я видел и знал, кто рядом со мной и что происходит, мои уши слышали все, что говорилось, но почему-то в такие моменты я уплывал, словно видения из ночных снов прорывались в действительность, как нефть выливается из затонувшего танкера. Однажды мы пошли в кино, на фильм о сбежавших из дома влюбленных подростках: в конце девушка погибает по вине юноши, она лежит в машине скорой помощи, ее белое платье залито кровью, щеки бледнеют, жизнь медленно угасает в ее глазах; я начал дрожать с головы до ног, бормотать, а потом практически кричать: нет-нет! Не надо! Нет! Я вскочил и, шатаясь, пошел вниз по проходу, кусая ладонь и плача, Ана Ева шла следом за мной, не отставая, я тащил ее за собой, не останавливаясь, не говоря ни слова, пока наконец не оказался один в баре «Рексо», где я сидел с пятью пустыми рюмками мескаля, уставившись на пустынную авениду Нуэво-Леон, залитую зеленым светом уличных фонарей; четыре улицы под разными углами сливались в одну, днем это был самый опасный и загруженный перекресток Мехико, заколдованное место; за несколько лет до этого мой друг Джуниор, приехавший сюда из Нью-Йорка, остановился на углу прямо перед «Рексо» и сказал: однажды здесь кто-то умер, — и я в тот же миг понял, что он прав. Прилив адреналина и паника, вызванные концовкой фильма, ушли, уступив место подаренным алкоголем пустоте и одиночеству, которые казались бесконечными. Я смотрел сквозь окно бара на освещенный асфальт практически пустой улицы и думал: это навсегда. Но бар был на Хаустон-стрит, а не в Мехико, передо мной были рюмки с текилой, и Ана Ева в полудреме сидела рядом.

Спустя несколько ночей она очнулась в постели, словно от кошмара, обхватила голову тонкими загорелыми руками, выглядевшими в темноте как треугольные канцелярские скрепки, ее дыхание вырывалось тихими вскриками, и сказала: прости, я больше не могу, не могу больше спать рядом с ее свадебным платьем, не могу постоянно чувствовать ее присутствие, не могу, не могу, я стараюсь, но не могу, а-а-а-а-ай, Аура, прости меня!

Через неделю мы расстались, и я сказал Ане Еве, что это не ее вина, что она прекрасна, но я оказался не готов к новым отношениям. Неужели ты думаешь, что Аура не хотела бы снова видеть тебя счастливым? — умоляла она. Я был поражен, насколько тяжело она восприняла разрыв, мне казалось, что к тому моменту Ана Ева сама хотела избавиться от меня. Когда она преклонила колени перед алтарем Ауры и ее свадебным платьем, чтобы проститься, она напомнила мне нашу бывшую домработницу Флор. Стоя на коленях, Ана Ева оплакивала нашу «несчастную маленькую умершую любовь», будто она была брошенным ребенком, умоляла Ауру простить ее, говорила, что изо всех сил заботилась обо мне, как завещала ей Аура, но я не позволял. Ее плечи вздрагивали. От начала и до конца наших отношений прошел почти месяц.

▄

Чуть позже я выяснил, что Маламудович означает «сын мудреца», или «просвещенный». А чему мой отец научился у своего отца? И чему я научился у своего?

Мы с Аурой выросли в несчастливых семьях, сталкивались с гневом и разными проявлениями насилия. Я не стану останавливаться на этом подробнее, но среда, из которой мы оба вышли, привела нас к общему пониманию того, чего именно нам следует избегать в нашей новой жизни. Однажды вечером, мне тогда было двенадцать, я вернулся домой после футбола с друзьями несколько позже, чем мне было сказано. В тот раз мы собирались на ужин к тете Софи, вероятно, это был канун одного из еврейских праздников, и теперь мы опаздывали. Отец избил меня прямо у входной двери у подножия лестницы, это было обычным делом, если я умудрялся что-то натворить, но на этот раз он ударил меня коленом по спине с такой силой, что я упал, а когда попытался подняться, то не смог, я был парализован от пояса до самых пяток. В приемном покое больницы, пока я лежал на столе и к моим ногам понемногу возвращалась чувствительность, строгий доктор спросил, как это случилось. Ему ответил отец. Фрэнки получил травму на футболе, сказал он. Надо было открыть рот и отправить его в тюрьму, или как минимум доставить ему неприятностей, но я промолчал. Как же я ненавидел его. Долгие годы я клялся себе, что единственное, чего хочу, — это не стать таким, как он. Ничто не могло расстроить меня сильнее или наполнить большим презрением к самому себе, чем ощущение вскипающей во мне ярости, той ярости, которой кормились его вспышки раздражения и злобы. Я убеждал и настраивал себя, что темпераментом я пошел в мать, мы добродушные, терпимые, способные многое держать в себе, в сущности милые люди, хоть и чересчур мягкие, чтобы при необходимости дать сдачи. Мы редко — а моя мать и вовсе никогда — не отвечаем на агрессию и не выплескиваем гнев наружу.

Но разве гнев — не одна из признанных стадий осознания горя? Тогда где же он? Со мной многое произошло со дня смерти Ауры, но гнева не было. Что могло бы стать уместным выражением гнева? И может ли оно вообще быть уместным? Когда я словно в бреду разорялся о Смеаголе, не было ли это шагом вперед? После расставания с Аной Евой я почувствовал, что черная ярость, будто зловещий телохранитель, следует за мной. Не разбирая пути, я бродил по округе, заставляя прохожих шарахаться от меня. Мне хотелось бить в праздничные барабаны: наконец-то, вот она, стадия гнева! И я ждал, что будет дальше.

Однажды я вернулся в раздевалку после тренировки в спортзале и обнаружил перед своим шкафчиком говорящего по мобильному парня в костюме без галстука. Его каштаново-рыжие волосы были все еще влажными после душа. Из бокового кармана блестящего кожаного портфеля, стоявшего на лавке, торчали аккуратно сложенные «Файненшл таймс» и «Уолл-стрит-джорнел». Очередной финансист, их здесь было полным-полно, в раздевалке я часто слышал, как они что-то обсуждали и жаловались на свои проблемы. Этикет требовал, чтобы он подвинулся или по меньшей мере переставил портфель так, чтобы я мог устроиться перед шкафчиком. Я снял пропитанную потом майку, встретился с ним глазами и жестом указал на шкафчик. Он смотрел сквозь меня и продолжал разговаривать. Я ждал, уставившись на него. Он слегка отвернулся. Казалось, он очень увлечен беседой. Наконец я сказал: не могли бы вы подвинуть свои вещи? И тут я увидел, как этот ублюдок закатывает глаза и усмехается, поворачиваясь ко мне спиной и продолжая говорить по телефону. Моя рука взметнулась, я схватил его за плечо и рывком развернул к себе: не-е-ет, я этого не сделал — хорошо бы, я это сделал, но не сделал. Я дрожал от сдерживаемого желания убить, а этот парень запихнул телефон в карман, подхватил чемодан и прошмыгнул мимо меня, даже не удостоив взглядом. Случившееся заметили еще несколько парней, я чувствовал, что они смотрят на меня и беззвучно смеются. Они таращились на мои татуировки — смеялись надо мной, пока гнев растворялся в моем унижении, как в соляной кислоте. Я пошел в душ и долго стоял под струями воды.

Между тем я продолжал оплачивать абонемент Ауры в спортзале. Не мог справиться с бумажной волокитой, собрать весь пакет документов о смерти и т. п. Так все и закончилось, мой гнев сдулся, как дырявый воздушный шар.

Скоро сбережения Ауры кончатся, все мои кредитные карты исчерпали лимит. И что тогда? Во что превратятся моя любовь и моя утрата? Я обнаружил, что с повышенным интересом наблюдаю за бездомными, примерно так же я наблюдал за знаменитыми и начинающими писателями на пороге двадцати лет; так же, да не совсем так. Помнится, едва поступив в колледж, я оказался в комнате мотеля в северном Нью-Йорке в компании Кена Кизи; не смея поверить в происходящее, я с благоговейным трепетом тянулся, чтобы принять из огромных рук Кизи дрянной косячок. Ранее в тот же вечер мне сказали, что Кен Кизи во время чтений на курсах писательского мастерства выделил меня из собравшихся в аудитории ребят и, обернувшись к сидевшей рядом студентке-старшекурснице, поэтессе, удостоившейся чести представить его слушателям, спросил: кто этот кудрявый херувимчик? Спорим, все девушки мечтают его усыновить? Так сказал обо мне Кен Кизи. Кудрявый херувимчик, которого мечтают усыновить все девушки. Под впечатлением от этого, поэтесса предложила мне вместе с другими студентами-писателями сопроводить Кена Кизи в его номер в мотеле. Должно быть, он удивился, почему я ничего не говорил, а просто сидел на краю его кровати, затягивался марихуаной, глазел, смеялся, когда смеялись другие, отворачивался, если ловил на себе его взгляд; а может быть, и не удивился. Где же мой бездомный наставник, который выделит меня из толпы на улице или в переполненном вагоне метро и спросит: кто этот кудрявый неудачник? Если он сейчас же не подберет свои сопли, то быстро присоединится к нам. Этот чувак, видать, думает, что он единственный, кто потерял жену?

Как пишут психоаналитики в книгах о преодолении горя, сны оплакивающего должны раскрывать неизбежный, хоть и медленный процесс ее или его отторжения от «утраченного объекта». В одной прочитанной мною работе врач анализировал сон вдовца средних лет о следах экскрементов на отрезе белой материи; сон приснился тому после долгого и тягостного траура — по словам психоаналитика, это означало прогресс. Как бы сильно вдовец ни любил почившую супругу, он смог поместить смерть и утрату на подобающее им место. Он был готов снова начать жить, снова обрести любовь. Однажды мне приснилось, что Аура бросила меня. Я был один в незнакомой, большой, очень грязной квартире. В дверях появилась Аура. Печальная, убитая горем, оттого что влюбилась в кукловода-хиппи из Испании и сбежала с ним в Вермонт, но затем испанец отверг ее. Прошу, вернись ко мне, взмолился я. Ты же знаешь, что мы любим друг друга. Но она даже не замечала моего присутствия. Аура легла на диван, она выглядела растрепанной, бледной и какой-то разбитой, но хуже всего было то, что она была отстраненной и погруженной в свои мысли. В конце концов она поднялась и собралась уходить. Даже не попрощавшись, она медленно двинулась по усыпанному мусором полу к выходу и уже почти скрылась за дверью. Я больше никогда ее не увижу. Я бросился за ней, схватил за руку и втащил назад в квартиру. В следующее мгновение мы целовались, как одержимые, шептали «mi amor, mi amor», и я знал, что во сне мне удалось одурачить судьбу, вернуть Ауру и, боже мой, как же мы были счастливы.

Канун второго Нового года. В затерянном в дремучих джунглях городе Субвей у Ауры вырос огромный живот, толчки в нем продолжаются день и ночь, до рождения Наталии остается всего семнадцать дней. В затерянном городе я соглашаюсь на высокооплачиваемую преподавательскую ставку в заурядном Северо-Восточном университете, которую мне предлагали еще прошлой весной: сто шестьдесят пять тысяч долларов в год. Большой объем работы практически не оставляет времени на сочинительство, но пока Наталия совсем маленькая, а Аура заканчивает свой первый роман, меня это не беспокоит. Копим деньги. Через пару лет мы, возможно, переберемся в Мексику.

Первый Новый год без Ауры я встретил в Берлине, в компании Мойи и его жены — немки Кирстен, во вьетнамском ресторане с ярко-оранжевым, как будто пластиковым интерьером. В это заведение мы забрели только потому, что приближалась полночь; чуть раньше в их квартире мы выпили бутылку белого вина «Белла Аура», которую я нашел в супермаркете. Немного побродив по окрестностям, мы не нашли другого места, чтобы встретить Новый год. Мы заказали еду и шампанское. Владельцы ресторана, их родные и часть персонала высыпали на улицу и приделывали фейерверки к стремянке. На улицах Берлина Новый год встречали так, будто праздновали окончание войны, или своего рода изгнание духа войны: петарды, ракеты, небольшие бомбочки взрывались по всему городу, группы молодежи, заткнув уши, прятались за водосточными трубами в каждом темном закоулке, холодный воздух пропах порохом. Когда пришла полночь, я сказал Мойе и Кирстен: все это не имеет значения, теперь Новый год наступает для меня двадцать пятого июля. Но когда с последним ударом часов Мойя и Кирстен вместе с остальными посетителями и сотрудниками ресторана поднялись и вышли на улицу, чтобы выпить шампанского и полюбоваться фейерверками, я последовал за ними. Мы с Аурой встретили вместе четыре Новых года, всего четыре. Эта мысль пронзила меня с наступлением полуночи, и, обняв на прощание Мойю и Кирстен, я решил пройтись по темному городу и побыть в одиночестве. Несколько лет назад мы встречали Новый год в Париже, где на месяц сняли квартиру в пятнадцатом округе. Гонсало и Пиа, наши переехавшие в Париж мексиканские друзья, пригласили нас на ужин к себе домой, на Монмартр. У них были маленькие дети, как и у пришедших в гости брата Гонсало и его жены. Это был один из тех ужинов, когда половина взрослых отсутствует за столом, поскольку следит за детьми, но дети в то же время были главным развлечением вечера. Я наигрался в «Супер Марио» и сразился на мечах с маленьким Джеро. Простецкая, но милая семейная новогодняя вечеринка. Мы с Аурой ушли около часа ночи и решили прогуляться по площади Пигаль с ее злачными барами и клубами. Мы выбрали местечко с запотевшими окнами и разумной платой за вход, где звучала африканская музыка. В баре было полно африканцев и европейцев, и почти все танцевали. Группа играла божественно: у них были электро- и стил-гитары, говорящие африканские барабаны, саксофон и зажигательный вокал. Мы протанцевали там до рассвета, пока выступление не закончилось и толпа не начала редеть. Выйдя на улицу, потные и веселые, щурясь от яркого утреннего света, играющего на зимних парижских мостовых, мы решили не спускаться в подземку и пойти пешком. Мы добрели до Люксембургского сада, чтобы посмотреть на замок и статуи королев, прогулялись по улочкам вокруг Сорбонны, поглазели на огромное жилое здание напротив маленькой средневековой церкви, в нем Аура вместе с двумя студентками из Японии снимала квартиру летом 2001-го, когда приезжала в Париж учить французский. Мы нашли кафе, где давали завтрак: прекрасные омлеты, картофельные чипсы и шампанское, а потом на метро доехали до «Ля-Мот-Пике-Гренель». Так начинался 200$ ГОД.

Теперь наступал 2009-й. Я должен был встретиться с Лолой и ее женихом Берни Ченом в баре на Ладлоу-стрит в два часа ночи. Они приехали из Нью-Хейвена специально, чтобы посмотреть, как упадет шар на Таймс-сквер. Не знаю, зачем им это было нужно. Я пил дома в одиночестве, смотрел игру студенческой футбольной лиги. Наверное, я уже был слегка навеселе, и поэтому решил податься в соседний бар, чтобы пропустить стаканчик-другой, прежде чем на метро поехать на Манхэттен. В честь праздника и предстоящей встречи с Лолой и Берни я надел костюм. Костюм сшил для меня престарелый портной из Мехико спустя неделю или две после смерти Ауры. Портного посоветовала мне приятельница моего друга, работавшая на правительство и сообщившая, что старик шьет для всех ее боссов. Мне нужен был черный как вороново крыло траурный костюм из грубой тяжелой ткани, чтобы, как я думал, носить его не снимая весь следующий год. Престарелый портной приехал снять с меня мерки в нашу квартиру в Эскандоне — это было за несколько недель до того дня, как меня оттуда выставили. Он оказался элегантным дедушкой с добрыми живыми глазами на морщинистом, покрытом пигментными пятнами лице, носившим в кармане пиджака маленькую круглую губку с воткнутыми в нее булавками. Он сказал, что уверен: Аура не захотела бы видеть, как я повсюду расхаживаю в траурном костюме. Показывая на раскиданные по всей квартире фотографии Ауры, портной заметил: по глазам и улыбке вашей жены видно, что она была полна жизни, и, Франсиско, я уверен, она не хотела бы, чтобы вы еще сильнее рвали себе сердце, демонстрируя свое горе всему миру. Могу я порекомендовать темно-серую шерсть? Это очень благородная, но достаточно легкая материя. И он раскрыл передо мной каталог тканей.

Когда я добрался до бара на Ладлоу-стрит, Лола и Берни уже были там. Я замерз, потому что на мне были только пиджак поверх фуфайки и шапка, та самая ушанка из Чайнатауна, пережившая первую зиму. Бар был битком, но Лоле и Берни достался столик, что казалось большой удачей и прекрасным началом года. Лола пила только воду из бутылки, а Берни — водку с тоником. Мы с Лолой крепко обнялись, и когда разомкнули руки, она слегка сощурилась и сказала: мне столько всего хочется обсудить с Аурой, порой мне кажется, что можно просто позвонить ей, и в такие моменты я отказываюсь верить, что ее нет. Я тоже, сказал я. Мне было очень трудно следить за разговором. Быть может, они в основном говорили друг с другом, но нет, они оба смотрели на меня: оказывается, Лола рассказывала историю про Ауру и ее мать.

На столе вперемешку с овсянкой и подтеками малинового варенья, словно раздавленный осьминог, распростерлась гирлянда из морских водорослей. Я попытался приподнять водоросли двумя пальцами, но не смог. Тогда я взял салфетку и попытался стереть всю эту грязь, но салфетка лишь елозила по гладкой поверхности стола: оказалось, что там ничего нет. Я не знал, заметили ли они. Лола рассказывала о том дне, когда они с Аурой должны были подать заявки на участие в программе мексиканского правительства для желающих поступить в аспирантуру за рубежом. Хуанита привезла Ауру и Лолу к зданию, внутри которого студенты выстаивали долгие часы, чтобы подать заявки, но поскольку они были с мамой Ауры, ждать не пришлось — Хуанита провела их прямо к началу очереди. Лола помнила возмущенные взгляды других студентов и смущение Ауры. Затем, уже в машине, Аура рыдала как ребенок: она не хотела сдавать экзамены на получение стипендии, она была вымотана учебой и работой над дипломом, после стольких лет колоссального давления и напряженных занятий ей был необходим отдых. В итоге Аура не стала сдавать экзамены в этот заход, поэтому Лола уехала в аспирантуру на год раньше.

У них были новости. Они не только собирались пожениться летом, на Гавайях — родине Берни, но, оказывается, Лола еще и была беременна. Ребенок должен был родиться до свадьбы. Лола была худая как жердь, но когда она встала и натянула свитер, под ним проявился круглый, как тыковка, живот. Они уже знали, что будет девочка. Собственно, поэтому они и хотели со мной встретиться. Они думали назвать дочь Аурой, но только если я не возражаю. Не буду ли я против, если они назовут ребенка Аурой? Ох, Лола, Берни, конечно, я не против, я не просто не против — это замечательная новость.

Я действительно был тронут, и не только потому, что это стало отличным поводом заказать еще одну бутылку шампанского, даже если в конечном счете мне пришлось выпить ее практически в одиночку. Поразительно, сколько друзей Ауры собирались родить ребенка примерно в то же время, что и мы Наталию. Лола, Валентина, жена Артуро, друга Ауры из Остина, теперь тоже перебравшегося в Нью-Йорк, еще две наши знакомые пары из Мехико — все были беременны!

Лола и Берни взяли такси до Пенсильванского вокзала, чтобы поездом добраться до Нью-Хейвена. Я решил, что доеду до дома на метро, поэтому сел к ним в машину и вышел на 4-й Западной улице. Пока! Я вас люблю! Поздравляю. С Новым годом! Следующий будем встречать вместе с маленькой Аурой! Я помню, как свернул в переулок, намереваясь проверить, открыт ли бар в квартале отсюда. Я услышал грохот, будто бомба взорвалась у левого уха, никогда раньше я не слышал, чтобы дверь машины захлопывали с такой силой, эхо от удара покатилось по улице, заставив всех стоявших в пробке подпрыгнуть в своих креслах, не исключая нас, сидевших в машине Хуаниты, — она за рулем, Аура впереди, а я сзади, — мы увидели крепкого молодого человека, только что захлопнувшего эту дверь и стремительно удалявшегося в сторону тротуара от стоявшего на проезжей части автомобиля, за рулем которого угадывался силуэт молодой женщины; юноша рыдал — должно быть, эта женщина только что разбила ему сердце; через окно машины Хуанита начала громко насмехаться над ним: ay, по llores (но ЙООО-рес)… а-а-ай, да не реви ты.

Очнувшись, я увидел, как какой-то мужчина разрезает мой костюм чем-то вроде садовых ножниц. Они стягивали мою рубашку, приделывая к груди датчики. Металлический блеск потолка неотложки. Я в машине скорой, вслед за тобой, mi amor… Моя шапка! Я забыл ее в баре? Черт! Где моя шапка? Я спрашивал, но никто мне не отвечал. Потом меня на каталке провезли под каскадом сказочных, мерцающих огней, я словно сахар сыпался сквозь дырку в бескрайнем ночном небе в разверзшуюся в конце коридора пещеру, в неопрятный приемный покой. Полицейский. Надо мной стоят люди, задают вопросы, и я снова проваливаюсь. Затем я в лифте, со мной высокий темнокожий мужчина весь в белом. Что происходит? Вас везут вниз на еще одну томографию. Еще одну? Да, вторую. Со мной все будет в порядке? И человек в белом ответил: вы можете умереть, сэр. Так и сказал, глубоким, строгим голосом. Вы можете умереть, сэр. Ой, подумал я. Что ж, mi amor, видишь? Я иду за тобой, все хорошо. Лифт открылся, и он выкатил меня. Смирение, сеньор, смирение. В Шельх-ад, mi amor. Так вот что соткал мне паук. Все в порядке. Все в полном порядке. Вот оно, я погружаюсь в бархатное подземелье, на Аляске не так уж и холодно. Ты даже не представляешь, как сильно я по тебе скучал. Я вниз спешу день ото дня, каждую секунду.

17

Я снял огромный дом в Сан-Мигель-де-Альенде, чтобы Хуанита с Родриго и некоторые друзья смогли остаться с нами на всю свадебную неделю. Но во вторник вечером мне пришлось на автобусе вернуться в Мехико, чтобы в одиннадцать часов утра следующего дня получить разрешение для иностранного гражданина жениться на мексиканке в Мексике. Я сел впереди, чтобы полюбоваться пейзажем. Автобус как раз выезжал из Сан-Мигеля, когда я достал из рюкзака конверт с документами: две заполненные копии заявления, свидетельство о рождении, медицинская справка и т. п. Тогда-то я и обнаружил, что забыл паспорт. Без паспорта мне не выдадут разрешение, которое позарез нужно иметь к четвергу, чтобы получить в Сан-Мигеле еще одно разрешение на бракосочетание и урегулировать с местными властями вопрос о свадебной церемонии. К вечеру четверга начнут собираться гости, некоторые прилетят аж из Европы. Свадьба назначена на субботу. В пятницу должны состояться предсвадебный обед и вечеринка. Но если завтра в Мехико у меня не окажется с собой всего комплекта документов, никакой свадьбы не будет. Аура осталась в доме в Сан-Мигеле, я позвонил ей, и она быстро нашла мой паспорт. Одна из организаторов свадьбы была как раз у нее и быстро набросала план действий. Я постучался в кабину водителя. Дверь открылась, он говорил со мной через плечо, продолжая вести автобус. Я объяснил ситуацию, сказал, что свадьба под угрозой срыва. С момента выезда из Сан-Мигель-де-Альенде прошло минут двадцать. Он ответил: о’кей, я поеду в правом ряду настолько медленно, насколько это возможно, чтобы у вашего человека был шанс нас нагнать. Но если он не догонит нас до съезда на загруженное платное шоссе у границы с Керетаро, будет слишком поздно.

Помощник организатора свадьбы ездил на черном внедорожнике. Я сидел на своем месте, не сводя глаз с правого зеркала заднего вида, в котором отражалась узкая ленточка дороги позади нас и часть окружающего ее засушливого пейзажа. В зеркале асфальт дороги начал растворяться в затухающем свете дня, на небо наползали башни из сине-черных облаков, а горизонт стал похож на зимний океан сразу после заката. Я посмотрел на часы на телефоне. Мы ехали уже почти сорок пять минут. Что я буду делать, если свадьба сорвется из-за моей безалаберности? Почему у нас с Аурой все время возникали проблемы с документами, забытыми или потерянными паспортами, просроченной американской студенческой визой, что обнаруживалось только на стойке регистрации парижского аэропорта. Могла ли наша жизнь сложиться иначе, будь мы теми, кто никогда ничего не теряет и держит все документы в порядке? Несчастный случай рождает комедию. Дни, проведенные в очередях паспортного стола в Канкуне вместо пляжа Тулума, веселье и болтовня, без намека на раздражение или какие-то взаимные обвинения, прояснили характер нашей молодой любви даже лучше, чем секс. Несчастный случай порождает движение: неожиданные путешествия и поиск окольных путей, одинокая и стыдная поездка по унылой пустыне и провидческое прозрение, когда я заметил черную точку с фарами, появившуюся в зеркале у самой линии темного горизонта. Я пытался оценить скорость ее приближения. Она мчалась очень быстро, будто летела.

Несчастный случай — мать и отец смерти: твоей, затем почти что моей. Две первые томограммы показали пятно крови у меня в мозгу. Если пятно увеличится, что означает кровоизлияние, то вы можете умереть, сэр. Две темные точки на горизонте, одна растет, а вторая — что ж, мы не узнаем до следующей томограммы.

Уже появились указатели на Керетаро и платное шоссе. Мой мобильный зазвонил. Это был помощник организатора. Это вы? Он поморгал фарами. Да! Я снова постучался в кабину водителя, предупредил его и от души поблагодарил. Автобус затормозил и остановился на обочине. Стыковка челнока со станцией в открытом космосе. Двери открылись, внутрь хлынул свежий воздух, я соскользнул со ступени, вдохнув запахи полыни, навоза и бензина под первыми звездами, зажегшимися на фиолетовом, лишенном гравитации небе. Черный внедорожник затормозил позади нас в торжественной пелене разлетающейся гальки, пассажирская дверь распахнулась и из нее вылетела Аура с моим паспортом в руках, только что я был потерян — и вот я найден, эта ее смешная, слегка деревянная походка на негнущихся ногах, будто балерина убегает со сцены, объятия на краю шоссе: ах, Франсиско, в чем дело? Ты не хочешь на мне жениться? Франсиско, держись, пожалуйста, подальше от баров и этих своих друзей-кокаинщиков, хорошо? Обещаю! Спасенный жених забрался назад в автобус, размахивая паспортом, и пассажиры разразились аплодисментами. «Да здравствует Мексика, козлы!»

Я открыл глаза и увидел Гус — Августу, мою первую жену, сидевшую на стуле рядом со мной в палате интенсивной терапии. Мы поженились, когда ей было двадцать, а мне двадцать четыре, она вливалась в жизнь Коламбии, продавая студентам кокаин в пабе «Кеннонс». На втором году семейной жизни я уехал работать журналистом в Центральную Америку, собственно, это стало концом наших отношений. Теперь она была моим ближайшим другом, ближе, чем любой мой родственник. В приемном покое я дал врачам ее телефон, хотя совершенно этого не помнил, и они позвонили в пять утра. Ей не удалось поспать и трех часов — она была еще слегка пьяна. Муж привез ее сюда из Бруклина, а сам вернулся домой досыпать. Под ее мутными голубыми глазами появились мешки, а каштановые волосы растрепались. Отделение интенсивной терапии было переполнено, для больницы Святого Винсента новогодняя ночь была почти самой загруженной в году — после Дня всех святых. По одну сторону от меня лежал крепкий мужик, говоривший с восточноевропейским акцентом: он провалился в витрину магазина, крупные осколки глубоко впились ему в спину, руки и бедра. Его девушка рыдала, уткнувшись лицом в ладони, а он безостановочно орал на нее, чтобы замолчала. С другой стороны расположился длинный тощий трансвестит с размытыми голубыми тенями на глазах, у него был южный акцент; он пытался покончить с собой, наглотавшись таблеток. Ему стало лучше, и он не затыкался. Трансвестит принялся рассказывать историю своей жизни, стоило мне очнуться: как он в тринадцать сбежал из дому и приехал в Нью-Йорк. Он любил переодеваться в женщину, и когда сообщил Гус, что она похожа на лесбиянку, она послала его на хер. Вся моя голова была покрыта запекшейся кровью, а из левого уха по-прежнему текло. Гус орала на пробегавших мимо сестер, чтобы они обработали меня, а те отвечали, что у них есть более срочные пациенты. Я спросил у Гус, что со мной произошло, она сказала, что никто точно не знает. То ли кто-то напал на меня с железной трубой или молотком, то ли меня сбила машина, и я ударился головой. В общем, меня нашли на улице, лежащим без сознания. Мое ухо будто размололи в мясорубке, но самая опасная рана оказалась на затылке. Еще у меня было сломано три ребра. Гус сказала, что полиция интересовалась, есть ли у меня враги.

Враги? Я призадумался. Несчастный случай — отец и мать смерти, а еще бесстыдной мелодрамы. Ты рассказала им про дядю и мать Ауры? — спросил я полушутя. Было немыслимо предположить, что Леопольдо нанял кого-то проследить за мной от бара на Ладлоу-стрит до Вест-Виллидж. В следующий раз я проснулся уже в другом месте, меня выкатили в коридор. Гус все еще была со мной. Я велел ей идти домой, но она сказала, что останется, пока меня не переведут в палату, не обработают и не перевяжут мне ухо. Меня скоро снова повезут на томографию. Мне придется задержаться в больнице, даже несмотря на то что у меня больше нет страховки.

Что там с моим ухом? Оно останется изуродованным?

Прости, но выглядит оно неважно.

Я дотронулся до него и почувствовал липкую пульсацию.

Не Леопольдо. Но кто же тогда мог желать мне зла? Я подумал о своем последнем журналистском расследовании, книге о Моно де Оро, Тито и их гомосексуальных дружках, выродках, дьявольской парочке; злее врагов не было, но выслеживать меня в новогоднюю ночь от бара в Нижнем Ист-Сайде, чтобы переехать на машине или проломить голову?..

Гус, а я говорил тебе, что потерял шапку? Можешь себе представить?

Поздним утром они перевезли меня из коридора в палату. Гус отправилась спать, обещая вернуться вечером, хоть я и сказал ей, что это необязательно. В палате был еще один пациент, он лежал за задернутыми шторами. Маленькая раковина примостилась на стене между койкой и пустым шкафом, в котором в пакете валялся мой сшитый на заказ, а нынче искромсанный костюм. Мониторы, алюминиевые поручни по периметру кровати. Почему у меня стоит капельница, что они мне вливают? Безжизненный телевизор высоко на стене. Пластиковый браслет. И воспоминания — привет, пап. Силуэты кирпичных зданий и кусочек зимнего неба за окном. Это была та больница Нью-Йорка, где лечили первых больных СПИДом, эпидемия бушевала годы; сколько же молодых и не очень молодых людей умерло в этой палате, на этой самой кровати? Вспомнились черные воздушные шары, поднимавшиеся над крышами Вест-Виллидж, и только теперь я осознал почему. Первые годы в Нью-Йорке я подрабатывал в ресторанах, в основном чернорабочим, лица и голоса официантов — в памяти сохранились имена лишь некоторых: Сэнди, Джино, их непристойная болтовня и шуточки, иногда веселые, иногда раздражающие; Дэнни, любивший подкрасться со спины и запеть прямо в ухо «Все, что Лола хочет, Лола получает…» Все эти официанты умерли, сколько из них скончалось в этом самом госпитале?

Они зашили мой затылок степлером. Казалось, мое ухо после выздоровления превратится в бесформенную глыбу. Меня навестила небольшая группа врачей в халатах. Пятно в моем мозгу не увеличивается, сказал мне один из них. Мне очень повезло, что не было кровоизлияния. У меня серьезное сотрясение. Они хотят подержать меня под наблюдением еще пару дней. Эта отчего-то приятная боль в боку была следствием перелома ребер. Когда я снова проснулся уже поздним вечером, Гус была со мной. Угадай, что случилось, сказала она. Тебя сбила машина, сбила и скрылась. Девчонка-подросток из Бронкса. Она призналась во всем отцу, думая, что угробила тебя, а он заставил ее позвонить в полицию.

Я обдумывал полученную информацию. Затем я сказал: теперь вспоминаю. Машина, да. Она выехала на пляж из-за огромной песчаной дюны. Я смотрел на Гус, я стал привыкать, что мои же слова иногда озадачивали меня. Машина мчалась мне навстречу, сказал я, по песку, очень быстро. Губы Гус разомкнулись, она уставилась на меня. Я закрыл глаза. При чем здесь Аура? Это не имело никакого смысла. Высокая дюна и парковка за ней находились на пляже Кейп-Кода, куда я ездил в отрочестве.

Не думаю, сказала Гус, ты попал под колеса прямо на Шестой авеню. Я никогда не видела там никаких дюн.

Я ничего этого не помнил. Меня нашли какие-то люди и позвонили в 911. Чуть позже в тот день, или, может быть, на следующий Гус рассказала мне, как вечером после свадьбы заезжала в снятый мной в Сан-Мигеле дом. Аура, страдая от похмелья, удалилась в тишину прохладной спальни и лежала на кровати лицом вниз. Я был в саду с друзьями. Тем вечером мы должны были вернуться на машине в Мехико, чтобы на другой день улететь в свадебное путешествие на побережье Тихого океана. Гус была в гостиной с Хуанитой и остальными. Свадебное платье Ауры было разложено на диване. Хуанита взяла платье в руки, подобрала порванную, измазанную грязью, истоптанную в танцах оборку юбки, чтобы разглядеть ее поближе, и улыбнулась. Какая же это была восхитительная улыбка, сказала Гус.

Когда я выписывался, женщина из администрации сообщила мне, что счета за лечение оплатит страховая компания сбившей меня девушки. Выдала формуляры для заполнения. Еще она сказала, что благодаря этой истории я смогу выручить кое-какие деньги, и объяснила, что делать. Вероятно, вы получите совсем немного, сказала она, но хоть что-то. Похоже, вы и сами были изрядно навеселе. Примерно через неделю мне нужно будет еще раз прийти на МРТ, а затем снять швы. Если я почувствую тошноту, сильную головную боль, у меня начнет двоиться в глазах, будет трудно двигаться, надо немедленно обратиться в отделение экстренной помощи. Гус с мужем отвезли меня домой. Несколько дней я был словно пьяный, ноги подгибались, внутренности дрожали, как желе. Я чувствовал себя чертовски старым. В больнице мне дали препараты для обработки раны: обеззараживающее средство, мазь, вату, марлю и пластырь. Странная прозрачная жидкость, напоминавшая сопли, постоянно текла из уха. Я вернулся домой и лег на кровать, рядом с платьем Ауры; бежевые шторы были задернуты. Тишина и покой спальни, все эти долгие дни, приглушенный сумеречный свет.

В книгах о горе и смерти я вычитал, что весь этот год я копил все в себе. Я вспоминал о чувстве умиротворения, которое испытал в лифте, когда санитар сказал: вы можете умереть, сэр; это ощущение, что я иду вслед за Аурой по темному, обитому бархатом туннелю. Что ж, я не умер, не последовал за ней. По вечерам я включал телевизор. Пару раз в день я вставал с постели и шел в ванную, чтобы промыть ухо и сменить наложенную на него марлевую повязку. Утром я выходил, чтобы купить кофе, газеты, но шел медленно, как дряхлый старик. Однако спустя пару дней дрожь и слабость отступили. Я заказывал еду. В душе я пользовался лечебным шампунем с чайным деревом, принадлежавшим Ауре.

18

Пока она слушала преподавателя, ее ноги [неразборчиво] раздвинулись, тело наклонилось вперед, как корпус тонущего корабля.

Теплым сентябрьским днем, пока она слушала, как преподаватель с прекрасным кубино-испанским выговором читает произведения лауреата Нобелевской премии Пабло Неруды, ее мысли блуждали по чистому листу, лежавшему на коленях. Из-за опоздания к своему удовольствию она была заточена в самый дальний угол душной аудитории, как вдруг этот настойчивый взгляд заставил ее поднять голову. Это движение непроизвольно совпало с окончанием стихотворения Неруды. То, что она заметила, подняв глаза, должно было предупредить ее о последующих событиях, но в тот момент, даже не подозревая о том, что давно было известно старшекурсницам (она думала, ей показалось), она не могла поверить, что увеличенные толстыми линзами очков зеленые глаза преподавателя неотрывно смотрят на ее грудь. Этого просто не могло быть. Не перед всем курсом, не во время чтения Неруды (ох, и особенно из-за чтения Неруды). Но преподаватель не только продолжал пялиться на ее грудь, или так казалось (дикому) воображению Гваделупе, но даже посмел спросить ее: что ты думаешь о стихотворении, Гваделупе? И прежде чем она успела ответить, разразился страстной обличительной тирадой о сентиментальной поэзии Неруды. Неруду, сказал он, мы на уроке не будем читать, потому что он мне не нравится. Гваделупе сочла подобную цензуру странной для выпускного курса, и вопрос, который преследовал ее с тех пор, как она впервые сошла с самолета в знаменитом аэропорту Кеннеди, снова взорвался у нее в голове, словно попкорн в микроволновой печи (ее голова была попкорном, а аудитория микроволновой печью): что я тут делаю? Зачем приехала сюда? Кто я здесь? Да, ее преследовал не один вопрос, а целых три, или скорее, этот первый вопрос разворачивался, как китайский бумажный веер, и открывал два следующих вопроса — все они были частью одной пасторальной, загадочной мизансцены в красных, черных и белых тонах. Тогда она подумала о матери. Да, моя мать, ответила она воображаемым судьям на воображаемом суде Академической юридической службы правопорядка. Она даже представила себе суд — своего рода расплывчатую триаду Деррида — Лиотар — Фуко, — смеющуюся душевно, тягостно, неискренне… Кроме судей, человек, который стенографирует судебные заседания, публика (все в очках, усердно делают пометки, как не отвечать, как себя не вести…), — все смеются над ней. Смеются надо мной[36].

19

Профессор, не любивший Неруду, очень любил слова собственного сочинения вроде foota nota[37]. На занятиях он говорил: как сказано в foota nota… Аура рассказывала мне, как ее передернуло и она глянула на Валентину, а та закатила глаза: так между ними пробежала первая искра дружбы. По всей стране на кафедрах испаноязычной литературы, отделениях культурологии и латиноамериканских исследований современные высоколобые преподаватели разделывали Неруду под орех, ну или кого придется, и пускали студентам пыль в глаза испано-английскими остротами типа foota nota. За спиной студенты называли этого профессора Mi Verguita (Ми Вергита) — «Мой Маленький Пенис». Ми Вергита находил отсылку к фаллосу в каждом тексте, он постоянно втягивал класс в дискуссии на фаллические или околофаллические темы, причем зачастую эти беседы содержали шутливые и завуалированные упоминания его собственного «достоинства», что и послужило поводом для прозвища. Но помимо этого Ми Вергита опубликовал литературное произведение, в своем кабинете он вывесил плакат с анонсом чтений, которые однажды проводил в «Барнс энд Ноубл». Как следствие он заслужил презрение части преподавательского состава и нажил себе ряд врагов. Ми Вергита жил с женой и детьми в Бостоне и каждую неделю ездил в Нью-Йорк на семинары. Аура посещала их в первом семестре, когда только начала учиться в Коламбии: это были те самые занятия, на которых он смешал с грязью Неруду и изобрел foota nota.

Поначалу семинары проходили в аудитории, но потом переместились в предоставленную университетом квартиру профессора. Как правило, Ми Вергита выставлял во время этих встреч огромный кувшин чилийского красного вина, а иногда и рома. По окончании обсуждений он включал музыку — в основном испанскую или карибскую — и предлагал студентам потанцевать. Очень скоро он начал уделять особое внимание застенчивой, милой, скромно одетой девушке, приехавшей учиться в Коламбию прямо из Колумбии, из Боготы; она была замужем за инженером, который прервал карьеру ради того, чтобы поехать с женой в Нью-Йорк и дать ей возможность получить ученую степень в одном из университетов Лиги плюща, он работал в компьютерной мастерской в центре города. Она была ослеплена Ми Вергитой, кто знает, что он шептал ей на ухо, когда они танцевали после занятий, но, слушая его, она поднимала голову и заглядывала ему в глаза, улыбаясь и прикусывая пухлую нижнюю губу, словно кролик, хранивший какую-то тайну. Однажды вечером Аура написала мне из университета, что Ми Вергита отстранен от работы. Предположительно после того, как колумбийка не вернулась домой после занятий, муж девушки отправился прямо к главе факультета и обвинил профессора в спаивании и совращении студентки. В итоге Аура и ее сокурсники оказались в центре дела о сексуальном домогательстве, которое расследовала Академическая юридическая служба правопорядка.

Ми Вергита был последним, возможно, предпоследним преподавателем латиноамериканской литературы, работавшим на полную ставку. Профессоров, которые посвящали семинары поэзии и романам, выживали из университета, инициативу повсеместно перехватывали специалисты по критической теории и культурологии. Сама того не подозревая, Аура попала на факультет в разгар чистки. Наконец-то, хоть и запоздало, факультет начали модернизировать, приводя его в соответствие с передовыми программами страны. Где это сказано, что на каждом факультете, где преподают испанский язык, нужно в обязательном порядке изучать поэзию и художественную литературу? Какой процент всех испаноговорящих людей в мире хоть раз в жизни прочел роман, или достаточно грамотен, чтобы это сделать?

В конце второго года в Коламбии, 29 мая 2005 года, Аура написала в дневнике:

Я не хочу становиться ученым.

Я хочу быть собой. Я не я, если стану ученым.

Я не ученый и никогда им не стану. La imaginatión /

as imágenes se avalanzan en una corriente de descarga

poderosa una vez fuera del tanque que es/se ha vuelto/la

Urtiversidad. Casa Pánica. Las restricciones que no se

entiende a si mismo. No confía en si mismo. Hay mejores

maneras de la desconfianza que la auto referenda pedestre

у estéril. Mi vida estdáen otra parte.[38]

Почему Нью-Йорк?

Я хочу остаться. (Здесь Аура нарисовала восемь порхающих сердец.)

Clarice L’Inspector.

Сборник рассказов. Variaciones sobre la verguenza.

(Вариации на тему стыда или смущения, «verguenza» можно перевести и так, и так.

Аура перечисляла пять рассказов, которые она либо уже написала, либо собиралась написать.)

Я хочу убить телевизор.

Хорошо бы, у меня его вообще не было.

Мне не нужен телевизор.

Я не знаю, как мне раскрыться. Возможно, я никогда не дозрею до большой литературы.

Достаточно сочинять. И писать.

Рентгеновский снимок моего раннего детства.

NO ESCRIBIR CON ESPERANZA NI DESESPERANZA, SÓLO CON ESMERO.

(«Писать не с надеждой или отчаянием, а только с величайшей приверженностью»).

Среди бумаг Ауры я обнаружил испещренную пометками копию хрестоматийного эссе Фуко «Что такое автор?» и прочел его из любопытства. Я редко читал критическую теорию. Как я понял, Фуко считает, что в современном мире автора следует рассматривать как ярлык, благодаря которому удобно классифицировать тексты, отличать одни книги от других. Наверняка Ауре эта идея напомнила шутки Борхеса. Разбирал ли профессор с ее сокурсниками этот текст так же торжественно, как «Пьера Менара»? Не знаю. Эссе показалось мне огромной паутиной, сплетенной гениальным сумасшедшим пауком. Я дочитал до раздела, где Фуко ссылается на путаницу с текстами святого Иеронима, утверждая, что даже имя автора не является надежным знаком отличия, поскольку разные люди могут иметь одинаковые имена, или кто-то может писать под именем другого и т. п. Фуко задается вопросом: «Как в таком случае приписать различные тексты одному и тому же автору?»[39] Усталый взгляд студента должен пробраться сквозь дебри многостраничного эссе, чтобы в конце концов получить ответ на этот вопрос. Вечерний свет угасает. Аура сидит над эссе несколько часов. Она спрашивает себя: не лучше ли вместо него почитать «Женский портрет»[40]? И не в этом ли кроется ее проблема, возможно, главная проблема ее жизни? Что у нас сегодня на ужин?.. Лосось?

На занятиях по критической теории, которые теперь вел новый глава факультета, калифорниец мексиканского происхождения по имени Чарли Гарсия, тезка аргентинской рок-звезды, каждого студента обязали сделать доклад об одном из современных теоретиков. Аура выбрала Гаятри Спивак, царственное светило кафедры сравнительного литературоведения Коламбии, семинары которой она посещала на первом курсе. В своем докладе Аура рассказывала о развитии идей Спивак: от знаменитого перевода и предисловия к «О грамматологии» Деррида, через ее основополагающий текст «Могут ли угнетенные говорить?» — по словам Ауры, в нем саморепрезентативный жест прослеживается до его конечных последствий, — и вплоть до недавней работы «Смерть одной дисциплины».

Затем Аура перешла к своей основной мысли, причине, по которой она выбрала для доклада именно Спивак. Она поставила перед курсом вопрос:

Какова роль литературы в этом теоретическом построении?

И ответила на него:

По сути, главенствующая. Спивак не оставляет без внимания изучение и критику литературных текстов, сказала Аура и пустилась в разъяснение некоторых идей Спивак о важности литературы. Одна из этих идей заключается в том, что книги предоставляют такое знание, которое уникально и непроверяемо. «Непроверяемость» литературы является здесь ключевым свойством, говорила Аура, поскольку, согласно Спивак, именно оно отличает литературный дискурс от всех остальных гуманистических дискурсов. Затем она сочла должным произвести прилежный критический анализ работ Спивак. Каким образом, будучи ведущим последователем теории Угнетения, ей удается защищать литературу, даже не пытающуюся представить безмолвное маргинальное Иное, Угнетенного, без того, чтобы его поработить? Спивак, сказала Аура, не боится противоречий.

Чарли Гарсия похвалил доклад Ауры, но сказал, что не согласен с отношением Спивак к художественным текстам. Я просто этого не понимаю, сказал он, энергично постукивая кулаками по коленям. Я просто не понимаю, как Спивак может до сих пор отстаивать литературный текст.

Диссертация Ауры была посвящена молодым писателям и художникам, появившимся в Мексике в девяностые и чуть позже, после падения правившей ИРП. Я помню, как она сидела за компьютером над пятым или шестым черновиком. Аура посмотрела на меня и взвыла: я писала такие красивые тексты и уже начинаю забывать как! Посмотри, что они заставляют меня делать! Под «красивыми текстами» Аура отчасти подразумевала критику и эссе, публиковавшиеся в журналах, которые она сама любила читать, скажем, в «Лондон ревью оф букс». Теперь же ей предстояло написать изобилующий профессиональными терминами анализ политических и экономических причин падения ИРП.

Студенты, не дотягивающие до строгих стандартов, установленных новым руководством, друг за другом вылетали из университета. Одной из первых пришлось уйти Мойре, подруге-сопернице Ауры первых недель в Коламбии. Аура убедила себя, что будет следующей. Дома она могла говорить только об этом. Практически каждую ночь ее одолевала бессонница. Зачем Аура так усложнила себе жизнь, выбрав научным руководителем блестящего теоретика и знатока марксистской литературы из Уругвая — Пилар Сигуру? Потому что уругвайка была новой звездой факультета, профессором, с которым мечтали работать все самые сильные студенты, включая Ауру. В конце 2005 года — в то лето мы поженились — во время одной из консультаций профессор сказала Ауре: о Аура, дорогая, вы еще столь наивны. Мы с вами должны избавиться от этой простодушной любви к художественным текстам.

Но любовь к литературе не наивна и не простодушна, подумала моя жена. Неужели любовь к марксистской теории менее наивна?

Аура решила поступить в магистратуру Сити-колледжа на курс писательского мастерства. Она не показывала свои тексты никому, кроме меня и Лолы, но каким-то образом разговор с ее научным руководителем придал ей смелости, чтобы довериться решению того, кто зачислял студентов-писателей на магистерскую программу. Мы приступили к переводу трех ее рассказов, которые нужно было приложить к заявке. Все держалось в строжайшем секрете: ее стипендия в Коламбии предполагала полное погружение; параллельное обучение было запрещено. Я знаю достаточно людей по всему миру, презирающих более молодых американских писателей за то, что, учась на подобной программе, они выбирают самый безопасный, проторенный и, можно сказать, бюрократический путь к «писательской карьере», хотя в лучшем случае он приводит к карьере преподавателя писательского мастерства. Это решение было, вероятно, самым смелым в жизни Ауры. Еще подавая заявление, она рисковала своей диссертацией. Она панически боялась отказа, даже обыкновенной критики, боялась подвергнуть свою мечту о писательской карьере проверке на наличие таланта и целеустремленности. Аура пока не собиралась сообщать об этом матери, ей и так было достаточно стрессов, она уже была на грани срыва. Чтобы дать ей немного расслабиться, пока мы готовили заявку, я отвез ее на выходные к озеру Мохонк, она любила там бывать. Горный дом «Мохонк» был громадным бестолковым викторианским замком в долине Гудзона, он мог бы стать подходящей сценой для кровавого готического фильма ужасов или одного из детективов Агаты Кристи. Аура заставила меня сфотографировать ее распростертой на полу длинного, обрамленного множеством дверей коридора в позе жертвы жестокого убийства. Потом она сняла меня, изображавшего мертвеца в этом же коридоре. В отеле был спа-салон, ей сделали курс массажа. Большое уличное джакузи, где можно было сидеть, погрузившись в бурлящую воду, в облаке пара, поднимающегося в прохладный ноябрьский воздух. Пешеходные тропы. Гостями были в основном семьи среднего класса, плюс несколько пожилых пар и пар помоложе. При желании можно было весь вечер просидеть в отеле, играя в настольные игры, попивая горячий шоколад или сидр, лакомясь свежеиспеченными пирожными и тыквенными пирогами и развалившись на больших бархатных креслах и диванах перед каменным очагом, где горело такое мощное пламя, что можно было запечь целого оленя. Мы вместе сидели перед огнем с ноутбуками на коленях и переводили ее последний рассказ — «Секрет полишинеля».

Три месяца спустя, в марте, она получила сообщение от писателя — действительно Знаменитого Ирландского Писателя (ЗИП), — преподававшего в магистратуре. Он сказал, что ему понравились рассказы, но им нужно поговорить. Не могла бы она зайти в колледж «на пару слов»? Встреча была назначена на конец недели. В результате на все последующие дни эта «пара слов» стала основной темой наших разговоров. Примут ее или нет? Зачем ЗИПу тратить время, просить ее прийти на встречу, если он не собирается брать ее в магистратуру? Возможно, предположил я, он просто хочет узнать насчет твоей визы. Но Аура продолжала мучиться, она была уверена: что-то не так, наверняка у них тоже было правило, не позволяющее студентам учиться в двух местах одновременно. Придя в колледж, она обнаружила в кабинете ЗИПа вместе с еще одним пожилым человеком, который оказался еще более Знаменитым, но уже Австралийским Писателем (ЗАП), руководившим всем курсом. Очевидно, эти двое были друзьями и только что обсуждали Ауру. Они задали ей несколько вопросов о ее жизни, она ответила. Они сказали, что никаких проблем с ее параллельным обучением в Коламбии нет. Но есть еще кое-что, нет, не проблема, а сомнение. Их впечатлили представленные ею рассказы, но это были переводы, причем, как они поняли, сделанные не ей самой — в конце каждого рассказа она приписала: переведено Аурой при помощи друзей. Но занятия проводились исключительно на английском. Теперь они полностью удовлетворены ее способностью общаться по-английски, но сможет ли она писать на этом языке? Если она хочет попасть в магистратуру, то придется. У нее было двадцать четыре часа, чтобы написать автобиографический очерк на английском языке — как минимум шестьсот слов о том, почему она выбрала курс писательского мастерства. Она пошла домой и написала. Через пару дней ЗИП снова позвонил, на этот раз, чтобы сообщить об ее зачислении. И в ближайшую неделю от него больше не было вестей. Разве не должно было прийти официальное подтверждение? Может, ЗИП позвонил прежде, чем проконсультироваться с ЗАПом, а тот высказался против? Ох, Аура, тебя приняли, сказал я, напиши им письмо и спроси. Она написала. Через пару дней ей ответил ЗАП: «Дорогая Аура, все в порядке. Вы приняты. Вы приняты на курс писательского мастерства. Вы получите письмо на официальном бланке, но главное письмо — вот это. Мы гордимся и счастливы, что вы с нами». Вечером мы ели устриц в традиционном французском ресторане. Мы распили бутылку шампанского, а потом отправились смотреть кино в Гринвиче с Валентиной и Джимом. После фильма Аура придержала меня, чтобы Валентина с Джимом шли по тротуару впереди нас. Она хотела, чтобы я взглянул на походку Джима. Он хромает на левую ногу из-за протеза? Возможно. Я не был уверен.

Один из рассказов Ауры был о маленькой девочке, которую застукали за ежедневным воровством из портфелей и коробочек для обедов у одноклассников. Родители, вызванные на беседу с директором школы, сбиты с толку поведением дочери. Они смотрели на нее так, будто перед ними стоял совершенно незнакомый человек. Незадолго до этого мать пообещала девочке, что в награду за хорошее поведение она отправится на летние каникулы вместе со сводной сестрой в дом ее матери в Орландо, штат Флорида, и читатель понимает, что девочка ворует именно потому, что не хочет ехать в Орландо. В наказание мать запрещает ей кататься на велосипеде по парковке у дома, в котором они живут. Девочка не подчиняется, однако не едет кататься на парковку, а впервые в жизни выезжает на опасное, кишащее машинами шоссе. Воодушевленная поступлением на курс писательского мастерства, Аура отправила рассказ «Неудачная поездка» в южноамериканский литературный интернет-журнал, и они напечатали его. Ее первый опубликованный рассказ!!! Она поделилась радостью с матерью. Но когда Хуанита прочла рассказ, то расстроилась. Начать с того, что мать в рассказе так и не поняла, почему дочь ворует. Но ведь в реальной жизни, она все поняла, не так ли? Именно поэтому Аура не поехала в Орландо с Катей. Зачем Аура воскрешает болезненные моменты прошлого и искажает действительность? Аура постаралась объяснить, что это художественное произведение, и если бы рассказ был длиннее, мать бы непременно догадалась, что к чему. Но весь смысл заключается в поездке на велосипеде, в резком, безрассудном стремлении девочки к свободе и приключениям — и к «Макдоналдсу» ниже по улице, где каждые выходные выступал клоун и дети катались с большой пластиковой горки, но в тот будний вечер ресторан был пустынным и грязным.

Несколько месяцев спустя, когда Аура опубликовала еще один рассказ, действие которого разворачивалось в комплексе наподобие Копилько, где жили мать-одиночка с дочерью, Хуанита отреагировала абсолютно так же. Были ли эти два рассказа первой попыткой Ауры сделать рентгеновский снимок раннего детства? Здесь были скрыты опасные и волнующие секреты. В конце концов разве не пишут многие молодые писательницы о своих матерях?

В конце повествования счастливая главная героиня отправляется в путешествие к неведомым землям. Но читатель, знающий о бедствии, не разделяет ее энтузиазма. Но бедствие было обратной стороной монеты, лицевая же ярко блестела.

Эти наброски к роману, который Аура собиралась написать, кажутся таинственно-пророческими. Но если предположить, что они пророческие, то в них содержится уродливая загадка: что за блестящая лицевая сторона может быть у смерти Ауры? Думаю, имеется в виду окончание аспирантуры. В романе, где события происходят в обратной хронологии, неведомые земли, манящие счастливую Алисию, — это Нью-Йорк и легендарный университет, где она собирается защитить диссертацию. Тут-то и скрывается бедствие — в опыте реального студента реального университета. И ни в чем ином. Я ведь прав?

20

Спустя четыре дня после похорон Ауры ее мать позвонила мне. Она сразу перешла к делу. Очевидно, Хуанита заранее подготовилась к разговору, возможно, даже отрепетировала свою речь. Она сказала:

Аура была выпускницей университета, я всю жизнь проработала в университете, как и мой брат, университет — наша семья, университет заботится о нас, как заботилась бы семья, и вот что мне говорят университетские юристы: то, что ты не дал официальных показаний, очень подозрительно.

Слушая, я видел свое отражение в оконном стекле высотой в два этажа, отделявшем нашу квартиру в Эскандоне от небольшого дворика: с трубкой беспроводного телефона прижатой к уху, я стоял у подножия светлой деревянной лестницы, ведущей к нашему спальному логову; словно сплющенный махиной вздымающихся стен, на фоне желтых обоев квартиры я выглядел размытой карликовой фигуркой в левом нижнем углу гигантской акварели. Раздвижная дверь была открыта, и я слышал шепчущий шорох бамбука, доносившийся с дальнего края дворика. Я сам посадил этот бамбук, всего-то шесть побегов, даже не предполагая, что он вырастет как сказочное дерево, почти в два этажа высотой. Менее чем за неделю до своей смерти Аура, стоя примерно там же, где стоял я, и глядя снизу вверх на меня, спускающегося по ступенькам, объявила: я люблю эту квартиру. Эта квартира была нашей, мать купила ее для Ауры. Она была новой и совершенно пустой, когда мы въехали в нее. Все четыре года Аура медленно и методично обставляла ее так, как позволяли нам средства и как хотелось именно ей. Плотник делал для нас книжные полки, которые должны были прибыть после нашего возвращения из отпуска. Я приехал с побережья без Ауры и теперь говорил по телефону с ее матерью. В чем она меня обвиняет? Что она имеет в виду, когда говорит, что, по мнению университетских юристов, очень подозрительно, что я не дал официальных показаний?

Хуанита решила, что тело Ауры должно быть кремировано. Это означало, что мы — Фабиола и я, вместе с Хуанитой — спустя примерно тридцать часов после несчастного случая с Аурой в волнах Тихого океана должны были прямо из больницы в Мехико, где она умерла, отправиться в близлежащую delegation (нечто среднее между полицейским участком и районной прокуратурой), чтобы дать свидетельские показания о смерти Ауры, которые должны были подтвердить, что, запрашивая разрешение на кремацию, мы не пытаемся утаить какие-то улики. Также должно было состояться вскрытие. Они разделили нас: Фабиолу провели в одну комнату, скорее даже в отсек, Хуаниту в другую, а меня в третью — или Хуанита была со мной? Мои воспоминания спутаны, но я помню муравьиную суету delegation, людей в уличной одежде и наручниках, сидящих на лавках вдоль стены, приходящих и уходящих полицейских и адвокатов, стены, мебель грязно-коричневого и желтого цветов. Я не спал с нашей последней ночи на побережье. Это было днем, или вечером, или уже наступила ночь. Я сидел на стуле за стальным столом напротив бюрократа — грузной сорокалетней женщины с вялым выражением лица, печатавшей на старом стационарном компьютере — черный экран с зелеными буквами, — она велела мне рассказать, что произошло. И я рассказал, а она печатала, не проявляя никаких эмоций, ее пальцы громко и быстро барабанили по клавиатуре. Я впервые говорил о несчастном случае и смерти Ауры, и, вероятнее всего, я рассказывал подробнее, чем было нужно, но она методично фиксировала каждое мое слово, по крайней мере так мне казалось. Я все еще был в плавках, сандалиях и футболке. Пока мы ждали очереди в delegation, я дрожал от холода, но потом перестал. Когда я закончил давать показания, она потребовала мои документы. У меня их не было. Мой паспорт остался в пляжном домике, который мы снимали в Масунте. В бумажнике оказалась только кредитка. Поскольку у меня нет документов, сказала женщина за столом, мои показания не могут быть приняты. Вся эта писанина коту под хвост.

Но, Хуанита, сказал я в трубку, я же дал показания. Ты была там. В delegatión. Их не приняли, потому что у меня не оказалось документов. Паспорт остался в Масунте.

Растягивая каждое слово — мне был знаком этот саркастический, издевательский тон Хуаниты, — она сказала: а-а-ай, какая интересная история. Что за исто-о-ория. (Ке бо-ниии-та хи-стооо-рия.) У тебя не оказалось па-а-а-аспорта. Он остался на пля-я-яже. Можешь рассказать эту сказку адвокатам и судье.

Хуанита, сказал я, в чем ты меня обвиняешь?

Мой тебе совет, ответила она, беги из страны ради собственного блага.

Я никуда не уеду, сказал я, у меня нет причин бежать из страны.

Университетские адвокаты хотят, чтобы тебя арестовали и посадили прямо сейчас, сказала она, темп ее речи ускорился. Но я их остановила. Я выступила в твою защиту. Но пока ты под следствием, я не хочу ни видеть тебя, ни говорить с тобой. Брат будет моим поверенным. С этого момента все, что ты хочешь передать мне, ты должен говорить ему.

Это был мой последний разговор с матерью Ауры. Я закончил говорить с ней, и тут же перезвонил Леопольдо, чтобы выяснить, что происходит. Почему Хуанита так со мной обращалась? Этот короткий звонок стал последним разговором и с Леопольдо, мне было велено общаться с ним только в письменной форме; на этом он повесил трубку. Чуть позже тем же вечером, или, быть может, это был следующий вечер, Хуанита позвонила Фабиоле и велела ей держаться от меня подальше, не разговаривать и не встречаться со мной, пока я нахожусь под следствием, иначе она тоже рискует оказаться подозреваемой. Фабис выскочила из квартиры, домчалась до моей двери и постучала. Она была потрясена, так бывает с выжившими в автомобильной катастрофе. Она дрожала и старалась не плакать, но с трудом смогла объяснить, что произошло. Она позвонила матери. Одетта негодовала. В тот же вечер она повела нас с Фабис ужинать в многолюдный ресторан, чтобы все увидели, что нам нечего скрывать.

21

Было такое чувство, что в моем мозгу протечка: он выпускает сны в действительность. Усталость, как рука в старой перчатке из мягкой кожи, нежно сжимала мозг, я чувствовал прикосновение ее трясущихся пальцев. Просыпаясь около трех или четырех часов утра, вместо того чтобы в отчаянии всматриваться в темноту, я погружаюсь то в один обрывок ночного кошмара, то в другой, пробуждаясь от каждого из них, словно от удара, в то самое мгновение, когда с облегчением понимаю, что это всего лишь сон. В конце концов я сдался, выкинул подушку, которую прижимал к голове, морально истощенный и опустошенный, дрожа, вылез из постели, продираясь через дебри образов и видений, которые сплошным потоком неслись сквозь меня.

Аура была цвета голубого сладкого льда, или одного из ее замороженных чистящих средств, но она не была холодной, вытянувшись она плыла в воздухе рядом со мной. Я проснулся как от удара, когда она медленно наклонилась, чтобы поцеловать меня. Затем я оказался в грязном подвале огромного универмага, где в большой фанерной коробке обнаружил выставленные на продажу платья Ауры, упакованные в брикеты размером с кирпич, обмотанные картонной лентой; я взял одно из них, узнал его, потом еще несколько, и снова проснулся, глядя в пустоту. Мне снилось, что мы с ней были на свидании в парке Чапультепек, а теперь я собирался позвонить ей и пригласить снова, но никак не мог вспомнить ее имени. Я задавался вопросом: кто была эта очаровательная молодая женщина? Но я помнил ее лицо и особенно чудесные веснушки на носу. Я проснулся с улыбкой. Как будто то, что я забыл ее имя, было шуткой Ауры с того света.

▄

Лепнина на стыке стен и потолка, напоминающая украшения со свадебного торта; ангел, платье и алтарь; жестяное сердце на стене; ее стол, книги, компьютер, переполненная подставка для ручек, шоколадка ко Дню святого Валентина, набивные шерстяные котята, сделанные в штате Чьяпас, с глазами, как у Сиротки Энни; непарные прикроватные лампы из соседнего антикварного магазина, одна из них красноватого оттенка, с петухом, нарисованным на керамическом основании; ее робосапиен на комоде темного дерева; ее одежда в гардеробной, бутылочки и флакончики с кремами и духами; длинные задернутые шторы, сквозь которые едва просачивается свет; испарение, бульканье, шипение и исступленно трубящие в батареях крошечные слоны, а также гудение ее переносного обогревателя — все это делало комнату уютнее в те долгие холодные зимние недели после случившегося, когда я большую часть времени безучастно лежал распростертый на кровати поверх нашего разноцветного покрывала. Ее вещи, книги, музыка, стойкий, хоть и нежный, аромат духов и согревающий, ласкающий запах всего, что ей принадлежало. Просыпаясь, я слышу похрустывание шин автомобиля по предрассветному снегу; снегоуборочная машина проезжает под окнами с таким грохотом, будто я нахожусь на взлетной полосе.

Однажды вечером на Дегро-стрит я наблюдал, как Аура выманивала бродячую или сбежавшую от кого-то кошку из-под машины. По меньшей мере десять минут она, сложившись пополам в своем пуховике, мяукала и сюсюкала, вертела перед припавшим к земле зверьком варежкой, пока черно-белая полосатая кошка не вылезла, не позволила взять себя на руки и, свесив с предплечья Ауры лапки, не расположилась, как у себя дома. Ты только послушай это мурлыканье! Когда я приблизился, кошка устремила на меня враждебный взгляд. Аура сказала: Франсиско, мы возьмем ее домой! А я ответил: нет, Аура, нам не разрешено держать животных, и ты это знаешь. Еще я сказал: к тому же она наверняка бродячая, кто знает, какие болезни она разносит. А потом повторил: нет, Оуррра, мы не можем.

▄

Прости, что мы не переехали в другую квартиру, прости, что у нас никогда не было собаки или кошки, прости, что мы не сняли квартиру под нами, когда она освободилась, чтобы остаться в Нью-Йорке этим летом и ухаживать за садом, вместо того чтобы лететь в Мехико — обо все этом я писал в письмах к Ауре. Прости, что так вышло с твоей матерью, писал я. Прости, что не знаю, что с ней делать. Прости, что я не смог ей помочь. Чем я вообще могу помочь твоей матери, разве что броситься с Бруклинского моста? Когда примерно через год после твоей смерти я вернулся в Мехико, мне рассказали, что все в университете считают меня виновным в твоей гибели. Если в университете упоминают тебя, меня или нас, то кто-нибудь обязательно скажет: э, никто так и не знает, что там на самом деле случилось. Там что-то произошло, говорят они, но никто не знает что, все это крайне загадочно, он даже не дал показаний, знаете ли, сбежал из страны, так и не сделав заявления, очень подозрительно. Даже твой крестный отец, поэт, профессор литературы, соглашается с этим, потому что боится власти и влияния твоей матери и Леопольдо в университете. Он даже отказался принять участие в памятных чтениях, устроенных твоими друзьями через год с лишним после твоей смерти, только потому что там собирался быть я; он сказал: я должен быть верным Хуаните. Твой крестный, чтобы продемонстрировать Хуаните свою лояльность, сказал, что не прочтет стихотворение и не скажет нескольких слов о тебе во время чтений, потому что там буду я. Почему бы им не сойти с ума? Почему бы ненависти и поискам виноватого не свести их с ума? Самое большее, что я могу сделать, — это попытаться понять и посочувствовать им, возможно, это вообще единственное, что в моих силах.

Последний прочитанный Аурой роман, который она начала в Мехико и закончила за день до нашего отъезда на побережье, был «Короткая жизнь» Хуана Карлоса Онетти. Теперь книга была со мной в Бруклине, но я никак не мог заставить себя взяться за нее. Зато я прочел «Пропащего» Томаса Бернхарда и «У подножия вулкана» — испещренных пометками, сделанными ее рукой. Я был счастлив снова погрузиться в художественное произведение после долгих месяцев копания в литературе про горе и траур, а также книгах, которые, как я предполагал, помогут мне лучше представить себе образ радикального французского психиатра и его лечебницы из романа Ауры. Однажды, раскрыв «Пнина», я с нетерпением поспешил по запутанным следам зеленых чернил Ауры, не добравшись еще и до конца первой главы, я почувствовал волну ее смеха, зародившуюся глубоко внутри и выплеснувшуюся наружу через разомкнутые губы, когда бедняга Пнин понял, что сел не на тот поезд до Кремоны; следующий взрыв смеха: белка добивается, чтобы Пнин нажал на кнопку фонтана с питьевой водой. Аура брала в маленькие зеленые скобочки такие фразы как «зашелестел ветер» и «под серебряным солнцем», а на полях мелко писала «погода». Зачем выводить это слово напротив каждого описания погоды в романе? Я знал зачем. На семинаре ЗАП дал всем задание вести дневник погоды. Замечать погоду, описывать погоду не так просто, как кажется. Обратите внимание, как погода используется в литературе. Каждый день того семестра — параллельно с работой над диссертацией — Аура методично фиксировала погоду в своем блокноте. Позже Венди рассказала мне, что из всех слушателей семинара только две студентки ежедневно делали записи: она и Аура.

Иногда это было подобно божественному дару — вспомнить и физически ощутить смех Ауры внутри себя. Я никогда не мог намеренно вызвать в себе этот смех, но иногда, как за чтением «Пнина», он просто накатывал, будто прилетая из мира духов. Я лишь мог приподнять уголки губ настолько, чтобы щеки округлились и стали похожи на два очищенных яйца всмятку — так я создавал иллюзию безмятежной улыбки Ауры, словно не просто накладывая трехмерную проекцию ее черт поверх моих, а воспроизводя часть ее сущности, куда более мягкой и нежной, чем моя собственная. Я непроизвольно теребил большим пальцем основание безымянного, ожидая ощутить там холод кольца; кольцо свободно болталось, и каждый раз, бросая что-то в мусорную корзину, я придерживал его большим пальцем; я дотрагивался до голой кожи, и меня охватывала паника, но проходила в ту секунду, когда уставший мозг посылал мне ворчливое напоминание: опять? Я снова должен тебе это повторить? — о том, что кольцо висит на цепочке у меня на шее вместе с кольцом Ауры.

В те недели после произошедшего со мной несчастного случая я также пытался перечитать «Лорда Джима»[41]: я думал, что пришло мое время делать то, что делает Лорд Джим, исчезнуть вместе со своим стыдом и разбитой жизнью, спрятаться в каком-нибудь отдаленном месте, где, быть может, я смогу начать все заново. Но теперь книга озадачила меня. Страх смерти, который руководит героями, гротескная глупость, которую даже нельзя назвать трусостью, несмешные клоуны — люди, под покровом ночи пытающиеся спустить на воду лодку, чтобы сбежать с малайского паломнического судна, которое они ошибочно посчитали тонущим, обманув самих себя; один из них так запаниковал, что упал и умер от сердечного приступа — судьбоносный прыжок Джима в спасательную шлюпку, — все это напомнило мне о том случае в больнице, когда отец спустя неделю или около того после выхода из комы, вырвал зонд, трубку подачи кислорода и капельницу из руки, перевалился через перила кровати и плюхнулся боком. Он лежал, пытаясь бежать на месте, пока мы с медсестрой прижимали его к полу и крепко держали, его рубашка задралась, сморщенный стариковский член беспомощно болтался; пытаясь справиться с отцом, я был потрясен дикой звериной энергией, с которой он пытался убежать от смерти. Вместо того чтобы восхититься его волей к жизни — если это была именно она, — я испытал отвращение, стыд, хотя, возможно, я и был впечатлен, потому что это было действительно впечатляюще, а стыд появился позже, после того как сестры за руки привязали его кожаными ремнями к кровати, будто какого-то буйного психа. Истерику моего отца — вот что напомнили мне панически боявшиеся смерти моряки из «Лорда Джима». И я помню разговор, состоявшийся у нас с матерью в отцовской палате сразу после этого случая; мы и предположить не могли, что он протянет еще целых четыре года. Тогда я спросил: почему он так боится смерти? И мама спокойно ответила: кто знает. Таков уж твой отец, он вообще-то всегда был ипохондриком. Я задумался, может ли страх смерти быть проявлением ипохондрии? Спустя пару минут, когда я снова погрузился в привычную больничную жизнь, то есть уставился в пространство, мама сказала: я не боюсь умирать. Она сделала это признание со смущенным смешком и стыдливым, но сдержанным выражением лица. Я сказал: я тоже. Не так, как он. Мы вряд ли подразумевали, что не испугаемся встречи со смертью, но то, как эта встреча произойдет, мама, похоже, уже продумала. Не жуй с открытым ртом, как отец. Не чавкай, как отец. Не бей детей, как отец. Не отказывайся трахать жену, как отец. Не паникуй и не трусь перед лицом смерти, как отец. Я многого боялся, был ли я только поэтому похож на отца? Была ли боязнь собак связана со страхом смерти? Безусловно, не только ужас перед болью, но и первобытный страх быть разорванным на части и съеденным злобными тварями, когда у них в ноздрях пузырится твоя кровь, а морды умыты ей. Когда мне было около трех, я гулял в саду перед домом и, подойдя сзади, дернул за хвост собаку, короткошерстную серую дворнягу с похожим на кобру хвостом; собака зарычала, развернулась и бросилась на меня, прокусив мое предплечье, а я лежал под ней и кричал, пока на выручку не прибежал сосед с граблями наперевес; у меня все еще видны тонкие шрамы, и с тех пор, хотя сам я люблю собак и у меня их было несколько, угрожающие мне псы, которые лают, рычат или пытаются атаковать, поднимают внутри меня волну страха, адреналина и паники; однако с ранней юности я научился мастерски это скрывать: практически всегда, вместо того чтобы пуститься в бегство или забраться на ближайшее дерево, под аккомпанемент бешено бьющегося сердца, мне удавалось с напускным хладнокровием пройти мимо. Спустя примерно неделю после смерти Ауры Одетта и Фабиола пригласили меня в свой загородный дом в Малиналько, чтобы я смог немного отдохнуть и отоспаться. Каждый день я отправлялся на длительные прогулки по окрестностям, по грязным дорогам вдоль кукурузных полей и пастбищ, перепуганных крестьян, некоторые из них ехали верхом, вероятно, они никогда не видели такого, как я: среднего возраста, сравнительно светлокожего, очевидно не местного, бродящего по их дорогам с лицом, изрезанным стрелами катящихся слез, иногда завывающего, как дитя; готов поспорить, что, заслышав мое приближение, фермеры принимали мой плач за хохот и выглядывали посмотреть, над чем смеются. Во время этих прогулок я заметил, что ни преследовавшие меня собаки, одинокие псы или своры, с рычанием и угрожающим оскалом преграждавшие мне путь, ни взбешенный лай, доносившийся из-за калиток и оград, больше не вызывали у меня страха; каков бы ни был механизм, запускавший ранее сигнал тревоги, теперь он был отключен.

В свою последнюю ночь, долгую ночь перед смертью, Аура, должно быть, поняла, что умирает, или что ее смерть вполне возможна, или даже очень вероятна. Той бездны, в которую Аура в полном одиночестве заглянула в ту ночь, без меня, я боюсь теперь больше, чем чего бы то ни было в этой жизни, любовь моя. Я не мог даже приблизиться к ее краю, чтобы осмыслить ее существование, без животного ужаса, который пронизывал меня насквозь, как это происходило раньше при виде агрессивно настроенных собак; страх, желание убежать, хотя я изо всех сил заставлял себя двигаться вперед, со смешанными чувствами, с полуприкрытыми глазами; внезапно дыхание перехватывает, во рту становится сухо, это невыносимо… Что она ощущала, что знала, на что это было похоже, что она думала? Должно быть, ужас проник в нее и стал ей ближе меня, ближе всех, кто когда-либо проникал в нее, и вот этого я не могу вообразить. Даже когда тот санитар сказал «вы можете умереть, сэр», мои переживания не были сравнимы с ее: в тот момент мне было все равно, скорее я ему не поверил, но Аура верила, и ей было не все равно. В ту ночь, когда она чувствовала себя более одинокой и испуганной, чем я мог себе представить, в ту самую ночь она — кто знает — могла и осудить меня. И это осуждение могло быть ее последней отчетливой мыслью.

Это была глупость — вот что Аура сказала матери в два часа ночи, когда ее выкатили из машины скорой помощи и вкатили в палату больницы в Мехико. Глупость — так она сказала. Это были последние слова, которые я слышал от нее, произнесенные с напускной бравадой, которую она часто использовала в разговорах с матерью, голосом бесстрашной туристки. Как я провела летние каникулы? Развлекалась с датскими мальчишками, мамочка. Это была глупость, мамочка. Может, она имела в виду мою глупость? Но она так не сказала, вовсе нет. Она никого не винила. Она говорила как герой. Я помню, как мать скрестила руки, лицо мертвенно-бледное, направленный на меня взгляд полон ненависти и осуждения, а почему нет? Привезти дочь в таком состоянии, парализованную от шеи до пальцев ног после несчастного случая в воде. Но это очень расплывчатое воспоминание, возможно, надуманное. Должно быть, я даже не заметил Хуаниту и то, что она сказала мне вслед, когда я мчался за каталкой Ауры в больницу после двенадцатичасовой дороги с пляжа. Вероятно, в тот момент мне было наплевать на ее мать, вероятно, я просто не помню, вероятно, я вытеснил эти воспоминания, поскольку позднее Фабис рассказала мне, что хорошо помнит, как я отреагировал на слова Хуаниты невидящим взглядом и непонимающим выражением лица: почему ты так говоришь? И ни на секунду не замедлив шага, я проследовал за Аурой в недра больницы. Только потом Фабис рассказала, какие именно слова произнесла Хуанита, когда дочь ввозили туда, где спустя двенадцать часов ей суждено было умереть. Esto es tu culpa. Это твоя вина.

* * *

В 2005 году, за несколько месяцев до нашей свадьбы, выдалась неделя, когда Аура ночами лежала без сна, беспокоясь, что браком со мной обрекает себя на раннее вдовство. Я просыпался и видел ее рядом, уставившуюся в темноту, ее дыхание было столь горячим, будто вырывалось из приоткрытой печной дверцы, а тело влажным. Логично предположить, что я умру лет на двадцать раньше нее. Разве она не должна учитывать это уже сегодня и стараться избавить себя от столь тяжкого испытания? Мы обсуждали это не один раз. Я говорил: не волнуйся, mi amor, я не задержусь здесь дольше семидесяти пяти, обещаю. К тому моменту тебе будет всего немного за пятьдесят, ты еще будешь красива, возможно, знаменита, и наверняка, какой-нибудь парень помоложе захочет на тебе жениться. Обещаешь? — спрашивала она, повеселев или по крайней мере притворяясь веселой, и я обещал. Лучше бы ты сдержал свое слово, Франсиско, говорила она, потому что я не хочу превратиться в старую одинокую вдову или жить как твоя мама; она знала, насколько сильно уход за отцом истощил мою мать. Но даже если я не умру к семидесяти пяти, продолжал я, ты можешь просто сдать меня куда-нибудь, и жить полной жизнью, меня это не очень волнует. Если у нас будут дети, я не стану переживать. Просто подари мне ребенка, одно дитя, это все, что мне нужно. И она отвечала: хорошо, но я хочу пятерых. Или троих. Что ж, тогда нам лучше переехать в Мехико, сказал я, чтобы учить их всех в Национальном университете. Я в любом случае хотел переехать в Мехико; это Аура тогда предпочитала оставаться в Нью-Йорке. Однажды вечером, в ту последнюю весну, когда ей исполнилось тридцать, она повернулась ко мне, сидя за рабочим столом, я лежал на кровати с книжкой, и сказала: у нас есть все, чтобы быть счастливыми. Нам не нужно быть богатыми. Если захотим, мы можем получить работу в университете. У нас есть наши книги, наше чтение, наше сочинительство, и мы есть друг у друга. Фрэнк, нам больше ничего не нужно для счастья, мы везунчики. Ты хоть понимаешь, как нам повезло?

В другой раз, поздней весной этого последнего года, Аура объявила, что решила не становиться одной из этих помешанных тридцатилетних барышень, которые вечно не едят, лишь бы оставаться такими же худыми, как в двадцать; она собирается стать слегка rellenita, немного пополнеть, как я к этому отношусь?

* * *

Esto es tu culpa. Это твоя вина. Думала ли так Аура? Подумала ли она так хотя бы раз за ту последнюю долгую ночь? Что все это моя вина? Это не моя вина. Конечно же, моя. Если я и впрямь поверю, что это моя вина, смогу ли я жить дальше? Очевидно да, я смогу продолжать жить, если буду так же бояться смерти, как когда-то боялся собак. Только я уже не боюсь.

* * *

Я абсолютно убежден, что в первые недели после смерти Аура давала знать о своем присутствии и даже несколько раз являлась мне. Но затем со свойственным жителю Новой Англии и Нью-Йорка рациональным скептицизмом я убедил себя, что не признаю существование мира духов. Я не верил, что Аура может когда-нибудь вернуться и посидеть на своем Стуле Путешествий, что когда-нибудь я приду домой и застану ее стоящей посреди спальни в свадебном платье, не понимающей, как долго и где она была. Те первые случаи, пытался я убедить самого себя, были всего лишь проекцией безмерного горя, тоски и шока. Где бы я ни был в эти первые после смерти Ауры дни, всюду я слышал ее любимые песни «Битлз»: Octopus’s Garden гремела из окна автомобиля у входа в дом Йоша и Габи, где вечером собирались прибывшие из Нью-Йорка и других мест друзья; Lovely Rita накрыла меня в пробке рядом с похоронным бюро «Гайосо»; Lucy in the Sky with Diamonds звучала в супермаркете, куда мы заходили за алкоголем, чтобы выпить его позже в нашей квартире. Первые несколько дней такое случалось постоянно, и мексиканские друзья Ауры обменивались многозначительными взглядами. Могла ли Аура подавать сигналы друзьям с помощью песен? В Мексике «Битлз» никогда не выходили из моды. Куда бы ты ни шел, ты обязательно слышал «Битлз». Так что подобное совпадение даже нельзя назвать удивительным, не так ли?

Через три дня после ее смерти, слушая концерт под открытым небом на Сокало, куда привел меня мой приятель — в те дни все таскали меня за собой, — я сидел чуть ли не в первом ряду, поскольку один из музыкантов собирался посвятить Ауре песню. Я поднял голову и увидел над сценой и крышами старинных, обрамляющих площадь зданий плывущее лицо Ауры, светящееся на фоне ночного неба, будто мерцая внутри шара из лунного света, ее улыбка была радостной и милой, она с любовью смотрела на меня, и когда я улыбнулся в ответ, слезы размыли ее облик. В эту ночь я почувствовал ее любовь и был очень благодарен за это, но мне показалось, что она наслаждалась новизной смерти и ее магической силой, что она еще не поняла, что это означает. Двое суток подряд она будила меня в середине ночи, невесомо сидя верхом на мне, аромат ее обнаженной груди, как обычно, наполнял меня немым восхищением, я считал, что даже грудь юной Мэрилин Монро не была столь женственной и роскошной, как у Ауры, ее грудь будоражила меня еще и потому, что сама Аура находила ее скромной и старалась по возможности прятать; ее глаза источали сексуальность, когда она сказала, как говорила всегда: хочешь заняться любовью? Как же я дрочил в нашей постели в первые недели без нее, с жестокой, мазохистской, разрывающей, первобытной яростью, как ненасытная озабоченная обезьяна или психически больной; это было отвратительно. Мать друга записала меня к психоаналитику, «танатологу», элегантной еврейско-мексиканской женщине, последовательнице буддизма, выписавшей мне снотворное. Именно она рассказала мне, что буддисты часто воображают утраченного любимого в облаке белого света, чтобы облегчить тому уход. Однажды я пытался это проделать и увидел, как Аура мечется в попытке вернуться, умоляюще протягивает ко мне руки; она выглядела потерянной и страшно боялась «раствориться в свете». Спустя еще пару дней, во время тренировки в спортзале, я снова увидел Ауру, она стояла в углу, четко различимая в призрачном сиянии: она выглядела так, будто наконец поняла, что такое смерть; как тогда, в облаке белого света, она протягивала руки, моля о помощи, прося не дать ей исчезнуть, но на этот раз с выражением дикого, панического смятения.

Думаю, что любой счел бы меня жалким, долбанным придурком, когда я появился в спортзале в Кондесе всего через две недели после смерти Ауры, тем более что меня в основном окружали худеющие женщины и стремящиеся поддерживать форму герои гейских сериалов. Но без Ауры от моей повседневной жизни мало что осталось. Занятия на велотренажере, напряженное часовое верчение педалей под динамичную музыку было неплохим способом так измотать себя, чтобы немного поспать и избавиться от перманентного похмелья. Однажды вечером в разгар тренировки я подумал: что это за отвратительное новое чувство? Внутри себя, где-то между позвоночником и грудной клеткой, я ощутил твердый полый прямоугольник, наполненный чистым теплым воздухом. Пустой прямоугольник со стенками из сланца или свинца — так он представлялся мне, накаченный мертвым воздухом, неподвижным, как внутри шахты лифта в заброшенном доме. Думаю, я понял значение образа, и сказал сам себе: люди, которые чувствуют себя так постоянно, кончают с собой. Мне захотелось спрыгнуть с велосипеда и убежать, или свернуться на полу в позе эмбриона, или поднять руку и попросить о помощи. Но я продолжал упорно крутить педали, подчиняясь ритму музыки и командам инструктора, и прямоугольник с мертвым воздухом медленно растаял. После этого я не почувствовал себя хорошо, но оно ушло, это ощущение абсолютной пустоты и ужаса, раздиравшее меня изнутри с геометрической четкостью, словно математическое подтверждение бессмысленности жизни вообще, или моей в частности.

Оно возвращается довольно часто, но до сих пор меня рано или поздно отпускало. В любом случае, что бы я ни делал в эти первые недели и месяцы после смерти Ауры, все казалось тщетным и абсурдным. Каждый вечер я вытаскивал кого-нибудь выпить со мной, все относились ко мне с пониманием, и, будучи истинными мексиканцами, были готовы напиваться за компанию; конечно, не одни и те же друзья каждый вечер — они делали это по очереди, и только я набирался так, словно хотел превратить кровь в текилу. Оглушительные, безмолвные, похмельные дни. Сначала в спортзал, потом в кабак. Однажды, сильно за полночь, когда не осталось никого, с кем я мог бы еще выпить, а мне хотелось добавить, но все заведения в округе уже закрылись, я забрел в «Эль Клосет», почтенный стрип-клуб в Кондесе, где девушки танцевали на столах, — teibol, как его называли, зачастую бывал открыт до рассвета, а то и дольше. Последний раз я был здесь еще до встречи с Аурой. Идя наверх по крутой лестнице мимо кухни, где часто можно было пошпионить за перекусывающими танцовщицами в блестящих узких стрингах, к следующему пролету я был поражен, застав у входа в темное фойе, ведущее в комнаты для секса, Бланку — некрасивую коренастую женщину, которая обслуживала эти спальни (разнося презервативы и полотенца, прибираясь после ухода клиента). Она была все в том же белом потрепанном облачении привратницы и черном растянутом кардигане. Бланка бросила на меня сердитый взгляд и воскликнула: Фрэ-э-энк, ты что?! Это же грех! Ты женат! Да, она вспомнила мое имя после стольких лет, но меня потрясло не это, а тот факт, что слухи о моей большой любви и жене каким-то образом дошли до нее и не оставили безразличной. Бланка, которую я однажды встретил около девяти утра после окончания смены в «Эль Клосет», с трудом шагающую домой по тенистым улицам Кондесы, по всей видимости, к метро, которое умчит ее в какой-нибудь далекий трущобный район, — эта похожая на тролля женщина с согнутой спиной, толстыми ногами и ужасной работой была счастлива узнать обо мне и Ауре, была счастлива за меня. Наблюдая за мной в «Эль Клосет» в былые годы, могла ли она подумать: вот мужчина, которому нужна семья, который будет хорошим мужем? И сегодня, увидев, как впервые за пять лет я поднимаюсь по ступеням клуба, она была возмущена, что я обманул ее ожидания… Ты ЖЕНАТ! Но Бланка, в конце концов ответил я, это не то, что ты думаешь, честно, я просто зашел выпить, и направился в клуб. Я сел в углу, подальше от сцены. За столиками и на кушетках вдоль стен, как обычно, группами сидели танцовщицы-стриптизерши, будто члены одной банды, они переговаривались между собой, пытаясь скрасить длинную, утомительную смену, периодически оглядывали зал в поисках достойного клиента, кажущегося достаточно состоятельным, чтобы оплатить напиток, приватный танец или даже что-то большее; некоторые из них, будто похотливые привидения, дефилировали по залу или уходили в гримерную в преддверии скорого выхода на сцену. Некоторые сидели с клиентами или танцевали для них стриптиз в темных углах. Вокруг безостановочно кружили официанты в белых рубашках и черных брюках, побуждая клиентов покупать танцовщицам напитки; дама средних лет торговала с лотка сигаретами, конфетами, тряпочными зверушками и дешевыми духами; женщины в неряшливой школьной форме продавали билеты на стриптиз и за руку приводили к клиентам понравившуюся танцовщицу. Иногда какая-нибудь стриптизерша удалялась с клиентом в комнаты Бланки. Боковым зрением, словно я заглядывал в телескоп с другой стороны, мне было видно сцену, где по очереди танцевали девушки, снимали лифчики, бросали их клиентам, некоторые, но не все, скидывали и трусы, извивались на полу, крутились у шеста. Аромат дешевого парфюма и терпкий запах женской плоти наполняли воздух. В свои самые одинокие годы, после З. и перед Аурой, я иногда представлял себе, что женюсь на стриптизерше. Среди них попадались и те, кто пытался осилить колледж. Однажды, в другом стриптиз-клубе, я встретил танцовщицу, изучавшую литературу в Национальном университете, рассуждавшую о Достоевском и Рембо и попросившую меня прислать из Нью-Йорка экземпляр «Поминок по Финнегану», потому что ей не удалось раздобыть его в Мехико. И я действительно отправил ей книгу, но так и не получил ответа и сомневался, что это был ее настоящий адрес, в районе Порталес, даже в подлинности ее имени не был уверен; понимая все это, я тем не менее выслал ей книгу. Именно в «Эль Клосет» я однажды ночью отвел в сторону продавщицу, которую все называли просто Мами, и спросил ее, кто из выступающих сегодня девушек может стать хорошей женой. Мами отнеслась к моему вопросу серьезно: она медленно обвела комнату взглядом, оценивая каждую стриптизершу, затем повернулась ко мне с порочной, разудалой улыбкой отставной проститутки и сказала: ни одна. Сегодня сигаретами торговала другая, не Мами, и я не узнавал ни одной из девушек, они сменились с тех пор, как я встретил Ауру. Я отклонил все попытки выклянчить у меня напиток и дал понять, что мне не нужна компания. Но затем очень юная девушка в красном нижнем белье, с молочно-белыми тонкими руками, длинными темными волосами, кротким хорошеньким лицом с умело заретушированными маленькими оспинками, присела ко мне и тихо сказала, что наблюдала за мной. Почему я такой грустный? Потому что произошло нечто ужасное, о чем я не хочу говорить, и я просто хочу выпить в одиночестве. Но, должно быть, ей все-таки удалось втянуть меня в разговор, поскольку я помню, как она рассказала, что ей девятнадцать (хотя это вполне могло оказаться ложью), что она протестантка, что работает здесь только ради того, чтобы прокормить маленькую дочь, а я знал, что по той же самой причине здесь работают почти все девушки, по крайней мере все мексиканки. Прежде чем встать и уйти, она сказала: я вижу, у тебя благородное сердце. Скоро с тобой случится что-то замечательное.

Я поблагодарил ее за эти слова. А про себя подумал, что меня словно посетил ангел. Не могу поспорить с тем, что хотя бы в те годы, что я был с Аурой, мое сердце любило так, что его вполне можно было назвать благородным. Мне кажется, что благородным может оставаться разбитое сердце, но не разлетевшееся на куски. Если бы эта танцовщица-ангел могла увидеть меня теперь, спустя два года, сказала бы она то же самое? Сохранились ли в моем сердце остатки благородства, когда длинными зимними вечерами после несчастного случая я неделями прятался в квартире? Может ли ее пророчество сбыться? Но, по правде говоря, танцовщицы и шлюхи склонны заблуждаться.

Аура не знала о моем прошлом в стрип-клубах. Но она тоже скрывала от меня некоторые вещи, о чем я не догадывался до недавнего времени, конечно, со стрип-барами не сравнить, всего лишь шалости плохой девчонки-подростка. Не говори Фрэнку, какой я была, умоляла она Браси, одноклассника из колледжа Герника, оттаскивая его в сторонку в баре, куда мы зашли посмотреть трансляцию матча чемпионата мира по футболу в Германии вместе с Фаданели и его друзьями, включая Браси, которого Аура не видела много лет. Что она имела в виду? Что пыталась утаить? Когда я вернулся в Мехико через год после ее смерти, Браси рассказал мне, что в старшей школе Аура встречалась с двумя парнями одновременно. Первый был самым заносчивым в классе, красивым, богатым, накачанным, выпендрежным и поверхностным — да, в Мексике такие тоже встречаются. По словам Браси, парень по уши влюбился в Ауру, а она сделала из него посмешище: врала, высмеивала, наставляла рога, рассказывала всем подряд о его самодовольных, дебильных откровениях, устроила что-то вроде показательной порки, и только он один не знал, что происходит. Этот парень вообще-то получил по заслугам, но, черт возьми, это было очень жестоко, сказал Браси — прошло четырнадцать лет, но он все равно не смог удержаться от ухмылки. А второй, как же он? Вряд ли ему это нравилось. Это был дос Сантос? — спросил я. Браси этого не знал или не помнил. Сложно было поверить, что Аура могла творить такое, что-то тут было нечисто. Но Браси знал Ауру с начальной школы, а теперь был профессором философии в Национальном университете; я был уверен, что он не выдумывал. Аура ни разу не упоминала при мне Браси, пока мы не наткнулись на него в баре, казалось, она всерьез боялась, что он расскажет мне о ее проказах в пятнадцатилетием возрасте, и бедная девочка всеми силами старалась скрыть от меня его существование. После смерти Ауры я несколько раз встречал людей, знавших ее, хоть и не так хорошо; я сталкивался с ними в местах вроде «Ла Ковадонга», лабиринтоподобного бара в районе Колония Рома, ставшего ультрамодным; глубоко скорбящие, они подходили ко мне, чтобы представиться, выразить соболезнования или поделиться воспоминаниями. Некоторые употребляли такие эпитеты как contestatária: сплетница, или дерзкая, резкая, саркастичная, сдержанная, отчужденная. Казалось, они считали, будто все это было свойственно Ауре, однако я ни разу не слышал, чтобы кто-то так отзывался о ней при жизни. Как правило, эти истории рассказывались с нежностью и уважением, словно говорившие имели в виду: о да, Аура была такой умной и забавной, но с ней всегда надо было быть начеку, потому что, парень, язычок у нее был острый как бритва. Мне периодически тоже доставалось от этого язычка. Не говори со мной так, как твоя мать говорит с Родриго, часто огрызался я, и это заставляло ее смутиться и отступить, но иногда она взбрыкивала: тогда не будь таким идиотом, как Родриго.

Но никто из друзей Ауры никогда так о ней не отзывался: ее школьные товарищи, с которыми она оставалась близка до конца жизни, говорили, что Аура была развита не по годам, была нежной и преданной лучшей подругой. В Нью-Йорке, в Коламбии, а затем и на курсе писательского мастерства Ауру воспринимали как добродушную, скромную девушку, из которой сложно вытянуть лишнее слово. Она даже страдала из-за этого; в одном из дневников времен Коламбии она обозвала себя «застегнутой на все пуговицы застенчивой мышью». Почему она так изменилась? Возможно, она отождествляла свою более раннюю личность — всегда готовую защищаться, наносить предупреждающие удары своим колким языком, — с матерью, с тем, что унаследовала или чему научилась у нее. Аура не хотела быть похожей на мать так же, как я не хотел быть похожим на отца. Приехав в Нью-Йорк, она как будто избавилась от части своей старой личности, сняв ее, словно колючие доспехи, и оставив лежать в стороне. Мы с Аурой никогда подробно этого не обсуждали, хотя, наверное, должны были, ведь кто знает, как отразилось бы более быстрое и глубокое познание себя — ведь физическая сущность наших судеб, заключенная внутри нас, реагирует на малейшие изменения и сдвиги — на том выборе, который сделала Аура; могла бы возникнуть цепочка иных решений, которые в тот злополучный июльский день привели бы ее не на пляж Масунте, а, например, в писательский летний лагерь, где можно было поработать над романом, или она могла решить, что мы хотим родить ребенка пораньше и уже была бы на позднем сроке беременности, или мы вообще остались бы дома, или она бы давно бросила меня; но даже если в тот день мы все-таки оказались бы на пляже, она могла войти в воду на час позже, поскольку именно над этим она работала бы в свое последнее утро, засидевшись за письменным столом в нашем бунгало; или глубокие размышления: я действительно это сделала, я действительно сняла и оставила колючие материнские доспехи? — могли настолько замедлить ее шаг от шезлонга до кромки воды, что она пропустила бы ту злополучную волну; или, увлеченная своими мыслями, она просто поднырнула бы под нее, вместо того чтобы в последнем порыве, в погоне за наслаждением оседлать ее так, как перед этим сделал я.

Лишь одно оставалось неизменным на протяжении четырех с лишним лет, что мы были вместе: стоило Ауре превысить свою стандартную дозу в две-три рюмки, как она начинала декламировать стихи. Конечно, зачастую она выпивала намного больше двух или трех рюмок, как со мной, так и с подругами, особенно с Лолой. Она славилась тем, что звонила друзьям на следующий день и хриплым от похмелья и раскаяния голосом извинялась, а те говорили, что извиняться ей не за что: они тоже набрались и прекрасно провели время. С другой стороны, если она пила со мной, то вечер почти всегда кончался одинаково: свернувшись в клубок на полу, она рыдала по отцу. У меня не было папы, блеяла она тоненьким голоском маленькой девочки, который прорезался у нее именно в такие моменты. Папочка бросил нас! Ему было наплевать на меня! И она плакала, пока я делал все, чтобы ее успокоить. Безусловно, временами меня это раздражало: она что, собирается так рыдать об отце до конца своих дней? Но с благоговейным ужасом и сожалением я думал о той ране, которую нанес ее душе поступок отца.

Мой-то отец, державший в ежовых рукавицах всю семью, никому из нас не сделал добра. Мои сестры регулярно убеждали маму развестись с ним, особенно после очередного пьяного буйства и издевательств. Сестер, в отличие от меня, он не бил, он измывался над ними на словах; у них же не хватало сил и решимости уехать как можно дальше от дома, поскольку они были слишком привязаны к матери и всегда хотели быть рядом с ней; он же унижал их безжалостно и беспрерывно. Не знаю, какая из сестер — трижды бывшая замужем, богатая, владеющая недвижимостью, или бедная, одинокая, работающая администратором в отеле «Холидей Инн», — теперь проклинает память об отце ожесточеннее другой; какая из них более закрытая и эмоционально надломленная, какая в большей степени страдает паранойей. К тому времени, когда тебе стукнуло тринадцать, говорила мне мама, мы практически тебя не видели, ты все время гулял с друзьями, а после окончания школы уехал навсегда. Это правда, мамочка, и это спасло меня. Если бы родители Ауры остались вместе, если бы она выросла в полноценной семье, любимой дочкой своего отца — известного политика и адвоката, обожаемой принцессой Клубничных плантаций, где и кем была бы Аура теперь?

Два последних года, что мы были вместе, Аура не плакала из-за отца. Не потому ли, что нашла во мне надежную замену? Примитивные психологические измышления. Я представляю, как Аура вдоволь посмеялась бы над ними. Она была убеждена, что из нас двоих она более зрелый человек, чем я. Но это не значит, что в моем предположении нет доли правды. Я был для Ауры больше, чем просто муж. Я играл много разных ролей, так же как и она для меня.

Я увидел, как в холл похоронного бюро «Гайосо», расположенного перед входом в часовню, где в белом лакированном гробу лежала Аура, вошел незнакомый мне мужчина в мятом сером костюме. Мое внимание привлекло не столько безутешное выражение его лица, сколько манера двигаться, неестественное положение рук при ходьбе. Он выглядел как человек, который, едва выйдя из комнаты, вернулся назад, в последней отчаянной попытке объясниться. Или как человек, часами искавший хоть кого-нибудь, чтобы обнять, и теперь его руки плетьми повисли от усталости. У него был длинный, покатый нос, копна полуседых каштановых волос спадала на лоб. Я пришел к заключению, что он искал Хуаниту. Это был отец Ауры, Эктор; я понял это еще до того, как кто-то из ее тетушек подтвердил мою догадку. Я стоял неподалеку, пока они долго обнимались с Хуанитой. Я подошел к нему. Я Франсиско, муж Ауры, представился я. А, так вы муж Ауры, вяло повторил он. Несмотря на то что он видел Ауру всего два раза за прошедшие двадцать шесть лет, он выглядел столь же глубоко потрясенным ее смертью, как и все вокруг, и казалось, что он тоже не знает, как ему жить дальше. У меня появилось странное желание защитить его, но от чего я мог его защитить? Нам практически нечего было сказать друг другу, по крайней мере здесь и сейчас. Но я сел с ним рядом на диванчик в углу, мы почти не говорили, и я почувствовал облегчение, когда Вики подошла побеседовать с ним. Я узнал, что у Эктора и его второй жены была только одна дочь; Аура, хоть и не была до конца уверена, говорила мне, что у нее две сводные сестры, с которыми она никогда не встречалась. Через шесть недель, когда я наконец-то собрался впервые вернуться в нашу бруклинскую квартиру без Ауры, я услышал ее голос, он звучал в моей голове очень настойчиво: Франсиско, прежде чем ты уедешь из Мексики, ты должен повидаться с моим отцом и выяснить, что произошло между ним и моей матерью. А еще узнай, почему его брюки были в грязи! — я отчетливо слышал, как Аура попросила меня это сделать, будто это был ее последний шанс разгадать загадку и закончить рассказ о том дне, когда она приехала в ресторан в Гуанахуато на первую и единственную за семнадцать лет встречу с отцом.

На похоронах Эктор дал мне свой телефон и пригласил в гости. Я позвонил и через пару дней сел в автобус, шедший в ту часть Мексики, что зовется Эль-Бахио, где родилась Аура и где состоялась наша свадьба, в Сан-Хосе-Такуая. Мы с Аурой ездили в Сан-Хосе-Такуая всего один раз, в выходные перед свадьбой мы отвезли монахиням женского католического монастыря корзину яиц, дабы те в благодарность помолились, чтобы в день бракосочетания не было дождя. Мы также последовали еще одной местной традиции и вечером накануне венчания воткнули в землю ножи. Несмотря ни на что, дождь во время свадьбы все равно пошел, правда кратковременный и несильный. В тот день в Сан-Хосе-Такуая Аура вознамерилась найти дом с садом, в котором провела первые четыре года жизни, однако она не помнила, ни как он выглядит, ни в каком районе находится. Из Мехико до Сан-Хосе-Такуая автобус шел пять часов. Я выехал на рассвете. С экрана без перерыва орали фильмы, спать было невозможно. В конце концов я посмотрел второй фильм почти целиком, он был о простом парне, «синем воротничке» из Филадельфии, который пробуется в «Филадельфия Иглз» и в итоге попадает в команду. Фильм был переведен на мексиканский испанский, футболисты, черные и белые, огрызались друг на друга — «твою мать», «мудак», — а в раздевалке скандировали «Да здравствуют „Орлы“». Это напомнило мне, как Аура училась делать отход квотербека. Почти всю свою жизнь я, как любой американский мальчишка, без устали репетировал трехшаговый отход квотербека для последующего паса. Я привык расхаживать, просматривая новости по телевизору или просто о чем-то размышляя, снова и снова тренировал отход. Однажды Аура попросила меня показать ей, как это делается, словно это было интересное танцевальное движение, которое стоит освоить. Ничего сложного, сказал ей я, просто три шага назад. Держишь мяч у подбородка, вот так, делаешь шаг назад с той же ноги, с какой стороны у тебя в руке мяч, — я объяснял и показывал, — еще два шага и бросок. Но Аура сделала первый шаг не с той ноги. Ее развернуло, она переваливалась с боку на бок, будто пытаясь сохранить равновесие, как неуклюжий, пятящийся пингвин, воображаемый футбольный мяч зажат под подбородком, нижняя губа прикушена, а глаза широко распахнуты. Уморительное зрелище, покруче клоунады Джульетты Мазины в фильме «Дорога». Конечно, она в конце концов сообразила, как выполнять этот трюк, но все равно продолжала делать его наоборот. Иногда, если ей казалось, что я расстроен и опечален, она говорила: смотри, mi amor, — и проделывала свой идиотский отход квотербека только, чтобы меня развеселить.

С приближением к Сан-Хосе-Такуая пейзаж за окном изменился: зелено-коричневые клубничные грядки уходили за горизонт, вдоль трассы появились ресторанчики и деревянные рекламные стенды, предлагающие спелую клубнику со сливками. Еще через несколько километров потянулись промышленные предместья, гигантские автозаводы и небольшие фабрики. Отец Ауры теперь жил недалеко от исторического центра города, на одной из длинных улиц с чередой тусклых витрин, простую деревянную дверь его дома, зажатую между аптекой и прачечной, легко было не заметить. Спустя минуту или две после моего звонка Эктор вышел меня встретить и повел через узкий коридор в промозглый дворик, а затем и в старинный четырехэтажный дом, который, вероятно, когда-то принадлежал большой зажиточной семье, а нынче был разделен на несколько квартир. Семья Эктора жила на первом этаже, в очень тесной квартирке, обставленной старомодной массивной мебелью, немедленно навеявшей мне воспоминания о доме бабушки и дедушки в Гватемале. Мы проследовали прямо в кабинет, который служил и гостиной, Эктор сел в кресло, а я пристроился на низком диване у книжных полок с томами по праву, а также множеством научных изданий по политике и истории. Но я заметил, что книги покрыты пылью, все они были выпущены в семидесятых или раньше, и у меня создалось впечатление, что библиотека не пополнялась последние двадцать пять лет. Эктор рассказал, что практически вышел на пенсию, но все еще преподает право на полставки в местном колледже. Естественно, я не упоминал о торговле пустыми бутылками на рынке. Его жена тоже работала, как и их дочь. Младшая сводная сестра Ауры жила в Мехико и была официанткой. Это был сюрприз. Мне хотелось узнать, где именно, но я почувствовал, что лучше не стоит.

Я спросил: тогда, несколько лет назад на Рождество в Гуанахуато, вы видели Ауру в последний раз? Я знал ответ. С некоторым волнением я почувствовал, как во мне просыпается хитрый журналюга, как он продумывает план, составляет список, казалось бы, невинных вопросов, которые заставят собеседника разговориться. Эктор рассказал о том вечере, когда столкнулся с Аурой в дверях дома матери Вики Падилья, об их последнем суетном и скомканном прощании; чуть позже, войдя в дом, Аура обнаружила мать и Вики распивающих текилу, и что-то в их поведении заставило Ауру отказаться от разговора с матерью об отце. Его голос звенел от негодования, когда Эктор рассказывал мне, как Хуанита и Вики насмехались над ним, как ему пришлось уйти, вместо того чтобы дождаться и провести вечер с Аурой. Хуанита и Вики жаловались на нехватку денег. А потом Хуанита сказала: нет ничего удивительного в том, что мы бедны, но у тебя, Эктор, у тебя нет оправданий; сейчас ты уже мог быть богатым и влиятельным человеком, но посмотри на себя! Ты еще беднее, чем мы! Он сказал, что после этих слов они начали смеяться. Он пересказывал эту сцену тихим, усталым голосом, его руки свободно лежали на коленях, он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен прямо перед собой. Стараясь проявить сочувствие, я сказал, что хорошо знаю, какими Хуанита и Вики бывают, когда они вместе. Затем я коснулся его предыдущей встречи с Аурой, когда той исполнился двадцать один год. Это было во время одного из ее приездов из Техасского университета. Тогда вы виделись первый раз за семнадцать лет? — спросил я. Вы удивились, какой красивой и умной девушкой выросла ваша дочь? Через какое-то мгновение Эктор сказал: да, безусловно, красивой, исключительной девушкой. Затем он решительно покачал головой и продолжил: нет, не удивило, его это не удивило, он всегда знал, какой особенной была Аура, даже когда она была еще совсем крошечной. И нет никаких сомнений, сказал он, что Хуанита приложила немало труда, чтобы вырастить такую дочь.

О да, сказал я. Это был момент, которого я так ждал. Я сказал: но Эктор, вы наверняка знаете, что Аура никогда не воспринимала Родриго как отца, потому что так и не смогла пережить разлуку с вами. Она никогда не скрывала любви к вам и так и не поняла, почему вы с Хуанитой расстались. Аура была одержима этой загадкой, а также тем, почему вы отвернулись от нее в те годы. Она знала множество семей, в которых дети общались с обоими родителями после развода. Почему у вас вышло иначе?

Эктор сидел прямо, слегка наклонясь вперед, как будто боялся пропустить хоть одно мое слово, но затем он расклеился, откинулся назад, закрыл лицо руками, затрясся, и до меня донеслись сухие, сдавленные рыдания. Но ему удалось снова взять себя в руки и объяснить, почему он старался держать такую дистанцию с Аурой. Собственно, он сказал мне то же, что и ей во время встречи в Гуанахуато: Хуанита вышла замуж, и он считал, что у Ауры должен быть один отец. Тогда почему, спросил я, вы так и не ответили ни на одно из ее писем? Эктор сказал, что он ничего от нее не получал. Возможно, выражение моего лица было слишком недоверчивым. И его словно прорвало: знаешь ли, Хуанита всегда была немного не в себе. Эктор выложил мне тайну их прошлого, которую скрывали от Ауры всю ее жизнь, несмотря на то что ребенком она многое могла видеть или чувствовать, возможно, даже помнила отдельные фрагменты, но так и не смогла собрать их воедино, восстановить всю картину или сформулировать свои подозрения.

Эктор сказал мне, что не бросал Хуаниту. Как бы ни складывался тогда их брак, он даже не помышлял об этом, из-за Ауры, его бесценной маленькой дочурки, так он мне сказал. Нет! Хуанита его бросила. Она сбежала в Мехико с другим мужчиной — его политическим оппонентом — и забрала Ауру с собой. После этого, рассказывал Эктор, я должен был вырвать Хуаниту из своего сердца, и я вырвал. (Ты и Ауру вырвал из своего сердца? — подумал я, но ничего не сказал.) Он продолжал: потом Хуанита пыталась вернуться. Она приехала в Сан-Хосе-Такуая с Аурой, и когда он вышел из дома, чтобы встретить их, четырехлетняя Аура закричала с заднего сиденья машины: мы теперь можем вернуться домой, папа! Но Эктор не принял Хуаниту обратно, он уже вырвал ее из своего сердца.

Я был потрясен, мой мозг лихорадочно работал. Может, это были те самые «запретные воспоминания», на которые Аура намекала в дневнике? В моей голове шум, память делает свое дело, воспоминания, которые я предпочла бы стереть, возвращаются, возвращаются… Ее подлинные детские воспоминания, глубинные воспоминания о самой себе, заглушенные и отрицаемые, подмененные отрывочными рассказами о бессердечности, лжи, боли и вине. Воспоминания, которые она скрывала даже от меня, будто, а вернее, потому что у нее не хватало слов, чтобы выразить их.

Глаза Эктора высохли, он успокоился, казалось, ему стало легче. Но у меня был еще один вопрос, и настал подходящий момент его задать. Я спросил: помните тот раз, когда вы встретились с Аурой в ресторане, ей тогда был двадцать один год? Дождя не было, на улице было сухо, по крайней мере Ауре этот день запомнился именно таким, но вы появились в ресторане в штанах, заляпанных грязью. Я выдавил улыбку. Ауре всегда было интересно узнать почему, сказал я. Для нее это была еще одна загадка.

Он кивнул и ответил: по пути у меня спустило колесо, я вышел, чтобы заменить его. На шоссе как раз пошел дождь, а мимо по луже проехал грузовик и окатил меня.

Сразу после этого он отправился на кухню сварить нам кофе. Я проверил смартфон. В почте было срочное сообщение от моего нью-йоркского друга, Джонни Сильвермана, корпоративного юриста, обаятельного экстраверта, познакомившегося с Хуанитой на нашей свадьбе. Она приняла его за моего адвоката, коим он не являлся, и ее адвокат, один из университетских, отправил Джонни строгое, официальное письмо о том, что у меня есть два дня, чтобы освободить квартиру в Эскандоне. Когда Эктор вернулся, я насколько мог вкратце описал ему ситуацию и сказал, что теперь мне лучше сесть на ближайший автобус до Мехико. Разве ты не останешься на ужин? — озабоченным и мрачным голосом поинтересовался он. Он надеялся, что я задержусь перекусить; его жена, которая вскоре должна была вернуться с работы, приготовила особое угощение — мясную похлебку с перцем чили. Я извинился и сказал, что пока не представляю, как мне быть с квартирой, поэтому мне срочно нужно вернуться и с этим разобраться. Я ввел его в курс дела: квартиру Хуанита купила для Ауры, я предложил ежемесячно вносить за нее ипотечные платежи, пока сам копил деньги, чтобы полностью ее выкупить. Мне кажется незаконным подобное выселение овдовевшего супруга, сказал я. Невозможно освободить квартиру за два дня! Эктор заверил меня, что по мексиканским законам у меня тоже есть право на эту собственность и что я не являюсь просто третьей стороной, как называли меня юристы Хуаниты. Извинившись, я быстро написал ответ Джонни, попросив его выяснить у Хуаниты и ее адвокатов, не мог ли я остаться в квартире еще на четыре месяца, до января, продолжая при этом выплачивать деньги банку. Я написал, что после этого соберу вещи и уеду, а Хуанита не будет мне ничего должна; если Хуанита на это не согласится, не мог бы я задержаться там еще на неделю? Я шел к автобусной остановке с чувством глубокой вины за то, что не остался поесть. Я пообещал Эктору, что снова приеду в Сан-Хосе-Такуая, как только смогу, хотя так никогда этого и не сделал. В автобусе по дороге в Мехико я позвонил Гус в Нью-Йорк и все ей рассказал.

Помни, это всего лишь его версия событий, предостерегла меня она. Может статься, что он говорит тебе не всю правду. Возможно, бросив его, мать Ауры совершила самый верный поступок в своей жизни. Похоже, он тряпка. Вероятнее всего, она понимала, что он в любом случае расклеится и сломает свою карьеру.

В маленьком мексиканском городишке, где все всех знают и крайне важно быть мачо, один политик уводит у другого жену, возразил я, так не думаешь ли ты, что это навредило его политической карьере?

Да брось ты, ответила она, ради бога, верни назад свою жену и ребенка, и, если очень нужно, пойди да соблазни жену какого-нибудь другого политика. У каждой медали две стороны. Как обычно. Но нет оправданий тому, кто отказался от такой дочери, как Аура, прокричала в трубку Гус.

Потом я сидел с закрытыми глазами, прислонившись к решетчатой шторке автобусного окна, пока не задремал, впав в состояние полусна, когда кажется, что ты едешь в долгое путешествие на поезде из кинофильма «Доктор Живаго», через глухую, опасную сибирскую тайгу, кишащую воющими от голода волками, жутко напугавшими меня, когда я впервые смотрел этот фильм в детстве с родителями. Хуанита похожа на темный дремучий лес, подумал я, или мне это приснилось; но мысль была настолько ясной, словно кто-то произнес ее по буквам. Она лес, но она еще и мать леса, его королева, его великий охотник, волшебник, который его заколдовал. Она и волки, и медведи, и рыба в реках. Но она и дятел, обитающий в этом лесу, разбивающий черепа и поедающий воспоминания, будто личинки. Я в ловушке внутри этого леса, чем больше времени я здесь провожу, тем хуже помню, кем был раньше, очень скоро дятлу нечего будет клевать. А Аура? Она тоже заключена в этой чаще? Я никогда не узнаю, это еще один закон леса.

Я был в автобусе, примерно в часе езды от Мехико, когда Джонни переслал мне еще одно письмо, только что пришедшее ему от Хуаниты:

Достопочтенный адвокат Сильверман,

в ответ на ваш, заблаговременный запрос, сообщаю вам, что у меня нет возражений против присутствия Фрэнка в квартире в течение еще одной недели, вплоть до той даты, что вы указали, однако крайне важно, чтобы он осознал, что после этой даты я полностью и безусловно вступлю в права владения моим домом.

Только спустя почти два года, копаясь в старой почте, я нашел это письмо и еще одно, отправленное в те же дни. Должно быть, я тогда попросил Джонни послать Хуаните еще и это сообщение, и он поставил меня в копию:

Дорогая Хуанита,

внимательно перечитав ваше предыдущее письмо о Фрэнке, я обнаружил, что упустил кое-что очень важное. Фрэнк попросил меня узнать у вас, не могли ли бы вы дать ему немного пепла Ауры, чтобы он смог забрать его с собой в Бруклин. Простите меня за прямоту, но я просто не представляю, как еще можно попросить о такой вещи.

Позже мне рассказали, что через два дня после похорон, когда я позвонил Хуаните и сообщил, что собираюсь заехать, она сказала всем, кто в тот момент был с ней, что нужно спрятать прах Ауры, потому что я собираюсь забрать его. Обезумевшая от горя мать — жалость пронзила мое негодующее сердце, чего бы эта жалость ни стоила.

* * *

Старик-портной сказал мне, что Ауре не понравилось бы, облачи я свою тоску в плотный черный шерстяной костюм, и предложил взамен темно-серый. Когда Чучо, наш самый любимый охранник в доме в Эскандоне, пятидесятилетний коренастый мужчина с добрыми, почти женскими глазами, впервые увидел меня после смерти Ауры, то вышел из охранной будки и сказал:

Смирение, сеньор, смирение.

В первый понедельник после нашего отпуска, как мы и договаривались, приехал плотник, чтобы установить новые красивые книжные полки. Со смерти Ауры прошло двенадцать дней. Плотник жил на окраине города и, несмотря на пролетарское происхождение, обладал рыжеватыми волосами и яркими голубыми глазами на грубом лице. Как-то раз, приехав утром замерять стены, он застал нас с Аурой в тяжелейшем похмелье после ночи, проведенной в барах, и прочел нам назидательную родительскую лекцию о собственном подростковом алкоголизме и о том, как он раз и навсегда бросил пить, едва став отцом. Теперь я рассказал ему об Ауре. После продолжительного молчания он положил на стол газету, которую держал в руках — один из таблоидов с большим разделом о преступности, — и открыл ее на статье о женщине из Поланко, сбитой насмерть машиной. В газете была ее фотография: женщина в голубом платье лежала лицом вниз на асфальте, раскинув руки в стороны, а из разбитого затылка сочилась кровь.

Плотник сказал: посмотри на эту женщину — машина сбила ее и она умерла, мать двух маленьких детей. Такое может случиться с кем угодно, Франсиско. И такие вещи происходят каждый день.

Три мудрых мужа: портной, плотник и охранник. В эти первые дни и недели после смерти Ауры их слова, обращенные ко мне, казались самыми здравыми.

Темно-серый вместо черного.

Смирение, сеньор. Смирение.

Такое случается каждый день.

Ну что ж, по крайней мере портного я послушался.

* * *

17 января 2009 года в Бруклине, штат Нью-Йорк, не родилась наша дочь Наталия. Как я провел этот день? Я даже не вспомнил, что это за день, до позднего вечера. Я перевязал ухо, которое, заживая, все сильнее напоминало разодранное ухо профессионального боксера. Немного поработал. Вышел на прогулку. Хотел было зайти в церковь, посидеть и в тишине подумать о Наталии и Ауре, но не стал.

Вскоре, возвращаясь из ресторана одним холодным, туманным вечером, я увидел, как улыбка Ауры засияла мне в свете уличных фонарей сквозь голые мокрые ветки дерева в конце нашего квартала. Она улыбалась мне так, как улыбалась спустя несколько ночей после смерти, плывя в шаре лунного света над Сокало. Мое неверие растворилось в счастье и восхищении, и я стоял на тротуаре, широко улыбаясь ей в ответ, согреваемый изнутри любовью. Я подошел к дереву, положил руки на ствол и поцеловал его.

Мне показалось вполне естественным, что Аура выбрала соседнее дерево, самое большое в нашем квартале — раскидистый серебристый клен, щеголявший летом пышной кроной, длинные, замысловато переплетенные сучья и ветки которого были сейчас обнажены, — чтобы поселиться в нем. Весной Аура ходила по улицам и фотографировала распустившимися цветы и молодые салатовые листики; она даже купила справочник деревьев северо-восточного региона, чтобы распознать все встречающиеся виды и выучить их названия. Следующие несколько дней, проходя по кварталу, я заставал Ауру в этом клене, ее улыбка и сияющие глаза светились сквозь его ветви, я чувствовал, как она счастлива видеть меня, и каждый раз останавливался, чтобы поцеловать ствол. Но однажды вечером я шел домой, голова была занята чем-то другим, я забыл посмотреть вверх, в ветки, и просто прошел мимо; в тот момент будто какая-то сила схватила меня за волосы и дернула назад. В полном замешательстве, получив по заслугам, я развернулся, подошел к дереву, извинился и поцеловал его. Интересно, что про мое странное поведение подумали соседи? Случилось так, что это дерево росло прямо перед особняком, в подвале которого жил дородный стареющий байкер с внушительными бицепсами и густой черной с проседью бородой. Интересно, что он подумает, если заметит, как я каждый день останавливаюсь у входа в его квартиру, чтобы поцеловаться с деревом? Я не боялся насилия, но представлял себе, как он выйдет и спросит: какого хрена ты тут делаешь? — и я задумался, что мне ему ответить. Словом, спустя примерно неделю после первого появления Ауры, если вокруг были люди, в окнах байкера горел свет или шторы были незадернуты, проходя мимо, я позволял себе лишь протянуть руку, погладить ствол, и прошептать: привет, mi amor. Как ты? Я люблю тебя. В те дни я чувствовал непривычную эмоциональную раскрепощенность, что-то сродни счастью. Может, я начал сходить с ума? На самом деле Ауры нет в этом дереве, говорил я себе. Тем не менее однажды холодной ночью я проснулся в три часа и вспомнил, что сегодня ни разу не поприветствовал дерево. Я выпрыгнул из постели, натянул куртку прямо поверх пижамы, надел шлепанцы и выскочил на улицу. Лил ледяной дождь. Тротуар был покрыт скользкой коркой, и я вспомнил, что Аура так и не научилась ходить по обледеневшим мостовым, ее ноги разъезжались и скользили, а я дразнил ее, говоря, что она похожа на Бемби на замерзшей глади пруда. Клен Ауры никогда не выглядел более красивым, чем в ту ночь, он переливался и сверкал, словно какой-то чародей окатил его алмазной пылью и светом звезд.

Франсиско, сказала она, я выходила замуж не для того, чтобы скучать одной внутри дерева.

Конечно нет, mi amor! — я обхватил ствол руками и прижал губы к грубой, замерзшей коре.

Мое ухо зажило; казалось, Аура спустилась с дерева в середине той ночи, чтобы излечить меня волшебным поцелуем, или мне помог ее лечебный шампунь. Во всяком случае, ухо выглядело даже более гладким и молодым, чем неповрежденное, словно покрытое новым слоем нежной детской кожи, за исключением зарубцевавшихся, еле заметных мелких шрамов по краю ушной раковины. Мне сразу вспомнились большие красивые уши Ауры, и я подумал, что к этому моменту уже родилась бы Наталия, тоже с большими красивыми детскими ушками.

Спустя пару дней из страховой компании девочки-подростка, сбившей меня на машине, пришел чек на семнадцать тысяч шестьсот двенадцать долларов.

29 января я проснулся перед рассветом и обнаружил рядом с собой Ауру: растянувшись на нашей кровати, она была почти невидима, чуть светлее окружавшей меня темноты, но это был ее силуэт. Я сплю? Это тоска? Или это из-за книги, которую я читал весь предыдущий вечер, написанной психиатром, изучавшим выживших в смертельно опасных ситуациях. То, что я испытал после аварии, соответствовало рассказам других очевидцев, некоторые детали многократно повторялись в их показаниях, некоторые пересекались с моим собственным опытом, все это делало довольно убедительным предположение психиатра о существовании мира духов, параллельного нашему миру. Возможно, книжка и была вздором, но наводила на размышления.

Ты пришла из того дерева? — спросил я Ауру.

Нет, сказала она. Mi amor, это игра воображения. Бедняжка. Она засмеялась. Зачем мне жить в дереве в разгар зимы?

Значит, это тоже мое воображение?

Нет, это действительно я. Конечно нет.

Аура, ты клянешься?

Да, mi amor, это я.

Я не понимаю. Если ты можешь приходить ко мне, как сейчас, то почему не приходишь? Мне так одиноко без тебя.

Нам нельзя приходить так часто, сказала она. Если я все время буду рядом, то превращусь в привидение, а я не хочу становиться привидением. Они страдают.

Разумно, сказал я. И действительно подумал, что это разумно.

Мне столько всего нужно было у нее спросить. Только представьте себе. Но прежде чем я успел что-либо произнести, Аура сказала: Фрэнк, я пришла сегодня, потому что мне нужно, чтобы ты кое-что сделал для меня. Я хочу, чтобы ты полетел в Париж и нашел мою маму.

Твоя мама в Париже?

Но Аура исчезла, растворилась в воздухе, растаяла в свете прохладного раннего утра.

Я немедленно написал Браси и попросил его выяснить, не в Париже ли мать Ауры. Он ответил мне в тот же самый день, уверив меня, что мать Ауры в Мехико. Этим утром он видел ее в Национальном университете.

22

В недели после несчастного случая я читал один новый роман: он был представлен как книга об и сентября, ужас тех событий и их катастрофические последствия становятся причиной расставания главного героя и его потрясенной жены, которая, оставив мужа в Нью-Йорке, уезжает с ребенком в Европу. Это книга об одиночестве, она повествует о депрессии героя, но ближе к концу, когда ему удается вернуть жену и ребенка, в его жизни появляется просвет. Они едут в отпуск на тропическое побережье, где герой увлекается бодисерфингом и пытается уговорить жену последовать его примеру. Он уверяет, что это несложно. Когда грозная волна надвигается на него, он говорит: «Вот так… просто оттолкнись», — поднимает руки, опускает голову и ловит волну, выныривая далеко от берега в абсолютном восторге. Но жена не двигается с места. Ей совершенно наплевать на бодисерфинг. Когда он уговаривает ее поймать следующую волну, она отвечает, что предпочитает просто купаться, и преспокойно уплывает от него на спине.

Какое жуткое, кошмарное совпадение. Догадывался ли автор? Когда он написал, что жена отказалась от предложения мужа и уплыла, понимал ли он, что спас героине жизнь?

Невыносимо думать, что ответ на этот вопрос «да».

23

Во время свадьбы мы положили на каждый столик одноразовую фотокамеру, но затем оставили все собранные мыльницы в нашей квартире в Эскандоне, они хранились в пластиковом мусорном мешке. Только спустя несколько недель после смерти Ауры я наконец-то сподобился донести их, всего около пятнадцати штук, до фотоателье в Мехико. Я был удивлен, сколько личных и трогательных наших с Аурой портретов оказалось среди почти двух сотен фотографий. Вот мы целуемся, шепчемся за столиком, вот стоим в тени в стороне от всех, прижавшись друг к другу. Казалось, в компанию гостей затесались частные детективы, следившие за нами и собиравшие улики. Каким-то образом эти снимки оказались более интимными, чем сделанные профессиональным свадебным фотографом. Среди этих карточек, отснятых шпионами с одноразовыми камерами, не было ни одной, на которой мне не понравилось бы выражение наших лиц. Меня заворожил снимок, сделанный ближе к концу праздника: Аура стоит спиной к объективу, в ее руках белые свадебные туфли на платформе, она напоминает спортсмена, покидающего поле, обнаженные ступни видны из-под подола, после стольких часов в танце на ее стертых до волдырей ногах видна краска со стелек и даже кровь. Оказалось, что зоркий глаз и быстрая рука, которым довелось поймать мелькнувшую обнаженную ступню Ауры, принадлежали не какому-то везучему любителю, а нашей приятельнице Пии, фотографу, чьи работы выставляются по всему миру. Черно-белая фотография с обложки нашего приглашения на свадьбу — тоже ее работа: приглашения были подарком Пии и ее мужа Гонсало, они сделали этот кадр неподалеку от своего дома на Монмартре. На нем запечатлена Аура от пояса и ниже в зимнем пальто и сапогах, моя нога слева и нежное соприкосновение рук посередине, но соль фотографии в нашей взявшейся за руки яркой тени, падающей на залитые солнцем булыжники мостовой.

Мы начали поиски католического священника, который мог бы провести свадебный обряд, всего за три месяца до свадьбы. Матери Ауры этого очень хотелось, и я думал, что моя мама тоже была бы рада. Прежде всего я стремился умилостивить Хуаниту. Подготовка к свадьбе постепенно вышла из-под контроля. Было много напряженных разговоров о деньгах, разногласий, особенно между Аурой и матерью, которая представляла себе все иначе. Эта свадьба бетонной плитой легла в основание моего долга банку. В той или иной степени мы с Хуанитой разделили расходы. Она пригласила около ста гостей, членов семьи, знакомых и коллег со всей Мексики, мы с Аурой позвали около шестидесяти друзей. В результате набралось более двух сотен человек. Наши организаторы, команда из Сан-Мигель-де-Альенде, устраивавшая свадьбы для иностранцев, заваливали нас идеями, которые, несомненно, подошли бы для обычных праздников и которые мы вынуждены были безжалостно отклонять, стараясь при этом не навести их и Хуаниту на мысль, что я просто не могу себе этого позволить. Нет, мы не хотим, чтобы на нашей свадьбе играли музыканты, которых они всегда нанимают; мы хотим нанять знакомого диджея из Мехико. Мы не хотим фонтаны огня, мексиканский танец с сомбреро или фейерверки. Да, мы хотим живого ослика с бутылями текилы, пристегнутыми к седлу. Да мы хотим, чтобы внутри тента висели вырезанные из бумаги плакаты «Аура и Фрэнк». Это была идея Хуаниты — заказать еще один плакат «Да здравствуют „Ред Сокс“», в память о моем отце. Да, мы хотим мариачи[42] после церемонии и в конце вечеринки. Мы хотим, чтобы текилы хватило до рассвета. Я сказал Ауре, что хочу, чтобы наша свадьба была похожа на кульминационную сцену сельского праздника из «Дикой банды»[43], за вычетом резни. Я дразнил ее, что мы с моими шаферами Саки и Гонсало приедем на свадебную церемонию на лошадях, одетые в традиционные мексиканские наряды, как Стив Мартин, Чеви Чейз и Мартин Шорт в фильме «Три амиго».

Найти священника, готового и желающего нас обвенчать, оказалось намного сложнее, чем мы ожидали. Обычно мексиканские пары договариваются со священником как минимум за год до свадьбы: предполагается, что они должны прослушать подготовительный курс, а уже потом священник проведет обряд бракосочетания в церкви. Ничто из этого не входило в наши планы. Неужели мы не сможем найти покладистого священника-левака? Аура знала, что на юге города есть монастырь и католическая школа Доминиканского ордена, который активно помогал беднякам из окрестностей и штата Чьяпас и поэтому неофициально сотрудничал с университетом, что позволило ей назначить встречу. Администрация школы располагалась в открытой галерее, окружавшей зацементированный внутренний дворик. Священник, пришедший на встречу с нами, был больше похож на тренера школьной футбольной команды: широкоплечий мужчина в ветровке и джинсах, аккуратно причесанные седые волосы, очки в серебристой оправе. Он оказался французом, его звали падре Жак. Он сидел на краю регистрационной стойки со скрещенными на груди руками, в то время как мы, будто школьники, устроились напротив на пластиковых стульях. Мы объяснили, зачем пришли: мы просили его приехать в Атотонилько, деревню с древним католическим храмом недалеко от Сан-Мигель-де-Альенде, 20 августа и обвенчать нас. Но обряд должен был состояться не в церкви, а в парке старинной отреставрированной гасиенды, которую мы сняли специально для этого; если в данных обстоятельствах он не готов провести всю мессу — вообще-то, нам не хотелось брачной мессы, — то мы будем признательны, если он просто благословит нас. Разумеется, мы оплатим все транспортные расходы и его услуги.

Аура получила традиционное католическое воспитание: воскресная школа, уроки катехизиса, первое причастие; в младенчестве меня покрестили и конфирмовали. Мы признались, что делаем это в основном для матерей. Казалось, падре Жак нас понял и не стал расспрашивать подробнее. Но у него самого было что нам сказать. Его испанский, хоть он и владел им в совершенстве, звучал как французский, его напряженный рот выдавал в нем возбужденного франкофона, подбородок воинственно торчал вперед. Он потребовал от нас шесть недель подготовительных занятий. У нас еще было время. Господь показывает свое единство с нами через таинство брака — так начался урок. Святое таинство до самой смерти, я отчетливо помню эти слова. Брак, как и все прочие таинства, понимается как подготовка к последнему таинству — таинству смерти — и последующей жизни вечной; это было главным смыслом его речи. Он говорил о подготовке наших детей и детей наших детей к спасению и жизни вечной. Он говорил и говорил, многократно повторяя слова «Господь», «смерть» и «спасение» во всех мыслимых сочетаниях, все сильнее возбуждаясь. Почему-то его пламенная речь заставила меня почувствовать себя Вуди Алленом в «Энни Холл»: он сидит за ужином в День благодарения в семье протестантов и, когда они произносят молитву, превращается в хасида. Я кусал себя за щеки, чтобы не расхохотаться. Аура делала все возможное, чтобы выглядеть серьезной и внимательной, но я-то видел, как расширились ее глаза и поджались губы, а значит, и она еле сдерживала смех. Смерть, Господь, Смерть, Брак, Спасение, Святой Дух, Троица, говорил и говорил он. Благодарим вас, падре, да, мы понимаем, наш брак — это подготовка к спасению души. Но падре Жак все равно не мог обвенчать нас, он был занят в конце августа. Это невозможно. Но вам все равно нужно посетить подготовительные занятия! Выйдя на улицу, мы с Аурой привалились к беленым стенам и чуть не лопнули от смеха, ха-ха-ха. Невероятный священник! О mi amor, я так старалась не захохотать, я тоже, как уморительно он все время говорил о смерти! Хо-хо-хо.

Думаю, мы не сможем найти священника, который нас обвенчает, сказал я. Я готов сдаться. Аура ответила: да, я вообще уже не хочу никакого священника. Она даже не была уверена, что хочет свадьбу, не говоря уж о таком пышном празднике. Она по-прежнему утверждала, что была бы куда счастливее, если бы мы зарегистрировали брак в мэрии Нью-Йорка.

Как же вышло, что все мы, в том числе и Аура, так увлеклись? В итоге свадьба соответствовала представлениям и мечтам Хуаниты о свадьбе дочери, хотя некоторые ее ожидания, начиная с жениха, все же не оправдались. Праздник такого размаха она никогда не смогла бы себе позволить без моего участия, поэтому свадьба была еще одним способом доказать Хуаните мою любовь к Ауре. Однажды Хуанита схватила со стола мой смартфон, внимательно изучила и, подняв его высоко над головой, провозгласила, что на самом деле я не люблю Ауру так, как утверждаю, потому что тут нет ни одной ее фотографии. У этой модели смартфона не было фотокамеры, и мне не пришло в голову отправить на него фотографии с компьютера. Я помню, что даже восхитился тогда дедуктивными способностями Хуаниты, умудрившейся найти изъян в моей любви, которую я всегда с такой гордостью всем демонстрировал, ей словно удалось найти маленькую оплошность, допущенную преступником в идеально продуманном преступлении. Планирование свадьбы пагубно влияло на нервную систему Ауры, но отступать было некуда, и она часами сидела за ноутбуком, обновляя и заполняя наш свадебный сайт. Она записывала диски с музыкой, которая, как ей казалось, могла играть перед церемонией; это были преимущественно испанские сладкоголосые поп-исполнительницы ее юности, вроде Jeanette и Месапо, способные пробудить детские мечты о свадьбе и замужестве. Планирование посадочных мест, рисование одной схемы за другой, обсуждение, почему этот человек или пара должны или, наоборот, не могут оказаться за одним столом, превратили обычный сбор сплетен в настольную игру.

Мы с Аурой прекрасно понимали, для чего заключаем брак; это не было романтическим порывом, как в случае моей первой женитьбы — тогда мне было чуть за двадцать. Мы прекрасно понимали, что можно чувствовать себя семьей и без официальных церемоний. Будь мы с Аурой радикально настроенной богемой, соберись мы создать семью в Берлине или в другом подобном месте, мы вообще отказались бы от свадьбы. Но у нас были совершенно прагматичные мотивы. Во-первых, получение американского гражданства для Ауры. Во-вторых, свадьба стала для нас актом демонстрации-признания-празднования с семьей и друзьями. Я нашел свою вторую половину. Мы нашли себя друг в друге. Так давай соединимся всеми возможными способами, в том числе сочетаемся браком. Давай родим детей.

Наш толстый кожаный альбом со свадебными фотографиями. Наталия будет с такой любовью листать его в детстве, в отрочестве, в мятежной юности: ты только посмотри на маму рядом с этим маленьким осликом в соломенном сомбреро, смеющуюся, ветер кидает волосы ей в лицо — да, она очень красива, — бутылка текилы в руках, бретелька свадебного платья соскользнула с плеча, обнажив ее позорную татуировку, с которой она щеголяла вплоть до моего рождения, пока не свела ее, чтобы не показывать всему свету каждый раз, когда нужно было приложить меня к груди. А вот мама с открытым от удивления ртом взирает на папочку, разрезающего мачете свадебный торт! Тетя Фабис и тетя Лида бросают в маму лепестки роз, а мама смеется и прыгает, раскинув руки так, что кажется, будто она летит. А это что? Фу-у-у, папочка выкрасил волосы! Точно вам говорю, они темнее, чем на других фотографиях тех времен. Мама его заставила. Она сказала: да-а-а, я заставила папочку покраситься. Видишь, отец был на все готов ради меня! Бедный, старый папуся. Мама хотела, чтобы он выглядел моложе, особенно в глазах друзей, коллег и дальних родственников Мамы Хуаниты. Это было еще до того, как мама вынудила Хуаниту вступить в общество Анонимных Алкоголиков, припугнув, что иначе не допустит ее до внуков. Мама Хуанита не берет в рот спиртного уже пятнадцать лет! Но она все равно издевается над моим папочкой, обращается с ним как с гигантским страусом-недоумком, правда, она высмеивает абсолютно всех, она веселая, я ее очень люблю; я обожаю уезжать к ней в Такско на каникулы! После того как мама написала свой знаменитый роман про мексиканку, вышедшую замуж за мозгоправа из французской психиатрической больницы, и изобрела «роботинки», они с папой выкупили у служанки Мамы Виолеты дом — эту историю я тоже слышала миллион раз.

Фото- и видеосъемка свадьбы были подарком от кузины Хуаниты. Но я не могу смотреть этот свадебный фильм. Вы, наверное, думаете, что мне хочется смотреть его снова и снова, поскольку это единственное имеющееся у меня видео с Аурой. Меня передергивало от стыда при виде этого фильма еще тогда, когда Аура была жива. Почему меня снимали гораздо больше, чем ее? Почему этот чертов оператор словно приклеился ко мне? Да потому что я выглядел так, будто только что волшебным образом прозрел и теперь дарил свою дурацкую растянутую улыбку всему миру. У меня не было ощущения, что я этого не заслужил, что случайно ухватил самый лакомый кусок — я искрился чистым восторгом. Но я был тем, кто задолго до встречи с Аурой потерял всякую надежду, что день подобный этому когда-нибудь придет, и на пленке это отлично видно. В моем брожении среди гостей, подобно неприкаянной собаке, с приклеенной широченной улыбкой было что-то неправильное, несуразное, даже унизительное.

На свадьбе не было никого из моей семьи. Примерно за девять дней до свадьбы мама упала и сломала бедро, и сестры остались ухаживать за ней. Но я испытал облегчение, что не нужно будет с ними общаться. Церемония проходила на маленьком островке посреди пруда в центре гасиенды, гости наблюдали за всем с лужайки. Проводивший бракосочетание судья был двадцатишестилетним юношей с детским личиком, гражданские церемонии он вел всего год. Пиа сделала фотографию одиноко шагающей Ауры — до того, как та подошла к ожидавшему ее отчиму, чтобы проделать остальной путь с ним под руку; она шла по лужайке к островку, лицо закрыто фатой, в руках сжат букет; клубящиеся черные облака над головой еще залиты светом солнца, они отбрасывают причудливые тени на тополя вокруг. Этот кадр, полный тревоги и одиночества, — самый последний в отснятой Пией пленке, блестящие струи, словно слезы или грозные следы когтей, рассекают правый дальний угол фотографии. Пошел дождь, морось с несильным ветром, и гости спрятались под навесом гасиенды, но к концу церемонии дождь перестал. Я произносил клятвы, улыбаясь и кивая как неваляшка. Аура же выглядела собранной, серьезной и слегка озадаченной. Мексиканская брачная церемония такая же длинная, как в былые времена, разве что не столь поэтичная. В ней нет ни одной западающей в душу фразы вроде «любить-уважать-хранить-и-защищать», хотя клятва номер четыре гласит, что мужчина, как главный источник мужества и силы, должен даровать женщине наряду с пропитанием и наставлением свою защиту. Женщина восхваляется за красоту, самопожертвование, сострадание и интуицию; она должна относиться к мужу, как говорится в клятве номер пять, с нежностью и уважением. После Аура пошутила: они могли бы свети эти клятвы до одной строчки и сэкономить массу времени, — и пропела низким голосом: истина господина в рабе его, а истина раба в господине.

Когда все закончилось, заиграли мариачи, и два паренька вывели на мокрый газон маленького, груженного текилой ослика. Мексиканцы бросились в натянутый на лужайке большой белый тент и сели, как захотели, проигнорировав выстраданный нами план рассадки. А когда наш модный диджей из Мехико поставил первый сет с Пересом Прадо и мелодиями в стиле техно-кумбия, то спровоцировал панический бег взрослого поколения, гостей со стороны Хуаниты, к своим автомобилям; обратно они примчались с дисками «Битлз» и «АББА». Сперва диджей пытался протестовать: тогда не говорите, что у вас на свадьбе играл ОКСО! — но в итоге ему пришлось весь вечер вставлять эти песни в свой плейлист. Танцы продолжались почти до самого рассвета. У мексиканских официантов есть традиция — напоить невесту и жениха до беспамятства, что, вероятнее всего, спасало в стране, где невеста была обязана хранить девственность до первой брачной ночи. Стоило отвернуться, как официант подливал мне текилы. У меня возникло ощущение, что меня преследуют. Когда мы с Аурой забирались в один из автобусов, отвозивших гостей назад в Сан-Мигель-де-Альенде, я с хохотом я упал навзничь прямо в грязь.

Один богатый приятель Хуаниты из Гвадалахары пожертвовал нам изрядное количество текилы. Мой друг, владеющий рестораном в Кондесе, помог купить вино по оптовой цене. И так далее. Так нам и удалось организовать шикарную свадьбу. Этот успех способствовал внешнему сплочению семьи, возникновению взаимного доверия и в какой-то степени, полагаю, усмирил материнскую тревогу Хуаниты. Пусть Аура и продолжала настаивать, что была бы счастлива не меньше, поженись мы в мэрии.

Какими мы должны стать после свадьбы? Должны ли как-то измениться? Мы были в некотором замешательстве, чувствовали скованность первые полтора дня нашего медового месяца, проведенного на уединенном эко-курорте в Наярите, где на побережье Тихого океана разводят морских черепах. Какое чудесное солнечное утро! Самое время заняться серьезными делами медового месяца — полежать в гамаках и почитать серьезную литературу! На второй день мы поехали кататься на лошадях. Моя лошадь понеслась галопом по берегу, не обращая никакого внимания на то, что я кричал и дергал за поводья. Так в нашу жизнь вернулось былое веселье: Аура развлекалась, изображая, как я беспомощно болтаюсь в седле, а конюх смотрел на нее и смеялся. Наша хижина стояла на берегу океана, вечерами она освещалась свечами или масляной лампой; на курорте не было электричества. Окрестности кишели голубыми крабами, и мы фотографировали их, приподнимая за гигантские, самурайские клешни. Чтобы поужинать, нужно было переплыть небольшую лагуну на маленькой весельной лодке. В столовой мы пили Маргариту и играли в скрэббл, используя как английские, так и испанские слова. Аура одновременно играла и читала книжку, лежавшую у нее на коленях. Остальные гости тоже старались не докучать друг другу, они производили впечатление рок-звезд или финансовых махинаторов средней руки на долгожданном отдыхе. Они никогда не снимали солнечные очки и бейсболки с надвинутыми на глаза козырьками, береглись от солнца. Морской прибой был мощным и коварным; вдоль отельного пляжа стояли знаки, запрещающие купание в океане. Но был бассейн, сконструированный так, что он казался естественной частью пляжа. Однако я все равно купался в океане, если это можно так назвать; я забегал достаточно далеко, чтобы поднырнуть под волну, затем разворачивался и мчался назад под натиском тяжелых, несущих мелкие камни волн. Служащий отеля наблюдал, как я выбираюсь из воды, с выражением крайнего неодобрения на лице. Он ткнул пальцем в запрещающий знак и закричал: здесь запрещено плавать, сеньор!

Что бы ни случилось, признавалась Аура своей подруге Марьяне, я могу на него положиться. С ним я чувствую себя защищенной, говорила Аура. Он всегда заботится обо мне. Еще Аура сказала, что я скорее пострадаю сам, чем позволю чему-то случиться с ней. Это одна из причин, по которой я так счастлива в браке с ним, сказала Аура Марьяне в Мехико за несколько дней до нашего отъезда в Масунте в июле 2007 года.

Это при том, что весной я чуть было не довел ее до могилы. Мы направлялись в Нью-Бедфорд, где я собирал материал для нового романа. Как большинство ньюйоркцев, я редко садился за руль. В тот момент я чувствовал себя в роли водителя несколько менее уверенно, чем когда ездил на машине постоянно. В Мехико, где у Ауры был маленький красный «шевроле», стоявший у матери, за рулем все время была она, словно юркий жук ловко маневрируя в плотном, непредсказуемом потоке автомобилей. Но на пути в Нью-Бедфорд наш взятый напрокат внедорожник вел я. Я проскочил поворот и в каком-то полузабытьи попытался все-таки в него вписаться, резко рванув вправо. Машина в правом ряду с визгом затормозила, водитель в бешенстве жал на гудок. Долбанный мудак! — злобные крики, жесты и взгляды сыпались со всех сторон.

Аура сидела на пассажирском сиденье, как раз там, куда врезалась бы машина. Ее трясло, на английском она выдохнула: ты глупый, глупый человек!

Аура никогда не говорила со мной так неуважительно. Пристыженный, я ехал дальше, притворяясь, что даже не пытался никуда повернуть. Прошло несколько минут, прежде чем она тихо извинилась, пробормотав: я не хотела обидеть. В такой ситуации люди часто говорят, не подумав. Это адреналин, сказала она.

Глупый, глупый человек. Я несколько дней не мог забыть эти слова, они преследовали меня. Как только я вспоминал их, у меня мгновенно портилось настроение. Это было глупо, глупо повернуть, даже не посмотрев на правый ряд. Почему я так запаниковал из-за какого-то пропущенного поворота?

24

Я вынул пачку «Кэмел лайтс» Ауры из кухонного ящика, взял спички, накинул куртку и вышел из дому. Было за десять вечера, похолодало; когда я присел на ступеньки, цемент, словно сухой лед, ужалил меня сквозь джинсы. Некоторые припаркованные машины были покрыты коркой льда после сильного снегопада, а другие, возвышаясь, будто айсберги, так и стояли засыпанные снегом, но по тротуарам и проезжей части уже расползалось грязное снежное месиво. Я закурил. Велосипед Ауры был пристегнут к черной стальной решетке у входа в подвал, рядом с мусорными баками; седла не было, он ржавел, наполовину погребенный в сугробе. Я так и не смог найти ключ от замка. Казалось, практически каждые пару недель кто-то воровал седло ее велосипеда. Где теперь эти седла? Как далеко простирается ареал их обитания? Быть может, в Молдавии кто-то ездит на седле Ауры? Это была моя первая сигарета за тринадцать лет. Я затянулся и закашлялся. Снова затянулся и задержал дым в легких. Головокружение: медленно вращаясь, тошнота поднимается от живота. Пальцы и уши болели от холода. Я смотрел в даль квартала, прямо перед собой в свете луны я видел тонкие ветки и узловатые, кривые сучья ее дерева. Парочка разносчиков на велосипедах проехала по улице, капюшоны их толстовок болтались поверх курток, шины скрипели по замерзшему грязному льду, в их речи проскальзывали мексиканские и испанские слова, через каждые пару слов слышалось «чувак». Я хочу, чтобы мой сердечный друг вернулся, думал я; мы могли общаться знаками, мы были отличной командой. Должно быть, я презирал людей, которым не дано понять, что это такое, но я никому из них не пожелал бы пережить то, что пережил сам. Я затушил сигарету и взял новую. Если она у тебя есть, держи ее крепко, думал я, вот мой совет всем живущим. Вдохни ее, заройся носом в ее волосы, вбери ее в себя. Скажи ее имя. Оно навсегда останется ее именем. Даже смерть не способна украсть его. Только ее, при жизни и после смерти, навсегда. Аура Эстрада.

25

На Аляске так холодно…

Ты собиралась стать рок-звездой. Ты и сама еще этого не осознавала, но ты собиралась бросить Коламбию, а заодно и меня, ради очарования кочевой жизни и какой-никакой славы. Рауль, паренек из Мехико, учившийся в Коламбии на архитектора, сколотил группу и давал концерты в клубах в центре и на северо-востоке города. Группа решила, что для «перехода на новый уровень» им нужна вокалистка, поэтому они устраивали прослушивания. Рауль предложил тебе попробовать. Целыми днями ты сидела за стеклянными дверями нашей спальни, на полу, бесконечно прокручивала эту мелодию на ноутбуке и пела:

Стефани говорит…

На Аляске так холодно…[44]

Я знал, что они выберут тебя. У тебя не было сильного голоса, но он был и не нужен. Достаточно было не фальшивить и мягко петь-читать стихи на манер Нико. Я был уверен, что в первую очередь группа искала образ, а ты была похожа на мексиканскую Бьорк. Мне нужно было смириться. Я не имею права превратиться в карикатурного ревнивого престарелого любовника. Меньше всего тебе нужен был кто-то вроде Томми Моттолы[45]. В любом случае, ты считала, что твоя карьера певицы не станет концом наших отношений, а всего лишь потребует времени на репетиции и гастроли по выходным. Я же понимал, что это может и, вероятнее всего, будет значить для нас, но помалкивал.

Это было в нашу первую зиму. В день прослушивания я поехал с тобой в Нижний Ист-Сайд, стоял мрачный февральский воскресный вечер. Пока ты была в звукозаписывающей студии, которую под это дело снимала группа, я ждал в кафе рядом с Музеем американской коммуналки. Я сидел у окна, потягивал кофе, пытаясь радоваться за тебя, мелодия «Стефани говорит…» вертелась у меня в голове как самая грустная прощальная песнь в мире. И я чувствовал горе. Вернее, не всю его губительную тяжесть, а только тень, словно тень акулы проскользнула по мне в тот день. Скоро все изменится. И я должен смириться. Ты вошла в кафе, с натянутой глуповатой улыбкой села на табурет рядом со мной, отхлебнула кофе, оставив на белом ободке чашки смазанный отпечаток красной помады, и только после того как ты проглотила огромный кусок заказанного мной морковного торта, твоя улыбка наконец стала широкой и искренней, с прогалинкой в передних зубах, и ты весело сообщила: представь, чувак, Рауль сказал, что в жизни не слышал такого отстойного голоса, что я понятия не имею, как нужно петь. Но все были очень милы. А девушка, приходившая до меня, была так хороша, что они просто обязаны ее взять. Они снимали всех претендентов на видео. Фрэнк, мы должны заполучить и уничтожить эту запись!

Я тогда сказал тебе, какая ты смелая и как я горжусь тобой, как мне нравится твое исполнение «Стефани говорит…» и как много я готов отдать, чтобы посмотреть это видео.

Так или иначе, тебе на роду было написано стать звездой. Однако страх, что это может оказаться неправдой, не отпускал тебя ни на минуту: страх, что ты — это всего лишь курсы, которые ты прослушала, школы, в которые ходила, книги, которые читала, языки, которые знала, твои стипендии, диссертация по Борхесу и англоязычным писателям и т. п., а не кто-то поистине уникальный, с собственным, исключительным даром. Тебе отчаянно хотелось обладать чем-то, что принадлежит тебе одной. Я был только твоим, но тебе было нужно нечто иное.

26

«Ла каса гранде» — так мы называли Коламбию, «Ла каса чика» — магистратуру по писательскому мастерству. Эти два имени использует почти каждый мексиканец: первым он называет дом своей семьи, где живет с женой и детьми, а вторым — секретную квартиру, где видится с любовницей. Три раза в неделю Аура преподавала в Коламбии, параллельно работая над диссертацией и помогая организовать научную конференцию под началом ее факультета. Занятия в магистратуре проходили по вечерам два раза в неделю, их сопровождали нескончаемые письменные задания и списки литературы для обязательного чтения. Она соглашалась на любое предложение мексиканских журналов и периодически делала обзоры англоязычной литературы. Можно ли постоянно тащить на себе такой объем работы и не надорваться? Вряд ли.

Нам нужно продержаться до лета, уговаривали мы друг друга. Летом мы проведем целые две недели в Масунте — на нашем любимом тихоокеанском побережье. Ни один из нас ни разу не проводил на море больше недели кряду. Наш медовый месяц длился шесть дней.

В Коламбии только самые близкие друзья знали, что Аура учится писательскому мастерству. Если бы это всплыло, ее бы, вероятнее всего, отчислили; на нее могли подать в суд или даже депортировать. Депортация была нашим ночным кошмаром. Аура находилась в США по студенческой визе, полученной по приглашению Коламбии. Но что, если его аннулируют? Политику Сити-колледжа в отношении правового статуса студентов можно было охарактеризовать как «не спрашивай, не говори»[46], и помощи при общении с иммиграционными чиновниками ждать не приходилось. Брак с гражданином США больше не гарантировал получения гринкарты, как это было раньше, и меня предупредили, что теперь это крайне муторный процесс, со множеством подводных камней. Мы понимали, что нам необходим адвокат по иммиграционным делам, однако руки у нас дошли лишь до того, чтобы приклеить на холодильник телефон юриста, рекомендованного Сильверманом.

В писательской магистратуре Аура могла не скрывать, что учится в Коламбии, но она старалась как можно реже об этом упоминать. Аура быстро обнаружила, что многие пишущие студенты не слишком много читают. Или выбирают чтиво из общего котла американской беллетристики с вкраплением парочки британцев, ирландцев и т. п. Когда Знаменитый Австралийский Писатель на семинаре по «основам ремесла» назвал вступительную главу «Женского портрета» образцом того, как «вводить много персонажей и описывать их взаимоотношения», некоторые студенты стали возмущаться. Это что еще такое? Старомодная скучища. Как она научит нас вести повествование сразу от нескольких лиц, как это принято сегодня? Но накануне семинара Аура вместе с Венди до глубокой ночи вгрызались в эти страницы, разбирали их строка за строкой. Для Ауры возможность снова читать вот так, позволяя каждому слову передавать значение или даже эмоцию, которую она была вправе интерпретировать как ей будет угодно, стала откровением. Думаю, учеба в писательской магистратуре позволило Ауре по-новому взглянуть на Коламбию: сочетание двух программ наконец-то дало Ауре то, что она мечтала получить от аспирантуры. Прочитанные в Коламбии критические статьи странным образом проявлялись в ее прозе, добавляли ей упругости и глубины. Ее тексты на английском избавились от шероховатостей неродного языка; она стала увереннее рисковать:

И ты думаешь: точно! Аккордеон и арфа Беби Ди понравятся Богу не меньше, чем музыка бесполых ангелов; и возможно, ты все поймешь, когда окажешься в раю после концерта с Shanghai Bureau. И быть может, твой костюм медвежонка найдется в Небесной кладовой.

Это был отрывок из задания для семинара ЗАПа, и когда Аура начала читать его вслух, в аудитории воцарилась тишина, все были озадачены и потрясены. Прошло больше года, и мое сердце снова сжалось, когда я услышал, как ЗАП читает этот отрывок во время панихиды: он назвал это «фрагментом… фрагмента… фрагмента жизни» — фрагментом той жизни, что до сих пор была для меня всем.

А вот читать синопсис ее диссертации было больно. Аура походила то на прилипшую к клейкой ленте бабочку, то на фигуристку, с трудом выполняющую элементы обязательной программы: «перформативность кризисного момента», «личиночный фашизм субъективизма», рынок, глобализация и т. п. И все-таки в ее прозе можно найти отголосок некоторых теоретических построений вроде мысли Делеза о том, что литература является частью той самой болезни, с которой она борется. Так в рассказе «Бельгийский художник» герой читает том под названием «История микробов», когда в его заставленную книгами квартиру приходит молодая женщина и говорит: «Я не выношу книг. Они действуют мне на нервы». Она работала над романом и к тому же начала регулярно печататься: эссе о Боланьо и Борхесе, отмеченное молодыми нью-йоркскими писателями, несколько рассказов. Чуть позже той весной, в мае, она написала для «Гепарда», латиноамериканского аналога «Вэнити фэйр», статью о мексиканском портном из Нэшвилла, шившем костюмы для Элвиса и Боба Дилана. Впервые в жизни ее отправили в оплачиваемую командировку. На фотографиях из Нэшвилла, где портной устраивал празднование Синко де Майо[47], она выглядела такой хладнокровной и таинственной, словно была своей среди этих тружеников-южан в ковбойских одеждах, словно всегда была частью мира, в котором мне не было места.

Но на Ауру надвигалось тридцатилетие, и ничто — ни публикации, ни работа, ни амбиции, — не приносило ей удовлетворения. Аура могла по памяти перечислить всех писателей, более или менее принадлежавших к ее поколению, кто опубликовал роман, сборник рассказов или эссе на английском или испанском языке до тридцати лет, и этими списками она сводила себя и меня с ума. Аура, дорогая, ты должна справиться с этим безумием. Все эти писатели не тратили годы, чтобы получить ненужную им ученую степень, говорил я. Они посвятили по меньшей мере часть этого времени сочинительству. Все хорошо! Ты немного припозднилась, но у тебя все великолепно получается! Разве ты сама не видишь? Неужели она не понимает, насколько все поражены ее талантом?

Допустим, не все. На одном из семинаров ее работу довольно грубо раскритиковал другой студент, и она восприняла это очень болезненно. (Кстати, это был ни много ни мало тот рассказ, который потом посмертно опубликовал «Харперс».) Если хоть один человек говорил что-то нелицеприятное о ее сочинении, она зацикливалась на этом и забывала обо все хороших отзывах.

Этим летом, любовь моя, нас ждут две недели на пляже в Масунте. Мы снимем домик. Осталось всего три месяца!

Она переживала тяжелый период, просыпаясь утром еще до рассвета, она подолгу лежала без сна, терзаемая тревогами. Аура вставала с постели измученной, с идущей кругом головой. Иногда она засыпала в кофемашину зерна и забывала налить воду; или наливала воду, но забывала про зерна. А может, все это были естественные приметы грядущего тридцатилетия? Она позвонила Лоле, которой тоже вскоре должно было стукнуть тридцать, и спросила, что первым приходит ей в голову, когда она просыпается, и Лола ответила: что надо сходить в туалет.

Положение усугублялось еще и тем, что я заканчивал книгу, отчего, наверное, казался погруженным в себя и отстраненным. Бывало, Аура сидела за рабочим столом в соседней комнате и впустую тарабанила по клавишам ноутбука, лишь бы не слышать, как я ожесточенно печатаю. Мое невнимание раздражало и ранило ее. Каждый день она попрекала меня тем, что я не застелил постель, или оставил грязь в раковине после мытья посуды, или не задвинул ящик комода. У меня не было такого объема работы, как у нее, но и я находился в постоянном стрессе. Я должен был вести занятия у двух курсов и сильно не успевал с книгой, которую должен был сдать к маю. Это было документальное повествование о политическом убийстве в Центральной Америке, в нем прослеживалась связь с организованной преступностью. История была полна насилия: свидетели, возможные свидетели, люди так или иначе причастные к делу, продолжали исчезать или погибать — главные действующие лица были зловещими и даже психопатическими личностями, некоторые из них в той или иной степени имели отношение к моей жизни, хотя и находились на безопасном расстоянии. Фактическая часть книги была более или менее готова, той весной я совершил последнюю короткую вылазку на место событий и теперь опирался на интернет. Иногда книга оказывала пагубное влияние на мою внутреннюю жизнь: я чувствовал, как она наполняется безмолвной яростью и жестокими помыслами, от которых я всеми силами старался уберечь Ауру. Я думал о мести, об убийцах, которые могут догадаться, что, убив Ауру, они уничтожат и меня. Вряд ли такое могло случиться, но из страха, что мы будем уязвимы в Мехико — некоторые из преступников имели связи с наркокартелями, в частности с Гольфо и Лос Сетас, — нужно было принять меры предосторожности. Книга должна была выйти осенью, поэтому я сказал Ауре, что еще как минимум два года мы не сможем ездить на лето в Мексику. По моим расчетам, если мои злейшие враги и будут живы через три года, у них к тому времени появятся более важные мишени.

Я пообещал, что следующее лето мы проведем во Франции. А этим поедем на две недели в Масунте, снимем там домик — это я тоже пообещал. Но оказалось, что Ауре не хочется ехать летом в Мексику. Она настаивала, что мечтает провести хотя бы одно лето в Нью-Йорке. Я отвечал, что летом в Нью-Йорке отвратительно, жарко, шумно, дымно, но она сказала, что хочет убедиться в этом сама и я не вправе лишать ее этого удовольствия, просто потому что сам живу тут черт знает сколько лет. Ее друзьям нравится нью-йоркское лето! Иногда ее заклинивало на идее переехать в другую квартиру, с садом, где она могла бы завести собаку. Она часами изучала перечень сдаваемых квартир, в поисках той, где разрешается держать домашнее животное. Но в действительности сильнее всего ей хотелось наконец-то посвятить все свои силы себе, своему творчеству. Даже если этим летом Аура не сможет преодолеть потребность поехать к матери — а я уверен, что не сможет; хотя кто знает? — я мог бы настоять, чтобы мы поехали туда всего на месяц. Нам вообще не нужно было ехать! Я должен был помочь ей хоть раз поступить беспощадно и эгоистично, возможно, именно об этом она так мечтала. Я мог бы найти квартиру с садом, в районе подешевле. В апреле жильцы под нами съехали, и мы могли переселиться. У нас было пять дней, чтобы принять решение. На заднем дворе росли розы, две яблони и смоковница, кусты, клумбы с цветами и зеленью, виноград увивал ограду, большая часть этих растений требовала постоянного ухода, мы не смогли бы уехать на лето и позволить саду зарасти травой или иссохнуть под палящим солнцем. К тому же эта квартира была на тысячу долларов дороже нашей. И завести животных было нельзя. Нет, Оуррра. Мне хотелось в Мексику. Присяжные всего мира, если вы и должны признать меня в чем-то виновным, то в этих дурацких расчетах. Тем летом мы должны были остаться в Нью-Йорке и ухаживать за собственным садом. Вам нравится этот сад?

Годами Аура боялась, что Родриго бросит мать. Основной проблемой их супружеской жизни Родриго считал усугублявшееся пьянство Хуаниты, однако были и другие. С еще большей, чем ранее, настойчивостью Аура умоляла и убеждала мать обратиться за помощью. Ежедневно разговаривая по телефону и в интернете, они ожесточенно ругались по этому поводу. Однажды вечером в конце рождественских каникул Хуанита и Родриго присоединились к нам в кафе в Кондесе. Мы сидели за большим круглым столом и выпивали с друзьями. Когда все стали расходиться, Хуанита перегнулась через стол — ее глаза пристально оценивали количество оставшегося алкоголя, — сгребла все бокалы и допила один за другим. Хайме, испанец с густым голосом, отпустил очередную добродушную шутку, что-то вроде: «Ох, проклятье, она меня опередила». Аура старалась перенести это стоически, но ее стыд и злость впивались в меня, словно кинжалы. Ее щеки стали почти серыми, лицо приобрело жесткое выражение, губы сжались в тонкую линию, их уголки опустились, в глазах не было и следа хмельного веселья, только грусть, я словно увидел ее постаревшей, как если бы жизнь принесла ей лишь горькое разочарование. Она бросила взгляд на стоявшего с виноватым и беспомощным видом отчима и подошла к матери. Больше года назад Родриго оставил на заднем сиденье машины Хуаниты руководство по тому, как вести себя в процессе развода, и теперь оно всегда было там, подобно спящему скунсу, которого никто не рискует тронуть. Аура была убеждена, что мать пила из страха быть брошенной и из-за другой глубокой, незаживающей раны — длительной ссоры со своей матерью. К тому же Аура жила в Нью-Йорке, превращаясь в самостоятельную женщину, замужнюю, с собственными амбициями, уделяя матери все меньше и меньше времени. Покинутая, одинокая, всего боящаяся, отрезанная от мира со всех сторон — так Хуанита проживала свою жизнь. Несмотря на все намеки и угрозы, Аура не верила, что Родриго решится уйти, и причиной тому были деньги: он не зарабатывал достаточно, чтобы обеспечить себе приличную жизнь. Родриго проводил в разъездах почти всю неделю, а с недавних пор и выходные. Он все еще был атлетически сложен, моложав; было трудно предположить, что у него нет любовницы. Даже просто стоя рядом, он излучал жестокость, но, несмотря ни на что, чувствовалось, что он привязан к Хуаните, что она для него больше, чем банальный источник комфорта. В ней было так много силы, тока, и он, простой и довольно вялый человек, не мог прожить без ее энергии. Она держала его на крючке.

Но также было ясно, что, став дедушкой, Родриго стремился проводить как можно больше времени с внуками, мальчиками двух и четырех лет и новорожденной девочкой. Раньше по праздникам Родриго оставался с Хуанитой и Аурой, улучая момент, чтобы позвонить или встретиться с давно изгнанной из семьи дочерью, Катей, но с рождением внуков его приоритеты изменились. Аура боялась, что стремительно крепнущая привязанность Родриго к семье Кати наряду с категорическим отказом Хуаниты признать сам факт ее существования станет главным аргументом для отчима в окончательном решении покинуть ее мать. А что, если они все вместе станут проводить праздники — Рождество, День отца, — сможет ли это удержать Родриго в семье? Это была моя идея, и, обсудив ее с Аурой, я поговорил с Родриго. Так начались наши тайные встречи с ним и Катей. В этой высокой дипломатии мне отводилась роль особого посланника. Аура не виделась со сводной сестрой двенадцать лет. Наше общение по настоянию Ауры держалось в строжайшем секрете от ее матери. Мы встречались с Родриго и Катей дважды, сначала летом и еще раз зимой, в двух разных ресторанах. Оба раза Катя приезжала с мужем — менеджером среднего звена на транснациональном предприятии по производству бытовой техники, расположенном где-то на окраине. Они одевались как молодая пара из пригорода, на первой встрече Катя была в сером платье-сарафане поверх белой блузки, в неброских золотых серьгах и цепочке; ее муж — в алом свитере и темных брюках. Катя все еще выглядела как бойкая первая красавица школы. Ее длинные каштановые волосы блестели и были аккуратно причесаны. У нее была открытая улыбка, по крайней мере мне она казалась дружелюбной, но в глубине веселых глаз затаилась опаска. Это было что-то мрачное, что-то из ее детства или бесшабашной юности, нечто такое, что она, вероятнее всего, никогда не обсуждала ни с кем, кроме доктора Норы Банини. Я думаю, что поэтому она мне и понравилась; она меня заинтересовала, я почувствовал с ней родство. Я тоже скрывал многое из своего прошлого. Мы оба сделали немало, чтобы сохранить свою целостность и стать теми, кем мы стали. Я сказал Ауре, что не могу понять родителя, пусть и приемного, навсегда изгоняющего даже уже взрослого, девятнадцатилетнего ребенка из семьи и отказывающегося от любых попыток примирения. Конечно, и сама Катя никогда не стремилась простить или быть прощенной. Только потом я узнал, сколь жестока она была в детстве с Аурой — об этом мне рассказала Фабис, об этом я прочел в дневниках жены.

Катя изо всех сил сдерживала радость, и я не мог не заметить, что она получила от нашей встречи большое удовольствие. Мы попросили ее помочь нам спасти брак Хуаниты. Катя дала понять, что в принципе не против. Она посмотрела на Ауру через стол и сказала, что скучала по младшей сестричке. Аура улыбнулась в ответ и, вжавшись в стул, ответила, что тоже скучала. Катя сказала, что при определенных обстоятельствах она допускает, что вся семья соберется на Рождество, но… но… Дабы простимулировать Катю, я произнес страстную речь о важности семьи, представив себя «главным хранителем семейных уз». Родриго и Аура в изумлении уставились на меня, и с робкой улыбкой Аура спросила: ты кто? Я почувствовал, что краснею. Они отлично знали, что никакой я не хранитель, на нашей свадьбе не было ни одного моего родственника и это ничуть меня не огорчило. Слушайте, мог бы я возразить, я тут пытаюсь вести дипломатические переговоры, а не выступать в роли Моисея или Иисуса. Я имею в виду, сказал я Ауре, что, как только речь зашла о тебе, твоей семье и семье, которую мы с тобой создаем, я стал и навсегда останусь хранителем семейственности. Катя засияла: Аура! Ты беременна? Не-е-ет, ответила Аура, пока нет. Но когда-нибудь обязательно будет, встрял я, и Аура кивнула, а Родриго посмотрел на нас с отеческой любовью и одобрением и сказал: Бог даст.

Против нашего предложения выступил только муж Кати. Он выглядел подтянутым, крепким, слегка мрачноватым, но, когда заговорил, его слова прозвучали очень резко. Зачем им это нужно, спросил он. Он знал, что Хуанита сложный человек. Ради чего подвергать жену, детей, их спокойную семейную жизнь риску столкнуться со сложной ситуацией и этой сложной женщиной, да еще в канун Рождества? Да и вообще, не слишком ли поздно все спохватились? С чего Кате понадобилось спасать брак отца? Разве не логичнее ей хотеть, чтобы этот брак распался? Аура выглядела так, словно ее вот-вот стошнит, как будто она только что впихнула в себя целый сандвич с пастрами. Одно ее присутствие здесь уже было предательством по отношению к матери. Аура могла бы позволить себе немного позлорадствовать: это она жила в Нью-Йорке, писала диссертацию, это она была на пути к своей мечте — стать писательницей. Но сомневаюсь, что Катя считала себя обиженной: они жили в собственном домике в пригороде, как большинство семейных пар среднего класса. У нее были прекрасные дети, молодой преданный муж, работа аналитиком на полставки в фирме, которая занималась исследованиями рынка. На следующей нашей встрече муж Кати сказал, что Хуанита должна первой попросить прощения и сделать шаг к воссоединению. Вероятно, он считал, что описывает приемлемый вариант примирения. Если бы он сам додумался предложить такое, возможно, так бы оно и было.

Аура сказала: я здесь только для того, чтобы помочь матери. Если папа бросит ее сейчас, когда она столь уязвима, это ее убьет. Если есть хоть один шанс все исправить и сделать так, чтобы папа захотел остаться, то я обязана попросить вас о помощи. Но если вы хоть немного знаете мою мать — и она посмотрела Кате в глаза, — то должны понимать: она никогда не согласится первой попросить прощения.

Мы договорились с Катей и ее мужем продолжить переговоры будущим летом, во время нашего очередного приезда из Нью-Йорка. Но все оказалось напрасным. Весной, примерно за месяц до тридцатилетия Ауры, Родриго ушел. Однажды утром, когда Хуанита была на работе и Родриго тоже должен был быть на работе, он вернулся в квартиру, быстро покидал вещи в коробки, отнес их в машину и уехал. Смылся, как крыса, сказала Ауре по телефону домработница Урсула. Он даже сбежал не на своей машине, забрав маленькую красную «шевроле» Ауры, на которой ездил все последнее время, как будто был ее хозяином. А где он собирается жить, усмехнулась Аура, — под мостом? Эта шутка помогла ей пережить горечь потери. Надеюсь, Родриго сегодня сладко спится под его мостом! Нам было неизвестно, где он живет, вероятнее всего, с Катей, рассуждали мы. Поначалу я был удивлен, что повторная утрата отца не разбередила старую рану и не произвела на Ауру большого впечатления. Оказалось, Аура была права: красной нитью сквозь ее жизнь проходила лишь одна печальная история об Отце. Для нее Родриго был и оставался прежде всего «мужем», и теперь его просто не стало. Спустя несколько дней после его побега мы с Аурой полетели в Мехико. Это была первая из двух наших поездок той последней весной — на выходные, мы вылетали в пятницу вечером сразу после занятий Ауры. В те дни мы не возвращались вечером в квартиру в Эскандоне, а оставались ночевать у Хуаниты. Я спал один на раскладушке в кабинете, а Аура в постели с матерью.

Хотя чисто теоретически никто не должен был жить в квартире в Эскандоне, с тех пор как Хуанита и ее адвокаты выставили меня оттуда, Фабис, жившая напротив, написала мне, что несколько раз замечала ночью свет в окнах нашей спальни. Возвращаясь поздно вечером после свидания с Хуанкой, своим парнем, она стояла у двери и в сентиментальном порыве скребла ключом по стальной панели — обычно так они с Аурой вызывали друг друга, — повторяя имя Ауры, и тут, по ее словам, огни в спальне начали мигать. Духи, которые подают сигналы живым, включая и выключая свет, — разве они не появляются в каждом рассказе о привидениях? В то последнее лето мы с Аурой улетали третьего июля. Год спустя, когда я полетел в Мехико на первую годовщину, я снова сел на тот же вечерний рейс из Ньюарка третьего июля и из аэропорта приехал прямо к Фабис, жившей напротив нас с Аурой. У нашей квартиры было длинное горизонтальное окно с матовым стеклом, выходящее в общий холл, а выше него, на уровне спальни, находилось высокое вертикальное окно, задернутое шторой. Когда я приехал, там было темно, но я все равно постоял у нашей двери, погладил ее, нашептывая имя Ауры. Свет не включился. Фабис сказала, что последний раз видела его больше месяца назад. Сложно было представить, что Хуанита приезжала и спала в нашей постели, которую я не забрал с собой. Однако в течение нескольких последних недель кто-то все же побывал там и отключил наш автоответчик. Я долгие месяцы звонил из Бруклина, чтобы послушать бодрое хриплое приветствие Ауры, до тех пор пока как-то раз она не перестала отвечать — как выяснилось, навсегда. Но Фабис выяснила у одной из тетушек, что произошло. Родриго забрал автоответчик в новую квартиру, которую снял где-то в городе. Он продолжал ездить на маленькой красной «шевроле» Ауры. Несколько недель после ее смерти Родриго жил у Хуаниты; он пробыл с Хуанитой столько, сколько смог, но это не склеило их брак. Прежде чем найти постоянное жилье, не мог ли он украдкой ночевать здесь?

Бетонная стена высотой в восемь футов отделяла наш маленький внутренний дворик от тыльной стороны гаража. Я видел, что над ней возвышался бамбук, скрывая от глаз стену старой фабрики по соседству. Бамбук дорос до квартиры над нами, у которой на эту сторону тоже выходила стеклянная стена, но не было своего дворика. Так что им был виден наш бамбук, густая сочная зелень его громадных побегов, шелестящих и раскачивающихся от ветра или дождя, изящные стволы, похожие на тонкие ноги богомолов. Я не был знаком с соседями сверху. Но был уверен: весь дом знает о смерти девушки с нижнего этажа. Интересно, любуясь нашим бамбуком, думали ли они когда-нибудь об Ауре?

▄

Во время траурной мессы в часовне похоронного бюро Катя уверенно вошла в роль сестры, по крайней мере для меня. Мы практически вцепились друг в друга; вернее, она позволила мне вцепиться в нее. Пока священник над усыпанным цветами белым гробом монотонно рассказывал нам, как спокойна и счастлива теперь Аура, что «ее страдания завершились и она наконец-то воссоединилась с Господом», Катя стояла рядом, и я крепко сжимал ее ладонь. Она подвела меня к очереди за причастием, я опустился на колени, открыл рот и впервые за добрый десяток лет позволил священнику положить в него безвкусную воздушную облатку. Позже я почувствовал себя глупо, но я поступил так не по своей воле: меня вели, я хотел, чтобы меня вели, в тот момент меня легко можно было привести и к краю обрыва. Когда и моя мать по телефону сказала, что Аура теперь в мире и покое с Господом Богом, я так разозлился, что не разговаривал с ней несколько месяцев.

Два года назад, после того как мама сломала шейку бедра, сестры продали дом в Намосете, и мама переехала в дом престарелых во Флориде, где ей предоставили небольшую квартирку. Когда мы ее навещали, мама запускала свою слабую руку в гриву Ауры — в тот момент она как раз отращивала волосы — и говорила: но почему ты никогда не причесываешься, Аура? Неужели тебе нравится, когда волосы лезут в глаза? Ну-ка дай мне расческу! — мать заставляла Ауру наклониться и с недоуменным видом и явным напряжением медленно проводила расческой по ее волосам, но после нескольких движений, словно изнемогая, сдавалась, возвращала Ауре расческу и с хитрым хихиканьем говорила: так все-таки их можно расчесать, не так ли? А еще мама говорила: Аура, ну почему ты так одеваешься? Где это видано, надевать джинсы под платье?

Потом Аура говорила: ах, Франсиско, твоя мама совсем не та утонченная маленькая леди, какой ее все считают. О-о-ох, да она та еще штучка! Со мной она просто валяет дурака. Аура всегда называла мою мать Сеньора. Я просил ее не делать этого, ведь мама могла подумать, будто она наш начальник. Я же не называю твою мать Сеньорой? Зови ее Йоландой или Йолой. Аура обещала, но в следующем же разговоре возвращалась к Сеньоре.

Когда у Ауры были длинные волосы? Когда короткие? Почему я не могу этого вспомнить? Это должно было отпечататься в памяти, как штампы о пересечении границ в паспорте: июнь 2005-го — короткие, февраль 2007-го — длинные…

Первую годовщину я планировал провести в Масунте, а затем, в тот же вечер двадцать четвертого, улететь назад в Мехико. Следующим утром в церкви в Кондесе должна была состояться заказанная мной поминальная месса. Когда после смерти Ауры Хуанита и Леопольдо начали грозить мне своими адвокатами, друзья тоже подыскали мне юриста. Его звали Саул Либнич, у него был партнер, их контора располагалась возле посольства США. В основном они брались за уголовные дела, заведенные на служащих — «белых воротничков», а также специализировались на юридической помощи американцам, попавшим в затруднительное положение в Мексике. Тем летом я взял в субаренду на лето квартиру-студию в Кондесе. Либнич жил неподалеку, поэтому, когда нам нужно было поговорить, мы встречались за завтраком во фреш-баре на Амстердам. Ему было около тридцати, ростом он был с меня, с бритой головой и честными, водянистыми глазами. Тем утром Либнич объяснял, что раз дело заведено, а я все равно собираюсь на побережье, то нужно обязательно назначить встречу с окружным прокурором в Пуэрто-Анхель. Дело было открыто в Мехико, сказал он, но потом перенаправлено в Пуэрто-Анхель. Я спросил: что это, собственно, означает, что дело было заведено? Это означает, сказал он, что теперь расследование смерти Ауры переходит под юрисдикцию окружной прокуратуры Пуэрто-Анхель. Мы вполне могли предположить, что против меня нет никаких улик. Ордер на арест точно не выписывался. Но поскольку я прежде не давал показаний, следовало соблюсти формальности и наконец это сделать. Я давал показания, напомнил ему я, но их не приняли, поскольку у меня не оказалось паспорта. Да, но чтобы закрыть это дело, я обязан дать показания. А принимая во внимание поведение матери и дяди Ауры, сказал Либнич, я сам должен быть заинтересован в том, чтобы дело поскорее закрыли. Он советует взять его с собой в Пуэрто-Анхель. Мне нужно будет оплатить все расходы на поездку в дополнение к его гонорару. Когда он назвал сумму, я спросил, насколько необходимо его присутствие, он ответил, что по желанию. Я сказал, что не могу себе этого позволить. Либнич ответил, что назначил мне встречу с прокурором и выяснил, на каком этапе находится дело. За его работу все равно нужно будет заплатить, наличными. Безусловно, ответил я. Саул, спросил я, какова вероятность того, что я попаду в ловушку? Ведь штатом Оахака правит ИРП. Учитывая влияние дяди Ауры и тех адвокатов, которыми пугала меня Хуанита, может ли случиться так, что окружная прокуратура получит приказ или взятку, и я буду арестован? Могут ли они привлечь подставных свидетелей? Либнич сказал, что вряд ли такое случится, однако мы все знаем, как устроено мексиканское правосудие, так что полностью исключить эту возможность нельзя; поэтому — в качестве меры предосторожности — он и предложил поехать со мной. Я подумаю, сказал я, но я действительно не могу себе этого позволить. Еще он сказал, чтобы я не волновался слишком сильно; похоже, самое плохое уже позади. Думаю, я нашел бы деньги, чтобы взять его с собой, но я не хотел, чтобы в первую годовщину смерти Ауры со мной в Масунте оказался адвокат.

Родители Фабис пригласили меня и Родриго на ужин. Мы не виделись со дня похорон, хотя немного переписывались по электронной почте. Мы пошли в кабинет отца Фабис, чтобы поговорить наедине. Родриго рассказал, что Хуанита все еще винит меня в смерти Ауры. Но она больше не считает меня убийцей. Хуанита думает, сказал Родриго, что я не смог уберечь Ауру от ее собственной импульсивности. И теперь она ставит мне в вину роковую безответственность.

Я кивнул. Я понимал, что Родриго не хочет обсуждать, правда это или нет. В любом случае, подумал я, нельзя сказать, что я защитил ее. Я определенно этого не сделал. Мать всегда боялась за жизнь дочери и изо всех сил старалась защитить ее от ее же собственной импульсивности. А я? Считал ли я Ауру чересчур импульсивной? Назвал ли я ее импульсивной хотя бы раз?

Хуанита больше не общалась ни с тетушками, ни с Вики. Как написала мне Вики, причиной тому был отказ Хуаниты поддерживать отношения с кем бы то ни было, кто не считал меня виновным в смерти ее дочери, или кто смел предполагать, как выразилась Вики, что я был «любовью всей жизни Ауры». Но Хуанита, думал я, была уверена, что наши отношения — лишь мимолетный эпизод; что-то вроде случайно незапертой двери, через которую убийца проник в дом. Память Хуаниты хранила двадцать лет, проведенных рядом с Аурой, и все эти годы они были центром вселенной друг для друга. Что значат по сравнению с этим наши четыре года? От старого приятеля Ауры, до сих пор работавшего в Национальном университете, я слышал, что Хуанита теперь рассказывает всем, будто Аура — как я понял, скорее, ее дух или призрак — живет в квартире вместе с ней. В этом не было ничего странного. По меньшей мере пару недель я был уверен, что дух Ауры поселился в дереве в конце нашего квартала, и с тех пор, проходя мимо, я не мог избавиться от чувства вины за то, что предал Ауру, не приложил достаточно усилий, чтобы уберечь эту веру, что больше не останавливался поцеловать ствол или просто пошептаться с ним.

Насколько было известно Родриго, Хуанита пока ничего не сделала с прахом Ауры.

Я сказал: если когда-нибудь ему покажется, что наш разговор с Хуанитой может хоть как-то ей помочь, я готов.

Он сказал, что абсолютно уверен: Хуанита не хочет со мной говорить. Но если мне нужно побеседовать с ней, то я могу послать письмо и попросить, предложил он. Он дал мне новый электронный адрес Хуаниты: это было имя Ауры и несколько цифр. У меня тоже был новый имейл: AUFRA и несколько цифр. Как мы похожи, подумал я; в каком-то смысле мы унизительно похожи.

У меня нет нужды говорить с Хуанитой, сказал я. Но если ей это как-то поможет, я напишу, потому что Ауре этого бы хотелось.

Но, случись такой разговор, что я могу сказать? Я не убивал твою дочь. Она не захочет этого слышать. Я убил твою дочь, прости. Я виноват. Ты была права, обвиняя меня. Облегчит ли это ее страдания?

Что я могу сказать тебе, Хуанита, чтобы ты перестала думать обо мне, чтобы избавилась от разрушающего тебя гнева? Если, конечно, ты действительно думаешь обо мне, страдаешь от своего гнева и жаждешь освобождения. Может, это и не так. Некоторым людям просто необходимо кого-нибудь винить, это их способ не сойти с ума, их стимул продолжать жить. И наоборот, Хуанита: могу ли я сказать что-то, что освободило бы меня от постоянных мыслей о тебе, что не позволило бы больше тебе и твоему гневу вставать между мной и Аурой, преследовать меня в моей скорби?

Каждый вечер, ложась спать, я надеюсь, что мне приснится Аура, но часто вместо нее мне снятся кошмары о Хуаните.

За ужином Родриго пустил по кругу свой мобильник с фотографией новой подружки. Блондинка, возможно, крашеная, выглядящая существенно моложе его; на снимке она замотана в покрывало, плечо обнажено. Родриго с торжественным видом жреца наблюдал, как мы передаем друг другу телефон. Повезло ему, подумал я. Именно так и должен жить мужчина после развода. Он отсканировал и загрузил в мобильник несколько детских фотографий Ауры, на следующий день он прислал мне их по электронной почте.

Три лета подряд мы с Аурой в выходные устраивали в нашем дворике барбекю для друзей и членов семьи. Каждый раз мы готовили около сотни бургеров, плюс сосиски, ребрышки и хот-доги для детей. Я делал барбекю, а Аура и Фабис все остальное — салаты и лапшу по-мексикански. Три лета подряд — вполне достаточно, чтобы у нас родилась собственная семейная традиция, думал я. Что ж, этим летом я буду делать барбекю во дворике Фабис, после поминальной службы. Я пригласил Родриго и Катю. На самом деле я попросил Родриго позвать Хуаниту, хотя прекрасно знал, что нет ни единого шанса, что она придет. Он ответил, что в эти дни Леопольдо увезет ее из города.

Во время поминальной службы мы с Фабис и ее матерью сидели позади Родриго, Кати, ее мужа и их троих детей. Маленькая дочка Кати с волосами, завязанными в хвостик, все время удирала от мамы, ползком пробираясь по скамье на колени к Родриго, чтобы подергать его за щеки своими крошечными ручками. Он излучал гордость молодого деда. Муж Кати все время порывался взять ее за руку и втихаря целовал в щеку. Она прекрасно выглядела. Хоть я и редко вижу Катю, подумал я, но с каждой встречей проникаюсь к ней все большей любовью. Она располагала к себе. Все-таки люди меняются, растут над собой, и удачный брак с тем, кто обожает и боготворит тебя, очень этому способствует.

27

Позапрошлым летом мы с Аурой провели несколько дней с Хайме, Изабель и их детьми в Сан-Агустинильо, на пляже, примыкающем к Масунте. Они вместе с еще одной парой, профессором литературы и его женой, и друзьями из Мадрида сняли несколько бунгало на берегу. Аура училась у этого профессора в Национальном университете. Он был очень кротким и обходительным человеком. Думаю, не было большим секретом, что десять лет назад, когда Аура еще была студенткой, он запал на нее, уж Аура-то об этом знала. Я видел, как он украдкой смотрел на нее застывшим, слегка озадаченным взглядом, и я знал, о чем он думает: «Как сейчас помню». Как-то раз, когда мы молча сидели и слушали прибой, профессор рассказал о своем друге, поэте Мануэле Уласиа, который несколько лет назад утонул где-то у побережья Тихого океана.

В конце пляжа валуны и скалы, выступавшие острой грядой в море, огораживали берег и образовывали у самой его кромки прекрасную мелкую заводь для детских игр.

Но с другой стороны крутого, зазубренного мыса бушевали волны. Именно туда отправился поплавать на следующий день профессор, когда мы услышали его панические крики: на помощь, на помощь! Мы с Хайме, неуклюже вскарабкавшись на скалы, полупрыгнули, полуплюхнулись в воду слишком далеко от профессора, чтобы ему помочь, но Аура запрыгнула на огромный валун, взлетела в воздух и, словно луч, сверкнувший в небе, приземлилась прямо рядом с профессором, обхватила его рукой поперек груди и оттащила в безопасное место. Профессора вряд ли унесло бы в открытый океан, он просто потерял над собой контроль под натиском стихии и пребывал в крайнем смущении после случившегося. Однако это ни капли не умаляло героизма Ауры. Аура спасла мне жизнь, потрясенно бормотал профессор, будто пытаясь не воспринимать произошедшее всерьез, но это плохо ему удавалось. Аура спасла вашу жизнь! — шумели мы. Mi amor, о чем ты думала? Я услышала его крики, сказала она, и среагировала! Импульсивная, да, не успевающая ни задуматься, ни испугаться. Быстрая, импульсивная, бесстрашная женщина-супергерой, совершенно искренне думал я. Моя Аура! Какой прекрасной она будет матерью! Мы всласть поиздевались надо мной и Хайме: профессор бы точно утонул, если бы его спасение зависело только от нас. Я был раздосадован, что через пару часов, после обеда и сиесты, никто уже не хотел обсуждать геройский поступок Ауры, поскольку все сочли более важным пощадить чувства профессора, а вернее, чувства его жены и детей, и забыли об этом случае.

А что, если бы они попали в настоящий водоворот, который утянул бы профессора и Ауру в океан и погубил обоих? Что бы тогда сказали об импульсивности Ауры?

Импульсивность: необузданный вихрь, разрывающий тебя изнутри.

Первоначально мы планировали поехать в Мексику в конце мая или июне, но Аура решила задержаться, чтобы преподавать испанский в ходе летнего семестра в Коламбии. Она снова беспокоилась о своем резюме, дополнительные деньги нам бы тоже пригодились, да и она не спешила возвращаться в Мексику. Но нам нужно было кое-что сделать в квартире в Мехико, поэтому мы решили, что я съезжу туда в начале июня и подготовлю все к нашему приезду. Аура составила список: нужно было найти плотника, чтобы сколотить книжные полки, установить дополнительное освещение, нам требовалось кое-что для кухни, и ей необходим был стол. Я предвкушал, что проведу несколько дней в Мехико совершенно один, как в старые добрые времена. Но после нескольких беспутных вечеров в барах и последующего тяжелого похмелья я чувствовал себя обескураженным. Чего я, собственно, ожидал? Я скучал по Ауре, она скучала по мне. Нам выставят огромный счет за разговоры по мобильному, жаловался я ей в письме. В ответ она написала: для этого мы работаем и получаем зарплату, Франсиско. Я купил ей стол с темно-красной отделкой. Я нашел самого мастеровитого плотника и улетел домой.

▄

3 июля 2007 года, после обеда, примерно в половине третьего Аура в последний раз вышла из дверей бруклинской квартиры, а я отнес багаж в стоявшее внизу такси. Мы не взяли с собой ее разноцветное покрывало, оставив его дожидаться нас в кладовке; ее лишенный седла велосипед был пристегнут к железной ограде двумя замками. К четырем часам мы сидели в зале ожидания аэропорта Ньюарка, получив один билет бизнес-класса в качестве бонуса за накопленные мной мили. Естественно, я предложил Ауре перейти в бизнес-класс, а сам сел в эконом. Мы выпили шампанского и подняли бокалы за лето.

К концу нашей первой недели в Мексике Аура раскрепостилась и начала наслаждаться жизнью. Мы выходили в свет, встречались с друзьями. Она читала «Короткую жизнь» Хуана Карлоса Онетти. Аура была поглощена творчеством Онетти всю весну. Рассказ, который она писала на испанском, был о молодом человеке, бросившем аспирантуру в США, чтобы работать учителем в школе в мексиканской провинции; плодом воображения мексиканского Кафки казались не только школа и ее сотрудники, как было написано в одной из рецензий, но и тяжелые полуночные телефонные разговоры главного героя с живущим в Мехико отцом. Рассказ называется «Жизнь в другом месте». Она работала внизу за новым столом, настежь распахнув ведущую во дворик дверь. Аура любила свою квартиру. Она была убеждена, что в скором времени будет проводить здесь не только лето и каникулы, и я тоже был этому рад. Если она собиралась писать в основном на испанском, а тогда она думала именно так, имело смысл какое-то время пожить в Мехико, ну а если мы родим ребенка, то она тем более хотела жить рядом с матерью.

Прямо за углом нашего дома, на Патриотисмо, открылся новый торговый центр. Наш район располагался в получасе ходьбы от Кондесы, до недавнего времени здесь не было ни одного приличного магазина или ресторанчика, чтобы перекусить, за исключением нескольких крошечных забегаловок и уличных лотков, а чашку кофе выпить и вовсе было негде. Теперь же, наряду с магазинами разных торговых марок, в нашем распоряжении оказались «Старбакс», «Санборне», «Итальяни» и несколько других известных сетевых ресторанов, располагавшихся под одной крышей и вызывавших у Ауры ностальгию по детству. Несколько раз мы ходили туда на ланч, поднимаясь на длинном эскалаторе к ресторанам, и однажды даже остались посмотреть фильм про восточные единоборства с Брэндоном Ли в главной роли, транслировавшийся на гигантских экранах. Как-то вечером Аура купила в «Санборне» футляр с китайскими игральными палочками, которые мы захватили в располагавшийся в том же центре «Фрайдис», где и играли, распивая пиво и текилу. Это была на удивление захватывающая игра, требовавшая твердой руки и ловкости карманного вора. Аура за явным преимуществом выигрывала каждую партию. Теперь картонный футляр лежал на алтаре. Но когда я открыл его и высыпал палочки на обеденный стол, вместо мистического сияния, которое, как мне казалось, должно было вырваться из картонного тубуса — что-то вроде сохранившегося отсвета того счастливого часа или следа от легчайших касаний пальчиков Ауры и ее смеха, — я не увидел ничего. Я сидел наедине с кучкой палочек.

Быть может, память переоценивают. Быть может, забвение благотворней. (Покажите мне нового, другого Пруста, который пишет о забвении, и я немедленно сяду его читать.) Когда я пытаюсь удержать все воспоминания, я словно жонглирую сотней тысяч хрустальных шаров. Каждый раз, когда один из них вдребезги разбивается об пол, внутри меня появляется глубокая трещина, сквозь которую навсегда утекает частичка нас, прежних. Я не продал бы этот футляр с палочками и за тысячу долларов.

В «Старбаксе» Аура, остановившись у витрины с бирюзовым кофейником, умоляюще подняла брови и послала мне ту улыбку, которую всегда использовала, если ей хотелось купить что-нибудь неразумное. Дома у нее уже был один кофейник, только черный. Я спросил, сколько он стоит. Она ответила. И мы должны спустить сорок долларов, чтобы в нашей кухне появилось ярко-бирюзовое пятно?

У тебя уже есть один, точно такой же, сказал я.

Она не смогла скрыть разочарования и поставила кофейник на место. После случившегося этот кофейник предстает еще одним жутким знамением или подсказкой, которые я проворонил или не смог понять. Учитывая ту роль, которую ее старому кофейнику суждено будет сыграть по пути в Масунте, он скорее похож на доказательство или улику, хотя и не в традиционном смысле этих слов.

Что, если бы я купил ей тот бирюзовый кофейник?..

3 июля 2008-го, через год после нашего полета в Мексику из аэропорта Ньюарка, я снова здесь: тот же вечерний рейс, та же замена эконом-класса на бизнес. На пути к Мехико мне пришлось заполнить иммиграционную карту, включая графу «семейное положение»: женат или холост. Я отметил, что женат, как всегда отмечал в анкетах подобного рода. Спустя три недели, 22 июля, я полечу в Пуэрто-Эскондидо и на следующий день возьму такси до офиса окружного прокурора в Пуэрто-Анхель, в переулке у затхлой гавани.

Табличка на закрытой двери в конце короткого коридора гласит «Управление уголовного розыска». Но окружной прокурор отводит меня в каморку без окон, в которой стоит непременный громоздкий старый компьютер. Свет в помещении кажется таким слабым и мерцающим, будто это сам воздух моргает. Вскоре обнаруживается причина: пластиковые лопасти вентилятора крутятся под двумя вмонтированными в потолок лампочками. Окружной прокурор оказался долговязым молодым человеком с сильно загорелым точеным лицом и блестящими черными аккуратно зачесанными назад волосами. В тот день я расскажу ему свою версию произошедшего так, как никому не рассказывал с того самого дня, когда умерла Аура и я исповедовался женщине в отделении полиции, которая напечатала мой рассказ, но не приняла его в качестве официального свидетельства, поскольку у меня не было паспорта. С тех самых пор эта история плескалась во мне, видоизменялась, теряя и обретая очертания, как плещется бурный поток, устремляясь в русло реки. В своем рассказе я брал на себя законную часть ответственности и вины, хотя и меньшую, чем хотелось бы Хуаните и Леопольдо, слишком малую, чтобы посадить меня в тюрьму, не подтасовав улики, но вполне достаточную, чтобы вина, ужас и самобичевание никогда не дали мне покоя. Но в тот день слова окружного прокурора в Пуэрто-Анхель снова изменят ход моего повествования.

Мы с Аурой и Фабис с ее бойфрендом сняли дом в Масунте, который был достаточно велик, чтобы вместить несколько друзей, которые, как мы надеялись, проведут с нами какое-то время. Сперва подруга Ауры Марьяна собиралась к нам присоединиться. В своей маленькой квартирке Марьяна делала массаж и лечила людей в духе мистической индуистской традиции; в университете она обучалась лаканианскому психоанализу, пока однажды, по ее собственному признанию, не поняла, что она предпочитает не сублимировать эго, а избавиться от него. Мы были в «Пата Негра», когда Марьяна сообщила, что не сможет приехать. Она с трудом сводила концы с концами и не могла позволить себе отпуск. Она сказала, что и вообще не хотела ехать в Масунте, поскольку здесь слишком сильные волны.

Что? Масунте безопасный пляж! Именно так все мы — Аура, я, Фабис и ее бойфренд Хуанка — единодушно ответили Марьяне. Как известно, Масунте расположен в изогнутой бухте, что защищает его от идущих из океана волн, уменьшает их высоту, скорость и силу и делает купание безопасным. Вентанилья и даже Сан-Агустинильо, распахнутые навстречу океану, куда менее предсказуемы. И если ты рискуешь, купаясь в Вентанилье, то что уж говорить о Пуэрто-Эскондидо и следующим за ним Зиполите, который печально известен своими подводными течениями, за что и прозван «Пляжем смерти»: здесь ежегодно тонет множество людей, но, несмотря ни на что, туристы продолжают приезжать, это излюбленное место хиппи, наркоманов, европейских нудистов и им подобных.

Я знаю, что, по сравнению с упомянутыми пляжами, Масунте кажется безопасным, сказала Марьяна. Но все-таки там невозможно спокойно поплавать. Возможно, я старею, но мне не нравится, когда меня сбивают волны и царапает галька, не нравится, когда песок забивается в купальник, в волосы и даже в рот.

Аура сказала, что если забраться подальше, туда, где волны еще не пенятся, то можно спокойно плавать. Аура всегда там плавала. Марьяна сказала, что предпочитает Карибы, особенно Тулум с его спокойным морем и центрами йоги. Да, сказал я, мне тоже нравится Тулум. Нам всем нравится Тулум. Но кто может позволить себе снять пляжный домик в Тулуме на целые две недели? И авиабилеты туда — что из Нью-Йорка, что из Мехико — значительно дороже. Но мы все любили Масунте. Волны здесь действительно были довольно крутыми, но они меня не пугали. Заходя в воду, я никогда не испытывал того дискомфорта в желудке, который ощущал при одной мысли о Пуэрто-Эскондидо. Волны в Масунте казались почти такими же, как в Веллфлите на Кейп-Коде, где еще подростком я учился бодисерфингу.

Выбирая отель поприличнее, во время первых поездок на это побережье мы с Аурой останавливались в Пуэрто-Эскондидо, но каждое утро на маршрутке доезжали до пляжа в Масунте — дорога занимала около сорока пяти минут, — а вечером возвращались на такси. В Пуэрто-Эскондидо, за несколько лет до знакомства с Аурой, я встречал новое тысячелетие в компании Хайме и Изабель; когда мы приехали, люди судачили о предательской волне, накануне бросившей трех серферов на скалы в дальнем конце пляжа, никто не выжил. В первое утро после купания я пошел позавтракать в кафе на берегу, где наткнулся на официанта — потрепанного итальянца, — рассказавшего, что его последняя встреча с океаном закончилась кровотечением из ушей. А Изабель вспомнила, что один из ее школьных учителей проводил здесь отпуск: как-то поздно вечером он прогуливался вдоль берега и необычайно мощная волна накрыла его и утащила в океан, учитель утонул. Ночью я лежал в номере, прислушивался к шуму волн, и мне мерещился звук перемалываемых ими костей. Только четыре года спустя я снова зашел в воду в Пуэрто-Эскондидо: мы с Аурой брали уроки серфинга во время трехдневных каникул. Тогда я сделал ей предложение. В ту секунду, когда я, лежа на доске, пытался встать на колени, волна налетела на меня, опрокинула и оглушила. Моя голова с неимоверной силой ударилась о песчаное дно, по позвоночнику пробежали мурашки; потрясенный и шатающийся, я выбрался на берег и сел. Инструктор смеялся. Он сказал, что Аура управляется с серфом куда лучше, чем я. Она растянулась на доске, крепко вцепившись в нее руками, инструктор катал ее по воде, словно малыша на санках, а потом с размаху подтолкнул на большую пенистую волну, обрушившуюся рядом с ними. Оказалось, что он никакой не инструктор. Он наврал нам, а доски без спросу утащил из магазина приятеля, который держал настоящую школу серфинга. Наш урок закончился, когда мать его друга ворвалась на пляж, крича, что этот инструктор вот-вот нас угробит, она потребовала, чтобы он немедленно вернул серфы.

Мы остановились в «Санта-Фе», одном из самых красивых отелей побережья. Когда мы шли по внутреннему дворику, спелый кокос сорвался с высокой пальмы и с глухим стуком раскололся о мостовую в нескольких дюймах позади меня. Мы посмеялись, но если бы он попал мне по голове, то запросто мог бы меня прикончить.

Через дорогу от отеля располагалась каменная площадка с видом на океан, и я подумал, что мог бы сделать предложение там, хоть и выглядело бы это чересчур картинно. Но и площадка не была идеальным местом, поскольку оттуда виднелось скопление скал, увенчанных жутковатым памятником — рукой тонущего человека, высунутой из бурлящей воды. Статуя была поставлена на средства семей пловцов и серферов из Мексики и других стран, погибших в этих водах.

Я спрятал бриллиантовое обручальное кольцо в сейф в нашем номере. Я не смог найти время и место в Пуэрто-Эскондидо и собирался сделать предложение в Масунте, куда мы ехали на целый день. Но где надежно спрятать кольцо, когда я пойду плавать? Я всегда опасался шатавшихся по пляжу вороватых наркоманов. В итоге вплоть до последнего вечера в Пуэрто-Эскондидо я так и не предложил ей выйти за меня. Моя шея онемела и болела от удара, полученного во время урока серфинга. Я простыл, и, что хуже всего, у меня разболелся живот после несвежих креветок, съеденных накануне. На ужин я смог осилить только тарелку куриного супа и неспешно выпить всего одну Маргариту. Отступать было некуда. Я не мог вернуться в Мехико, так и не сделав предложения. Извинившись, я встал из-за стола и поднялся в номер. Накрапывал дождь, один из тех моросящих тропических дождей, когда чувствуешь себя словно внутри пропитанного влагой облака, мягкого, как нежнейший шелк, касающийся лица. Наверное, романтичнее всего будет сделать предложение на берегу под этим мелким дождем, подумал я. Я зашел в ванную, а, когда вышел, открыл сейф и переложил коробочку с кольцом в карман. В комнату вошла Аура. Пойдем на пляж, сказал я. Зачем? — спросила она. Я не хочу на пляж, там дождь. Да разве это дождь, пойдем на пляж, мне нужно задать тебе один вопрос, ответил я. Она заметила, что я держу руку в кармане, и улыбнулась. Задай его здесь, рассмеялась она, эй, mi amor, что это у тебя там? Все очень серьезно, вытащив коробочку и опускаясь на одно колено, сказал я.

Теперь, оглядываясь назад, можно подумать, что Пуэрто-Эскондидо, где мы обручились, словно слал нам предупреждающие знаки, которые мы проигнорировали. Но это не так: мы не оставили их без внимания. Если не считать того урока серфинга, мы больше не купались на этом пляже. Мы ездили в Масунте, который считали безопасным. Но, может, и в Масунте было нечто, что могло предостеречь нас, какие-то предупреждающие знаки? Как знаки и предчувствия становятся уликами? Как определить, что знак был понят неправильно, что кто-то не принял мер предосторожности? Цепь улик подобна отпечаткам ног на тающем снегу.

Однажды утром, когда мы с Аурой, как обычно, ехали на маршрутке в Масунте, в Пуэрто-Эскондидо к нам подсела пара: они тоже приехали в отпуск — мексиканец, учившийся в Швеции и осевший там, и его шведская жена. Он был программистом или просто работал с компьютерами, точно не помню. Он сидел через проход от Ауры и на протяжении всего получаса езды до Масунте вел воодушевленный монолог о Мексике и ее пляжах. В Швеции тоже много чего есть, но такого пляжа, как в Масунте, нет нигде! Он даже назвал — нет, пропел! — длинный список фруктов, растущих на этом побережье, включая, он подчеркнул это особо, пять разных сортов бананов. В Масунте он никогда прежде не был. Мексиканец и его жена были в широкополых ковбойских шляпах, будто только что из магазина. Мы ехали до станции пересадки на другой автобус до Масунте, Сан-Агустинильо или Вентанильи, а они сошли раньше, чтобы перед пляжем посетить маленький музей-питомник морских черепах. Аура получила истинное наслаждение от занудной, самодовольной, мужланской речи мексиканца: лучшие пляжи в мире! Пять сортов бананов! Несколько грязных, окаймленных лесом тропинок вели из деревни на берег в закругленную бухту. Вдоль пляжа тянулись хижины с тростниковыми остроконечными крышами, рестораны, дешевые деревенские гостиницы и кемпинги; с другой стороны пляжа стояли сдаваемые на сутки зонтики, столики и лежаки — здесь мы и сидели, когда начался переполох, раздались крики о помощи и отдыхающие побежали на выручку пострадавшему. Мы тоже побежали и обнаружили мексиканца из Швеции, лежащего лицом вниз у кромки прибоя, в луже воды, глубиной всего в несколько дюймов, брыкающегося и кричащего так, словно он тонет. Его вынесли на берег и опустили на песок, где он и лег, кашляя, хватая ртом воздух и хрипя, над ним хлопотала его жена. Вокруг столпились зеваки. Некоторые видели, что произошло. Его сбило приливной волной, вероятно, мощный поток ошарашил его, он наглотался воды и запаниковал, хоть волна и ушла, почти вынеся его на берег. С ним все было в порядке. Мы вернулись к нашим лежакам. Чуть позже мы увидели, как они с женой бредут в своих шляпах, таща вещи. Мы попрощались, но нам ответила только она; он же угрюмо смотрел под ноги. Потом мы иногда вспоминали этого мексиканца-шведа: смешную и грустную историю не об угрозе как таковой, а скорее об опасности, которую таит в себе наивное отношение к жизни, — и всегда потешались.

Мы забронировали и оплатили билеты на ночной автобус первого класса до Пуэрто-Эскондидо на понедельник, 23 июля; сиденья автобуса раскладывались в почти полноценную кровать. Мы решили не лететь, поскольку Фабис была ограничена в средствах; в любом случае, они с Аурой всю жизнь ездили на пляж на автобусе. Это было новшеством — заранее спланировать недорогую поездку, я был счастлив сэкономить на авиабилетах. Хуанка должен был работать в первую неделю нашего отпуска и собирался приехать в следующие выходные. Примерно за неделю до отъезда я пошел к семейному врачу Ауры, чтобы пройти обследование и сдать первый в моей жизни анализ на холестерин и все такое. Аура весь год изводила меня, заставляя это сделать, а я отговаривался тем, что у меня нет времени. Я должен был получить результаты в субботу и показать их доктору в понедельник. По интернету мы следили за погодой в Пуэрто-Эскондидо: каждый день там было облачно и шел дождь; про Масунте мы ничего не нашли. В пятницу утром Аура показала мне черновик рассказа «Жизнь в другом месте» о своенравном учителе. Я многое похвалил, но сказал, что финал показался мне смазанным. На следующий день, в субботу, 21-го, в час дня, я как раз выходил из спортзала, когда мне на смартфон пришло сообщение от Ауры:

Фабиола у нас разговаривает по телефону а я делаю ей яичницу и кофе на завтрак. Я еще пью кофе и колдую над рассказом, который уже сильно изменился. Ты действительно считаешь меня художником, как сказал вчера вечером? Или ты просто флиртовал и подлизывался???… когда вернешься, тебе нужно будет забрать результаты анализов.

Я ответил: Конечно же ты художник, любовь моя; причем очень глубокий и тонко чувствующий.

Она ответила: Спасибо, mi amor, а когда ты вернешься?

Я ответил: Уже иду…

В 13:29 она написала: Иди скорее, мы выясняем, нельзя ли уехать сегодня! А то пропустим всю хорошую погоду.

Это было последнее письмо, полученное мной от Ауры.

Вернувшись домой, я застал Ауру и Фабис в состоянии крайнего возбуждения. Фабис поговорила по телефону с кем-то, кто только что вернулся из Масунте и утверждал, что погода великолепная и прогнозы в интернете врут. Нам лучше уехать прямо сегодня, потому что, по словам этого же друга, в конце недели точно начнутся дожди. Наши автобусные билеты не подлежали обмену, поскольку свободных мест не было, но Аура и Фабис придумали одну хитрость. Мы на автобусе доедем до Оахаки, переночуем и рано утром полетим в Пуэрто-Эскондидо на самолете маленькой авиакомпании «Аэровега», нам всего-то нужно перемахнуть через горы. Мы потеряем билеты на автобус, зато окажемся на пляже, пока погода еще не испортилась. Мое запястье почти зажило; к доктору я мог пойти и после возвращения. Быстрее собираться!

Должен ли я был восстать против этого нового плана? Нет, Оуррра, мы же оплатили билеты на автобус, нам пора прекратить транжирить деньги! А как же мой визит к врачу? Я мог и должен был это сказать; и я сказал, но не слишком убедительно. (Хуанита всегда ругала меня, что я с легкостью сдаюсь на милость Ауры.) Женщина, у которой мы собирались снять пляжный домик, отдала мне ключи. Мы уже были в дверях, когда Аура вспомнила, что забыла захватить кофейник. Он же нам пригодится, правда? Он не влез в ее чемодан, поэтому она сунула его в черный полиэтиленовый пакет, и мы спустились к такси.

На автобусной станции Эль Тапо у нас было достаточно времени, чтобы съесть в местной столовой по вкуснейшему жирному пирогу. Предполагалось, что до Оахаки около пяти часов езды. Когда мы доберемся, то успеем еще выпить в «Эль Сентраль». Но путь занял гораздо больше пяти часов. Когда мы прибыли в Оахаку, ее улицы были темны и пустынны, а нам предстоял подъем в полшестого утра, чтобы успеть в аэропорт. Мы переносили вещи из такси в хостел, когда Аура обнаружила, что забыла пакет с кофейником в автобусе. Еще в Эль Тапо, когда она засунула кофейник на полку над нашим сиденьем, где он вскоре был погребен под остальными вещами, я подумал, что мы запросто можем его забыть, и старался держать это в голове, но не удержал.

Что ж, зато теперь можно купить тот бирюзовый, сказал я.

Но этот кофейник у меня со времен Остина, расстроенно ответила Аура.

Я был не в восторге от перспективы провести ночь в хостеле. В мужской спальне на кушетках уже спало несколько других туристов, и я старался перемещаться как можно тише, не зажигая света. Это был просто хостел или молодежный хостел? — размышлял я. У меня было только одно тоненькое одеяло, поэтому я лег в майке и джинсах. Я лежал на узкой, жесткой кровати и злился на себя за то, что так легко поддался на уговоры срочно ехать кружным и дорогостоящим путем. Почему Ауре так не терпелось?

В эту ночь, пока мы спали, где была волна Ауры в своем долгом путешествии до Масунте? С тех пор я многое узнал о волнах и убежден: тогда эта волна уже существовала. Большинство поверхностных волн крупного размера, и даже средних, ежедневно накатывающих на побережье Масунте, проделывают тысячи километров. Ветер вызывает рябь на глади моря, и эта рябь дает ветру возможность зацепиться, сбивается в волны, и когда они начинают расти, ветер толкает их с еще большей силой, разгоняя и увеличивая высоту. Конечно, это не вода путешествует по свету, а энергия ветра; в турбулентном пространстве между небом и океаном частицы воды движутся кругами, как педали велосипеда, постоянно передавая энергию — от подножия до вершины, снова к подножию волны и вперед. Короткие, похожие на зыбь волны, какие часто бывают на озерах, приходят не издалека. Огромные волны черпают и накапливают энергию от сильных ветров, дующих над просторами морей, и проходят тысячи миль за много дней; это волны, которые мы лицезреем на побережье Тихого океана: приближаясь к берегу, они вздымаются, обретают кривой, изогнутый гребень, обрушиваются и рассыпаются пеной. Волна Ауры запросто могла зародиться за неделю или раньше во время шторма в теплых морях Индийского океана, где сильные ветра постоянно дуют в одном направлении. Чем старше волна, тем она опаснее; высота и крутизна волны, вычитал я, зависят от ее возраста. «Чем старше волна, тем она выше и длиннее, а соответственно, и быстрее». Где была волна Ауры в ту ночь, что мы провели на жестких кушетках хостела в Оахаке? Была ли это старая волна-убийца или относительно молодая, зародившаяся после тропического шторма всего в какой-нибудь тысяче миль от берега? У Борхеса есть стихотворение, заканчивающееся словами:

¿ Quién es el mar, quién soy? Lo sabré el día

Ulterior que sucede a la agonía[48].

«Кто море, а кто я? Я узнаю это в день, что придет после агонии» — «агония» в этом случае означает скорее «предсмертные судороги».

А может, я волна?

Около полудня следующего дня мы наконец добрались до дома в Масунте. У меня был нарисованный от руки план, разобраться в котором было трудно даже таксисту, но мы все-таки нашли длинный, узкий, окаймленный деревьями проход позади ресторанчика, примостившегося на крутом склоне; открыв расположенную в конце прохода калитку, мы начали взбираться к дому по крутой, растянувшейся на несколько уровней лестнице. Дом напоминал жилище швейцарской семьи Робинзонов[49], построившей хижину в ветвях раскидистого тропического дерева. Здесь было несколько крытых двориков, Аура выбрала самый большой и быстро переставила мебель так, что у нее получилось отдельное, замкнутое пространство для работы. Я занял маленькую тенистую веранду уровнем ниже. Фабис — графический дизайнер — была в настоящем отпуске, поэтому рабочего пространства ей не требовалось. Здесь было несколько спален с зашторенными окнами и кроватями, затянутыми москитными сетками, кругом висело множество гамаков, но лучшее спальное место располагалось на плоской крыше: оттуда открывался потрясающий вид на джунгли, залив и океан. Мы затащили наверх два тонких хлопчатобумажных матраса. Фабис тоже будет спать с нами вплоть до приезда Хуанки.

Тем вечером мы плавали в океане. Было пасмурно, накануне прошел ливень с ураганным ветром — первый дождь за несколько последних недель. Никто из тех, с кем нам удалось поговорить, не слышал, чтобы в ближайшие дни ожидались осадки. Но из-за шторма вода стала мутной, в ней плавали поломанные ветки, ошметки травы. Хотя Аура часто бывала на этом побережье и любила воду, она всегда очень боялась волн; в тот день они не были особенно высокими. Аура, вцепившись в мою руку, останавливалась у кромки воды; поджидая удобного момента, она наблюдала за чередой волн, а потом мы с разбегу залетали в воду. Уже в воде она обвивала руками мою шею и держалась так до тех пор, пока не чувствовала, что готова отплыть. Она ныряла под каждую волну, пока наконец не добиралась до открытой воды, где волны еще не пенились, а море было более тихим и будто качало ее на огромных качелях, поднимая на острые гребни. Ауре нравилось без устали плавать взад и вперед по этим могучим волнам, мне всегда казалось, что в такие моменты она делалась похожей на добродушного тюленя.

Море сегодня словно взбесилось, сказала Аура. Между гигантскими волнами пробегало множество небольших барашков: казалось, кто-то кидает в нас с неба камешки. Люди вокруг нас тоже занимались бодисерфингом, в основном молодые мужчины, подростки и мальчишки. Стремясь поймать волну, я держался ближе к берегу. Сначала, пропустив несколько, я удачно подгадал, рванул вперед и быстро поплыл к пенящемуся гребню, позволив подхватить и понести себя, вытянутого в струнку, с головой, торчащей над поверхностью воды, прямо перед ревущим переломом; в итоге, опрокинутый волной, я был захвачен силой и скоростью стихии, меня вынесло практически на самый берег. Но возвращаясь к Ауре, я улыбался от распиравшей меня гордости.

Это опасно? — спросила Аура. Она определенно спрашивала меня об этом. Ее интерес к бодисерфингу рос не по дням, а по часам. Она была куда лучшим пловцом, чем ее пятидесятилетний муж. И если уж у него получалось, то почему не получится у нее?

Опасно, сказал я, если врезаться в песок головой. Поэтому всегда нужно держать ее высоко. Так я ответил на вопрос Ауры, я уверен, что сказал ей не меньше, но и не больше.

Вылезая из воды, Аура тоже держалась за меня, пока небольшая волна, которую она поджидала, не уносила к берегу; она вскакивала и резво выбегала на песок, разбрызгивая морскую пену. Иногда выбраться было не так легко, поскольку волны неумолимо тянули назад. Море затягивало тебя, пока следующая волна снова не толкала вперед.

Тем вечером мы поужинали в ресторане «Армадилло», взгромоздившемся на склоне нашего холма. Проведя до этого практически бессонную ночь, мы улеглись рано, взобравшись на нашу крышу-спальню и включив фумигатор. Прилетевший с океана ветер играл листьями окружавших нас деревьев, и казалось, что где-то рядом шумит юное, неутомимое море. Утром нас разбудила какофония пронзительных птичьих криков, перед глазами открылся захватывающий вид на дугу залива, упиравшуюся одним краем в Пунта Комета, а другим — в холмы, разделявшие Сан-Агустинильо и Масунте. Тихий океан раскинулся перед нами, сливаясь на горизонте с голубой дымкой неба, по воде скользили рыбацкие шлюпки и грузовые суда. Мы спустились, оставив на крыше все еще спавшую Фабис. Ауре не терпелось сесть за компьютер. На кухне была кофеварка; кофе и кое-какие продукты мы купили накануне. Аура нарезала немного папайи. Когда я вспоминаю тот день, единственный день, который мы целиком провели на пляже, он кажется мне бесконечным, как два или даже три дня: время тянулось так медленно, как оно и должно тянуться на побережье.

Над чем я тогда работал? Я не помню. Возможно, пытался начать новую книгу. Мне также нужно было написать рецензию на новый перевод с португальского шестисотстраничного романа XIX века «Семейство Майа» Эсы де Кейроша. Я дочитал до того, как у молодого образованного лоботряса Карлоса Майа в декадентском Лиссабоне конца столетия завязываются романтические отношения с мадам Гомес. Я сидел в тени за грубо сколоченным деревянным столом и слушал птиц, наблюдал за мельтешащими над цветами колибри, вставал, прохаживался, снова садился и слегка завидовал Ауре, которая сосредоточенно стучала по клавишам, выбрав себе куда более комфортное рабочее место, чем я. Примерно в половине одиннадцатого мы все отправились завтракать в «Армадилло». Затем пошли на пляж. Бывший парень Ауры, X., теперь был владельцем популярного в Масунте бара, где по вечерам иногда играла живая музыка. Для меня этот парень был загадочной фигурой из прошлого Ауры. Я лишь знал, что, когда Ауре было восемнадцать или девятнадцать лет, X. разбил ей сердце. Он стал хиппи, бросил университет и уехал в Масунте. Я уже встречался с ним прошлым летом, когда мы смотрели в его баре финальный матч чемпионата мира между Францией и Италией. X. был плотного телосложения, с короткой стрижкой и военной выправкой, очевидно завязавший с безалаберным прошлым. Теперь он был женат, и у него был ребенок. В тот вечер они с Аурой разговаривали впервые за много лет.

В какой-то момент, пока я читал «Семейство Майа», Аура и Фабис пошли прогуляться, вероятнее всего, в местное интернет-кафе. Но когда Аура вернулась, она выглядела очень расстроенной. Ты не поверишь, сказала она, опускаясь на свое полотенце. Только этого мне не хватало. Она рассказала, что, зайдя в бар, чтобы поздороваться с X., они узнали от его жены, что тот в Мехико. И знаешь, что он там делает? — спросила Аура. И когда я сказал, что представления не имею, чем он там занимается, Аура ответила, что X. поехал в город, чтобы проследить за оформлением своей книги. У X. выходит книга. Сборник рассказов о Масунте.

Даже бездельник-хиппи, владелец бара, мой бывший парень, сказала Аура, выпустил книгу раньше меня.

Но он же пока не получил премию Хуана Рульфо? Рассказы об итальянских хиппи и наркоманах в Масунте? Да кто вообще захочет это читать?

Дело не в этом, сказала Аура, может, они прекрасны. Не важно, о чем они. Просто я неудачница.

Ох, Аура, прекрати, ты не неудачница. Прямо сейчас ты пишешь прекрасный рассказ. Я успокаивал ее в своей обычной многословной манере. Но я чувствовал раздражение. Не надо портить себе день, думал я, ты ведь так долго ждала этого отпуска. Но, согласитесь, странное невезение — в первый же день по приезде на побережье узнать, что у ее бывшего скоро выходит книга. Естественно, с тех пор я постоянно искал этот сборник в магазинах, но так нигде и не увидел, не нашел о нем ни единого упоминания.

У Ауры было одно несомненное достоинство: она очень быстро оправлялась от таких небольших стрессов и потрясений. Мы пошли плавать. Она проводила в воде много времени. Уже очень скоро мы резвились и целовались в океане. Я не помню, чтобы я занимался бодисерфингом в тот день; а если и занимался, то вряд ли удачно. Масунте не пользовался особой популярностью у серферов, но в волнах всегда кто-то был. Несколько спортсменов обычно приходили под вечер. Красный матерчатый флаг, предостерегающий от купания, развивался на шесте, он всегда был красный, каждый день. Но даже официант на пляже, которого я периодически спрашивал об этом флаге, не мог ответить, почему он красный и кто вообще его поднимает.

В тот вечер мы ужинали на берегу. По привычке я глянул на смартфон, весь день он не мог найти сеть, но теперь, к ночи, появился слабый сигнал. Мне пришло письмо от моей подруги Барбары, сотрудницы издательства; она писала, что моя книга об убийстве получила восторженную рецензию на одном из сайтов предварительных продаж. Класс! Это была чудесная ночь: густое синее сияющее небо, яркие переливающиеся гирлянды вокруг уличных ресторанчиков, оранжевый мерцающий жар бутановых факелов. Небо постепенно становилось фиолетовым и наконец поглотило океан. Роковые композиции лились из динамиков и смешивались с мерным шумом волн, куда более нежным, чем в Пуэрто-Эскондидо. Мы съели две небольшие пиццы, выпили два кувшина разбавленной Маргариты и были очень счастливы. Мне казалось, что нам досталось удивительное сокровище, настоящий клад, состоящий из таких вот томных ночей у океана.

Утром Фабис отправилась по каким-то делам, ненадолго оставив нас наедине, и мы с Аурой занялись любовью, быстро, но нежно и слегка тревожно: Аура боялась, что Фабис вернется. Когда мы оделись и спустились на кухню, она ухватила меня между ног, прижала губы к моему уху и прошептала, что скоро мы будем безостановочно заниматься любовью для продолжения рода. Я хочу ребенка! — воскликнула она. Я словно одурел от счастья. Скоро, впервые в моей и ее жизни, мы будем заниматься сексом, чтобы зачать!

Ауре хорошо работалось тем утром. Поднявшись наверх, я обнаружил ее за компьютером, печатающей, в наушниках. Чуть позже, около десяти, мы снова пошли завтракать в «Армадилло», сели за застеленный бело-голубой клетчатой скатертью стол перед двумя деревянными статуями: головой грифона и раскрашенной Девой Гваделупской. Я заказал кукурузную лепешку в соусе ярко-красного цвета, яичницу и фасоль. Аура, как и накануне, взяла фрукты и йогурт и разделила с Фабис одну лепешку. Каждый получил по стакану фирменного апельсинового сока с добавлением морковного и свекольного, чашку крепкого кофе, а также, поскольку это было очень вкусно, мы заказали на всех тосты из домашнего хлеба, подававшиеся с местным медом.

Мы шли на пляж, когда Аура сказала: у меня получается просто отличный рассказ.

Это было совершенно не похоже на Ауру, и она ни разу не говорила ничего подобного, но в ее голосе звучала робкая убежденность. Кто знает, назавтра она снова могла пасть духом, но с ней определенно что-то происходило. Я понял это только потом, когда обнаружил, насколько преобразился и стал лучше ее рассказ про учителя всего за несколько дней; к ее последнему утру рассказ был практически готов — практически, поскольку перед публикацией потребовал лишь небольшой редакторской правки. Она так напряженно работала весь этот год, так почему бы этому не случиться: щелчок, и ты чувствуешь, как открывается некогда запертая дверь, слова и предложения неожиданно видоизменяются и начинают жить в новом измерении, где-то между твоим разумом и экраном компьютера, они ведут тебя сквозь лабиринт комнат странных геометрических форм, которых ты никогда раньше не видел, но ты все равно каким-то непостижимым образом знаешь, где выход. Совсем недавно у нас состоялся довольно неуклюжий разговор, когда мы пытались описать подобную метаморфозу.

Подумать только, у нее впереди были еще целые две недели восхитительных длинных дней на пляже. Наверное, сказала она, иногда после обеда я буду оставаться дома и работать, вместо того чтобы идти купаться.

Разумно, сказал я. Я был счастлив, что мы решили приехать на несколько дней раньше. Если бы мы поехали на автобусе в понедельник ночью, то теперь только бы добрались до Масунте, измочаленные, с единственным желанием — выпить холодного пива и заснуть.

Совершенно незабываемым событием этого солнечного, почти безоблачного дня стал удивительный наплыв людей, большинство из которых купались, включая маленьких детей, не только плавающих, но и пробующих бодисерфинг. Вероятно, волны выглядели маняще. Умеренные волны, скорее всего, не такие старые. Волны перемещаются по океану сериями, и никогда не бывает так, чтобы на пляж прибыла только одна группа; на всем своем пути серии волн встречаются, сталкиваются или поглощают друг друга и перемешиваются, старые с молодыми. Но как я узнал впоследствии, даже средняя волна налетает и ударяется о берег с силой небольшого автомобиля, несущегося на полной скорости.

Сидя на лежаках, мы наблюдали за бодисерферами. Аура выглядела особенно заинтересованной, она постоянно комментировала их движения. Я помню, там была парочка молодых людей, с легким загаром, хорошо сложенные, они показались мне братьями, и очевидно, были лучшими на пляже: скользя по поверхности океана, с профессиональной точностью оседлав волну, с вытянутыми руками, они походили на летящих супергероев. Мы уже как минимум дважды побывали в воде, и оба раза каждый пытался поймать волну. Не думаю, что Ауре или Фабис удалось поймать хоть одну; в основном они вставали наизготовку и, когда волна нависала над ними, просто подныривали под нее. Мне удалось разок прокатиться; я не очень удачно выбирал момент, как правило, слишком рано стартовал, и волна опрокидывалась на меня.

Мне не понравился неприятного вида молодой человек с длинными волосами, худой, как борзая, испещренный татуировками, с пирсингом под нижней губой, устроившийся на лежаке прямо рядом с нами. Зачем садиться так близко? Потом появился его приятель и расстелил свое полотенце прямо перед ним. Аура сказала, что снова хочет в воду. Снова? Это будет уже третий заход! Мне хотелось почитать. «Семейство Майа» начало увлекать меня: читатель понимает, задолго до того, как это становится очевидно самим героям, что Карлос Майа вступил в любовную связь со своей давно потерянной сестрой, мадам Гомес, — прекрасное пляжное чтиво. Аура закончила сборник рассказов Фабио Морабито — ей понравилось — и теперь металась между Сильвией Окампо и Бруно Шульцем, одновременно болтая с Фабис.

Но посмотри, сколько народу в воде, сказал я. Я до сих пор не могу оправиться от удивления, что Ауру не оттолкнуло такое скопление людей. Поверхность океана выглядела нашпигованной головами купающихся, и обычно Аура была до странности к этому чувствительна: без непроизвольной дрожи она не могла даже смотреть на кишащую, бородавчатую, бурлящую от бултыхающихся людей воду, мурашки бегали у нее по рукам, и иногда она, морщась, показывала их мне. Мне казалось, что в тот день вода выглядела как гусиная кожа — зрелище, которое Аура не выносила.

Я шепнул ей, что не хочу идти купаться и оставлять вещи рядом с этих подозрительными типами. Аура прошептала в ответ, что уверена: они ничего не украдут. Это обычные пляжные хиппи.

Идите вдвоем, сказал я.

Ну пойдем, умоляли меня Аура и Фабис, вода сегодня такая чудесная. Пойдем с нами!

Нет, сказал я. Я пропущу одно купание. Хочу почитать.

На Ауре были резиновые тапки от гидрокостюма, купленные специально для этой поездки, делавшие ее походку несколько неуклюжей, из-за них она едва поспевала за более высокой и стремительной Фабис; на пути к кромке воды Аура размахивала руками, чтобы придать себе скорости, ее шея то вытягивалась, то наклонялась, пока она возбужденно и радостно говорила что-то кузине. В голубом слитном купальнике она со спины выглядела чуть более полной в бедрах, чем на самом деле. И я подумал про себя: какая же моя Аура восхитительная, забавная и красивая! Этот момент предрешил все: если я был волной, то именно тогда я начал вздыматься одновременно с болезненным всплеском любви в моей груди; но даже если бы все это было прелюдией к рядовому купанию, я уверен, что все равно запомнил бы этот миг. Я подумал: клянусь, что перестану раздражаться из-за ее неуверенности в себе, из-за ее постоянной потребности в ободрении и что, черт побери, буду любить еще сильнее, чем когда бы то ни было и, конечно же, немедленно пойду с ней купаться. Затем я постарался обезопасить свои вещи от воров так, чтобы не привлекать лишнего внимания и никого не оскорбить. Я убрал бумажник, майку, сандалии и книгу, которую не собирался открывать (и не открыл), в матерчатую сумку из книжного «Ганди», обвязал ручки сумки вокруг ножки лежака, сначала приподняв его, а затем крепко вбив в песок. Я видел, как Аура и Фабис все еще разговаривают, стоя по плечи в воде лицом друг к другу, исчезая и появляясь, подныривая под набегающие волны. Я встал и побежал по пляжу, по обжигающему песку прямо в океан.

Если вы зайдете на Ютуб и наберете «Масунте волны», то найдете целый ряд коротких видеоклипов с волнами, накатывающими на пляж. На туристических видео они мало отличаются от тех, в которых мы плавали, хотя наши, судя по количеству купавшихся в тот день, были несколько меньше. Если вы введете «Зиполите», то увидите, что волны там куда круче и непреодолимее. До этого я не знал, что существует классификация волн: есть так называемые «разливные», считающиеся наиболее безопасными для серфинга — обычно они обнаруживаются в «относительно закрытых местах»; есть «навесные», «опрокидывающие», которые образуются либо от сильного ветра, либо если прямо перед берегом у морского дна есть резкий выступ — они считаются более опасными, чем «разливные»; и есть самые грозные — «вздымающиеся» — волны. Даже прочитав все это, я так и не смог определить, какие именно волны в Масунте. Пляж был достаточно укромным, однако морское дно резко поднималось и переходило в прибрежные холмы. На сайте Океанического просветительского центра друзей моря в Новой Зеландии было много полезной информации о волнах, так что я отправил им письмо со ссылкой на два видео волн в Масунте и просьбой высказать свое мнение об их природе. Директор центра ответил мне:

Эти видео определенно указывают на «опрокидывающий» тип, даже несмотря на то что море здесь относительно спокойное. «Опрокидывающие» волны столь опасны потому, что несут большое количество песчаной взвеси, от которой очень сложно уберечься. Также, проходя короткую дистанцию, они очень резко высвобождают всю свою энергию за счет неимоверной скорости потока. Думаю, что Ауре очень не повезло, и она приземлилась на голову. Вероятно, она изо всех сил старалась выбраться и была в отчаянии. Кто знает? Я очень сочувствую вашему горю. Но мы все еще можем предупредить других о вероломной природе «опрокидывающих» волн.

Очевидно, директор считал, что Аура утонула, но это было не так. Волны действительно были относительно спокойными. Купающиеся, даже маленькие дети, в тот день не испытывали заметных трудностей при выходе из воды, по крайней мере мне так казалось. «Волны высвобождают всю свою энергию» — а вот это было похоже на правду, как и «она приземлилась на голову».

Когда я добрался до Ауры и Фабис, плескавшихся в воде, мы будто прочли мысли друг друга и решили заняться бодисерфингом. Я быстро оседлал одну из лучших в своей жизни волн и вынырнул в двадцати или пятнадцати ярдах, победоносно вскинув руки к небу. Ну разве не был я равен, или почти равен по своей чистой, задиристой энергии любому, куда более молодому мужчине на этом пляже? Фабис попыталась последовать моему примеру, но промахнулась. Следующая волна вырастала над нами, словно гонимая невидимым бульдозером, и я услышал крик Ауры:

Эта моя!

Эта моя! — ее решительный, веселый голос зазвенел в своем последнем восторженном порыве.

Мне было неудобно ловить эту волну, поэтому, поднырнув под нее и увидев, как стартовала Аура, я подумал: эта волна почему-то кажется больше, тяжелее и неповоротливее других, — и я почувствовал укол страха (или это всего лишь игра моего воображения, проделки памяти?). Я вынырнул посреди широкой пенной ленты, вода словно кипела. Фабис была рядом со мной. Ты ее поймала? — спросил я, и она ответила: нет, а ты? — но я уже оглядывался в поисках Ауры. Где Аура? Я не вижу Ауры. Мой взгляд метался по кишащей людьми воде, ожидая, что вот-вот где-то появится ее голова, ловя воздух, она поднимет руки и откинет с лица мокрые волосы. Я испытал невероятное удивление, а потом страх… В воде ее не было. Затем я увидел ее. Убегающая пена сползала с нее, как белое кружевное одеяло: ее гладкая сутулая спина и плечи лежали на поверхности океана; она лежала, абсолютно неподвижная, лицом вниз. Я добрался до Ауры на мгновение раньше, чем три или четыре других пловца, мы подняли ее и перенесли на берег. Какой же она была тяжелой. Мы опустили ее на песок. Она была без сознания, из ноздрей лилась вода. Но затем она открыла глаза. Люди вокруг кричали: не двигайте ее! Она прохрипела, что не может дышать. Кто-то закричал, что нужно сделать дыхание рот в рот, я наклонился и прижался к ее губам. Я выдохнул в нее и почувствовал, как теплое дыхание вернулось ко мне. Меня поразила крутизна берега; мы будто были на дне оврага. (Всегда ли он был таким? Не было ли это связано с приливной волной?) Волна налетела и практически целиком накрыла Ауру. Ее подняли несколько пар рук, но она ускользнула от них, и мы снова подхватили ее и перенесли на сухой горячий песок. Врача, скорую, кричал я. Я должен был оставаться рядом с ней. Она сказала: помоги мне дышать, — и я снова прижался к ее губам. Она прошептала: слишком сильно, — а после следующего вдоха сказала: вот так. Кто-то, возможно Фабис, объяснила, что это шок, из-за него она не может вдохнуть, что как только она успокоится, все пройдет, я повторил ей это: Аура, у тебя шок, поэтому ты не можешь дышать, когда ты успокоишься, то снова сможешь. Я думал, что Фабис пошла вызывать скорую, но позже оказалось, что она отправилась на поиски врача. Как раз перед тем как она ушла, Аура сказала мне: quiéreme mucho, mi amor. Люби меня сильно, любовь моя. Она не могла пошевелить ни руками, ни ногами и не чувствовала их. Она сказала мне об этом с выдающимся самообладанием, будто веря, что, оставаясь предельно спокойной и уравновешенной, сможет прогнать этот ужас, натравить его на другую жертву. Я сказал ей, что это временно, что скоро чувствительность начнет возвращаться. Я держал Ауру за руку, сжимал ее, но она не чувствовала моих пальцев. Она вся была измазана сохнущим песком. Один из склонившихся над ней ткнул ее ногу и спросил, почувствовала ли она что-нибудь. Где же эта чертова скорая! Кто-то, судя по речи, немец, продолжал авторитетно настаивать, что Ауру нельзя передвигать. Воздух, говорила Аура каждый раз, когда хотела, чтобы я помог ей сделать вдох. Слово слетало с ее губ и лопалось, как мыльный пузырь.

No quiero morir, сказала она. Я не хочу умирать.

Конечно, ты не умрешь, любовь моя, не говори глупостей. Я сжимал ее руку, убирал волосы с ее лба. Мои губы у ее губ, вдох, выдох, пауза, вдох, выдох, пауза…

Фабис так и не нашла врача. Каким-то образом он сам нашел нас. Это был молодой жилистый мексиканец, похожий на серфера. Возможно, он был не врачом, а всего лишь студентом-медиком. Теперь Фабис пыталась вызвать скорую, но у нее опять что-то не получалось. Сначала хозяева ресторана не давали ей воспользоваться телефоном, или не могли сказать, куда звонить, чтобы вызвать скорую. В конце концов она вернулась с известием, что здесь нет скорой. На всем этом побережье есть только одна машина скорой помощи, и в данный момент она в двух часах езды от нас. Так что скорой нет.

Воздух, прошептала Аура.

Молодой доктор взял дело в свои руки. Мы не можем ждать два часа, нужно отвезти Ауру в ближайшую больницу в Почутле, что в двадцати милях от берега. Кто-то предложил отвезти Ауру в больницу на своем внедорожнике. Мы используем доску для серфинга как носилки и устроим Ауру на заднем сиденье. Когда врач попросил ему помочь, некоторые стоявшие вокруг нас юноши отпрянули так, словно к их ступням приложили паяльную лампу, но остальные подошли ближе, чтобы осторожно приподнять Ауру и аккуратно подсунуть под нее доску, на которой мы перенесли ее в машину. Я держал передний край доски. На заднем сиденье внедорожника я изогнулся над ее головой и держал ее обеими руками так, чтобы уберечь шею от малейшего толчка, периодически наклоняясь, чтобы помочь ей сделать вдох. Машину медленно мотало на неровной грунтовой дороге, каждая рытвина казалась или горой, или оврагом, и у меня не получалось держать Ауру совершенно неподвижной. Второй парень скрючился с другой стороны доски, пытаясь не дать ей выпасть на дорогу и стараясь зафиксировать ноги Ауры. У него в руках откуда-то оказалось зеленое перышко, и он поглаживал им ее ступню, спрашивая, чувствует ли она что-нибудь. Она прошептала, что чувствует, и я стал говорить ей, что раз так, то все будет в порядке. Парень с перышком молился за Ауру. Ты похож на ангела, сказал я ему. Наконец-то мы добрались до мощеной дороги. Дорога от Масунте до больницы в Почутле заняла примерно сорок пять минут. Когда мы доехали, было около трех часов дня.

Почутла — маленький оживленный торговый город. Больница располагалась на окраине, ее с виду хлипкое одноэтажное здание походило на деревенскую начальную школу. Меня пропустили в реанимационное отделение вместе с Аурой. Оно было крошечным и выглядело очень скромно. Они оставили Ауру на доске, которую положили поверх кровати. Надели на шею корсет. В этой больнице не было даже кислородной маски. Я все еще должен был помогать ей дышать.

Первый осматривавший ее врач явно был алкоголиком, растрепанным, с затуманенным взглядом, совершенно равнодушным. В отделении располагалась маленькая комната ожидания с зашторенными окнами и парой пластиковых стульев. Фабис сидела там, делая последние звонки, пока ее мобильник не разрядился. Она пыталась дозвониться до матери Ауры, но там срабатывал автоответчик. Она не могла найти Родриго. К концу этого длинного дня Фабис совершит сорок одну безрезультатную попытку дозвониться до Хуаниты и Родриго. Зарядка от ее мобильника осталась в Масунте. Она спросила водителя внедорожника, не может ли он съездить и привезти ее, и он согласился. Она нарисовала ему карту и отдала ключи. Удивительно, но он вернулся с зарядкой меньше чем через час. Он ехал намного быстрее, чем мог себе позволить, когда на заднем сиденье лежала Аура.

Аура спросила меня: я умру?

Нет, любовь моя, конечно ты не умрешь. С тобой все будет хорошо, я обещаю. Иногда такое случается с футболистами, сказал я ей. Их уносят с поля на носилках, прямо как мы тебя, а затем они постепенно начинают ощущать руки и ноги. Ты ведь уже кое-что чувствуешь?

Да, mi amor.

Наконец они принесли нам ручной респиратор, медсестра держала пластиковый загубник у рта Ауры, пока я двумя руками ритмично давил на белый яйцеобразный баллон, качавший воздух. Когда мне велели заполнить бланки, вторая сестра взялась за баллон, а меня отвели в тесную каморку с письменным столом и механической пишущей машинкой — ждать врача. Я достал смартфон, и он поймал сигнал. Я позвонил Хуаните и, не получив ответа, отправил ей письмо о том, что с Аурой произошел несчастный случай на воде, она в больнице и Хуаните нужно немедленно перезвонить мне или Фабиоле. Аккумулятор моего телефона тоже был на исходе. Я написал Сильверману, своему редактору в Нью-Йорке, Гус, Саки, не помню, кому еще, с просьбой помочь перевезти Ауру в США. Я был босиком, в одной майке и плавках. Фабис дала мне футболку. У нее хватило самообладания, чтобы забрать наши вещи с пляжа.

Следующий врач окажется седым усатым стариком. Он проведет диагностику, и — хорошие новости — выяснится, что морская вода не попала Ауре в легкие — жаль только, что потом станет ясно, что он ошибся. Он задавал мне вопросы для анкеты и медленно печатал ответы; процедура казалась нескончаемой. Мне послышалось, будто Аура позвала меня, я резко встал и вышел. Когда я вернулся к Ауре, там был новый врач — сиплый молодой человек с пухлыми щеками, который казался умным и доброжелательным. Теперь ручным респиратором орудовал он, спокойно сжимая его в своих руках и внимательно глядя то на лицо Ауры, то на подключенные к ней мониторы. Я спросил, не звала ли меня Аура, но медсестры сказали, что нет, она была спокойна. Он передал баллон медсестре, и мы вышли в коридор, чтобы вместе с Фабиолой обсудить, что делать дальше. Мы пришли к заключению, что нужно как можно скорее по воздуху доставить Ауру в больницу в Мехико, а не в Оахаке, которая вначале тоже рассматривалась как вариант. Ауру нужно везти немедленно, сказал нам молодой врач.

Когда я вернулся, медсестры попросили меня снять с Ауры ее голубой купальник, как будто даже в больнице подобную операцию мог проделать только муж. Они приподняли ее, и я стянул усеянный песком купальный костюм с ее плеч и снял его через ноги, а они накрыли ее тело одеялом. Белыми кусачками они срезали с запястья Ауры подаренный Хуанитой браслет. Я взялся за респиратор, поцеловал ее в лоб и в щеку, а она открыла и закрыла глаза. Молодой врач сказал мне, что ее пульс и сердцебиение стали постепенно замедляться, но после укола адреналина практически пришли в норму. Мне велели следить за показаниями мониторов, и если ее пульс упадет ниже сорока, я должен дать знать. Пожилой врач приподнял ее руку и отпустил, и та безжизненно упала. Затем он постучал молоточком по ее ногам, обнаружив слабый ответный рефлекс. Потом он провел молоточком по ее ступне и спросил, чувствует ли она что-нибудь, и она ответила, что чувствует. Мы с сестрами улыбнулись друг другу.

Доктор притворился, что снова делает это, сильно размахнувшись молоточком, но на самом деле не коснувшись ее кожи, и когда он спросил Ауру, почувствовала ли она что-нибудь, она снова ответила утвердительно.

Мои воспоминания о событиях того бесконечно длинного дня так и остались путанными и расплывчатыми. Помню, что Фабиола все время висела на телефоне. Тетушки пытались разыскать Хуаниту и Родриго, но их старания увенчались успехом только несколько часов спустя: сначала им удалось дозвониться до Родриго. Нам нужно было договориться, чтобы специальный медицинский самолет забрал Ауру в аэропорту Пуэрто-Эскондидо или Хуатулько. Помимо этого нам предстояло найти скорую, которая довезла бы Ауру до одного из этих аэропортов. Обе задачи были крайне трудными. Я вышел в коридор, где под стулом оставил сумку, чтобы надеть сандалии и забрать бумажник. Тогда-то я и обнаружил, что кто-то, скорее всего еще на пляже, вытащил из кошелька все деньги и положил его на прежнее место. У меня осталась только одна-единственная, не тронутая вором карточка «Американ Экспресс», не принимаемая ни одним мексиканским банкоматом. Все прочие кредитки лежали в доме в Масунте. Я слышал, как Фабис говорила по телефону требовательно и плаксиво: но, ма, представь, если бы это была я — Одетта просила Фабис подождать с вылетом медицинского самолета до утра. Фабис сказала: но, мама, она может не дотянуть до завтра, врач сказал, что нужно лететь сейчас. В этот момент выглянула медсестра и сказала, что Аура зовет меня, и я вернулся в палату.

Одетта и сестра Фабис нашли медицинский самолет в Толуке, он мог прилететь в Хуатулько. Время поджимало, был поздний вечер, и они мчались в еще открытое отделение банка, чтобы снять двенадцать тысяч долларов на оплату услуг авиаперевозчика.

В палате Аура сказала мне, что ее задница болит от лежания на доске. Очевидно, это значило, что она не останется парализованной. Я страстно шептал ей в ухо, что с ней все будет хорошо и целовал ее лицо, пока сестра не попросила меня отойти. Было очень странно наблюдать, как сестры, стоя над постелью Ауры, качая ручной респиратор и поглядывая на мониторы, переговариваются о повседневных делах. Но мы все немного повеселели после того, как Аура пожаловалась на свой зад, поскольку это определенно означало, что к ее членам вернется чувствительность — было немыслимо представить себе, что она не выздоровеет. За ней летел воздушный госпиталь. Сгустились сумерки. По всей видимости, скорая Красного Креста тоже уже была в пути. Сестра Фабиолы нашла специалиста по травмам спинного мозга — отец ее приятеля считался одним из лучших в этой области в Мехико, он ждал Ауру в больнице де Лос Анхелес в Педрегале, одном из самых богатых районов города.

Но у нас снова возникла проблема: самолет не мог вылететь из Толуки, поскольку аэропорт Хуатулько отказал ему в разрешении на посадку — он закрывался на ночь.

Молодой врач сказал, что, если Аура проведет ночь в Почутле, она не выживет.

Начальницу аэропорта Хуатулько тоже звали Фабиолой. По телефону Фабис сказала ей: если моя кузина умрет, то ее смерть будет на вашей совести до конца ваших дней. Джонни Сильверман, мой друг-юрист из Нью-Йорка, тоже оказывал давление. Его юридическая фирма по ряду корпоративных дел сотрудничала с одним из самых влиятельных адвокатов Мексики, и он уговорил этого человека позвонить в аэропорт Хуатулько. После его звонка Фабиола из Хуатулько смягчилась и сказала, что аэропорт будет открыт до полуночи.

Скорая приехала около девяти, на два часа позже запланированного. Госпиталь Почутлы не мог расстаться с единственным шейным корсетом. Мы с Фабис бросились в аптеку, чтобы купить новый. В скорой Красного Креста не было работающего респиратора. Молодой врач, оказавшийся интерном из Гвадалахары, недавно назначенным в эту больницу, вызвался проводить нас с ручным респиратором. Наконец-то завернутую в покрывало Ауру переложили с доски для серфинга на каталку скорой помощи. Кому бы ни принадлежала эта доска, очевидно, он пожертвовал ее Ауре.

Аэропорт в Хуатулько был примерно в двадцати милях езды по узкой петляющей дороге. Путь занял почти целый час. Мы въехали в аэропорт через боковой вход — паросветные лампы, густой тропический воздух, — и я услышал звук реактивного двигателя, работающего на холостом ходу. Мы снова были в XXI веке, скорее, даже перескочили через столетие, поскольку летающий госпиталь показался мне сошедшим с экрана фантастическим объектом, мне запомнилось, что молодая команда врачей была одета в сверкающие летные костюмы, хотя я сомневаюсь, что это могло быть правдой. Главным врачом оказалась молодая красивая женщина с веселым, вселяющим надежду нравом Доброй Волшебницы Севера. Молодой врач из Почутлы даже не взял у Фабис деньги на такси до Масунте; он ушел прочь, сжимая в руках респиратор, после нескольких раундов прочувствованных и ободряющих прощальных пожеланий, чтобы переночевать в доме приятеля. Ауру переместили на новые носилки и уютно обернули серебристым термоодеялом. Красавица-врач сказала, что жизненные показатели Ауры хорошие, и она уверена, что все будет в порядке. После того как мы взлетели, она сказала, что респиратор Ауре не нужен. Это было правдой: Ауре удавалось дышать самостоятельно. Она посмотрела на меня и спросила:

Mi amor, можно я немного посплю?

Вероятно, это было последнее полноценное предложение, которое Аура адресовала мне; не помню, чтобы она говорила что-то еще. Она немного поспала. Чтобы ее не будить, я воздержался от нашептывания слов любви и ободрения.

Последняя скорая везла нас из аэропорта Толуки через весь Мехико на юг в Педрегаль. Я ехал сзади с Аурой, а Фабис сидела впереди рядом с водителем. Эта последняя скорая была оборудована только самым необходимым и выглядела аскетично, все кругом было из металла. Ауре снова потребовался респиратор. С нами сзади ехал врач, на вид лет двадцати, быстрые уверенные движения, собранный, серьезный, способный человек, бледный, с острыми, тонкими чертами, в очках, наверное, еврей. Он неотрывно следил за мониторами, считывавшими жизненные показатели Ауры. Затем он сказал: мне все это не нравится. Оптимизм, наполнивший меня в воздушном госпитале — столь странный для меня теперь, — улетучился. Сложно сказать, благодарен ли я за эти последние мгновения надежды и облегчения, или чувствую себя жестоко обманутым. Полагаю, ни то ни другое.

Хуанита и Родриго ждали нас у входа в реанимационное отделение. Тетушки тоже приехали. Было около двух часов ночи. Хуанита со сложенными на груди руками, сверкая глазами, бросила мне свое обвинение. Вот какой я привез ей дочь, которую она отдала мне, чтобы я защищал ее в браке, как поклялся защищать. Вот какой я вернул Ауру ее матери.

Аура не спала. Казалось, она экономила силы, чтобы их хватило на эту искусственно веселую фразу: это была глупость, мама.

Думаю, что прославленный хирург и его команда все поняли с первого взгляда. Не помню, сколько прошло времени, прежде чем они вышли к нам. Хирург был высоким, тучным человеком. Он сказал, что у Ауры сломаны второй, третий и четвертый позвонки, они сдавили ее спинной мозг и разорвали нервы, отвечающие за дыхание, подвижность туловища и конечностей. Вероятнее всего, она навсегда останется парализованной. Они стараются зафиксировать ее позвоночник так, чтобы опухоль спала. После этого они сумеют определить, возможно ли оперативное вмешательство. Также она наглоталась морской воды, и они стараются очистить от нее легкие. Я умолял врача. Я сказал, что в течение всего дня у Ауры то появлялась, то пропадала чувствительность в конечностях, что в летающем госпитале ее жизненные показатели были в норме и она дышала самостоятельно. Я сказал врачу, что с ней все будет в порядке, что он должен мне поверить, и я помню его пораженный, растерянный, изучающий меня взгляд — меня, в грязной, потной майке и плавках.

Никого из нас не пустили к Ауре в реанимацию. Команде медиков нужно было работать без помех. Фабис с Хуанкой уехали домой спать. Не помню, чтобы кто-то, кроме Хуаниты и Родриго, остался ждать. Они не разговаривали со мной. Они сидели на клеенчатом диванчике в одном конце комнаты, а я в одиночестве — в другом. Свет в комнате был тусклым. Мы находились на верхнем этаже. Я не мог никому позвонить, поскольку телефон сел. Хуанка пообещал утром привезти мне зарядку. В какой-то момент я вышел и прогулялся по длинным пустым коридорам, зашел помолиться в часовню. Я поклялся, что, если Аура выживет, я буду вести благочестивую жизнь, ежедневно выказывая свою благодарность Богу. Не помню, чтобы у меня проскользнула хоть одна мысль о столь неожиданно отстранившихся от меня Хуаните и Родриго. Все мои помыслы были только об Ауре. Если она какое-то время будет парализована, я найду возможность устроить ее в лучший реабилитационный центр США; я буду читать ей каждый день, а она будет диктовать мне свои сочинения, вот что крутилось у меня в голове. Периодически я вставал, подходил к зашторенному окошку, снимал трубку переговорного устройства, нажимал кнопку и спрашивал, могу ли я увидеть жену; и каждый раз мне отвечали, что до утра посещения запрещены.

28

О чем ты думала в ту длинную ночь, любовь моя, когда умирала в полном одиночестве, израненная, как солдат на войне?

Ты винила меня? Подумала ли ты обо мне с любовью хотя бы раз? Видела ли ты, или слышала, или чувствовала мою любовь?

29

Меня пустят к Ауре только на следующее утро, когда она уже будет в коме. Ассистентка выдающегося специалиста, женщина с повадками и внешностью бульдога, сообщит мне, что за ночь Аура перенесла два сердечных приступа. Мне наконец-то представилась возможность прижаться губами к ее прекрасному уху и поблагодарить за лучшие годы в моей жизни, сказать, что я никогда не перестану любить ее. Затем помощница хирурга бесцеремонно выставила меня. Спустя десять или пятнадцать минут, вновь пройдя сквозь белую занавеску, я тут же заметил, что все отошли от кровати Ауры, вокруг нее словно образовался невидимый кордон, комната наполнилась ярким светом, и ассистентка сообщила мне, что минуту назад Аура умерла. Я подошел к ней. Ее безжизненные глаза. Я поцеловал ее щеки, которые были уже как прохладная глина. Мои рыдания, должно быть, разнеслись по всей больнице.

30

Хуанка пропустил похороны, поскольку поехал с другом за нашими вещами в Масунте. В доме ничего не трогали, с тех пор как мы уехали. Они забрали все вещи, даже шампунь Ауры. Закончив работать, Аура просто захлопывала крышку ноутбука, так что когда я снова открыл его, то увидел экран в точности таким, как она оставила его. В компьютере были открыты два документа: последняя версия ее рассказа о школьном учителе и что-то новое, возможно, она начала писать еще один рассказ под названием «Подает ли жизнь нам знаки?»

31

Вначале, похоже, окружной прокурор превратно истолковал причину моего визита и нашей встречи, назначенной моим адвокатом. Кажется, он старается оградить себя от обвинений в небрежно проведенном расследовании. В небольшом офисе, в мигающем свете, под аккомпанемент нелепого вентилятора он доказывает мне, что он и его помощники тщательно расследовали смертельный случай, происшедший с Аурой в Масунте. Они опросили свидетелей — владельца и служащих ресторана, медперсонал больницы в Почутле — и не обнаружили никаких признаков насильственной смерти. Я говорю, что знаю: это была случайность, но я приехал дать официальные показания. Я хочу рассказать ему свою историю, ту самую, что весь последний год беспрестанно кручу в голове, превращая в повествование, в котором мои действия или бездействие, излишняя пассивность или напористость, все свойства моего характера превращаются в улики. О многом я умалчиваю: о предупреждающих знаках, подростковой и более поздней одержимости смертью, сквозящей в дневниках Ауры, загадочном притяжении, которое существовало между ней и чередой пляжей побережья Оахаки, словно эти места знали о предначертанной ей судьбе. О чем я думал, в моем-то возрасте занимаясь бодисерфингом в таких волнах? Я должен был понимать, как это опасно. Я мог бы оправдаться: будь я из тех, кто ведет себя «соответственно своему возрасту», то был бы другим человеком, которого Аура никогда бы не полюбила. Это правда. Перелом шеи, полученный ей в этих волнах, — прямое следствие того, что я оставался верен себе. В этом смысле я был волной.

А как же свобода выбора? Аура плавала лучше меня, она решила попробовать; она захотела оседлать эту волну, это был ее порыв. Всю взрослую жизнь и в детстве она отчаянно старалась не давать другим управлять ей или загонять ее в рамки. Так имеете ли вы или я хоть малейшее право посягать на ее смерть? Все это правда, но факт остается фактом: если бы я тогда не пошел с ними в воду, если б не оседлал волну первым, если б не был тогда самим собой, она не бросилась бы в эту волну.

На побережье множество опасных пляжей, говорит окружной прокурор. Зиполите называют «Пляжем смерти», поскольку каждый год там гибнут люди. Пуэрто-Эскондидо, Вентанилья, даже Сан-Агустинильо могут представлять опасность. Но не Масунте. Безусловно, волны могут подкинуть, вы можете пострадать. Но смерть Ауры в Масунте — первая за долгие годы. То, что случилось с вашей женой, — роковая случайность, говорит окружной прокурор, по крайней мере мне так кажется.

У него есть статистика. Прокурор зачитывает список пляжей и количество погибших на них в последние годы — я не помню точных цифр, помню, что в Зиполите действительно погибло много людей и хотя бы по паре смертельных случаев произошло на других пляжах — везде, кроме Масунте, тут не было ни одного, до Ауры.

В Масунте такая нелепая трагедия произошла только с одним человеком, Аурой, — ни с одним из пловцов и бодисерферов, день за днем, год за годом приезжавших на этот пляж. Ауре сильно не повезло. Она погибла, потому что я оставался самим собой, вечным подростком. Она умерла, потому что, ведомый любовным порывом, я решил присоединиться к ее купанию. Но все это уклонение от истины, о которую моя продуманная история разбивается, как огромная волна о берег. Оставаться собой было недостаточно, чтобы убить Ауру. Аура, оставаясь собой, бросилась в эту волну, преследуя какую-то цель, — но и этого было мало. Издевательская случайность и полная бессмысленность — вот какова ИСТИНА. Покидая в тот день кабинет окружного прокурора, я почувствовал, что эта ноша еще тяжелее, чем груз собственной ответственности.

Мне казалось, что смерть Ауры будет происходить снова и снова, словно нелепый вентилятор в кабинете окружного прокурора будет вечно гонять эту бессмысленность по просторам вселенной, словно солнце и свет уподобились мигающей лампе, в исступлении атакующей землю, ночи, мои глаза, будь они открыты или закрыты.

32

Ступени перед входом в наш дом в Бруклине были необычайно крутыми, и поскольку еще в школьные годы я получил серьезную травму колена во время игры в футбол, мне приходилось начинать спуск с больной ноги, жестко фиксируя ее на ступеньке и используя как костыль, позволяя здоровой нести меня вперед. Спускаясь вместе со мной, Ауре нравилось передразнивать меня, натужно покачиваясь, словно калека; на ее повернутом ко мне лице появлялось выражение мучительной сосредоточенности. В холодные сырые дни, когда колено ныло, я начинал слегка прихрамывать, и Аура, вышагивая рядом, подражала моей походке, подстраивая свой шаг под мой. Для шедших сзади мы, должно быть, выглядели презабавно.

Всю жизнь я шаркал и спотыкался. Фрэнки, поднимай колени, когда идешь, не волочи ноги — так в детстве доставал меня отец. Но Аура находила это уморительным, каждый раз, когда я спотыкался о бордюр или трещину в асфальте, она хохотала так, словно я разыгрывал клоунаду для нее одной. Ей это кажется смешным потому, что она сама никогда не спотыкалась, думал я. У нее была очень легкая походка. Правда, обледенелые тротуары доставляли ей массу неудобств, и тогда наступал мой черед ухмыляться. Я шаркал и спотыкался, но никогда не падал, я всегда быстро восстанавливал равновесие, словно полузащитник после столкновения с другим игроком, я был все еще достаточно проворен.

Спустя одну или две недели после моего первого возвращения в Бруклин без Ауры, поднимаясь по лестнице на станции метро Бродвей — Лафайетт в вонючей летней толчее, я споткнулся и упал так, как никогда не падал: ничком, с поразительной силой, всем телом врезавшись в ступени, я даже съехал по ним вниз, колени, туловище и руки скребли по жесткому, немытому железу. Большинство людей продолжали свой путь, не замечая меня, но некоторые склонились помочь, протягивая руки, спрашивая, все ли в порядке. Мужчина в костюме даже встал рядом на колени и положил руку мне на плечо, он спросил: вы не поранились? Помощь нужна? Я в порядке, ответил я, спасибо, пожалуйста, оставьте меня в покое, со мной все хорошо. Я заставил себя встать и продолжил взбираться по лестнице. Руки и ноги болели так, словно по ним прошлись кувалдой, я чувствовал, как кровь стекает по голени. Джинсы были порваны чуть выше колена. Лицо пылало, от пережитого унижения на глаза навернулись слезы.

Что это значило? Было ли это жесткое падение на ступени началом наконец-то наступившей старости? Возможно, но я намеревался извлечь другой урок. Позднее этот случай показался мне уроком скорби. Чаще всего в прочитанных мной книгах о горе поднимаются темы одиночества и глубокой печали, поскольку люди и общество не способны по разным причинам, как правило, подробно перечисленным в этих самых книгах, вместить и понять твою боль. Но, говоря начистоту, что может сделать или сказать другой, чтобы тебе помочь? Безутешность не предполагает утешения. Мне кажется, что все правильно, все так, как должно быть, или просто не может быть иначе. Я даже чувствую благодарность за некоторые ужасные вещи, которые мне тогда говорили: почему бы тебе снова не стать таким, каким ты был до Ауры? — поскольку сразу становится видна грань, которую ты некогда перешагнул, ты отчетливо понимаешь, каким ты стал, тогда как прочувствованное соболезнование может лишь немного размыть эту грань, но не сделает ее менее непреодолимой. Ты можешь, ты должен пережить это самостоятельно.

33

В первую годовщину смерти Ауры я поговорил с Родриго у Фабиолы после поминальной службы и выяснил, что их с Хуанитой тоже пустили в реанимацию в ту ночь. Родриго поблагодарил меня. Он благодарил за все, что мы с Фабиолой сделали в те последние часы, чтобы привезти Ауру в Мехико и мать успела с ней попрощаться.

Когда их пустили к Ауре, она была еще в сознании.

Что она сказала? — спросил я.

Родриго ответил:

Аура сказала: я не хочу умирать. Я еще столько всего хочу сделать. No quiero morir.

34

Не знаю, как держится Хуанита. Я беспокоюсь за нее и говорю это не для того, чтобы не выглядеть равнодушным. Я пытаюсь представить себе Хуаниту в квартире, где она живет с прахом Ауры, пытаюсь представить, как проходит ее день. И мне становится страшно. Я боюсь оказаться виновным еще в одной смерти. Она больше не разговаривает даже с tías. Если она нашла какой-то другой способ скорбеть, способ, который кажется окружающим более жизнеутверждающим, отражается ли это на том, что она чувствует? Быть может, сверхъестественная сила помогает ей жить. Она верит, что соединится с дочерью в загробном мире. Надеюсь, она нашла себе нового близкого друга, с кем может говорить так, как никогда не говорила даже с tías, кто может ее рассмешить, заставляет почувствовать себя любимой, прощенной или понятой, кто всегда будет рядом, кто знает, как не дать ей сорваться в бездну.

Конечно, такие отношения у Хуаниты были только с Аурой и ни с кем другим.

35

Одна моя приятельница, чуть старше меня, мать недавно вышедшей замуж юной дочери, сказала, что Аура по-прежнему больше принадлежит матери, чем мне, что Хуанита до сих пор ее «законный опекун». Она не хотела меня обидеть, просто сказала то, что казалось ей очевидным.

У тебя было мало времени, чтобы сделать Ауру своей, сказала она. Если бы у вас появился ребенок и собственная полноценная семья, тогда трансформация была бы полностью завершена.

Ближайшие подруги Ауры, особенно Лола и Фабиола, многие годы наблюдавшие за отношениями Ауры с матерью, сами будучи дочерьми матерей с сильными характерами и прекрасными карьерами, настоящих мексиканских матерей, с ней не соглашались.

Аура больше не считала свою мать опекуном или защитником, сказала Лола. Все что угодно, только не это. Аура отдалилась от нее, принимала самостоятельные решения, и у нее была собственная полноценная семья, с тобой.

Изменит ли Лола свое мнение, когда через несколько лет ее собственная дочь, малышка Аура, начнет решительно, пусть даже ради чистого бунтарства, делать все по-своему?

Если бы захотела, смогла бы Хуанита победить в этом споре?

36

Чем бы ты себя ни оправдывала, думал я, это несправедливо — скрывать останки жены от ее мужа. Наверняка большинство религий это запрещает. Даже оставив в покое религию, все равно священное право мужа — похоронить тело, кости и прах жены. Я должен был пойти и забрать прах, чего Хуанита и боялась. Что со мной? Почему я этого не сделал? Почему я такой трус?

Но еще я думал о том, о чем думал всегда: бедная женщина, пусть прах останется у нее, Аура — это не прах, у меня останется моя Аура.

Я в замешательстве, не знаю, как разрешить этот вопрос, не знаю, что правильно, а что нет, но за ответом я, как обычно, обратился к книгам. Первая жена Ральфа Уолдо Эмерсона умерла молодой после продолжительной борьбы с туберкулезом; он был безутешен целых два года, и люди боялись за его разум и здоровье. В конце концов он откопал гроб жены и вскрыл его, чтобы столкнуться лицом к лицу с ее физической смертью и разложением. Затем Эмерсон уехал в Европу. Я не мог подобным образом посмотреть смерти в лицо, но нужно ли мне это? Обычно я представлял, как высыпаю прах Ауры себе на руки и втираю его в лицо, в глаза, даже в рот.

Я размышлял об этом в церкви. Церковь располагалась в средневековом городе-крепости в двух часах езды на поезде от Парижа. В самой старой части нефа, высоко в стене сохранились два витража XIV века. Во время Второй мировой горожане сняли витражи, аккуратно их разобрали и спрятали в надежном месте, так окна пережили бомбежки, которые позднее обрушились на город и разрушили большую часть церкви. Служба кончилась, и я блуждал по восстановленному нефу, читая буклет о его истории на английском языке, и вспоминал те времена, когда мы с Аурой осматривали старинные церкви и соборы Парижа. Аура считала себя верующей католичкой, хотя никогда не посещала службы и не соблюдала никаких обрядов. Но она всегда ставила свечки, когда оказывалась в церкви, крестилась и иногда беззвучно молилась. Я вошел в боковую часовню, опустил один евро в ящик для пожертвований у ног Святой Девы, зажег свечу и стал молиться: Святая Дева, если ты существуешь, прошу, позаботься об Ауре, но в ту же секунду одновременно с молитвой внутренний голос начал глумиться надо мной.

Когда я стоял под одним из древних окон и пытался представить, как жители несут в руках семисотлетние куски цветного стекла, столь драгоценные и хрупкие, и осторожно заворачивают их — во что? На мгновение я задумался. Старые газеты, старая одежда, скатерти, тряпье, возможно, ризы священника и т. п.? Красный, фиолетовый, синий, желтый, зеленый — витраж представлял собой переливчатый полупрозрачный круг, сложенный причудливой геометрической мозаикой, которая при этом казалась простой и воздушной. Окно словно говорило: подумаешь, какие-то семьсот лет, быть может, я останусь тут и через тысячу, и буду выглядеть точно так же, как сегодня. По сравнению с тем, сколько существуют этот витраж и сумеречная церковь, я был всего лишь крупинкой, еще одним смертным, одним из тысяч и тысяч, что за прошедшие семь сотен лет стояли под ее сводами, глядели вверх на окна и вспоминали безвозвратно ушедших любимых. У меня и вправду мало времени, подумал я. Все закончится через считаные мгновения. Я подумал о Хуаните и Леопольдо и их ненависти ко мне, их одержимом желании стереть из жизни Ауры нашу любовь и наш брак. В некотором смысле, подумал я, это все равно что спустить эти виражи, но вместо того чтобы надежно укрыть и уберечь, просто украсть их и спрятать. В мозгу всплыли слова: твоя ненависть может спасти меня. Твоя ненависть даже может освободить меня. Потому что она оставляет за собой пустоту, которую я обязан заполнить ради нас с Аурой. Вот какие слова пришли ко мне в этой церкви.

Я подошел к другому окну. Должно быть, с этой стороны небо было не так затянуто тучами, казалось, кто-то нажал на клавиатуре кнопочку «Солнце», чуть сильнее подсветив это витражное окно. Старинные, выложенные калейдоскопической мозаикой витражи легко было отличить от остальных, разноцветные круги внутри кругов и других фигур, растений, изящных фигурок людей и животных. Продолговатый желтый силуэт внизу, подумал я, похож на барабанную палочку.

Я вышел из церкви и пошел вниз по улице к реке, под каждый шаг — лист, кольца, беспомощная и одинокая, стремящаяся вверх, бесстыжая, клубок пряжи, шквал, расщелина, барабанная палочка… В 2009 году Ауре Эстраде тридцать два. До ее дня рождения оставалось чуть больше месяца. Я был в пуховике и летчицкой шапке, купленной в Чайнатауне. От тротуара к реке вели ступеньки. Берег зарос высокой травой, и я встал на выступающий плоский камень и стоял на нем посреди мелководья. Обнявшие реку мосты; длинный ряд одинаковых, серовато-коричневых домов с темными крышами на противоположном берегу; дым из труб, серое небо, утки.

37

Я полетел в Париж. Мне хотелось постоять у дома амфибий в Ботаническом саду, дойти до университетского городка, где мы с Аурой как-то останавливались в подвале Дома Мексики, и до дома 15 по рю Виоле, где мы месяц снимали небольшую квартирку во время отпуска в 2004–2005 годах, сходить на соседний рынок, где мы купили каплуна, которого она приготовила к рождественскому ужину, и в маленькую прачечную, где мы сами стирали, сушили и складывали белье, чего ни разу не делали в Нью-Йорке или Мехико, поскольку обычно просто сдавали вещи в стирку. Я прошел по длинному маршруту, описанному Аурой в одной из завершенных глав ее романа, — путем, которым Марсело Диас Мишо, будущий психоаналитик, а в ту пору мексиканский студент Сорбонны, идет снежным вечером 1972 года, прочитав письмо от своей юной возлюбленной Хулиеты, будущей матери Алисии, о том, что та выходит замуж за другого: я шел от рю дю Бак, по бульвару Сен-Жермен, через Сену по мосту Сюлли, далее через площадь Вож, по бульвару Вольтер до рю Оберкампф, где Марсело заходит в «Батаклан» и покупает билеты на концерт Velvet Underground.

Мне хотелось пойти в один из маленьких затхлых кинотеатров, где мы любили смотреть фильмы на иностранных языках, которых не знал ни один из нас — на арабском, на тайском, — хотя Аура с легкостью могла читать французские субтитры. Мне нравилось сидеть рядом с ней в темноте, не понимая, что говорят главные герои, пытаться разобраться в сюжете и собрать по кусочкам всю историю, чтобы преподнести ее Ауре как некий рукотворный подарок. Один фильм был о ливанской семье в охваченном войной Бейруте. Уже выйдя на улицу, я сказал: Похоже, у этой несчастной очень жестокие родители и братья, они даже не выпускали ее из дому. Ничего удивительного, что все так закончилось, бедная девочка.

Фрэнк, она была рабыней! — сказала Аура. В этом вся суть! Она рабыня-христианка в Ливане, а владеющая ей семья — мусульмане. Эх, mi amor!

Я пошел в один из этих кинотеатров без Ауры, посмотрел фильм на финском, бездарное унылое кино, я заснул примерно на первой трети. Я жил в той же дешевой гостинице около станции «Гобелен», где когда-то мы останавливались с Аурой. Приятель посоветовал нам отель «Жанна д’Арк», — но, как выяснилось позднее, это был не единственный отель в Париже с таким названием, и мы приехали совсем не в тот, который имел в виду наш друг. Мы садились в самолет до Нью-Йорка, когда на стойке регистрации Ауре сообщили, что ее студенческая виза истекла. На диком холоде я торчал перед консульством США возле Триумфальной арки и ждал Ауру. Французские полицейские говорили, что мне нельзя стоять здесь с нашим багажом, в котором, кто знает, могли лежать бомбы, но я упорно отказывался уходить. Во-первых, у меня было больше чемоданов, чем я способен был унести. Во-вторых, как, позвольте, Аура смогла бы меня отыскать? Вперед, арестуйте меня, возбужденно сказал я, я никуда не пойду, я жду жену — я достал паспорт гражданина США и помахал им у них перед носом, — и никто не вправе утверждать, что я не могу ждать жену перед консульством своей страны. Я сказал «жену», хотя на тот момент Аура еще не была моей женой. Но полиция оставила меня в покое. В ожидании визы мы задержались в Париже на три лишних дня, которые провели уже в «Жанне д’Арк» в Маре, в том самом, что рекомендовал нам приятель.

Конечно, существует Париж прекрасный и Париж безобразный, люди принадлежат либо одной, либо другой его части, это Париж, каким они его знают. Так мне всегда казалось, но, приехав в Париж с Аурой, я словно шагнул в Зазеркалье. Официанты стояли у нашего столика, умильно жестикулируя и запинаясь на каждом слове, старались перевести Ауре непонятные названия в меню на кошмарный испанский. Стоило спросить дорогу, французы превращались чуть ли не в радушных, дружелюбных мексиканцев, Paris es tu casa — Париж твой дом. Они с удовольствием брали наш фотоаппарат и снимали нас. Французы по-настоящему любили Ауру, хотя большинство считало, что Аура похожа на Амели, на эту милую, но раздражающе типичную парижанку из одноименного фильма. Теперь я снова оказался в до-Аурином Париже. Молодцеватые французские головорезы в спортивных костюмах прицепились ко мне в метро и доводили, дергаясь в такт каким-то египетским мелодиям: дада-да-да-даааа. Ну и так далее. Во всем мире, не только в Париже, слишком много идиотизма и ненависти, чтобы оставаться в одиночестве. Я помню, как в Нью-Йорке мы присутствовали на одной свадьбе, где Ауру усадили за стол рядом с гламурным, богатым бледнолицым писателем. В середине их разговора он вдруг воскликнул: да вы из Мексики? Как вышло, что вы знаете английский? Аура начинала понимать, что значит быть мексиканской писательницей в Штатах. Это была одна из причин, почему она решила писать преимущественно по-испански.

Как и всю прошлую зиму в Нью-Йорке, я продолжал чувствовать себя героем немого фильма, где все было черно-белым и пугающим. Я пошел в бар «Ле Сюлли», в котором любили зависать знакомые мексиканцы, осевшие в Париже, но никого не узнал и одиноко сидел в углу, заказывая выпить еще и еще. Все замелькало. Их кожа, лица и руки, как леденец со слизанными полосочками. Радиоактивные глаза. В каждом лице что-то крысиное. Люди потирают руки, поджимают губы и обмениваются взглядами. Подобно скульптуре Родена, уткнувшись лицом в ладони, плачет мужчина. Отблески пламени в зеркалах, и весь бар словно тает, как целлулоидная пленка; я расплатился и вышел наружу, чтобы пройтись.

Я поехал в Париж, чтобы побывать в психиатрической лечебнице «Ла-Ферт», ставшей прототипом психбольницы из незавершенного романа Ауры «Психиатрическая клиника». Чтобы поближе познакомиться с «Ла-Ферт», мы с Аурой планировали приехать сюда весной 2008-го. С тех пор прошел почти год. Я чувствовал, что должен сделать это для Ауры, ради ее недописанного романа. То, что было мне известно о «Ла-Ферт» от Ауры, я дополнил собственным исследованием. Я знал, что это очень французская экспериментальная психиатрическая лечебница, где в романе Ауры должен был работать психоаналитик Марсело Диас Мишо. «Ла-Ферт» находится в замке XVII века, здесь бок о бок живут пациенты, врачи, медсестры и другие сотрудники. На кухне врачи режут петрушку рядом с психами, шинкующими лук. Предполагается, что пациенты «Ла-Ферт» не знают, кто из них больной, а кто врач, и т. п. Как я понял, даже психоаналитик не всегда знает, разговаривает он с пациентом или с другим законспирированным психоаналитиком.

Прошлой осенью, в конце первого семестра писательской магистратуры, Аура отправила письмо бессменному директору клиники, восьмидесятисемилетнему доктору Оливье Арно, и попросила разрешения приехать. Спустя два месяца она получила ответ: обычный коричневый конверт с нашим бруклинским адресом, выведенным зелеными чернилами печатными буквами, а внутри, на обычном листе бумаги, без фирменного бланка тем же почерком и той же зеленой ручкой — несколько строк с приглашением посетить «Ла-Ферт». Но вместо подписи доктора Арно на письме стояло имя Софи Деонарин. Была ли она секретарем Арно? — никаких указаний на то, кто она такая, не наблюдалось. Почерк был странным, словно кто-то трясущимися руками старательно выводил каждую букву алфавита, слагая их в витиеватую проволочную нить. Возможно ли, что Софи Деонарин — пациентка, без спросу ответившая на корреспонденцию доктора Арно? Подобное предположение вызывало у нас нервную дрожь.

В тот раз мы бесплатно жили в подвале без окон в Доме Мексики, потому что мой приятель Хуан Риос пригласил меня выступить на вечернем писательском семинаре, который он вел в Мексиканском институте культуры. Одной из студенток была молодая француженка, Полин, прожившая несколько лет в Эквадоре, работая в организации, пытавшейся спасти вымирающий вид андского медведя. Она была аспиранткой и участвовала в семинарах, чтобы подтянуть испанский. После семинара мы все пошли перекусить и выпить, и когда Аура и Полин разговорились, произошло совпадение, которое могло бы показаться писателю, особенно такому юному, как Аура, пророческим. Словно вселенная столкнула их, чтобы книга Ауры вышла в свет. Оказалось, что двадцать пять лет назад, когда Полин была еще ребенком, ее мать работала в «Ла-Ферт». Даже первые воспоминания Полин были о ее детстве, проведенном в клинике.

Позднее я нашел в дневнике Ауры запись об этом разговоре с Полин. Психи могут казаться вполне нормальными, записала Аура, но только некоторое время. Как, например, пациент, который давал матери Полин список необходимых покупок, когда та отправлялась в город. Она сохранила один из списков в качестве сувенира, и Полин видела его: газета «Ле Монд», трубочный табак, батарейки, консервированная вишня, сперма…

Утром в воскресенье я сел на поезд до ближайшего к «Ла-Ферт» города. Напротив меня вместе с родителями ехал маленький мальчик в костюме Человека-паука. Я тоже должен был так одеться, подумал я. Может, завтра так и сделаю. На мгновение мне показалось настолько естественным и разумным одеться Человеком-пауком, что я даже испугался.

На вокзале я задержался у газетного киоска и на своем третьесортном французском попытался выяснить у работавшей там престарелой дамы, где взять такси до «Ла-Ферт». Ее ответ был невероятно длинным, и я не понял ни слова. Высокий чернокожий юноша, покупавший газету, повернулся ко мне и сказал по-английски с карибским акцентом: она говорит, что вам не нужно такси. Из «Ла-Ферт» приезжает фургон. Вам надо только позвонить. Вы ведь хотите попасть в клинику, не так ли?

У дамы из газетного киоска была открытка с напечатанным на ней телефоном «Ла-Ферт». Парень сделал мне еще одно одолжение и позвонил туда с моего мобильника, он сказал: они приедут за вами в час дня. Вы должны ждать перед станцией. Голубой автофургон.

Было почти одиннадцать утра. Я прогулялся по городу, зашел в церковь, а затем спустился к реке.

Психоаналитик, сидя в кресле, видит нового пациента, впервые входящего в его кабинет, с минуту наблюдает за ним и говорит: ох, а вы ведь не здесь, не так ли? Вы все еще в саду.

Я вычитал этот анекдот в очерке доктора Оливье Арно, вышедшем на английском. Большинство личностей, писал Арно, зациклены на одной точке, которая удерживает их от распада. Но у шизофреников много таких точек, они распределены по пространству, поэтому их личность не ограничена телом или местом, где это тело находится в данный момент. Психиатры и психоаналитики «Ла-Ферт», благодаря знаменитому методу Интуитивной Поэтической Диагностики, умеют определять подобные состояния с первого взгляда. Психоаналитик из байки Арно смог увидеть, что пациент, хоть и зашел в кабинет, на самом деле пребывал в саду, или на пляже, или где-нибудь еще, на расстоянии века или нескольких лет от нас.

Собственно, метод «Ла-Ферт» заключается в том, чтобы вести себя с психическими больными, шизофрениками и пациентами с тяжелой депрессией как с обычными людьми, которые, несмотря на прием препаратов, могут реагировать на собеседовательную терапию и участвовать в жизни общества: заниматься будничными делами, учиться и т. п. Основная цель, как выяснил я, — попытаться сфокусировать такого пациента на одной из самозакрепляющихся точек — якоре, чтобы среди хаоса других точек пациент был в состоянии ухватиться за якорь, или как минимум имел такой шанс. Это не лечение, но метод может уменьшить страдания и подарить пациенту моменты небывалого умиротворения и даже человеческого счастья. Я представил себе: тонкая и хрупкая, как барабанная перепонка, сеть, искусственно умиротворенная душа, искусно привитая в центр вихря галлюцинаций, боли, потерянности и страха. Мне понравилась идея, этакий отголосок детской сказки, где эльфы-сапожники появляются по ночам, но вместо новых волшебных туфель мастерят новое «я» или душу. Во что превратила бы эту идею Аура, столкнись она с ней? Когда Марсело Диас Мишо впервые увидел Ирму, домработницу Хулиеты и ее маленькой дочки Алисии, что такого он заметил, что попытался увезти Ирму во Францию и поместить в «Ла-Ферт»? Может ли отблеск души или личности Ауры оказаться во мне? Не может ли он уже быть во мне, и смогут ли они разглядеть это?

Передо мной затормозил большой голубой фургон. Двое сидели впереди, несколько пассажиров рассредоточились по трем рядам за водителем, среди них — мужчина, глядевший в окно, вытянутое бледное лицо, узкие губы, темная фетровая шляпа. Человек, похожий на Уильяма Берроуза, смотрел на меня. Пациенты на воскресной прогулке по городу, подумал я. Хотя этот мужчина в шляпе может оказаться и не пациентом.

Переднее стекло опустилось. Женщина лет тридцати, загорелая, с тяжелыми темными кудрявыми волосами и подвижными бровями, потрясающая женщина в длинной жилетке поверх свитера, произнесла мое имя. Я пожал ее изящную руку через окно фургона, открыл дверцу и забрался внутрь. Пожилая дама рядом со мной в мятом шерстяном пальто сидела, наклонясь вперед и уставившись в окно; на кресле между нами примостилась хозяйственная сумка с парой вещиц внутри. Водитель, румяный мужчина в вязаной шапке, что-то спросил у меня, и сразу стало ясно, что я не понимаю по-французски. Но женщина впереди оказалась интерном из Бразилии и говорила по-испански. Ее звали Луиза. Мы как раз выехали из города, когда Луиза спросила: а к кому из пациентов вы приехали? Я сказал, что приехал не к пациенту. Она перевела мой ответ водителю, тот вопросительно глянул на нее. Но ни один не произнес ни слова. Мы ехали по окаймленной лесом дороге, голые тонкие стволы деревьев проносились мимо, как обелиски. Я был уверен: Луиза про себя репетирует, как сказать мне, что произошло недоразумение и что меня не пустят в «Ла-Ферт». Надеюсь, что хотя бы увижу лечебницу, думал я. Я обернулся и посмотрел на человека в шляпе, он ответил мне грустным, вопрошающим взглядом мокнущего под дождем пса.

А для чего тогда вы приехали? — спросила Луиза. Я рассказал ей об Ауре, о незаконченном романе, наших письмах доктору Арно.

Аура получила приглашение, сказал я.

Но он не работает по воскресеньям, как и его секретарь. Вряд ли сегодня вы застанете кого-то из персонала.

Ничего страшного, возразил я. Мне просто нужно осмотреться. Я помолчал и сказал: когда я наконец смогу поговорить с доктором Арно, то буду лучше понимать, о чем его спросить.

Шато было похоже на лесной замок: стены из песчаника, островерхие крыши, покрытые темным шифером, портики с колоннами, длинные ряды окон, и на каждом углу — по остроконечной башне.

Луиза сказала, что руководителя клиники в это воскресенье замещает Катрин и мне нужно было поговорить с ней. Катрин оказалась хрупкой женщиной с тронутыми сединой светлыми волосами, морщинистым лицом, в джинсах и свитере, с темно-красной помадой; мы застали ее курящей в дальнем конце главного холла у эркерного окна, выходящего на другие постройки — из некоторых труб валил дым, — на зимний лес и окрестные поля. Говорившая по-английски, Катрин расспросила меня о цели моего визита. Я повторил то, что рассказал Луизе по пути от станции. Ее небольшие голубые глаза пристально изучали меня. Что она видела? Я не мог быть настолько плох, не так ли? Она разрешила мне остаться на день и сказала, что фургон отвезет меня в город к последнему вечернему поезду до Парижа.

Вот так, любовь моя, мы с тобой смогли проникнуть в «Ла-Ферт». Я думаю, что увидел там то, что ожидала или надеялась увидеть ты. Думаю, твои ожидания оправдались бы. У них была своя маленькая пекарня, пациенты толпились в ней, стоя вплотную друг к другу в тепле, шедшем от растопленной дровяной печи, вдыхая влажный дрожжевой дух, в ожидании, пока поднимется укрытое марлей тесто, они распевали детские песенки; у них был загон для коз, лошадей, а еще всевозможные кружки — по искусству, по музыке, — в старой каменной часовне даже проходили семинары по писательскому мастерству. Знаешь, что напомнил мне этот замок? Горный дом «Мохонк». Хотя там не было охотничьих трофеев, он выглядел обветшалым, с обшарпанной мебелью, это была лечебница, а не спа-отель. Но, как и там, в каменном очаге горел огонь. Здесь был бар, с темными деревянными панелями на стенах и сводчатым крашеным потолком, не похожим ни на что, виденное нами в «Мохонке». Тут подавали безалкогольные напитки, фруктовые сиропы, выпечку и сладости, и каждое воскресенье, как сказала мне Луиза, здесь выступала Мари, городская исполнительница народных песен, с двух часов ночи и почти до рассвета. Пациенты сами выбрали эти часы. Это было время, когда они не спали, были бодры и готовы слушать и подпевать. Если бы я попросил Мари спеть «Стефани говорит…», согласилась бы она? Я почувствовал острое желание оказаться среди них, поющих, если бы я только смог остаться, быть может, я нашел бы тут нечто важное. Пациенты, конечно, не имели ничего общего с постояльцами «Мохонка». Но я избавлю тебя от колоритных описаний местных психов.

В первой комнате, куда Луиза привела меня, она отперла шкаф и начала раздавать лекарства столпившимся пациентам. Среди них был мужчина, который не желал подниматься с пола. Он лежал на животе, повернув голову набок, и даже периодически вступал в диалог с топтавшимися вокруг и перешагивавшими через него людьми, он говорил еле слышно, мученическим голосом.

Иногда я самому себе казался таким же, хотя на самом деле таким не был. Я проделал весь этот путь во Францию ради тебя и ради себя.

Что бы Аура подумала о «Ла-Ферт»? Почему Марсело Диас Мишо собирался привезти сюда Ирму?

Когда я взбирался по изогнутой деревянной лестнице на второй этаж, я заметил пыль на ступенях и паутину в углах и на перилах. Жаль, что Ирмы тут нет, подумал я, она никогда бы так не запустила это место. Это был не мой голос. Это был Марсело. Я превратился в Марсело, психоаналитика, поднимающегося по лестнице на встречу с очередным пациентом. Разве моя молодая жена не ждет меня дома? Разве не любит меня? Тогда почему я чувствую себя таким обездоленным? Не потому ли, что Ирмы больше нет в «Ла-Ферт»? Но она все еще живет во Франции, разве не так? Но где же Алисия? Ее тоже здесь больше нет. Куда она делась? Où sont les axolotls?

Откуда мне знать, во что Аура могла превратить «Ла-Ферт»? Делай, что хочешь, любовь моя. Знаю, это будет прекрасно. Я сдержал слово, я привез тебя сюда.

Примечания

1

Перевод А. Михаиляна.

2

Здесь и далее перевод В. Лунина.

3

Любовь моя (исп.).

4

Где же аксолотли? (фр.).

5

Я становлюсь грязной / Читаю Буковски, хоть его ненавижу / Я б предпочла оказаться мужчиной / Чтобы убрать с дороги женщин / Умерьте свое возмущение / Это дело личное / Это вранье / Поэзия — вымысел, в ней спасенья нет…

6

Перевод Д. Щедровицкого.

7

У. Б. Йейтс. Летчик-ирландец предвидит свою гибель. Перевод А. Сергеева.

8

Существовать. doc (англ.).

9

Джерри Сайнфелд, Элейн Бенес — персонажи американского телесериала «Сайнфелд».

10

«Спящий» (1973) — фильм Вуди Аллена; Кантинфлас (1911–1993), Тин-Тан (1915–1973) — мексиканские комики.

11

Дочка (исп.).

12

ИРП (Институционно-революционная партия) — социал-демократическая партия Мексики.

13

Я люблю тебя, папа, я не знаю, почему вы разошлись. Но я все равно люблю тебя так же, как когда мы были вместе. Послушай, а ты все еще любишь меня, как раньше? Я очень на это надеюсь, потому что я просто обожаю тебя. До свидания, папа. Я люблю тебя всем ♥.

14

Банши — существо из ирландского фольклора, призрак женщины, который, согласно легенде, приходит к дому обреченного на смерть и своим стоном возвещает о близости его кончины.

15

«Маленькие женщины» — роман американской писательницы Луизы Мэй Олкотт, опубликованный в двух частях между 1868 и 1869 годами.

16

Тетушки (исп.).

17

ПНД (Партия национального действия) — политическая партия Мексики консервативно-христианской ориентации, одна из лидирующих в стране.

18

Боске-де-Тлялпан — городской парк в Мехико.

19

ИТПМ — Институт теоретической и прикладной механики.

20

«У подножия вулкана» (1947) — роман английского писателя Малькольма Лаури.

21

Перевод В. Хинкиса.

22

Палапа — традиционное мексиканское жилище с крышей из пальмовых листьев.

23

Комала — город призраков из романа «Педро Парамо» (1955) мексиканского писателя Хуана Рульфо.

24

В книге:  — прим. верст.

25

Колония Кондеса — престижный район Мехико.

26

«Три молока» (исп. Tres Leches) — популярный в Латинской Америке и Испании рецепт пирога. Для пропитки бисквита используются сгущенное, простое молоко и свежие сливки.

27

«Фенвей-парк» — домашний стадион бейсбольной команды «Бостон Ред Сокс».

28

Мировая серия — решающая серия игр в сезоне Главной лиги бейсбола США.

29

Если ты понимаешь, что влюбилась / Помолись тому, кто живет в небесах / Ты должна благодарить его за каждый день своей жизни / Благодарить, что он спас твою жалкую задницу (англ.).

30

«Боб-строитель» — британский мультсериал, идущий с 1998 года.

31

«Улица Крокодилов» — рассказ польского писателя Бруно Шульца из сборника «Коричные лавки» (1934).

32

ДААД (Deutscher Akademischer Austauschdienst) — Германская служба академических обменов.

33

«Современники» (исп.).

34

Хосе Гуадалупе Посада (1852–1913) — мексиканский художник-график.

35

Мескаль — мексиканский алкогольный напиток из терна и агавы.

36

Неотредактированный фрагмент, написанный от руки на желтом бланке какого-то официального документа, с большим количеством исправлений и зачеркиваний, очевидно созданный впопыхах, был найден в бумагах Ауры. Он был написан в ходе ее первого семестра в Коламбии, ее английский тогда был еще не слишком хорош.

37

Foota nota — искаженное footnote (от англ. сноска).

38

Воображение / образы, которые изливаются мощным потоком, стоит им выбраться из тюрьмы / которой стал университет. Каса Паника. Запреты и ограничения, смысла которых они сами не понимают. В которые сами не верят. Есть более интересные темы, чем заурядная и бесплодная саморепрезентация. Моя жизнь в другом месте.

39

Перевод С. Табачниковой.

40

«Женский портрет» (1881) — роман американского писателя Генри Джеймса.

41

«Лорд Джим» (1890) — роман английского писателя Джозефа Конрада.

42

Мариачи — один из самых распространенных жанров мексиканской народной музыки.

43

«Дикая банда» (1969) — фильм американского режиссера Сэма Пекинпа.

44

Имеется в виду песня Stephanie Says (1968) группы The Velvet Underground.

45

Томми Моттола — американский музыкальный продюсер.

46

«Не спрашивай, не говори» — закон, принятый в США в 1993 году, разрешавший геям и лесбиянкам служить в Вооруженных силах Америки, но при условии, что они скрывают свою сексуальную ориентацию. Закон отменен Бараком Обамой в 2011 году.

47

Синко де Майо — «Пятое мая», День независимости Мексики: 5 мая 1862 года мексиканцы одержали победу в битве при Пуэбле.

48

Цитируется отрывок из стихотворения Хорхе Луиса Бохеса «Море» («El Mar») из сборника «Иной и прежний» (1969).

49

«Швейцарская семья Робинзонов» (1812) — роман швейцарского писателя Йохана Дэвида Уисса о большой семье, оказавшейся на необитаемом острове.

Content

Франсиско Голдман

СКАЖИ ЕЕ ИМЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Примечания