Джозеф Конрад

Охотник за бабочками

Штейн был богатый коммерсант. Его фирма вела торговлю с островами; немало торговых станций, собиравших продукты тропиков, было основано им в самых заброшенных уголках океана.

Ровным светом светилось его благодушное, спокойное лицо, – длинное, лишенное растительности, изборожденное глубокими морщинами и бледное, как у человека, который ведет сидячий образ жизни. Его жидкие волосы были зачесаны назад, открывая высокий массивный лоб. Казалось, в двадцать лет он должен был выглядеть почти так же, как выглядел теперь, в шестьдесят. Своей наружностью Штейн походил на ученого; лишь брови, почти совсем белые, густые и косматые, да твердый проницательный взгляд не гармонировали, – если можно так выразиться, – с его ученым видом. Штейн имел высокий рост. Привычка слегка горбиться и наивная улыбка придавали ему такой вид, словно он всегда готов благосклонно вас выслушать.

Штейн был также и натуралистом, или, вернее, ученым коллекционером, пользовавшимся некоторой известностью. Его коллекция жуков-отвратительных маленьких чудовищ, которые казались злобными даже будучи мертвыми и неподвижными, – и коллекция бабочек, красивых и безжизненных под стеклами ящиков, завоевали себе широкую известность.

Имя этого коллекционера, искателя приключений и даже, одно время, советника малайского султана, стало известно ученым Европы благодаря трем сотням ящиков собранных им насекомых. Но европейские ученые не имели понятия о его жизни и характере, да это их и не интересовало. Штейн родился в Баварии; двадцатидвухлетним юношей он принял участие в революционном движении 1848 года. Баварская полиция долго выслеживала его, и он бежал в Триест, где нашел приют у одного бедного республиканца, часовых дел мастера. Оттуда он пробрался в Триполи с запасом дешевых часов для уличной продажи. В Триполи Штейну посчастливилось. Там он наткнулся на одного натуралиста-голландца, который затем пригласил Штейна в качестве своего помощника и уехал с ним на Восток.

Больше четырех лет, и вместе и поодиночке, путешествовали они по Малайскому архипелагу, собирая редких насекомых и птиц. Затем натуралист отправился на родину, а Штейн, не имевший возможности, как политический эмигрант, вернуться в Баварию, остался на чужбине. Вскоре он познакомился с одним старым торговцем, встретив его во время путешествия в глубь острова Целебес.

Этот старый шотландец, единственный белый, которому разрешили проживать в то время в стране, был другом правительницы государства Уаджо.

Однажды шотландец привел своего приятеля Штейна в зал совета, где собрались все раджи, наместники, старшины и сама правительница.

– Смотри, правительница, и вы, раджи, это – мой сын, – возвестил шотландец. – Я торговал с вашими отцами, а когда я умру, он будет торговать с вами и сыновьями вашими. Назначаю его своим наследником.

Таким образом, Штейн унаследовал привилегированное положение шотландца, а также его запас товаров и благоустроенный дом на берегу единственной в стране судоходной реки.

Вскоре после этого старая правительница умерла. Появились многочисленные претенденты на ее место. Жители страны разделились на несколько враждебных друг другу партий, и Штейн присоединился к партии своего друга, младшего сына покойной правительницы, – того самого, которого он впоследствии называл не иначе, как «мой бедный Мохаммед Бензо».

Оба они были искателями приключений, и однажды в течение месяца с горсточкой приверженцев выдерживали осаду в доме Штейна против целой армии. Кажется, туземцы и по сей день толкуют об этом сражении.

Тем временем Штейн не терял случая поймать для своей коллекции какую-нибудь редкостную бабочку или жука, как только тому представлялась возможность. После восьми лет войны, переговоров, перемирий, внезапных восстаний и предательств, когда мир, казалось, окончательно установился между враждующими, кратковременный правитель страны, «бедный Мохаммед Бонзо», был убит у ворот своей резиденции в тот момент, когда он сходил с коня, вернувшись после удачной охоты.

Это событие сделало положение Штейна крайне ненадежным. Быть может, он все-таки и остался бы на острове, если бы, спустя некоторое время, от злокачественной лихорадки не умерла его жена, сестра Мохаммеда, а затем дочь Эмма. Штейн покинул страну, где ему невыносимо было оставаться после такой тяжелой потери.

Так закончился первый – авантюристический – период карьеры Штейна.

У Штейна вначале было немного денег. Он начал жизнь заново: с течением времени сколотил значительное состояние, много путешествовал по островам. Но затем подкралась старость, и последнее время он редко уже покидал свой поместительный дом, находившийся в трех милях от города.

Штейн вел торговлю островными продуктами; жил уединенно со своими книгами и коллекциями, классифицируя экземпляры, переписываясь с европейскими энтомологами, составляя описательный каталог своих сокровищ.

Такова была история Штейна.

* * *

Однажды поздно вечером я вошел в кабинет Штейна, миновав предварительно огромную и тускло освещенную столовую. В доме было тихо. Мне показывал дорогу пожилой и мрачный слуга-яванец в белой куртке. Распахнув дверь, слуга воскликнул негромко: «О, господин!» и, отступив в сторону, скрылся, словно призрак, лишь на секунду воплотившийся именно для этой услуги.

Штейн, сидевший на стуле, повернулся и поднял на меня глаза. Он приветствовал меня, по своему обыкновению, спокойно и любезно.

Лишь один угол большой комнаты, угол, где стоял его письменный стол, был ярко освещен лампой под абажуром. Все остальное пространство растворялось в бесформенном мраке, словно пещера.

Узкие полки с одноцветными темными ящиками одинаковой формы тянулись вдоль стен, отступя от пола, темной полосой метра полтора в ширину. Катакомбы жуков… Деревянные таблички с надписями, отделенные неправильными промежутками, были прикреплены к ящикам. Свет падал на одну из них, и название какого-то вида насекомых, написанное золотыми буквами, мерцало в полумраке.

Стеклянные ящики с коллекцией бабочек выстроились тремя длинными рядами на маленьких столиках с тонкими ножками. Один из таких ящиков стоял на письменном столе, который был усеян продолговатыми листками бумаги, исписанными мелким почерком.

– Вот за каким делом вы застаете меня, – сказал Штейн.

При этом рука его коснулась стеклянного ящика, где великолепная бабочка распростерла темные бронзовые крылья размахом около двадцати сантиметров; крылья были прорезаны белыми жилками и окаймлены роскошным бордюром из желтых пятнышек.

– Только один такой экземпляр имеется у вас в Лондоне, и больше нет нигде, ни в одном музее. Родному городу я завещаю эту коллекцию. Частицу меня самого. Лучшую частицу.

Он наклонился вперед и напряженно всматривался, опустив голову над ящиком. Я стоял за его спиной.

– Чудесный экземпляр… – прошептал он, и как будто позабыл о моем присутствии.

Я наблюдал эту напряженную, почти страстную сосредоточенность, с какой он смотрел на бабочку. Как будто в бронзовом мерцании легких крыльев, в белых линиях, в ярких пятнах бабочки он мог видеть что-то иное, – образ чего-то хрупкого, нежного.

– Чудесный экземпляр! – повторил он уже громко, взглядывая на меня. – Посмотрите. Красота! Обратите внимание на точность, гармонию линий. Эта бабочка такая хрупкая и… сильная в то же время. Таков закон природы, – равновесие колоссальных сил. И каждая звезда гак гармонична, каждый стебелек травы… Могучий космос в совершенном своем равновесии произвел на свет вот эту бабочку. Это – чудо, это – шедевр природы, великого художника.

– Никогда не слыхивал подобных речей от этномолога, – весело заметил я. – Шедевр! Что же вы скажете о человеке?

– Человек – удивительное создание, но отнюдь не образцовое произведение искусства, – ответил Штейн, глядя на стеклянный ящик.

Он улыбнулся, откинулся на спинку стула и вытянул ноги.

– Садитесь, – сказал Штейн. – Я сам поймал этот редкий экземпляр в одно чудное утро. И я пережил большое волнение. Вы не знаете, что значит для коллекционера заполучить такой редкий экземпляр. Вы не можете знать.

Я улыбнулся и удобно устроился в кресле. Казалось, Штейн глядел куда-то в даль, сквозь стену, вспоминая прошлое.

Он рассказывал:

– Однажды ночью ко мне явился вестник от «бедного Мохаммеда», который призывал меня в свою «резиденцию», отстоявшую на девять или десять миль от моего дома. Туда вела проезжая тропа, прорезавшая возделанную равнину и лесные участки.

Рано по утру я выехал из своего уединенного дома, расцеловав предварительно маленькую Эмму и передав дом на попечение жены. Жена проводила меня до ворот; она шла, положив руку на шею моей лошади. Жена говорила мне на прощанье, как говорят все женщины в таких случаях: просила быть осторожным и вернуться домой до темноты, сетовала, что ехать мне приходится одному.

Война продолжалась, и в стране было неспокойно. Оставшиеся закрывали окна дома щитами, защищавшими от пуль, и заряжали ружья. Жена просила меня не бояться за нее, уверяя, что сумеет защитить дом до моего возвращения. Я рассмеялся от удовольствия. Мне приятно было видеть ее такой смелой, молодой и сильной. Я тоже был тогда молод. У ворот она взяла мою руку, пожала ее и быстро ушла в дом. Сидя на лошади, я ждал, пока не задвинули засовы у ворот.

В то время по соседству бродил со своей бандой наш враг, – человек аристократического рода и подлого нрава. Я проехал легким галопом четыре или пять миль. Ночью шел дождь, но теперь, утром, туман рассеялся, и небо было чисто. Передо мной раскинулась долина, улыбающаяся, свежая и невинная…

Вдруг раздался залп. Мне показалось, что прозвучало по меньшей мере двадцать выстрелов. Я слышал свист пуль, шляпа моя с'ехала на затылок. То была, видите ли, маленькая хитрость: враги, очевидно, устроили так, что Мохаммеду пришлось послать за мной, а затем приготовили засаду. В одну секунду я понял это, и подумал: «Нужно и мне пойти на хитрость». Мой пони захрапел, подпрыгнул и остановился, а я медленно наклонился, опустив голову на его гриву. Пони пошел шагом. Увидав одним глазом над бамбуковой зарослью слева слабое облачко дыма, я подумал: «Ага, друзья мои, почему вы не подождали стрелять? Ваше дело еще не выгорело! О, нет!». Правой рукой я потихоньку вытащил револьвер.

Нападающих было только семеро. Они вышли из травы и, подоткнув свои саронги и размахивая копьями, пустились бежать за моим пони. На бегу они перекликались, намереваясь поймать лошадь, так как считали меня мертвым. Я дал им подойти совсем близко, а затем выстрелил три раза, – все три пули попали в цель. Еще раз я выстрелил, целясь в спину человека, но промахнулся, – он был уже слишком далеко. Тогда я выпрямился в седле и увидел: один убитый лежал, свернувшись в клубок; другой растянулся на спине, опустив руку на глаза, словно заслоняясь от солнца; третий медленно сгибал ногу, а потом судорожно ее вытянул.

Сидя на лошади, я следил за ним пристально, но больше он не шевелился – застыл неподвижно. И, пока я всматривался в его лицо, стараясь подметить признаки жизни, вдруг слабая тень скользнула по его лбу. То была тень бабочки. Я поднял глаза и увидел, как бабочка летела прочь и вскоре скрылась из виду. Я слез со своего пони и очень медленно пошел вперед, ведя за собой лошадь и сжимая в руке револьвер. Я бросал взгляды направо, налево, вверх, вниз, всюду. Наконец, я увидел бабочку: она сидела на кучке грязи, шагах в пяти от меня. Я отпустил лошадь и, держа в одной руке револьвер, другой рукой сорвал с головы свою мягкую войлочную шляпу. Сделал один шаг… Остановился… Еще шаг… Хлоп! Поймал!

Поднявшись на ноги, я дрожал от сильного возбуждения, а когда раскрыл эти великолепные крылья и увидел, какой редкий и совершенный экземпляр мне достался, – голова закружилась и ноги подкосились. Собирая коллекцию для профессора, я давно и страстно желал заполучить такой экземпляр. Я предпринимал далекие путешествия, подвергался тяжелым лишениям, грезил об этой бабочке во сне, и вот теперь я держал ее в своей руке, – она была моя…

* * *

Штейн замолчал и деловито начал набивать трубку с длинным мундштуком, затем, прикрыв отверстие трубки большим пальцем, многозначительно посмотрел на меня.

– Да, дорогой мой друг. В тот день мне более нечего было желать: я разбил замысел своею злейшего врага; я был молод и силен; имел друга и любовь женщины, имел ребенка. И даже то, о чем я грезил не раз во сне, лежало на моей ладони… Сердце мое было полно.

Штейн чиркнул спичкой. Вспыхнул яркий огонек. Судорога пробежала по задумчивому лицу рассказчика.

– Друг, жена, ребенок… – медленно проговорил он, глядя на маленькое пламя; потом дунул; спичка погасла. Он снова наклонился над бабочкой в стеклянном ящике и глубоко вздохнул; прекрасные хрупкие крылья слабо затрепетали, словно его дыхание на секунду вернуло к жизни то, чем он так любовался.

– Работа идет, – заговорил вдруг Штейн беззаботным тоном и указал на разбросанные листки, – подвигается хорошо. Я сделал описание этого редкого экземпляра… Ну, а теперь поговорим о наших делах, – добавил он.

Штейн опустил стеклянную крышку, резко щелкнул автоматический замок. Взяв ящик обеими руками, Штейн бережно понес его на прежнее место к стене; из яркого круга, освещенного лампой, он вступил в полосу более слабого света и, наконец, в бесформенную мглу. Его высокая фигура, наклоняясь, бесшумно двигалась среди невидимых предметов и, как будто, выполняла там какие-то ему одному известные обязанности.

Казалось, это была тень, бродившая среди могил бабочек…

Content

Джозеф Конрад
Охотник за бабочками