Четвертая пуля

Адам Сен-Моор

Похищение

Глава 1

Жорж какое-то время ползал по ворсистому ковру — точь-в-точь как те солдаты, которых он видел в фильме, показанном по телевизору, — а потом вскочил, вскинул игрушечный пластмассовый автомат, стреляющий красными искрами, и нажал на спуск.

— Бах! Бах! Бах! — кричал он, поражая меткими очередями отряд до зубов вооруженных врагов, выскочивших из высокой травы. Охваченные ужасом, они повернули и начали разбегаться. Жорж бросился преследовать их, но тут перед ним возникла стройная фигура мисс Дороти.

— Жорж, дорогой мой, я очень просила бы вас отдать мне эту слишком шумную штуку.

Ее мягкий голос исключал любую попытку сопротивления. Мисс Дороти никогда не кричала — она даже никогда не повышала голос. Впрочем, в этом не было никакой необходимости. Ее мягкость и нежность всегда обезоруживали его, что не мешало ей быть неумолимой. Глубоко вздохнув, Жорж протянул гувернантке автомат, искоса поглядывая вслед улепетывающим фигурам.

Да, враги никогда не узнают, чем обязаны они мисс Дороти. А она… она, как и всегда, просто ничего не заметила. Хотя и проводила целые дни с Жоржем, но никак не могла понять, какой жизнью он живет. Не замечала дикарей, набрасывающихся из засады, не подозревала, что ходит по джунглям среди тропических цветов и страшных хищников.

— Жорж, — снова прозвучал ее нежный голос, — неужели вам нравится играть этими ужасными игрушками, которые так громко стреляют?

Присев на корточки перед малышом, она погладила его по голове, ласково глядя огромными голубыми глазами. Жорж любил, когда мисс Дороти гладила его по голове — у нее были ласковые, теплые руки. И вообще ему в ней нравилось все. Мисс Дороти была самой красивой девушкой из всех, кого он видел за свою жизнь — правда, весьма короткую. Высокая, стройная, светловолосая, и от нее всегда очень приятно пахло. Мелодичным голосом она хорошо пела забавные английские песенки. Вот только… только никак не могла понять, чем живут маленькие, мальчики. Увы!

Жорж окинул ее взглядом, в котором симпатия смешивалась с раздражением. Сколько можно было всего рассказать — но безнадежно! Боится выстрелов, оружия, войны. И всякий раз талдычит, какая ужасная штука война. Вот и сейчас она говорит об этом.

— Подумайте, Жорж, только что у вас в руках была вещь, которой убивают. Да-да, убивают мужчин, женщин и маленьких мальчиков тоже. Нужно, чтобы вы и другие ребята научились ненавидеть такие вещи и никогда ими не играли, а когда вырастите — не пользовались ими. Вы понимаете меня, Жорж?

В ее голосе звучало волнение. Жорж горестно вздохнул. Он очень любил мисс Дороти и ему хотелось доставить ей удовольствие, однако, скажите на милость, как без оружия прогнать врагов и освободить пленных? А злобные пришельцы, которые только и думают о том, как завладеть нашей планетой? Как отогнать их? И кто осмелится без ружья пересечь широкую реку, кишащую крокодилами?

«Что ни говори, а женщины — неразумные существа», — подумал он, глядя на очаровательное личико мисс Дороти, присевшей возле него.

— И вот когда миллионы маленьких мальчиков — таких, как вы, Жорж, — решат никогда больше не играть с такими игрушками, тогда, может быть, будет покончено с войнами! — заключила она.

«А что будет, если я не смогу защитить вас, когда дикари приплывут на наш остров в своих пирогах, чтобы всех нас похитить — и вас, и меня, и маму, — мысленно возразил Жорж. — Хорошо, что хоть я думаю правильно!»

Мисс Дороти легонько взъерошила светлые волосы мальчика и улыбнулась ему.

— А сейчас, — сказала она, — пришло время отправиться на прогулку. Мы едем в Булонский лес.

— Отлично! — воскликнул Жорж. В Булонском лесу сохранилось еще какое-то количество коварных синекожих.

Он уже не раз сражался с ними и надеялся, что в скором времени одолеет их окончательно.

— Может быть, Жильбер тоже будет там сегодня? Вот было бы здорово с ним встретиться! — говорил Жорж, когда мисс Дороти готовила его к прогулке. Она помогла ему надеть его вельветовый костюмчик, пригладила щеткой волосы, коротко постриженные по последней моде, с челкой на лбу.

— Вполне возможно.

Жильбер был одним из немногочисленных мальчиков, с которыми Жорж мог играть. Он знал толк в охоте на диких зверей и удачно помогал Жоржу истреблять синекожих. А самое главное, во всем подчинялся Жоржу и отличался терпением. Только таких послушных товарищей и признавал Жорж.

— А мама? Мы зайдем к ней перед прогулкой? — спросил он.

— Пожалуй, нет, — ответила мисс Дороти. — Ваша мама сейчас очень занята, и ей не следует мешать.

— Мама всегда очень занята, — с грустью заметил Жорж.

— Но у нее сейчас так много дел в связи с подготовкой новой выставки, вы же знаете, — ответила мисс Дороти.

Жорж вздохнул. Уж эти выставки! Его мать постоянно принимала участие в организации выставок художников из дальних стран — то мексиканских, то малайских; а кроме того, все эти балы, рауты, приемы… Когда-то она увлекалась еще и театральными костюмами. Ее фотографии часто появлялись на страницах журналов. Жорж собрал целую коллекцию вырезок о маме. «Прекрасная мадам Дерби», — так называла ее пресса.

И это правда. Его мама действительно красавица, красивее всех женщин, даже красивее мисс Дороти. Но эти люди, с которыми она проводила время, которые часто приходили к ним домой, в их маленький салон, «на чашку чая»… Как Жорж ненавидел всех их! Он часто заставал их, когда заходил в салон, чтобы поцеловать маму перед сном, — они громко смеялись, разговаривая о чем-то непонятном, а иногда сидели или даже лежали на полу, слушая тибетскую или японскую музыку…

Его размышления прервала мисс Дороти.

— Вы готовы, Жорж? — спросила она.

— Да, — ответил он.

Зеркало, перед которым он стоял, отражало фигурку маленького, светловолосого мальчика с тонкой цыплячьей шейкой и слабыми руками, одетого в серый вельветовый костюм. Но не этого курносого, изнеженного мальчика видел в зеркале Жорж. Перед ним стоял опытный охотник на хищных зверей, истребитель зловредных диких племен, синекожих. В своем кармане он ощущал тяжесть мощных гранат, а на талии — патронташ, набитый разрывными пулями «дум-дум», — а чем еще можно пробить твердую броню исполинских крокодилов?

— Ну, если вы готовы, то пойдемте, — с улыбкой сказала мисс Дороти.

Автомобиль — очень красивый «бентли» — ожидал их во внутреннем дворике особняка. Гюстав, их шофер, кусочками замши полировал стекла машины. «Славный парень этот Гюстав, — подумал Жорж, любивший молодого шофера. — Как жаль, что у него совсем нет воображения!» Жорж уже не раз пытался ввести Гюстава в курс тех кровопролитных войн и захватывающих приключений, которые он переживал во время прогулок в Булонском лесу, но из этого ничего не вышло. Гюстав просто не понимал его. Только широко раскрывал глаза, когда Жорж просил по пути в Булонский лес объезжать те места, где синекожие обычно выставляют своих часовых, чтобы те оповещали о приближении неприятеля.

Когда подошли к машине, Гюстав снял кожаное кепи и открыл дверцу. Мисс Дороти села на заднее сиденье; Жорж, усаживаясь рядом с ней, как обычно, бросил взгляд на окна кабинета отца.

— Когда вернется мой папа? — спросил он.

— Я думаю, что сегодня, — ответила мисс Дороти. — Он говорил, уезжая, что проведет в Нью-Йорке не более трех дней.

Жорж кивнул, уже привыкнув к отлучкам отца. Сколько он себя помнил, отец часто отсутствовал, проводя все время в разъездах, — то уезжал в Лондон, то в Токио, то, как на этот раз, в Нью-Йорк. Похоже, что все банкиры ведут такую жизнь. Совсем маленьким Жорж считал, что отец, разъезжая по этим странам, торгует золотом — именно такими представлялись ему банкиры. Теперь-то он знает, что это совсем не так. Банкиры — это очень важные люди; они сидят за своими столами и дают деньги или отказывают в них просителям. И происходит это в больших домах с железными решетками и огромными подвалами, в которых банкиры хранят свое золото.

Таких зданий с подвалами, набитыми золотом, у отца несколько. Нельзя сказать, чтобы эти подвалы и золото очень уж нравились Жоржу, — они лишь волновали его воображение, и только. В самом деле, любимые герои Жоржа, рыцари и завоеватели, добывали золото, но не прятали в подвалы, что, по мнению Жоржа, было довольно рискованным делом.

— Куда мы едем, мисс Линч? — спросил Гюстав по переговорному устройству.

— В Лес, — ответила гувернантка.

Жорж равнодушно поглядывал на пробегающие за окнами платаны, растущие вдоль Фош-авеню. Это скучное место, где никогда ничего не случалось. Никогда! Здесь владения Гюстава и мисс Дороти.

А вот начиная с Порт-Майо, следовало быть более внимательным. Здесь начиналась приграничная территория; при определенном везении тут можно было заметить синекожего дикаря, прячущегося за забором или в подъезде, а то и парочку захватчиков-инопланетян, присматривающихся, как бы закрепиться в этом районе. Такое случалось редко, но все же случалось.

— Дорогой Жорж, — заговорила мисс Дороти. Ее мелодичный голос всегда восхищал Жоржа. — Вы не забыли о том, что в восемнадцать часов у вас урок тенниса в Ресинг-клубе?

Игра в теннис очень нравилась Жоржу, а вот своего тренера, месье Демюйля, он недолюбливал. Высокий, гибкий, темноволосый, в присутствии мисс Дороти он становился похожим на распустившего хвост павлина. Хотя он всегда приветливо улыбался Жоржу, мальчик чувствовал, что учитель не питает к нему ни малейшей симпатии. Его интересовала мисс Дороти, но не Жорж. Поэтому Жорж нарочно играл плохо, чтобы позлить Демюйля, и не мог похвастаться успехами.

— Месье Демюйль… я не люблю его, — холодно заявил он.

— Но почему? — Мисс Дороти с любопытством взглянула на своего подопечного. — Ведь это очень приятный человек.

— Не сказал бы! — отрезал Жорж с презрительной гримасой. — Он противный и к тому же все время смотрит на вас.

Мисс Дороти звонко засмеялась и, обняв Жоржа, притянула его к себе.

— Мой дорогой мальчик, — сказала она. — Но разве он не имеет права смотреть на меня? На меня могут смотреть все.

— Только не так, как он, — буркнул Жорж.

Девушка задумчиво посмотрела на Жоржа; на ее губах появилась ласковая улыбка.

— Я должна вам сказать, что вы очень славный маленький мальчик, Жорж.

Неожиданно наклонившись нему, она поцеловала мальчика в высокий выпуклый лоб. Мисс Дороти очень редко целовала его, и Жоржу это очень нравилось. Его пальцы нашли руку гувернантки и сжали ее. Конечно же, когда-нибудь, когда он вырастет, он обязательно женится на мисс Дороти. И всегда будет защищать ее — это его долг, ведь мисс Дороти так молода и так мало знает о настоящей жизни.

«Бентли» подъезжал к воротам Саблон, ведущим в Булонский лес. Листва деревьев образовывала непроницаемый зеленый занавес. Здесь следовало быть готовым к самым серьезным вещам. Рука Жоржа непроизвольно сжала руку мисс Дороти. Ничего, он будет глядеть в оба.

Но Гюстав! Он снова не принял мер предосторожности! Как беззаботно он повернул направо, к Ботаническому саду, все еще не догадываясь, что за деревьями прячутся дикари. Прищурившись, Жорж заметил по меньшей мере три безобразные, ярко-синие головы, которые выглянули из кустарника и снова спрятались в нем.

По вине ненаблюдательного Гюстава Жорж не сможет сейчас расправиться с ними и выгнать их в страну синекожих. Но ничего, он разделается с ними на обратном пути.

— Остановитесь здесь, — приказал Жорж шоферу.

— Слушаю, месье, — ответил Гюстав и остановил «бентли» на обочине в тени деревьев.

Жорж открыл дверцу и выпрыгнул из машины.

— Всем оставаться здесь и не трогаться с места! Это опасно! — крикнул он и исчез в кустах.

Мисс Дороти с улыбкой проводила его взглядом. А потом вздохнула и закурила сигарету.

Глава 2

Сидевший в траве Тони проводил взглядом группу всадников, проехавших по соседней аллее.

— Тебе приходилось когда-нибудь ездить верхом? — обратился он к сидевшему рядом с ним крупному, толстому мужчине.

— Нет, — ответил Гран-Луи[1]. — Не знаю почему, но я всегда побаивался лошадей. Черт знает, о чем думают эти твари.

— А я… мне хотелось бы попробовать, — мечтательно заявил Тони. В маленьком местечке, где он родился, лошади были редкостью. Во всяком случае крыс там было куда больше. Так что в юности он не занимался не только верховой ездой, но и вообще каким-нибудь видом спорта. Не назовешь же спортом часто заканчивающиеся поножовщиной драки между парнями из португальских и алжирских семей перед лицом давно привыкших к подобным разборкам, а потому наблюдавших за ними без особого интереса зрителей. Шрам на левой скуле Тони на всю жизнь остался воспоминанием об этой поре его жизни. Впрочем, он оставил куда больше отметин на лицах своих противников — в пылу схватки, часто теряя контроль над собой, шел напролом; даже более сильные и опытные бойцы побаивались отчаянного парнишки.

Неизвестно почему, но симпатии Тони всегда были на стороне португальцев. Португалкой была и его первая женщина, маленькая, худенькая девочка по имени Мануэла. Правда, душ принимала не часто, что не мешало ей быть славной девушкой в других отношениях.

— Что до меня, — продолжал Гран-Луи, — то мне по душе машины. Что может быть лучше шикарной тачки! Только и стоит это удовольствие недешево.

Гран-Луи в полной мере соответствовал своей кличке. Грузный исполин двухметрового роста с огромными руками, сто двадцать килограммов костей, мышц и жира. Обладая колоссальной силой, он, как и большинство очень сильных людей, отличался добродушием и покладистостью. По-настоящему Луи обожал лишь две вещи: иллюстрированные журналы и красивые автомобили. Не считая, конечно, еды, к которой был весьма неравнодушен.

Он оторвался от журнала с картинками, чтобы бросить взгляд на машину марки «электроник-ДС», припаркованную неподалеку, в конце аллеи. Да, это машина, что надо! Такую так и хочется погладить.

— Вот это класс! — сказал он с восхищением. — Последнее слово техники!

Гран-Луи был особо неравнодушен к машинам серии «ДС».

Тони ничего не ответил, однако искоса с любопытством взглянул на напарника. Похоже, что этот большой парень ни капельки не волнуется. Он ведет себя так буднично, так спокойно, как будто они собираются слямзить игрушку с рождественской елки. Этот тип, видать, малость чокнулся на автомобилях.

— Что меня смущает, — сказал Тони, — так это девка.

— Девка?

— Ну да! Боюсь, что она начнет вопить, а это может испортить нам все дело.

Гран-Луи передернул своими могучими плечами.

— Не думаю, что у нее найдется время для этого.

Тони тряхнул головой; он явно нервничал.

— Найдется время, не найдется времени… Сказать можно все. Только понять не могу, за каким дьяволом нам нужно хватать эту сучку вместе с мальчишкой?

— Потому что нам так приказано, — спокойно ответил Гран-Луи.

— Что ты в таких делах понимаешь! — раздраженно бросил Тони. — Девка нам без надобности, а дело это здорово усложняет. Куда проще было бы загрести одного мальчишку.

— Послушай, Тони, — Гран-Луи оторвал взгляд от журнальной страницы. — Этот план… Кто его придумал и разработал, ты или месье Альбер?

— Месье Альбер, ясное дело, — ответил Тони.

— А если так, то месье Альберу и решать, кто и что будет делать. И если он сказал, чтобы мы прихватили девушку вместе с парнишкой, то так тому и быть.

— Но я все равно считаю, что это бесполезно и опасно, — упорствовал Тони, явно не желающий отказываться от своего мнения.

— Хочешь услышать пару слов, Тони?

— Давай.

— Так вот, ты всегда был и остаешься привередой. То тебе не так, это не этак, и все ты видишь в черном свете!

— Ну уж извини, пожалуйста, — хмыкнул Тони с пренебрежительной усмешкой. — Речь идет о похищении, мы собираемся похитить мальчонку и его бонну — это одно из тяжелейших преступлений, — а ты талдычишь о том, что я все вижу в черном свете!

— Тебе не стоит ломать голову над тем, что тебя не касается. Это заботы месье Альбера, — назидательно заметил Гран-Луи.

— А кто окажется в тюрьме, если дело сорвется? — Тони повысил голос до крика. — Месье Альбер или те, кто у него на подхвате?

— А кто огребет двести пятьдесят тысяч новых франков, если все обернется как надо? Ты и я, или чужой дядя?

Этот аргумент подействовал безотказно. Тони умолк и, сорвав травинку, принялся сосредоточенно жевать стебелек.

— И все же… — буркнул он после минутной паузы. — Все же я не могу этого понять.

Гран-Луи захохотал так, что его живот заколыхался над поясом. Любой, взглянув на этот живот, заключил бы, что Гран-Луи любит поесть, и не ошибся бы. Ради вкусного кушанья он был готов на многое.

— А кто понимает? — спросил он. — Послушай, Тони, все мы проводим жизнь, не понимая того, что с нами происходит! Так-то, парень. И для тебя же будет лучше, если ты перестанешь ломать над этим голову.

Тони буркнул в ответ что-то неразборчивое. Жизненные принципы Гран-Луи всегда выводили его из себя. Вот и в прошлую ночь толстяк спал, как убитый, в то время как Тони провертелся всю ночь, пока Карин не выставила его из постели и не отправила спать на кушетку в маленькую гостиную. Карин — славная, работящая девушка, но поспать она любит. Говорит, что не чувствует себя человеком, если не проспит ночью девять часов. Чудные они все-таки, эти датчанки…

— Который сейчас час? — поинтересовался Гран-Луи.

— Уже четыре, — ответил Тони.

— Значит, пора приниматься за дело.

Тони взглянул на свои ладони. Они были потные, и он вытер их о брюки.

Гран-Луи насмешливо подмигнул ему.

— Возьми себя в руки, парень! Все пройдет как по писаному. В плане месье Альбера все учтено — все, до последней мелочи. Он предусмотрел все случайности.

Гран-Луи встал, отряхнул обеими руками штаны и направился к их «ДС-21». Тони последовал за ним. Сев в машину, он открыл бардачок и достал оттуда завернутый в тряпку пистолет тридцать восьмого калибра.

— Эй, ты! Оставь свою пушку в покое! — остановил его Гран-Луи. — Это не тот случай, когда придется стрелять. Ствол нам не понадобится.

— А шофер? — нервно спросил Тони.

— Шофера возьмет на себя Паоло, — с заметным раздражением ответил Гран-Луи. — Ты снова самовольничаешь, хотя прекрасно знаешь, что и это предусмотрено.

Он сел за руль, включил стартер и тихо повел автомобиль по аллее, ведущей к озеру Святого Иакова. Погода была отличная. Это был один из тех ясных весенних дней, когда пригревает солнце, но в тени прячется легкая дымка. На траве сидели группки парней и девушек. Возле детских колясок матери и няни пощелкивали спицами. Какой-то седоволосый господин, похожий на отставного офицера, сидя на скамейке, читал газету.

Проехав мимо тира, они свернули к Мадридским воротам.

— А вот и их тачка, — сказал Гран-Луи. — Неплохая штуковина. — Он с уважением окинул взглядом «бентли», припаркованный на краю лужайки.

— И шофер тут как тут, что и следовало ожидать, — буркнул Тони.

Шофер в кожаном кепи сидел на скамейке метрах в трех от «бентли» и читал газету. На кинолентах, которые им демонстрировали по приказу месье Альбера, они видели его раз двадцать, так же, как и черный блестящий «бентли», гувернантку-англичанку с золотистыми волосами и маленького мальчика.

Гувернантка тоже была здесь, на берегу озера. От нее их отделяло не более десяти метров. Она сидела, обхватив колени руками, на лужайке слева от них и курила сигарету. Ее светлые волосы поблескивали в лучах послеполуденного солнца.

— А она красавица, эта малютка, — прошептал Тони.

Гран-Луи недовольно буркнул что-то неразборчивое.

Женщины не интересовали его. В его шкале жизненных ценностей они занимали место где-то после иллюстрированных журналов, автомобилей и вкусной пищи. А вот для Тони, очень темпераментного парня, женщины значили очень много. После своего первого опыта с Мануэлой он успел продвинуться в области секса весьма далеко. И даже неизбежные неприятности, связанные с его любовными похождениями, не охлаждали его пыл.

Как и многие южане, он был особо неравнодушен к блондинкам. В его жизни было немало любовных историй со скандинавскими женщинами: норвежками, шведками, финками; сейчас он жил с датчанкой. Но англичанки в его коллекции еще не было. Эта сидящая на траве девушка с золотистыми волосами, длинноногая и элегантная, была вполне в его вкусе.

— Чертовски хороша, ничего не скажешь! — повторил Тони.

— Тебе лучше забыть об этой мышке. Я очень прошу тебя об этом, — одернул его Гран-Луи. — Сейчас не время думать о девчонках. Постарайся отыскать паренька.

Тони с явным сожалением оторвал взгляд от прекрасной блондинки и переключил свое внимание на берег озера. Гран-Луи свернул в направлении площади Звезды.

— Вот он! — прошептал Тони и указал пальцем на маленькую фигурку, кравшуюся за кустами вдоль берега. Тони извлек из бардачка бинокль и направил его на заросли. Ошибки быть не могло, это был тот самый маленький, курносый блондинчик, которого он столько раз видел садившимся в машину или выходившим из школы на любительских лентах месье Альбера. Тони знал этого ребенка так же хорошо, как если бы жил в соседнем доме.

— Слушай, что это он там делает? — с любопытством спросил Гран-Луи.

— А я знаю? — буркнул Тони. — Наверное, во что-то играет. Воображает, что кого-то выслеживает.

Да, когда-то и он, Тони, как и этот мальчик из богатой семьи, увлекался такими играми. Сражался с кровожадными индейцами, палил из воображаемых пушек, брал на абордаж пиратские суда с черным флагом… И почему только сейчас ему все это вспомнилось? Да так, словно все это происходило только вчера…

— Сейчас он подойдет к ней подкрепиться, и тогда… — шепнул Гран-Луи.

План предусматривал и это: месье Альбер все расписал по минутам. «Да, у этого типа ум, как бритва», — подумал Гран-Луи. К тому же месье Альбер на удивление хорошо знал все привычки и мальчика, и гувернантки. Каждый раз, когда они бывали здесь, ровно в половине пятого гувернантка давала ему какой-то напиток, кажется, витаминизированный фруктовый сок — во-видимому, он не отличался крепким здоровьем, этот сынок миллионера…

Гран-Луи взглянул на часы.

— Еще десять минут, — сказал он и остановил машину метрах в тридцати от места, где поблескивал на солнце черный «бентли». Тони, не теряя времени даром, рассматривал в бинокль англичанку. Это был отличный бинокль, и с того места, где его напарник остановил машину, Тони мог рассмотреть даже нижнее белье девушки. На ней были черные трусики и комбинация. Почему-то идея о похищении этой девушки с мальчишкой начала казаться Тони не такой уж и опасной.

— Началось! Англичанка зовет парнишку! — прервал его размышления Гран-Луи. —  Пришло время лекарства и перекуса!

Мисс Дороти, поднявшись грациозным движением на ноги, звала мальчика. Жорж недовольно тряхнул головой, оглянулся, потом посмотрел на небо. Наконец, хотя и с видимой неохотой, поплелся к машине.

— Ну, парень, вперед! — сказал Гран-Луи.

Он включил двигатель, проехал несколько метров и снова остановился. Тем временем гувернантка подошла к «бентли», открыла дверцу, извлекла корзину и начала открывать ее. Шофер по-прежнему не отрывал глаз от газеты.

— Проклятье! Куда подевался этот сукин сын Паоло? — процедил сквозь стиснутые зубы Тони. — Ему пора быть тут!

— А вот и он, — спокойно ответил Гран-Луи.

И в самом деле, на аллее, выходящей на лужайку, появился Паоло, неторопливо, короткими шажками приближающийся к «бентли». Это был крепкий, сухой, невысокий парень. Его сломанный нос и похожие на капустные листья уши свидетельствовали о том, что в свое время он занимался боксом. И сейчас, приближаясь, Паоло имитировал удары, как это делают боксеры, разминаясь на ринге перед началом схватки.

— Готов? — спросил Гран-Луи.

— Готов, — с трудом выговорил Тони, в горле которого вдруг пересохло.

— Тогда вперед!

Их машина стояла в нескольких метрах от «бентли». Вышедший из кустов мальчик оказался на лужайке. Гран-Луи, оставив мотор включенным, вылез из машины. Выскочивший с другой стороны Тони направился к мальчишке. Это была его часть задания: Гран-Луи должен был заняться гувернанткой. Тони поравнялся с Жоржем, когда тот сделал несколько шагов по траве лужайки, направляясь к «бентли».

— Тебя зовут Жорж, не так ли? — обратился он к мальчику.

— Да, месье, — вежливо ответил тот, внимательно глядя на незнакомца.

— Вот и отлично! Идем со мной! — Тони подхватил мальчика за талию и сунул себе под мышку. Жорж закричал, вырываясь из его сильных рук. Тони побежал. Мальчишка, казалось, ничего не весил. Швырнув его на заднее сиденье «ДС-21», Тони крикнул со злобой:

— А ну, заткнись, а то схлопочешь!

Перепуганный малыш замолчал, забившись в угол сиденья. Гран-Луи выполнил свою часть плана не менее быстро и точно. Схватив опешившую гувернантку, как котенка, он перекинул ее через плечо и бегом отнес к машине. Через секунду девушка оказалась на заднем сиденье рядом с испуганным Жоржем.

В этот момент шофер пришел в себя от неожиданности и рванулся вперед, протягивая руки к машине.

— Эй, вы!.. Что вы делаете?.. Стойте!.. На помощь! — закричал он во все горло.

Пришла пора вступить в игру Паоло. Его натиск был быстр и неотразим. Моментально оказавшись рядом с шофером, он нанес ему прямой удар правой в подбородок, а затем ударил коленом в солнечное сплетение. Шофер рухнул, пораженный. Гран-Луи притормозил, дав возможность Паоло на ходу вскочить в машину. Опустившись на сиденье, бывший боксер захохотал, скаля свои металлические зубы. Гран-Луи утопил педаль газа, и машина помчалась в направлении ипподрома. Все заняло не более трех минут.

Глава 3

Маленький Жорж, сердце которого билось так, словно хотело вырваться из груди, отчаянно сжимал руку мисс Дороти. Он был перепуган до смерти, но не слишком удивлен нападением трех мужчин, оказавшихся у места их прогулки. Если бы его пленили синекожие, мальчик был бы удивлен куда больше.

— Жорж, дорогой, успокойтесь, — сказала мисс Дороти срывающимся голосом. — И ничего не бойтесь!

— Куда они нас везут? — спросил Жорж.

— Эй, вы! — бросил склонившийся над рулем Гран-Луи. — Забыли, что нужно делать? Свяжите их и завяжите им глаза. Быстро!

Мисс Дороти попыталась протестовать, но была вынуждена умолкнуть, когда широкая лента липучки легла на ее рот. Затем ей заклеили глаза и связали руки, а потом ноги. Она чувствовала, как по ее телу бегают руки высокого брюнета, схватившего Жоржа. Его пальцы излишне долго задержались на ее бедрах, а когда он коснулся ее груди, девушка резко отшатнулась.

— А теперь на пол их, — приказал Гран-Луи. — И накройте их сверху.

Жорж, глаза и рот которого тоже были заклеены липкой лентой, почувствовал, как его укладывают на пол, и ощутил мягкие волосы мисс Дороти у своего лица. А потом их накрыли каким-то покрывалом. Теперь любому показалось бы, что в машине находятся только трое мужчин. В то время как машина мчалась по направлению к Отейлю, Жорж сумел оправиться от первоначального потрясения. Да, его похитили, но разве до этого его не похищали сотни раз кровожадные дикари и жестокие пираты? Сколько раз они увозили его в затерянные края и в другие тайные места похитителей!

Он знал, как действовать при похищении. Прежде всего нужно сохранять полное спокойствие. Ну а потом следует попытаться вырваться из плена. Похитители заклеили им глаза, чтобы они не знали, куда их везут. Но, кроме глаз, у него есть уши, и он должен ими воспользоваться.

Жорж напряг слух. Он различал голоса трех мужчин — время от времени они обменивались фразами — и сообразил, что знает, кому они принадлежат. Вот это голос толстого водителя, того, кто схватил мисс Дороти. Похоже, что он у них главный. Другой голос принадлежал темноволосому парню-южанину, который поймал его, Жоржа. Значит, третий голос — это голос того типа, который напал на Гюстава и оглушил его; этого похитителя не было в машине, он стоял на страже и сел в автомобиль после того, как расправился с шофером. Подумав, мальчик решил, что вполне сможет описать внешность всех троих: у Жоржа был наметанный глаз охотника и воина, а непрекращающаяся борьба с хитрыми и коварными врагами развила у него наблюдательность. Сколько раз ему случалось обнаруживать синекожих и завоевателей-инопланетян под личиной обычных людей, а для этого нужно уметь замечать всякие мелочи. Вот и сейчас он помнил, что у толстого типа за рулем золотой зуб и прыщ на шее, а у брюнета-южанина большой шрам на скуле.

Жорж попытался прислушаться к звукам, доносящимся извне, однако, кроме шума мотора, ничего не услышал. Этим путем невозможно было установить, куда направляется машина. Его пальцы коснулись руки мисс Дороти; он осторожно пожал ее, и тут же почувствовал ответное пожатие. Мальчик с новой силой осознал, что должен позаботиться о своей, такой милой гувернантке: его долг — защитить ее и постараться освободить, если это будет возможно. От этих мыслей страх совсем прошел, и он почувствовал себя смелым и сильным.

Так ехали они не менее получаса, а потом уличный шум начал стихать. По всей вероятности, они покинули город и находились где-то в пригороде Парижа. Еще несколько минут, и машина, замедлив ход, свернула направо, а потом остановилась.

— Открой ворота! — прозвучал голос толстяка, сидевшего за рулем.

Жорж услышал скрип отворяемых ворот, а потом под покрышками машины зашуршал гравий. Машина снова остановилась, и водитель выключил мотор.

— Выходите! — прозвучал голос высокого брюнета.

Чьи-то руки сорвали с мальчика покрывало, подняли его и поставили на ноги. Он покачнулся, чуть не потеряв равновесие, когда его подтолкнули вперед, но тяжелая рука, сжимающая его плечо, удержала мальчика от падения.

Поднявшись по нескольким бетонным ступенькам, Жорж оказался в каком-то помещении. Его рука коснулась какой-то кирпичной стены, вдоль которой его вели.

— А теперь осторожнее, — прозвучал голос Гран-Луи. — Тебе можно спуститься по лестнице. Здесь ступеньки.

Жорж неловко поставил ногу на первую ступеньку и начал спускаться. Ступеньки были деревянными. Позади был слышен шум шагов. За лестницей шел бетонный пол.

Жорж чуть не вскрикнул от острой боли, ослепившей его, когда кто-то грубо сорвал с его глаз липкую ленту — вместе с повязкой у него вырвали несколько ресниц и волосков из бровей. Его даже замутило от боли.

Яркий электрический свет заставил мальчика зажмуриться. Когда глаза привыкли к свету, он огляделся и увидел, что оказался в просторном и довольно чистом подвале. У стены напротив двери стояли две железные кровати и шкаф; в углу находилась раковина. Маленькое оконце у самого потолка было наглухо забито досками.

— Жорж! — воскликнула мисс Дороти, тоже освобожденная от пут. — Они не сделали вам больно?

Она бросилась к нему и крепко прижала к себе. У нее был такой испуганный вид, что Жорж счел нужным ободряюще улыбнуться ей.

— О нет, мисс Дороти. Со мной все в порядке.

Заметив следы, оставленные липкой лентой на ее лице возле глаз и губ, он с яростью взглянул на окружающих их мужчин.

— Вы не смеете делать ей больно! — крикнул он. — Я запрещаю вам это!

Гран-Луи добродушно засмеялся.

— Никто никому не будет делать больно, малыш, — сказал он. — Мы не собираемся причинять вам зло, ни тебе, ни мадемуазель. Кто мы по-твоему? Дикари?

— Тогда что все это значит? — спросила мисс Дороти, изо всех сил стараясь не выдать свой страх и удержать дрожь в голосе. — Вы схватили нас, увезли…

Гран-Луи неодобрительно покачал головой.

— Послушайте, мадемуазель, неужели здесь нужно что-то объяснять? По-моему, все и так ясно. Это похищение. Мы похитили сына вашего хозяина, месье Дерми, а вместе с ним прихватили и вас. И уж ясно, что мы привезли вас в этот подвал не ради собственного удовольствия.

— Понятно, — кивнула мисс Дороти. — И вы, разумеется, хотите получить за нас выкуп?

— Именно так! — ответил Гран-Луи. — Мы потребуем выкуп у отца мальчика, он нам его заплатит, и тогда мы сразу же выпустим на волю и паренька, и вас.

— Ну а пока все это устроится, мы постараемся сделать ваше пребывание здесь как можно более приятным, — добавил Тони с двусмысленной ухмылкой.

Мисс Дороти перевела взгляд на высокого брюнета. У нее не было сомнений в том, что именно его руки бесцеремонно прогуливались по ее телу в машине. Он показался ей омерзительным. Наглая физиономия, жирные, явно завитые волосы, узко поставленные маленькие черные глаза, волосатые руки, пошлый желтый галстук на шее — все это вызывало у нее ассоциации с сутенерами с площади Пигаль. Повинуясь инстинкту, она еще крепче прижала к себе Жоржа.

— Если отец паренька не станет артачиться, — продолжал Гран-Луи, — мы быстро провернем это дело. А в том, что он пойдет на наши условия, я не сомневаюсь. Ведь он любит своего сынишку. Не так ли, малыш? Папочка любит тебя?

— Наверное, — ответил Жорж, пожав плечами.

— Ну, коли так, то никаких проблем не возникнет.

— А какой выкуп вы намерены потребовать? — спросила гувернантка.

— Сущие пустяки, — ответил Гран-Луи. — Три миллиона франков, новых, разумеется. То есть триста миллионов старых. Не думаю, что эта сумма покажется обременительной для такого человека, как месье Дерми.

— Я думаю, он заплатит.

— Ему придется заплатить, — нагло заявил Тони. — А если он закапризничает, мы пришлем ему маленький сувенир от его наследника. Скажем, твое ухо, щенок!

— Нет! — Дороти с криком прижала Жоржа к себе.

— Так ведь это просто к сведению, — вмешался в разговор Гран-Луи. — Конечно же, дело до этого не дойдет; ведь месье Дерми, безусловно, заплатит выкуп.

— Неужели вы и в самом деле смогли бы пойти на это? — мисс Дороти с ужасом смотрела на стоящих перед ней мужчин.

Гран-Луи пожал плечами.

— Уж вы не подумайте, мадемуазель, что это нам самим хоть сколько-нибудь нравится. Но если дело дойдет до крайности…

Жорж слушал все это без малейшего удивления. Да, игра велась по правилам. Все пираты всегда поступали именно так. Когда с выкупом задерживались, они посылали родственникам или друзьям похищенного мизинец или ухо, или что-нибудь еще. Вот почему на свете так много людей, у которых не хватает чего-то…

— Господи!.. — прошептала побледневшая девушка.

— Вам не следует волноваться, мисс Дороти, — поспешил успокоить Жорж. — Конечно же, папа сделает все, чтобы спасти нас.

— Ясное дело, — кивнул Гран-Луи. — Он сделает все, чтобы сын вернулся к нему целый и невредимый.

Шагнув к Жоржу, он ткнул пальцем в медальон, висевший на шее мальчика.

— Дай мне эту штуку, — сказал он. — Нужно, чтобы у твоего отца не было сомнений в том, что ты находишься у нас.

Когда Жорж снял цепочку с медальоном и отдал ее Гран-Луи, тот обратился к мисс Дороти:

— И от вас, мадемуазель, нам понадобится какая-нибудь вещица… Ну, хотя бы этот браслет.

Молодая англичанка молча сняла браслет и протянула его толстяку.

— А теперь, — сказал Гран-Луи, — мы оставим вас здесь. Располагайтесь как дома. В этом шкафу найдется что попить, если вы захотите, а когда проголодаетесь, мы принесем вам еду.

— А если вам, мадемуазель, захочется чего-нибудь еще, вам достаточно позвать меня, — добавил Тони, скаля в скабрезной усмешке свои белые зубы.

Дороти Линч поспешила отвести взгляд от этого неприятного человека. Чувство глубокого отвращения, сразу же возникшее у нее, все усиливалось. Оно походило на непроизвольное чувство, которое испытывает человек, глядя на крысу или какое-нибудь мерзкое пресмыкающееся.

Мужчины покинули подвал, поднявшись по лестнице; дверь закрылась за ними. Жорж и Дороти одни в своей тюрьме, освещенной яркой электрической лампочкой. Дороти Линч опустилась на кровать. Жорж присел рядом и взял девушку за руку.

— Не волнуйтесь так, мисс Дороти, — сказал он ей. — Вот увидите, все кончится хорошо.

Она слабо улыбнулась ему в ответ.

— Я тоже надеюсь на это, дорогой Жорж. Но… — Она взглянула на него с удивлением. — Неужели вам совсем не страшно?

Жорж вздохнул.

— Конечно же, страшно. Немножко. Но нам не следует показывать им, что мы их боимся. Видите ли… они тоже боятся. Разве вы не заметили это?

— Боятся? Они?

— Разумеется! И это очень заметно. Ведь они ввязались в очень опасное дело. Если их схватят, то тут же отправят в тюрьму, и они это понимают.

Мисс Дороти не отрывала от мальчика удивленного взгляда. Покачав головой, она сказала:

— Жорж, вы удивительный мальчик!

Жорж усмехнулся таинственно и чуточку снисходительно.

Мисс Дороти, конечно, милая девушка, но как она могла прожить столько месяцев рядом с ним, так и не поняв, что рядом с ней находится герой? Какая слепота! Ведь она даже не подозревает, сколько принцесс освободил за это время ее подопечный, сколько уничтожил жутких монстров и кровожадных синекожих!

— Мисс Дороти, — сказал он гувернантке, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. — Вам не следует беспокоиться. Я освобожу вас от этих людей.

И мисс Дороти, несмотря на одолевавшие ее страх и беспокойство, засмеялась, а в ее глазах, когда она посмотрела на сидевшего возле нее мальчика, блеснули слезы.

— Да, мой дорогой! — прошептала она. — Я знаю, что вы не дадите меня в обиду. Хорошо, когда рядом с тобой человек, на которого можно положиться!

Она встала, вытерла глаза и подошла к шкафу.

— Ну что ж, — сказала она, — я думаю, нам следует посмотреть, что находится в этом шкафу.

Она открыла дверцы. Внутри на полке стояли две бутылки минеральной воды, две бутылки пива, пакет апельсинового сока и литровая бутылка лимонада.

— Неплохо! — воскликнул Жорж, которому содержимое шкафа явно пришлось по вкусу.

На другой полке они обнаружили несколько книг, детские и женские журналы и шашки.

— Наших похитителей не упрекнешь в недостатке внимания, — сказала мисс Дороти. — Похоже, они позаботились обо всем.

Жорж перетащил на свою кровать пачку журналов, налил полный стакан лимонада и погрузился в чтение.

Мисс Дороти некоторое время смотрела на него с лёгкой улыбкой, а потом, легонько пожав плечами, подошла к другой кровати, прилегла на нее и, закрыв глаза, погрузилась в размышления.

Глава 4

— Патрон! — обратился к Паолини офицер полиции Дисюин. — Вас спрашивает шеф! Самолично.

В голосе детектива отчетливо прозвучало беспокойство. Если такое важное лицо, как директор полиции, лично вызывает к себе подчиненного, окружающие не могут не ощутить тревогу. Однако дивизионный комиссар Люсьен Наполеон Паолини воспринял слова Дисюина без каких-либо видимых эмоций. Всегда отличавшийся завидной выдержкой и спокойствием, он уже давно перестал переживать из-за своей карьеры, тем более сейчас, когда его отставка была уже не за горами. Телефонный звонок означал, что ему что-то хотят сообщить — и не так уж важно, звонит ли ему директор полиции или кто-то из его сослуживцев.

Провожаемый внимательным взглядом Дисюина, он подошел к столу и взял трубку.

— Комиссар Паолини у телефона, — сказал он.

— Дорогой комиссар, — голос шефа полиции был слаще меда, — я хотел бы незамедлительно встретиться с вами. Это очень важное и срочное дело.

— Иду, — коротко ответил Паолини.

В том, что произошло нечто серьезное, он не сомневался — не в обычае директора полиции было срочно вызывать подчиненных в свой кабинет без достаточно основательной причины. Шеф славился своим хладнокровием, гордостью и тонким политическим нюхом.

Нынешний директор полиции вел светский образ жизни. Этот красивый, седовласый и белозубый мужчина, поддерживающий отличную спортивную форму, не замыкался в кругу своих профессиональных обязанностей: он был на короткой ноге с видными представителями как мира науки, так и мира искусства, был завсегдатаем театральных премьер, принимал участие в выставках и вернисажах. Все это способствовало его успеху, который он с присущим ему благоразумием предпочитал не афишировать.

— Ну и что же там стряслось? — с любопытством спросил Дисюин.

— Если б я знал, — флегматично ответил комиссар.

Он поднялся в приемную, откуда немедленно был препровожден в кабинет начальника. Директор полиции прохаживался по ковровой дорожке, сумрачный и озабоченный. Не слишком типичная картина!

— Мой дорогой Паолини, — начал он, — у меня для вас скверные новости. Нам предстоит очень серьезное расследование. Похищен ребенок. Сын Дерми. Вот письмо, которое принес нам его отец.

Шеф протянул Паолини сложенный лист бумаги. Комиссар надел очки и развернул письмо. На листе бумаги были наклеены буквы и слова, вырезанные из газет.

«Сегодня днем в Булонском лесу похищены ваш сын и сопровождавшая его гувернантка, мисс Дороти Линч. Медальон, снятый с шеи вашего сына, и браслет с руки мисс Линч подтверждают это. Им не грозит опасность, если вы будете благоразумны и выполните все наши требования. Прежде всего вы не должны ставить в известность о случившемся полицию. В противном случае они оба умрут. Ждите нашего звонка. Мы позвоним вам завтра в полдень, чтобы узнать, получили ли вы это письмо и согласны ли иметь с нами дело. После этого вы узнаете наши условия и получите необходимые инструкции. Надеемся на ваше благоразумие».

Паолини внимательно осмотрел письмо, перечитал его еще раз, снял очки и посмотрел на своего начальника. Директор полиции, продолжая прохаживаться по комнате, нервно курил сигару.

— Это послание… Когда Дерми получил его? — спросил Паолини.

— Вчера вечером. Вы можете себе представить, каким ударом это было для него. Он промучился всю ночь, размышляя, следует ли ему обратиться к нам. К счастью, его адвокат — он к тому же и личный друг месье Дерми — настоял на том, чтобы полиция была обо всем информирована. Утром он посетил меня и все мне рассказал. Ну, а я… я немедленно связался с вами. Так что в настоящее время вы и я — единственные люди в Париже, знающие об этом похищении. Даже министр и президент ничего об этом не знают.

— Это хорошо, — кивнул Паолини. — А теперь я хотел бы узнать, при каких обстоятельствах совершено похищение.

Директор полиции опустился в кресло.

— Дело обстояло так, — начал он. — Маленький Жорж и его гувернантка находились в Булонском лесу на прогулке. Они поехали туда на машине с шофером. Его зовут… — Он бросил взгляд на листок, который держал в руке. — Гюстав Пунто. Мальчика возят в Булонский лес три раза в неделю и всегда в одно и то же место — к пруду Святого Иакова.

Этот шофер оказался единственным свидетелем похищения. По его словам, рядом с принадлежащим Дерми «бентли» остановился автомобиль марки «ДС-21»; из машины вышли двое. Шофер не слишком конкретно описал их, так как в это время читал газету. Однако утверждает, что один из них был грузным, крупным мужчиной, а другой — худощавым, молодым и черноволосым.

Преступник помоложе подошел к маленькому Дерми, схватил его и отнес в машину, а его напарник проделал то же с гувернанткой. Пунто бросился к ним на помощь, но был атакован третьим преступником, нанесшим шоферу несколько ударов, от которых тот потерял сознание.

Когда шофер очнулся, машина с похищенными исчезла. Кроме шофера, свидетелей происшествия не было. К счастью, у парня хватило ума сразу отправиться домой к хозяевам, а не в полицию. В тот же вечер пришло письмо… Вот, пожалуй, и все.

Паолини, маленький, сухощавый мужчина с жёсткой бородой, способной затупить любую бритву, сидел на стуле в своей обычной позе — выпрямившись, со сложенными на коленях руками — и внимательно слушал шефа.

— Медальон и браслет, о котором пишут похитители, прислали вместе с этим письмом? — спросил он, когда шеф умолк.

— Да. И это действительно вещи маленького Жоржа и мисс Линч.

— Итак, кроме шофера, свидетелей похищения нет?

— Увы. Все произошло за считанные секунды. Нет сомнений в том, что операция была тщательно спланирована.

— И какой же линии вы намерены сейчас придерживаться, господин директор?

Глава полиции тяжело вздохнул.

— Прежде всего всеми силами постараться избежать огласки. Мы должны позаботиться о жизни ребенка и девушки — это самое главное. Конечно, похитители потребуют денег. Разумеется, отец готов выполнить любые условия. Ваша задача состоит в том, чтобы, после того как выкуп будет передан, проследить за похитителями, найти мальчика и женщину, освободить их и отобрать у преступников деньги, разумеется, если это будет возможно. Ну, а виновные, естественно, должны быть арестованы.

Комиссар ничего не сказал, но по его губам скользнула чуть заметная усмешка.

Директор полиции заметил ее и правильно истолковал.

— Поймите, Паолини, — сказал он, — я не больше, чем вы, тешу себя надеждой, что в этом деле будут помогать добрые феи! Однако поймите, что если мы потерпим фиаско, то это может погубить нас. Тут запросто можно сломать себе шею. Ведь это сын Дерми, человека, пользующегося известностью не только в Европе, но и во всем мире! Вспомните, какую роль он играет в экономических отношениях нашей страны с Соединенными Штатами! Он имеет вес в самых высоких сферах, и вы понимаете, какие последствия может иметь его недовольство. Мы не можем позволить, чтобы хотя бы волос упал с головы его сына! Нельзя допустить, чтобы он подвергся хотя бы малейшей опасности!

— Я всегда полагал, что нельзя допускать, чтобы любой ребенок подвергался опасности, — заметил Паолини.

— Ну, разумеется… Это совершенно очевидно, — буркнул с неудовольствием директор полиции. — Любой ребенок…, а этот особенно.

Его сигара погасла, и он щелкнул золотой зажигалкой, чтобы раскурить ее. Паолини бросились в глаза его руки — холеные, чуть полноватые, похожие на руки прелата.

— Итак, я решил поручить это дело вам, Паолини. Его должен вести криминалист высшей квалификации: осторожный, хладнокровный, сумеющий не допустить ошибок в процессе расследования. Я готов предоставить вам неограниченные полномочия.

«Ну да. А если дело пойдет наперекосяк, мне придется преждевременно уйти в отставку», — не без горечи подумал Паолини. За эти годы он вполне изучил своего шефа. Директор полиции был достаточно ловок, чтобы избегать положений, в которых его могли бы в чем-либо упрекнуть. Он умел использовать своих подчиненных, хотя далеко не всегда был в состоянии по-настоящему оценить их способности. Никто не помнил случая, чтобы он пытался защитить кого-нибудь из них, если они — заслуженно или случайно — попадали в передрягу. Им многие восхищались, но его никто не любил.

Паолини кивком выразил свое согласие.

— Нет необходимости говорить вам, что расследование должно проводиться в глубокой тайне. Осторожность, осторожность и еще раз осторожность — вот что от вас требуется. Я готов предоставить в ваше распоряжение любое количество людей.

— Мне потребуется только мой помощник, детектив Дисюин, — сказал Паолини.

— О ходе расследования будете докладывать непосредственно мне, — заключил директор полиции. — А сейчас, я полагаю, вам следует отправиться к Дерми. Они живут на Фош-авеню, 103. Нужно дождаться телефонного звонка похитителей.

— Вполне согласен с вами.

— И, пожалуйста, держите меня в курсе. Докладывайте каждый час. Моя спецлиния свободна для вас двадцать четыре часа в сутки. И помните, вы наделены неограниченными полномочиями. Если возникнет необходимость, в вашей власти прочесать любой округ Парижа.

Комиссар встал.

— Я буду информировать вас даже о самых незначительных моментах по ходу расследования, — сказал он.

Его глаза встретились с серыми, холодными глазами директора полиции. Красивыми, но лишенными даже намека на доброту и сочувствие.

— Я думаю, дорогой Паолини, нет нужды предупреждать вас, что в этом деле вы должны быть предельно тактичны. Предельно!

— Как всегда, господин директор, — сказал Паолини и вышел.

* * *

Дисюин завел служебную машину — старый черный «пежо», — на которой они приехали во внутренний дворик великолепного особняка в стиле восемнадцатого века. Окинув взглядом подъезд, облицованный розовым мрамором, вытесанные из камня гирлянды, кованые решетки и массивные, соединенные толстой цепью вазы, он сказал:

— Если бы я не знал, что это Фош-авеню, я подумал бы, что мы в Лувре.

— Не давайте воли воображению, старина, — похлопал его по плечу комиссар. — В свое время этот дом был построен откупщиком, а отнюдь не королем Франции.

У мраморных ступеней, ведущих к двери, их встретил молодой человек лет двадцати с небольшим. Он был безукоризненно одет, у него были прилизанные волосы умеренной длины и очки в черепаховой оправе.

— Месье дивизионный комиссар? Я не ошибся?

— Именно так.

— Для меня большая честь знакомство с вами. Разрешите представиться. Я — Ален Декамп, личный секретарь месье Дерми. Разрешите проводить вас.

Он легко взбежал по ступеням; стройный и элегантный секретарь был похож на картинку из журнала мод.

— Слуги ничего не знают, — заметил он, когда они шли через огромный вестибюль, украшенный картушами и картинами в тяжелых рамах.

Подойдя к резной двери, Декамп постучал и тут же сделал шаг в сторону. Дверь открылась, и навстречу комиссару бросилась высокая, стройная женщина. Она была красива, очень красива, но на ее прекрасное лицо наложили отпечаток бессонная ночь, мучительная тревога, да и сорок лет прожитой жизни при отсутствии косметики…

Люсьен Паолини сразу же узнал «прекрасную мадам Дерми» — он, по крайней мере, двадцать раз видел это лицо на страницах газет и журналов в роли то известной благотворительницы, то королевы бала мультимиллионеров, то покровительницы изящных искусств.

— Месье комиссар… — Ее тонкие пальцы судорожно сжали руку Паолини. — Вы найдете его, не так ли? Вы вернете мне моего маленького Жоржа? — Ее голос звучал хрипло; казалось, быстро произносимые слова с трудом проталкиваются через ее пересохшее горло.

Стоя рядом с Паолини, она возвышалась над маленьким полицейским на целую голову. Мадам Дерми была высокой женщиной. Люсьен Паолини снизу вверх посмотрел в ее прославленные прессой фиалковые глаза и, соблюдая осторожность, сказал:

— Мы сделаем все, что в наших силах, мадам.

— Держите себя в руках, дорогая, — прозвучал за спиной комиссара властный голос. — Вы не должны терять головы!

К ним подходил Андре Дерми. Фотографии месье Дерми Паолини тоже видел на газетных страницах, однако, значительно реже. Как и большинство людей, обладающих богатством и реальным могуществом, он не стремился к популярности и всячески избегал рекламы. Сведения о нем редко просачивались в раздел светской хроники, а радио- и тележурналисты практически не могли до него добраться.

Так вот он каков, этот знаменитый финансист! Перед Паолини стоял невысокий мужчина с седыми волосами и заурядной внешностью. Только голос и взгляд выдавали его недюжинную натуру. Банкир говорил короткими, четко построенными фразами — чувствовалось, что он не любит лишних слов. В отличие от директора полиции, ему явно не доставляло удовольствия слушать самого себя.

— Вам лучше сесть и расслабиться, дорогая, — обратился он к жене.

— Как я могу расслабиться, если сейчас эти негодяи… если мой сын у них в руках, а я не знаю, что они с ним делают! — выкрикнула в отчаянии мадам Дерми.

— Ничего они ему не делают. И не сделают, — резко прервал ее муж. — Эти типы заняты сейчас тем, что прикидывают, какую сумму потребовать за него. Я прав, месье комиссар?

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Паолини. — Вашему сыну ничего не угрожает, мадам. По крайней мере, в настоящий момент.

— Я признателен вам за то, что вы так быстро связались с нами, — обратился Андре Дерми к комиссару. — Признаюсь вам откровенно, я не сразу решил обратиться в полицию. Однако месье Лендри, мой друг и адвокат, убедил меня сделать это. А вот и он сам.

Паолини поклонился знаменитому адвокату, присоединившемуся к ним в этот момент. Вот уж кому нельзя было отказать в популярности! Кто не знал в Париже, да и во всей Франции, этого невысокого, чуть сутулого мужчину в массивных очках, выигрывавшего самые запутанные дела? Многим были знакомы его ироничный голос, саркастическая улыбка, уничтожающие реплики, способные ошеломить любого свидетеля обвинения, несокрушимая логика, с которой он, как волшебник, манипулировал доказательствами, свидетелями, присяжными, строя неуязвимую защиту и добиваясь оправдания клиента.

— Я признателен вам, мэтр, за то, что вы склонили вашего друга принять нашу помощь, — сказал Паолини, уже давно знакомый с адвокатом. — К сожалению, в последнее время входит в обыкновение игнорировать полицию…

— Но не с моей стороны, дорогой комиссар, — прервал его месье Лендри. — Не говоря уж о вас лично. Кстати, в разговоре с директором полиции я настоял на том, чтобы расследованием похищения занялись именно вы. Вы и никто другой! Вы уже успели ознакомиться с материалами дела?

— Увы, пока оно уж очень тонкое, — вздохнул Паолини.

— Это не помешает ему распухнуть в ближайшее время, — заявил Лендри. — Нам нужно лишь немного подождать. Я понимаю, как это трудно, однако… — Он развел руками.

— Скажите, мадам Дерми, — обратился Паолини к женщине, — за последнее время вам не бросалось в глаза что-нибудь странное? Вы не замечали ничего особенного? Может быть, за вами и за вашим сыном кто-нибудь пытался следить? Может быть, случилось что-нибудь, испугавшее вашего сына?

— Нет… — темноволосая женщина отрицательно покачала своей прекрасной головкой. — Я ничего не замечала… И Жорж мне ничего не говорил.

— Ничего не говорил! — резко прервал ее муж. — А как, позвольте спросить, он мог бы вам что-то сказать? И когда? Разве вы не были в последние дни заняты организацией вернисажа этого вашего нового гения, черт бы его побрал? Ален, дорогой, пройдите к Гюставу и попросите его прийти сюда. Сейчас, когда с нами нет мисс Линч, он единственный, кто может ответить на вопрос комиссара.

Секретарь поклонился и вышел. Через минуту в комнату вошел шофер. На его нижней челюсти был виден большой синяк.

— Подойдите сюда, Гюстав, и ответьте на вопросы, которые вам задаст комиссар.

— Да, месье.

Шофер смотрел на Паолини с тревогой, даже со страхом, но глаз не прятал. Это был простой, приятный парень. В какой-нибудь пьесе из сельской жизни он подошел бы на роль охотника или лесника, подумал Паолини.

— Скажите, в последние дни вы не замечали, что за вами или за ребенком кто-нибудь следит? — спросил Паолини.

— Нет, месье. За мной никто не следил… Во всяком случае, я ничего не заметил.

— А эти трое мужчин… Вы когда-нибудь видели их раньше?

— Никогда, месье. И вообще я видел только двоих из них. Третий, тот что ударил меня, подошел ко мне сзади, так что я и рассмотреть его не успел.

— Ну а остальных вы могли бы узнать? Тех, которые схватили мальчика и гувернантку?

— Пожалуй, да, месье. Однако… Видите ли, все это произошло так быстро и так неожиданно… К тому же солнце светило мне в глаза.

— Вы, кажется, говорили, что один из похитителей был высоким и толстым?

— Да, месье комиссар. В этом я совершенно уверен. И еще мне показалось, что он плешив.

— А что вы можете сказать о втором?

— Он тоже высокий, но худощавый… и у него черные волосы. Это он схватил месье Жоржа и уволок его в машину.

— А во что он был одет?

Шофер заколебался, а потом сокрушенно покачал головой.

— Я не помню, месье, — сказал он растерянно. — Я ничего не могу сказать об этом.

— А машина была марки «ДС-21»?

— О да, в этом я уверен. Последняя модель серого цвета.

— Не сомневаюсь, что ее скоро найдут, — сказал Паолини. — Скорее всего, ее специально украли для этого дела. Скажите, вы часто возили месье Жоржа к пруду Святого Иакова?

— Да, месье комиссар, мы ездили туда каждую неделю. Месье Жорж очень любил там играть.

Паолини кивнул головой. Его предположения подтверждались. Похитители явно знали распорядок дня и привычки малыша и его гувернантки: они выслеживали свою добычу в течение последних недель. Хорошо продуманная и безукоризненно выполненная операция. Впрочем, только безумец попытался бы похитить сына такого могущественного человека, как Андре Дерми, не будучи уверенным в успехе. Ведь это не кража пакетика соленых орешков в супермаркете.

Но почему похищен именно сын Андре Дерми? Ведь в Париже немало других, менее опасных богатых людей. Может быть, именно в этом выборе и таится разгадка дела? Преступник, выбравший своей жертвой Дерми, вне всякого сомнения, должен быть осведомлен о жизни этого дома, о финансовом положении Дерми, о распорядке дня его близких, наконец, о привычках мальчика. Пожалуй, с этого и нужно будет начать. И прежде всего следует проверить всех, с кем соприкасался мальчик: знакомых, служащих, прислугу…

— Когда мальчик выезжал на прогулку в лес, он встречался там с другими ребятами?

— Да. Иногда.

— И с кем же?

— Его приятелем был маленький Жильбер Тибо… Они часто играли вместе, — ответил Гюстав, подумав немного. — И еще одна девочка… Ее имя Дениза.

— Дениза? А ее фамилия?

— Не знаю, месье комиссар. Это маленькая девочка, хорошенькая, с локонами. В Булонский лес ее обычно приводила мать.

— Дисюин, — обратился Паолини к своему подопечному, — вы должны найти этих людей.

Дисюин молча кивнул.

— Но что вы намерены делать сейчас, комиссар? — обратилась к Паолини мадам Дерми, нервно теребя платок.

— Ждать, мадам. Ждать телефонного звонка. Ведь они обещали позвонить в двенадцать.

Глава 5

Подложив под себя несколько подушек, Тони комфортабельно расположился на диване с журналом «Он» в руках. Листая страницы, он наткнулся на снимок, понравившийся ему больше других. Это была фотография огненно-рыжей девицы, всю одежду которой составляли широкополая шляпа и пояс. На поясе висели два кольта с рукоятками из слоновой кости.

За такими журналами Тони охотно проводил время. И его комната была украшена весьма соблазнительными снимками, вырезанными из них. Некоторое время он сосредоточенно изучал прелести рыжей особы, а потом вдруг швырнул журнал в противоположный угол комнаты.

Его мысли все время возвращались к этой гувернантке-англичанке. И сейчас, лежа на диване и глядя в потолок, он представил ее себе — не менее красивую, чем все эти журнальные модели, но куда более недоступную. В ней чувствовалась изысканность, а изысканность была слабостью Тони. Слишком частое посещение третьеразрядных борделей развило у него аллергию к мясистым шлюхам и к запаху их дешевых духов.

Дороти Линч была девушкой совсем иного сорта. У нее был стиль, у нее была образованность — то, чем Тони никак не мог похвастаться. А ее походка могла бы вскружить голову любому мужчине. Он никогда не был знаком с такой классной девушкой.

Сидевший за столом Гран-Луи расправлялся с цыпленком в соусе, которого он приволок из расположенного неподалеку бистро. Он макал в подливку большие куски хлеба и отправлял их в рот.

Вид поглощающего пищу Гран-Луи вызывал у Тони отвращение. Гран-Луи за трапезой — это еще тот спектакль. С салфеткой на шее, он громко чавкал, обсасывая куриные косточки. Этакое олицетворение чревоугодия.

— Слушай, сколько можно жрать? — спросил, наконец, с раздражением Тони.

Гран-Луи посмотрел на него с изумлением, проглотил то, чем был набит его рот, и спросил:

— А тебе-то что до этого? Просто я проголодался.

— Похоже, что ты голоден всегда.

Гран-Луи пожал плечами.

— Ну и что? — ответил он. — Я голоден, а ты в любой момент готов влезть на девчонку!

— Тоже мне, сравнил! — фыркнул Тони, поводя плечами. — Девчонка! Что может быть естественнее для мужчины?

— Который только об этом и думает, — закончил Гран-Луи и снова принялся жевать. — Да ты просто чокнутый на сексе.

Слова Гран-Луи нисколько не задели Тони. Он только самодовольно хохотнул. У него на Сицилии, никто не считал повышенную потенцию недостатком, которого мог бы стыдиться мужчина. Да и девушки, с которыми имел дело Тони, никогда на это не жаловались. Может быть, и этой англичанке придутся по вкусу его способности? Он мысленно представил себе несколько заманчивых картин, а потом обратился к своему напарнику:

— Послушай, а что ты собираешься делать со своими бабками, когда получишь их?

— Я? — просипел Гран-Луи с набитым ртом. — Я куплю гараж. Это дело решенное, и я даже присмотрел подходящее заведеньице. Такая хорошая, небольшая мастерская возле Бонвиля — очень даже удобное место. От клиентов не будет отбоя. Ну, а ты, Тони? Каковы твои планы?

Тони задумался, он еще не решил окончательно, как распорядиться своей долей добычи. Он ничем не увлекался так, как Гран-Луи увлекался автомобилями. Однако у него было тайное желание, которое, пожалуй, даже немного смущало его. В мечтах он видел себя в роскошном ночном клубе: богато убранные помещения, игорный зал с карточными столами и рулеткой, вышколенные официанты, первоклассные девушки. И он, хозяин всего этого, в смокинге прохаживается по залам, обмениваясь приветствиями с именитыми клиентами и ловя на себе взгляды привлекательных, богатых женщин…

Прежде чем он успел ответить, зазвонил телефон.

Гран-Луи встал и вытер салфеткой свои жирные губы.

— Видать, месье Альбер, — сказал он и поднял трубку.

Открытое окно, возле которого он стоял, выходило в запущенный сад с разросшимися неподстриженными кустами. Несколько дальше виднелись трубы небольшой фабрики — там производили листовое железо.

— Алло! — крикнул Гран-Луи в трубку. — Кого нужно?

Как только в трубке зазвучал мужской голос, Гран-Луи узнал «месье Альбера», его осторожную манеру взвешивать каждое слово, которое произносилось лишь после тщательного обкатывания во рту.

— Луи? Это вы?

— Да, это я.

— С вами говорит месье Альбер. Все прошло благополучно?

— Да.

— Никаких затруднений?

— Нет, месье.

— Отлично. А письмо? Вы отправили его в назначенное время?

— Разумеется, месье.

— Как чувствуют себя… хм… приглашенные?

— Они в полном порядке. Сейчас они отдыхают.

— Очень хорошо. Они не впали в панику?

— Нет, месье. Они ведут себя вполне спокойно.

— Рад слышать это. Вам следует позаботиться, чтобы у них не осталось никаких дурных воспоминаний о пребывании на вашем попечении. Повторяю: никаких воспоминаний.

— Вам не следует беспокоиться, месье Альбер. Я прослежу за этим.

— Я позвоню вам завтра в это же время. Как насчет машины?

— Ее отогнали в укромный переулок возле улицы Вожирар.

— Как насчет отпечатков пальцев и других следов?

— Никаких проблем. Мы все были в перчатках.

— Хорошо. Если возникнет необходимость связаться со мной, вы знаете, к кому обратиться.

Прежде чем Гран-Луи успел что-либо сказать, раздался щелчок опущенной на рычаг трубки. Он тоже положил трубку и задумался.

«Ну и хитер же он, этот месье Альбер, — думал Гран-Луи. — И расчетлив, как сам дьявол. Все-то он предусмотрел, обо всем подумал. Просто не человек, а компьютер. Такой шикарный план, и все мелочи предусмотрены, вплоть до того момента, когда парнишка и девочка оказались здесь. А как он объяснял нам насчет следов, которые могут оставить мокрые ботинки на сухой земле или сухие на мокрой, если вдруг пойдет дождь… И не забыл распорядиться, чтобы мы прямо-таки вылизали эту машину, прежде чем бросить ее. Мы не должны были оставить в ней никаких следов, никаких улик: ни сигаретного окурка, ни лишней пылинки…»

— Это он звонил? — спросил Тони.

— Да, — кивнул Гран-Луи.

— Ну и что же сказал?

— Сказал, что позвонит завтра. Велел нам быть настороже и обслуживать девочку и мальца по высшему разряду. И чтобы ни-ни!

— «Ни-ни» — это как? Чего ему бояться, что мы им что-нибудь сделаем? — кисло процедил Тони, пребывающий не в лучшем настроении.

— Наверное, он наслышан о твоей репутации! — с усмешкой ответил Гран-Луи. — Ведь это месье Альбер. Он знает все!

Тони ничего не ответил. Гран-Луи был прав. Месье Альбер действительно знает все. А уж их биографии он изучил досконально. Тони хорошо помнил единственную встречу с ним у Бертини. У того самого Бертини, который подрядил их на это дельце.

Бертини, корсиканец по происхождению, был хозяином бара на площади Бланш. Солидный мужик со связями. Его интересы всегда склонялись в сторону политики. Раньше он занимался проведением выборов и с той поры был знаком со многими важными особами. Словом, авторитетный человек. Как-то вечером в своем заведении он сделал им это предложение, ему и Гран-Луи.

Они до этого пару раз работали на корсиканца, и тот всегда честно с ними расплачивался. А недавно рассказал о своем друге, «месье Альбере», очень влиятельном человеке. У месье Альбера, говорил он им, есть потрясающий план, и если удастся провернуть это дело, то они смогут до конца дней своих жить в достатке. Бертини исподволь готовил их к встрече с этой выдающейся личностью.

Первая и единственная встреча состоялась в полутемном кабинете Бертини. Месье Альбер все время оставался в тени, спиной к окну, так что его лицо нельзя было разглядеть — ни дать ни взять исповедник, выслушивающий кающуюся прихожанку, или герой телевизионного боевика.

Он говорил долго. Его медленный, монотонный голос походил на голос автомата. И все это время они видели только его силуэт на фоне окна. Больше они с ним не встречались. Все приказания месье Альбера передавал Бертини, игравший роль связующего звена.

— Как ты думаешь, этот тип — кто он такой?

Гран-Луи пожал плечами.

— Откуда мне знать! Однако я думаю, что это важная персона. Влиятельный человек, может быть, из политиков. Впрочем, я бы не удивился, если бы оказалось, что он — полицейский, причем очень высокого ранга.

— Но зачем политику или высокопоставленному фараону ввязываться в такую опасную передрягу? Что-то мне это не кажется правдоподобным.

Гран-Луи захохотал.

— Не кажется правдоподобным? А по-моему, три сотни миллионов старых франков — это достаточно жирный куш, чтобы ради него даже очень влиятельный человек решился рискнуть. Сколько угодно людей из общества соблазнялись куда меньшими суммами!

— Особенно если учесть, что он, по сути, ничем не рискует, — с горечью заметил Тони. — Если дело не выгорит, то в тюрягу загремим мы, а не он. Этот хитрюга сидит сейчас в своей норе и ждет, когда денежки окажутся в его руках. Если все пройдет как надо, огребет львиную долю, а если мы фраернемся, то просто ляжет на дно, и ни один дьявол его ни в чем не заподозрит.

— Ну и что, тут он в своем праве, — миролюбиво проговорил Гран-Луи. — В конце концов, он же все это придумал, и план разработал тоже он. Я уже не говорю о двух штуках, которые он выдал нам в счет нашей доли.

Тони усмехнулся.

— Нищенская подачка! Разве что в придачу к ней он будет присылать нам с Бертини апельсины, если мы окажемся за решеткой.

— Слушай, не каркай раньше времени! Побереги свои нервы. — Гран-Луи принялся за остатки цыпленка. — Пока что все идет как по маслу. Никаких срывов нет и не предвидится, если мы будем точно следовать плану. Еще три дня — и будем купаться в деньгах.

Тони, недовольно хмыкнув, откинулся на подушку и продолжил изучение фотографий голых девиц.

* * *

Паолини взглянул на часы — старинную серебряную луковицу, память о давно умершем отце. Стрелки показывали одиннадцать пятьдесят.

— Сейчас проверим, имеем ли мы дело с пунктуальными людьми, — сказал он. — Магнитофон готов? — обратился он к Дисюину.

Детектив утвердительно кивнул головой. Магнитофон стоял рядом с телефонным аппаратом. Достаточно было нажать кнопку, чтобы началась запись.

— Как вы думаете, куда они могли увезти Жоржа? — спросила не находившая себе места мадам Дерми.

— К сожалению, у меня нет данных для каких-либо предположений, мадам, — ответил комиссар.

Все это время он украдкой наблюдал за матерью похищенного мальчика взглядом профессионала. Ее состояние внушало определенные опасения. Женщина слишком возбуждена. Если ожидание продлится, она может не выдержать, и тогда дело кончится нервным срывом. Самое лучшее, что можно было бы сейчас сделать, это накачать ее снотворным и уложить в постель.

— Мадам, вам следовало бы прилечь и немного отдохнуть, — посоветовал Паолини.

Это замечание едва не вызвало истерику.

— Отдохнуть?! Вы хотите, чтобы я отдыхала, когда мой сын… мой маленький Жорж… в руках этих ужасных людей? Может быть, сейчас ему угрожает опасность! — Она разразилась рыданиями.

Андре Дерми подошел к ней и опустил руку на ее плечо.

— Дорогая Эдмон, — сказал он, — будьте благоразумны и терпеливы. Мы выручим его. Жорж вернется сюда живым и невредимым, я обещаю вам это.

— Боже, как он, должно быть, напуган случившимся, — простонала Эдмон Дерми. — Он такой слабенький… такой впечатлительный…

— Но ведь он не один, с ним мисс Линч, — сказал Дерми.

— Несчастная девушка! Вы думаете, она сможет защитить Жоржа?

— Она, несомненно, будет защищать его, — ответил Дерми.

Ровно в полдень зазвонил телефон. Паолини одобрительно кивнул.

— Армейская точность. Возьмите трубку, месье Дерми.

Комиссар движением руки приказал Дисюину включить магнитофон, а сам одновременно с Андре Дерми снял параллельную трубку.

— Алло! — произнес Дерми, стараясь говорить спокойно.

Голос в трубке казался глухим, далеким и каким-то смазанным.

«Этот тип накрыл трубку носовым платком, — подумал комиссар. — Классический прием…»

— Месье Дерми? — спросил голос, лишенный тембра, возраста, даже пола.

— Да.

— Вы получили письмо?

— Да. Что с моим сыном?

— С ним все в порядке.

— А гувернантка?

— С ней тоже все в порядке. У вас нет оснований беспокоиться об их состоянии, если вы решили сотрудничать с нами. Все обойдется, если вы будете точно выполнять мои указания. Надеюсь, первое из них вы выполнили и не поставили в известность полицию?

— Разумеется, — ответил Дерми.

— И правильно сделали. Мы немедленно узнали бы об этом. И тогда, к нашему огорчению, нам пришлось бы избавиться и от вашего сына, и от мисс Линч. Никаких контактов с полицией, и ваш сын будет передан вам сразу же после того, как мы получим за него выкуп.

— Какой выкуп вы требуете?

— Сейчас услышите, — ответил лишенный индивидуальности голос.

Паолини вслушивался в каждое слово. Сейчас он пытался представить себе человека, которому мог принадлежать этот голос; Комиссар успел схватить манеру построения неизвестным фраз, выбора слов и выражений. В одном он уже был убежден: этот голос принадлежал образованному человеку, умеющему излагать свои мысли, а не узколобому, малограмотному уголовнику. Но кто сказал, что среди криминальных элементов нет лиц, имеющих престижные дипломы?

— Так вот, вы должны собрать три миллиона франков подержанными десятифранковыми купюрами, — продолжал неизвестный. — Подчеркиваю, никаких новых банкнот, купюры должны быть подержанными.

— Для этого мне потребуется определенное время…

— Мы знаем это и не собираемся вас торопить, — сказал голос. — Вам предоставляется сорок восемь часов на то, чтобы собрать эту сумму. Полагаю, это достаточный срок. Ровно через сорок восемь часов я позвоню вам. Как и сегодня, точно в двенадцать.

— Но я могу не успеть…

— Не будем говорить об этом. Вы успеете, — прервал Дерми неизвестный. — Для банкира вашего ранга это не слишком сложная задача. Помните: три миллиона старыми купюрами по десять франков. И упаси вас Бог связаться с полицией.

— Скажите… — начал Дерми, но на другом конце линии повесили трубку.

Смертельно бледный Дерми тоже опустил трубку на рычаг. Взглянув на комиссара, он спросил:

— Ну?

Паолини ничего не ответил. По его знаку Дисюин перемотал пленку и пустил запись. Паолини с напряженным вниманием прослушал все, опустив голову и закрыв глаза. Когда голос неизвестного умолк, он еще некоторое время сидел молча, а потом спросил:

— Это возможно — собрать три миллиона франков в подержанных десятифранковых билетах за отведенный вам срок?

— Вполне. Я полагаю, что буду располагать этой суммой еще до конца ночи.

— Однако нет необходимости опережать события. Будет вполне достаточно, если вы соберете деньги за сорок восемь часов.

— Могу ли я спросить, что вы собираетесь делать теперь, месье комиссар? — спросила мадам Дерми, не отводя от лица Паолини своих покрасневших глаз.

— Я постараюсь ничем не обнаружить себя, мадам. Похитители не должны заподозрить, что полиция занимается этим делом. Это первое, о чем мы должны позаботиться. Ведь от этого зависит безопасность вашего сына.

— Эта запись… Вы полагаете, что она каким-то образом поможет вам? — поинтересовался Андре Дерми.

— Не знаю, — ответил Паолини. — Пока что я мало надеюсь на это. Этот голос безличен. Мы не можем даже сказать, говорил ли с нами мужчина или это была женщина. Но мы передадим нашу пленку полицейским экспертам, они изучат ее, и тогда… — Он взял свою шляпу и направился к двери. Дисюин, сунувший катушку с магнитофонной лентой в карман, двинулся было за ним следом, но комиссар остановил его.

— Вы останетесь здесь, Дисюин, — сказал он, — и известите меня, если произойдет что-нибудь новое. Звоните в мой кабинет, я буду там.

— Будет сделано, патрон.

Паолини задержался возле мадам Дерми и с участием взглянул ей в лицо.

— Мадам, последуйте моему совету. Идите и поспите немного. В течение ближайших двух суток ничего не произойдет. Вы должны отдохнуть, это лучшее, что вы сейчас можете сделать.

Он поклонился сперва ей, потом ее мужу и, сопровождаемый секретарем Дерми, вышел из комнаты.

Глава 6

— Мисс Дороти, — обратился Жорж к гувернантке, — вы хотите выйти замуж?

Мисс Дороти, расчесывавшая волосы, сидя на соседней кровати, уставилась на мальчика широко раскрытыми от удивления глазами.

— Выйти замуж?

— Ну да. Все считают, что девушки только и думают о том, как бы выйти замуж. А вы?

— Ну… — На лице молодой гувернантки непроизвольно появилась улыбка. — У меня еще не было повода всерьез задуматься об этом.

— То есть в вас еще никто не влюблялся? — Жорж на своей кровати перевернулся на живот и, подперев подбородок кулачками, окинул девушку критическим взглядом. — Но ведь вы, как мне кажется, очень красивы.

— Я благодарю вас за комплимент, Жорж, — с улыбкой сказала Дороти. — Однако… Мне кажется, есть несколько месье, которые интересуются мной, только вот почему-то получается так, что они меня не интересуют.

— А что, они старые? — поинтересовался Жорж.

— Нет, среди них есть и молодые.

— Значит, они противные?

— Я бы так не сказала. Некоторые из них приятные молодые люди.

— Так в чем же тогда дело?

Девушка засмеялась.

— Дорогой Жорж, но почему вы решили подвергнуть меня этому допросу?

— Видите ли, мисс Дороти, если вы не так уж торопитесь замуж, то, может быть, вы согласитесь немного подождать, и тогда я буду рад жениться на вас.

Мисс Линч в порыве чувств поднялась со своей кровати и, присев рядом со светловолосым мальчиком, погладила его по голове.

— Было очень мило с вашей стороны сказать мне это, дорогой Жорж! Мне никогда не делали такого очаровательного предложения.

— Я смогу жениться, когда мне исполнится, ну, шестнадцать лет. Шестнадцать… значит, ждать придется еще восемь, не так ли? Но ведь вы еще так молоды.

— Слава Богу, да.

— И сколько же вам будет через восемь лет?

— Ах, Жорж! Мне будет тридцать один год!

— Да? — Жорж нахмурился. Видимо, ему нелегко было представить себе столько лет. — Тридцать один год… это, конечно, немало.

— И я тоже так думаю, Жорж, — с грустью сказала мисс Линч. — И боюсь этого.

— Однако я уверен, что вы хорошо сохранитесь, — оптимистически заверил ее Жорж. — Вспомните хотя бы мою маму. Она красивее любой киноактрисы, а ведь ей не тридцать один год, а больше.

— Вы правы, Жорж. С вашей стороны было очень мило напомнить мне об этом. Ваша мама — настоящая красавица. — Ее пальцы снова коснулись светлой шевелюры мальчика. — А вообще будет неплохо, если мы с вами обсудим все это позже, на свежую голову. Не забывайте о том, что это очень важное решение, Жорж.

— О, я отлично понимаю это. Но я уже принял решение. Моей женой будете вы и только вы!

Мисс Линч хотела что-то ответить, но предпочла промолчать. Сидя рядом с мальчиком, она обняла его за плечи.

Послышался звук шагов. Дверь на верху лестницы отворилась. На пороге появились сперва ботинки Тони из крокодиловой кожи, а затем и он сам с бутылкой аперитива в одной руке и двумя стаканами в другой. Его лицо расплывалось в улыбке.

— Привет! — сказал он. — Мне пришло в голову, что маленький визит и капелька выпивки будут полезны вам обоим.

— Благодарю. Я не употребляю алкоголя, — ответила Дороти.

— А разве это алкоголь? — усмехнулся Тони. — Всего на один палец в стакане — и ваше настроение улучшится.

— С моим настроением и так все в порядке.

Тони, не дожидаясь приглашения, сел на кровать рядом с мисс Дороти. Он бесцеремонно рассматривал девушку, скаля свои белые зубы.

— А вы — храбрая малышка, — сказал он. — И это хорошо. Я всегда любил женщин, у которых есть мозги в голове. Мозги и класс — вот что главное для женщин. А вы потрясно классная женщина. Такие встречаются куда реже, чем думают многие люди.

Он плеснул в стакан чинзано, откинулся к стенке, а потом протянул руку и коснулся светлых волос девушки, падающих ей на плечи.

— Это не перекись, а? Настоящие блондинки тоже встречаются реже, чем полагают. А меня всегда волновали блондинки.

— Наверное, будет лучше, если я сразу скажу вам, что ваши вкусы и пристрастия совершенно не интересуют меня, — холодно бросила Дороти Линч.

Тони рассмеялся в ответ.

— Думаю, что вы вскоре измените свое мнение, — сказал он. — Я уверен, что мои вкусы вскоре очень даже заинтересуют вас. Вот увидите, дело этим кончится.

Его рука продолжала поглаживать волосы мисс Линч. Девушка встала и пересела на другой конец кровати. Это не укрылось от Жоржа, окинувшего негодяя свирепым взглядом.

— Эй, вы! — крикнул мальчик. — Оставьте ее в покое! И уберите подальше свои грязные лапы!

Нельзя сказать, что ему не было страшно — ведь перед ним был настоящий преступник, высокий, худощавый, с наглой усмешкой на мерзкой физиономии, шрамом на щеке и в желтом галстуке. Конечно, он не был так ужасен, как капитан пиратского брига или вожди синекожих, или спрутообразный пришелец-завоеватель, но… И все же мальчик твердо выдержал угрожающий взгляд Тони.

— Замолчи, щенок! Или я покажу тебе, как затыкают пасти маленьким подонкам! — рявкнул Тони.

Он поднял свою большую руку, поросшую темными волосами, на пальце которой сверкал золотой перстень с печаткой. Жорж зажмурился, но не шевельнулся.

— Прекратите! — закричала Дороти Линч. — Я запрещаю вам бить ребенка!

— Чихал я на твои запреты, понятно? — Тони презрительно усмехнулся. — Этого сопляка пора поставить на место, слишком уж он много о себе воображает. Думает, что если у его папаши денег куры не клюют, а в доме полно слуг, то и ему все позволено! Как же, сынок самого папы Дерми!

— Тони! — послышался сердитый голос Гран-Луи. — А ну прекрати все это! Забыл, как мы должны с ними обращаться? У них должны остаться только хорошие воспоминания о пребывании здесь. Это приказ! Успокойся!

— Ты увидишь, как я преподам урок этому молокососу. Он узнает, что такое хорошее обращение! — прошипел Тони, сжимая кулаки.

Гран-Луи с грохотом сбежал по лестнице и горой застыл между вскочившим на ноги, побелевшим от злости Тони и Жоржем, который по-прежнему неподвижно и очень прямо сидел на своем месте.

— Успокойся, Тони! — повторил великан. — Не ввязывайся в неприятности.

— А ты слышал, как этот щенок со мной разговаривал? — зарычал Тони. — Так, словно я для него — грязь под ногами.

— А я тебе скажу, Тони, что тебе нечего здесь делать. Ты только навлечешь на нас неприятности.

Тони буркнул что-то злобное, подхватил бутылку и стаканы, поднялся по лестнице, всем своим видом демонстрируя оскорбленное самолюбие, и исчез за дверью.

Гран-Луи посмотрел на Жоржа, покачал головой и тоже покинул подвал. Захлопнулась дверь, щелкнул замок.

— Мой дорогой мальчик! — воскликнула Дороти Линч; на ее глазах блестели слезы. — Я… я восхищаюсь вами! Вы вели себя как рыцарь! Как отважный рыцарь! О таком защитнике только и может мечтать любая девушка.

— Но так должен был поступить каждый, — спокойно потупился Жорж.

Мисс Линч обняла мальчика. Она смеялась, но он чувствовал на своей шее ее теплые слезы.

— Это вы прогнали его, — повторяла она. — Он испугался вас, потому что вы настоящий храбрец.

Жорж не ответил. Он очень хотел бы разделить ее уверенность, но слишком уж злым и опасным показался ему этот противный парень с кольцом на волосатом пальце. Если бы не вмешательство Гран-Луи…

Внезапно Жорж почувствовал себя безнадежно слабым, маленьким и беспомощным. Боже, как хотелось ему оказаться в детской особняка на Фош-авеню среди любимых игрушек и любимых книг. Подальше от этого проклятого подвала и отвратительного Тони, которого он возненавидел всей душой.

— Мисс Дороти! — позвал он.

— Что, Жорж?

— Вы действительно верите, что они отпустят нас после того, как папа заплатит им?

— Разумеется, мой дорогой.

— А вот я — нет… — задумчиво проговорил Жорж. — Я все время спрашиваю себя, сделают ли они это.

— Но ведь после того, как они получат выкуп, мы будем им не нужны. Зачем же им тогда задерживать нас?

— Зачем? Да затем, что мы для них — самые опасные свидетели, — ответил Жорж терпеливо, как если бы он разговаривал не с гувернанткой, а с малышом-несмышленышем. — Мы оба, вы и я, видели их лица, слышали их голоса, говорили с ними. Мы знаем, как их зовут. Вы думаете, они не понимают, что мы сможем описать их полиции? Поймите, мы для них опасны.

— Да, я понимаю это… — растерянно ответила мисс Дороти. — Но… Нет, мой дорогой, я уверена, что они не пойдут на такое. Получив выкуп, они, конечно же, отпустят нас.

Жорж не стал возражать. Мальчик молча сидел на кровати, опершись локтями на колени и опустив подбородок на сжатые кулачки. Было видно, что он напряженно о чем-то думает.

— А если так… — сказал он спустя некоторое время. — Если так, то для нас самым лучшим было бы, как мне кажется, убежать. Это самое умное, что мы можем сделать.

— Убежать отсюда? Но ведь это невозможно! На это не приходится рассчитывать!

Жорж взглянул на гувернантку с откровенной снисходительностью. Бедная мисс Дороти! Что она знает о том, из каких мест совершали побеги настоящие мужчины! О бегстве с высочайших башен с помощью веревки, сплетенной из разрезанных на полосы простынь, или из жутких подземелий, выходы из которых стерегли голодные львы и тигры. Он ограничился тем, что сказал:

— И все же я серьезно подумываю об этом.

— Но, Жорж, как же мы можем отсюда убежать? В этом подвале нет окна, а единственная дверь всегда заперта на ключ. А за дверью эти ужасные мужчины, они стерегут нас днем и ночью.

— И все же мы должны найти какую-нибудь возможность, — безапелляционно заявил Жорж. — На свете нет такого места, откуда нельзя было бы сбежать.

Мисс Линч посмотрела на него с каким-то странным выражением на лице.

— Вы странный малыш, Жорж. Очень странный маленький мальчик… — задумчиво сказала она. — Сейчас мне кажется, что я совсем плохо вас знаю.

Жорж не обратил внимания to ее слова. Он слишком углубился в собственные мысли.

— Как вы думаете, сколько денег потребуют они за нас у моего отца?

— Ну… они говорили о трех миллионах франков.

— Да, они считают отца очень богатым человеком. Да он и вправду очень богат, не так ли?.. Значит, три миллиона… Это в самом деле большие деньги?

— Очень большие, Жорж. Большинство людей за всю свою жизнь не видят столько денег.

— И у вас тоже нет трех миллионов франков, мисс Дороти?

Мисс Линч тихо засмеялась и покачала головой.

— Бог мой! Конечно, нет. У меня нет и никогда не будет трех миллионов франков.

— Но если вы выйдете за меня замуж…

— Ах, я забыла об этом. Вы правы, Жорж. У меня не будет трех миллионов, если только я не выйду за вас замуж.

— А вы хотели бы иметь три миллиона франков, мисс Дороти?

Девушка помолчала, а потом со вздохом пожала плечами.

— Ну что я могу ответить, Жорж. Я не знаю. Наверное, да. По-моему, любой человек хотел бы стать богатым, а я такая же, как и другие.

— И тогда у вас будут такие же красивые платья и драгоценности, как у моей мамы, — сказал Жорж. — Я уверен, что они будут вам очень к лицу.

— Но я далеко не так красива, как ваша мама, — покачала головой мисс Линч.

— Вы просто не такая, как она, — возразил Жорж. — Конечно, никто не может быть такой, как мама, но вы красивы по-другому. Из всех женщин, кроме нее, вы, по-моему, самая красивая.

Он встал, подошел к Дороти и осторожно протянул руку к волосам девушки так, как это недавно проделал Тони. Однако он не коснулся ее локонов; пальцы замерли в каком-то миллиметре от золотистых прядей.

— Как приятно пахнут ваши волосы, — сказал он. А потом, подмигнув ей, добавил совсем другим голосом: — А почему бы нам не сыграть сейчас в «птичка летает»?

* * *

Комиссар Паолини с комфортом расположился перед телевизором. Он с удовольствием проводил вечера у телеэкрана. Заядлый холостяк, он уже двадцать лет жил один в этой маленькой квартире на четвертом этаже в доме без лифта на улице Лантье, в двух шагах от набережной Орфевр. Телевизор был его привычным развлечением.

Одетый по-домашнему — старый халат, стоптанные шлепанцы, — он тщательно отрегулировал изображение и, усевшись в кресле, возле которого на столике стояла чашка отличного чая, подложил под голову подушку.

Транслировали знакомую пьесу из «Комеди Франсез». Паолини очень любил комедии, как и большинство флегматиков. Хорошая комедия была, пожалуй, единственной вещью, вызывавшей у него беззаботный, искренний смех.

Паолини не раз спрашивал себя, почему он, человек, глубоко шокируемый любыми фривольными моментами, которого подчиненные за глаза называют «стыдливым папочкой», неудержимо хохочет, когда на экране мадам Вентру обращает к партнеру свою изящную попку с криком: «Сосите, месье, пожалуйста, сосите!» По ходу действия ее, видите ли, укусила змея.

Но в этот вечер знакомая реплика мадам Вентру, в меру цензурных требований приоткрывшей свой зад, не вызвала у него обычной реакции. Более того, он даже выключил телевизор, после чего маленькими глотками выпил свой чай. Он не мог не думать о мальчике, который сейчас вместе со своей гувернанткой находится где-то в окрестностях Парижа.

Да… Где-то ждут испуганный ребенок и не менее перепуганная молодая девушка. А в великолепном особняке на Фош-авеню ждут отец и мать этого ребенка. И еще похитители… они тоже ждут. А он, комиссар Люсьен Наполеон Паолини, ведь он тоже ждет в своей квартире на улице Лантье.

Допив чай, комиссар Паолини отправился в постель, но уснуть еще долго не мог.

Глава 7

Комиссар окинул взглядом два открытых чемодана, стоявших на столе. Они были набиты пачками десятифранковых билетов — такого количества денег Паолини не видел за всю свою жизнь.

— Как видите, я все сделал, — сказал ему сидевший рядом Андре Дерми. Было видно, что эту ночь он провел без сна; его лицо осунулось и заострилось, под глазами черные круги, но он был по-прежнему энергичен и хладнокровен. Протянув руку, банкир взял одну из пачек, подбросил ее и снова поймал.

— Здесь триста миллионов старых франков. Билеты, разумеется, помятые, я позаботился об этом. Это была адская работа, и мне пришлось привлечь весь персонал. Разумеется, о цели этой работы они ничего не знают.

— Очень хорошо, что вы сумели это сделать, — похвалил его Паолини.

Дерми взял со стола коробку с сигарами и протянул ее комиссару, но тот отказался — он не курил. Дерми выбрал сигару, неторопливо срезал конец, закурил и молча прошелся по комнате. Было заметно, что он старается держать себя в руках и не утратить самообладания.

— Жена все еще спит, — сказал он наконец. — Я все-таки настоял, чтобы она приняла снотворное. Боюсь, что в противном случае ее нервы не выдержали бы.

Он потер лоб, а потом взглянул комиссару прямо в глаза.

— Как вы думаете, они вернут мне сына живым?

Паолини почувствовал, что не в силах солгать.

— Я не могу ответить вам на этот вопрос, — сказал он. — Я просто не знаю.

— Однако достаточно реальна возможность того, что они решат ликвидировать и мальчика и гувернантку. Это так?

— Да, — сказал комиссар. — Но они могут и отпустить их. Все зависит от настроения этих людей. Не каждый преступник может решиться на убийство ребенка.

Дерми кивнул.

— Он еще так мал… Ему всего восемь лет. И за эти восемь лет я провел с ним так мало времени. Идиотская жизнь, когда ты общаешься со своим ребенком в промежутке между двумя авиарейсами. Встречи, конференции, контракты… А потом приходит день, и ты узнаешь, что можешь потерять своего сына, так как его похитили бандиты, готовые на все…, а ты так мало знаешь своего ребенка. Пожалел потратить время на то, чтобы узнать его как следует…

Паолини молчал. Он не мог ничего сказать, не мог ничего ответить. Ведь это не к нему обращался Андре Дерми. Финансовый магнат вел беседу с самим собой, а комиссару полиции выпал редкий случай видеть одного из богатейших людей Европы в тот момент, когда он осознает бесплодность и тщетность того, что всегда считал в своей жизни самым важным.

— И вот сейчас я решил, что если… если все кончится хорошо, я увезу своего сына куда-нибудь в уединенное место, где мы проведем месяц вдвоем — он и я. Может быть, мы поедем в горы или на какое-нибудь озеро… Будем вместе удить рыбу. Мне так хочется, чтобы он узнал меня ближе, чтобы понял, что он значит для меня… и как он дорог мне.

Паолини подумал, что если бы у него был сын, он нашел бы время для того, чтобы побеседовать с ним, как находил время для разговора с маленьким Люсьеном его отец там, на Корсике. Какие прекрасные горные прогулки совершали они по лесам и горам, и во время этих прогулок отец рассказывал ему о разных растениях или пересказывал содержание «Илиады» и «Одиссеи» Гомера.

Правда, Луи Паолини не был ни банкиром, ни миллионером. Он был обычным школьным учителем, а латынь и греческий язык изучал ради собственного удовольствия.

Как бы угадав направление его мыслей, Дерми спросил:

— У вас есть дети, комиссар?

— Нет, — ответил Паолини, — хотя я очень хотел бы, чтобы они у меня были.

— Жорж — славный мальчик. Он умен. Мисс Линч утверждает, что у него отличные способности. И он страшный фантазер — все время сочиняет невероятные истории.

— В самом деле? — удивился Паолини.

— В этом он похож на свою мать, — продолжал Дерми. — Он унаследовал от нее способность чувствовать искусство. Ведь Эдмон очень музыкальна — когда-то она даже собиралась посвятить себя музыке и стать пианисткой.

Было видно, что им овладела неодолимая потребность говорить — говорить, чтобы скрыть за словами свое беспокойство и тревогу. У него больше не было сил ждать молча. В эти минуты банкир был готов говорить о чем угодно: о своей первой любви, о своей жизни в военные годы. Он должен был заполнить словами те три, часа, которые отделяли его от полудня.

Паолини не мешал ему выговориться. По своей натуре он не отличался разговорчивостью и всегда предпочитал слушать. За это качество к нему приклеилось еще одно прозвище: «исповедник».

Они оба ждали звонка, и тем не менее телефон зазвонил внезапно. Дерми вздрогнул. Он и Паолини сняли трубки одновременно, а Дисюин включил магнитофон.

Паолини, прижавший трубку к уху, сразу же узнал этот бесцветный, лишенный тембра голос.

— Месье Дерми?

— Да, это я.

— Вы приготовили деньги?

— Да.

— Банкноты старые?

— Да.

— Хорошо. А теперь выслушайте инструкции: завтра к тринадцати тридцати вы должны сложить все эти деньги в желтый чемодан… Слышите? Чемодан обязательно должен быть желтым. Затем с чемоданом вы направитесь в Тюильри. Пройдете на центральную аллею и точно в четырнадцать подойдете к скамье возле статуи Тезея, убивающего Минотавра. Вы сядете на скамью и будете ждать. К вам подойдут. Повторите.

— Завтра в четырнадцать я должен быть в Тюильри на скамейке перед статуей Тезея. С деньгами в желтом чемодане. Там я буду ждать.

— Точно исполняйте мои указания. И никаких шуток!

— Одну минуту! — закричал Дерми, чувствуя, что похититель вот-вот прервет разговор. — Что с Жоржем? Как он себя чувствует?

— С ним все в порядке. Он чувствует себя хорошо… и будет чувствовать себя хорошо, если вы будете вести себя благоразумно.

— А мисс Линч?

— О ней можно сказать то же, что и о мальчике, — ответил бесцветный далекий голос.

— Когда они будут освобождены?

— Спустя час после того, как будет получен выкуп. Место, где вы сможете найти их, вам укажут по телефону.

В трубке щелкнуло. Незнакомец прервал разговор.

Дерми вытер ладонью пот, заливший его лоб.

— Он исключительно четко излагает свои мысли, — наметил Паолини. — Мне кажется, он ничего не оставил без внимания.

— А почему чемодан должен быть желтым? — спросил Дерми.

— Понятия не имею.

— Как вы намерены действовать, комиссар?

— Мы проследим за тем, кто придет за чемоданом. Разумеется, будем предельно осторожны — это главное условие. Совершенно очевидно, что мы имеем дело с очень осмотрительным и подозрительным типом. Не сомневаюсь, что он примет все мыслимые меры предосторожности.

— Да, пришла ваша очередь разыграть партию, — медленно сказал Дерми. — У вас есть шанс, так не упустите его. Не упустите… — В его голосе отчетливо прозвучала угроза.

Паолини отдавал себе отчет в том, с каким опасным и безжалостным человеком он имеет дело. Достичь таких высот невозможно без этих качеств. Его успех был бы немыслим без пресловутой «агрессивности» Андре Дерми.

— Боюсь, что речь идет не о том, чтобы упустить или не упустить свой шанс, — ответил он спокойно. — Я хочу лишь выполнить свои обязанности. Мы обсудим этот вопрос с директором полиции, и я сообщу вам по телефону, к какому решению мы пришли.

* * *

— Что это такое? — Жорж подозрительно присматривался к тарелке, которую протянул ему Гран-Луи.

— Это чечевичная похлебка, малыш. Отменно вкусная штука.

— Вы сами ее готовили?

— Ясное дело, — кивнул Гран-Луи. — Да ты попробуй, сам убедишься.

Жорж поднес ложку ко рту, пожевал и одобрительно кивнул.

— В самом деле, это очень вкусный суп.

— Готов биться об заклад, что ты никогда не пробовал такой вкуснятины! — Гран-Луи явно был доволен, что его стряпня пришлась по вкусу мальчику. — Никто не готовит чечевичную похлебку так, как я.

— Да я вообще никогда не ел чечевичной похлебки.

— В самом деле? Неужели ты никогда не ел чечевицы?

— Никогда.

— Так что же ты ел в своем доме?

— О, наш повар много чего готовил, — ответил Жорж без особого интереса к этому предмету. — Мясо, рыбу, всякие печенья и все такое.

— Повар… — мечтательно повторил Гран-Луи. — Этот повар, он что, готовил для тебя одного?

— Вовсе нет, — терпеливо ответил Жорж. — Он готовил для всех в доме.

— У вас в доме много прислуги?

Жорж задумался, считая про себя.

— По-моему, восемь человек, — сказал он наконец. — Это если считать садовника и шофера.

— Восемь человек, которые работают на тебя как рабы! — возмущенно заявил Гран-Луи. — И тебе не стыдно?

— Стыдно? Почему мне должно быть стыдно?

— Ты даже не способен понять! — патетически заявил Гран-Луи. — Ты — сын капиталиста, который грабит народ. — Он прицелился своим толстым, как сарделька, пальцем в мальчика. — Ты-то хоть сам понимаешь, что за птица твой отец?

— Конечно. Он банкир, — ответил Жорж.

— Банкир? А я тебе скажу, что он — эксплуататор и спекулянт! Да-да, он из этих крупных монополистов, которые кормятся потом и кровью трудящихся!

Его слова задели мальчика. Он побледнел, вскочил и оттолкнул тарелку с недоеденным супом.

— Это неправда! — крикнул он пронзительно. — Мой отец совсем не такой!

— Нет, такой!

— Он не эксплуататор!

— Самый настоящий эксплуататор, на которого вкалывают восемь рабов! Вот так!

Было похоже, что Жорж по-настоящему впал в ярость. Его голос стал резче, а лицо, обращенное к Гран-Луи, исказили конвульсии.

— Ты лжешь! — крикнул он. — Лжешь, как самый последний лжец! Папа никогда не питался ничьей кровью! Он ест то же самое, что и все люди на свете!

Мальчика била дрожь, по его щекам текли слезы. Гран-Луи и сам был не рад эффекту, вызванному его словами. Он явно зашел слишком далеко, увлеченный пролетарским духом. Великан неловко переминался с ноги на ногу; было видно, что он чувствует себя не в своей тарелке.

— Послушай паренек, — сказал он примирительно. — Не принимай близко к сердцу то, что я сказал. Это только тик, для красного словца…

— Ты гадкий! Гадкий, гадкий! — кричал Жорж.

Опустившись на кровать, он отвернулся от Гран-Луи.

Его маленькое тело судорожно вздрагивало.

Гигант огорченно взглянул на гувернантку. Та встала и подошла к кровати Жоржа.

— Жорж, милый мальчик, — сказала она, — выслушайте то, что я вам скажу. Мне кажется, что вы не совсем правильно поняли месье Гран-Луи. Он совсем не хотел плохо отозваться о вашем отце. И ничего не имеет против него лично. Просто он хотел сказать, что придерживается иных политических взглядов, но слишком увлекся.

Жорж перестал дрожать. Повернув голову, он недоверчиво взглянул на мисс Дороти.

— Вы в самом деле так думаете? — спросил он.

— Конечно, малыш! — поспешил присоединиться к гувернантке Гран-Луи. — Как я могу ругать твоего отца, если я совсем его не знаю? Это просто был разговор о политике.

— Ну, если так… — Жорж потянулся за своей тарелкой. — Тогда, конечно, другое дело.

Он начал есть. Гигант внимательно следил за ним.

— Хочешь еще? — спросил он мальчика, когда Жорж опустошил свою тарелку.

— Пожалуй, да. Очень вкусная похлебка.

Слова малыша очень обрадовали гиганта. Окончательно успокоившись, он сел на кровать рядом с Жоржем, взял из стопки иллюстрированный журнал и начал просматривать его.

— «Мститель из Люксора», — сказал он, ткнув пальцем в картинку. — Вот это приключения! Мне они ужасно нравятся, и я, кажется, не пропустил ни одного номера.

— Неплохие приключения, — согласился Жорж, за обе щеки уписывая фирменное блюдо Гран-Луи.

— Особенно интересно было, когда он прилетел на планету, где росли плотоядные растения, — продолжал Гран-Луи.

— А я бы этого не сказал, — заявил Жорж с пренебрежительной ноткой. — Эти истории с плотоядными растениями успели поднадоесть. Чуть ли не на всех планетах есть хищные растения.

— И все равно мне это нравится, — стоял на своем Гран-Луи.

Жорж взглянул на него с интересом.

— Значит, ты любишь истории с приключениями?

— Я? Да я только их и читаю! — с гордостью заявил Гран-Луи.

Жорж колебался, деликатно обсасывая хрящик. Сейчас, когда он, основательно набив желудок вкусной стряпней Гран-Луи, ощущал приятную истому, этот огромный мужчина нравился ему куда больше, чем раньше. Мальчик положил свою маленькую, хрупкую руку на толстую лапу гиганта, смотревшего на него своими детскими глазами.

— Хочешь, я кое-что расскажу тебе? — предложил он Гран-Луи. — Но только знай, это будет не выдумка, а самая-пресамая правдивая история.

— Правдивая история?

— Ага, — подтвердил Жорж. — Все это произошло на самом деле.

— И что же это за история? — с любопытством спросил Гран-Луи.

— Это история о затерянном городе, — ответил Жорж.

— Но, малыш, мне кажется, что я уже читал о затерянном городе…

— Но не об этом! — нетерпеливо прервал его Жорж. — Этих затерянных городов очень много и на Земле, и на других планетах. Но об этом городе ты ничего не слышал.

— Тогда рассказывай, — оживился Гран-Луи.

— Видишь ли, этот город находится под землей, — начал Жорж. — Под землей находится целая страна, называемая Царством Соли. Так ее называют потому, что в нее можно проникнуть только через огромный пласт соли. И еще нужно переплыть четыре нефтяных моря. Это страшные моря, черные и густые. А в их глубинах обитают ужасные, отвратительные животные. Их там великое множество, но самые опасные из них — это хвостатые крабы.

— Хвостатые крабы? — глаза Гран-Луи широко раскрылись от удивления.

— Ну да! Хвостатые. Такие живут только в нефтяных морях. Эти необыкновенные существа зарываются в густой ил на дне. У них есть клешни, такие огромные, что перерезать человека пополам для них сущий пустяк. И еще у них есть хвост, как у крокодила, так что эти крабы очень быстро плавают. Ужасные твари! Самые опасные животные и, нефтяных морях. Они любят нападать на суда. Плавают они совершенно бесшумно, потому что нефть густая и не плещет, так что предугадать их нападение невозможно. Крабы подплывают под дно и своими клешнями дырявят судно — крак, и конец. Судно тонет, а крабы ловят людей и уносят их на дно.

— Ну и мерзкие твари! — покачал головой Гран-Луи. — И что же, нет никакого средства от них избавиться?

— Есть такое средство. Это флейта, — ответил Жорж.

— Флейта? — удивился Гран-Луи.

— Ага. Видишь ли, хвостатые крабы не могут сопротивляться звукам флейты. Они от них засыпают. Так что, когда приходится плыть по нефтяному морю, с собой берут флейту и по очереди играют…

Гран-Луи слушал с упоением, широко раскрыв рот.

Глава 8

В середине газеты, за которой скрывался комиссар Паолини, была проткнута небольшая дырочка. Старая как мир уловка, позволяющая незаметно наблюдать во время слежки за объектом охоты. Вот и сейчас через это отверстие комиссар мог видеть аллею генерала Лемонтье и мост Тюильри.

День был солнечный; легкие облачка, плывущие в небе, не мешали солнечным лучам высвечивать лужайки и скамейки. Воздух был чист и свеж, что в Париже случается нечасто.

Паолини уже успел изучить своих соседей, сидевших, как и он, у подножия статуи на соседних скамейках.

Три пожилые дамы и женщина-туристка помоложе. Японская супружеская пара, навьюченная фотоаппаратами и кинокамерами; молодой человек из волосатых, уткнувшийся в журнал; две молодые девушки, которые, оживленно болтая, подкреплялись бутербродами.

Паолини отыскал взглядом Дисюина; детектив расположился на противоположной стороне аллеи, ближе к террасе Фейлан. Остальные члены группы тоже удачно выбрали позиции: Ле-Гариден стоял на террасе у самой воды; Мувазин блокировал выход к площади Каррузель; Лекар и Борле неторопливо прогуливались по аллеям, ведущим к круглой площади Гран-Бассин. Так что все входы и выходы на сцену, где должно было разыграться действие, были перекрыты. Откуда бы ни появился кто-нибудь из похитителей, он тут же будет замечен.

Этот план операции дивизионный комиссар долго разрабатывал вместе с директором полиции. Они проиграли множество вариантов и в конце концов пришли к этой расстановке людей, которую можно было считать наиболее удачной для решения поставленной задачи.

В операции участвовало совсем немного народа и минимум полицейских машин — их в поле зрения не было вообще, но три машины, ожидающие команды, были припаркованы в тщательно выбранных местах: на улице Риволи, на набережной де Тюильри и на площади де ля Конкобер.

Каждый полицейский имел при себе коротковолновый «уоки-токи», воспользовавшись которым он мог в любой момент выйти на связь с Паолини и с машинами.

В тринадцать сорок пять в поле зрения комиссара появился Андре Дерми: он неторопливо приближался со стороны улицы Риволи. Спустившись по ступеням террасы, направился к круглой площади, не проявляя ни спешки, ни нервозности — он даже приостановился, чтобы закурить сигарету. В его руке был желтый чемодан.

Посмотрев по сторонам, банкир направился к статуе, изображавшей Тезея, убивающего Минотавра. У комиссара Паолини было более чем достаточно времени, чтобы в деталях рассмотреть статую. Минотавр, грузный и массивный, прося пощады, с мольбой повернул к герою свое лицо, но принц Тезей, неумолимый, как и надлежит быть герою, вонзил в шею чудовища свое копье.

На скамейке, указанной похитителями, уже расположилась старая дама, которая сосредоточенно грызла печенье. Крошки падали на бумагу, которую дама расстелила на коленях; время от времени она подбирала их и отправляла в рот рукой, похожей на высохшую птичью лапку.

Дерми опустился на другой конец скамьи. Дама не обратила на него никакого внимания, продолжая грызть печенье — ни дать ни взять пожилая мышь за работой.

Поставив чемодан на землю, Дерми посмотрел сперва направо, а потом налево. Он тоже был посвящен в план проводимой операции — Паолини старался исключить всякий риск.

Поглядывая по сторонам, Андре Дерми курил, время от времени барабаня пальцами по коже чемодана, стоявшего на земле рядом со скамейкой.

Паолини продолжал следить за любительницей печенья. Покончив с последним и подобрав крошки, она аккуратно сложила бумагу и удалилась маленькими шажками. Паолини со вздохом проводил ее взглядом. Нет, это не то.

Время шло. На скамейку присела молодая пара. Не обращая внимания ни на Дерми, ни на желтый чемодан, они начали целоваться медленно и сосредоточенно, как будто выполняя какой-то ритуал.

Паолини с удовольствием крикнул бы им: «Эй, вы там, пошевеливайтесь!» — но, к сожалению, это было исключено. Приходилось ждать. Молодые люди еще некоторое время в том же темпе обменивались поцелуями, а потом встали и медленно удалились.

Дерми и его желтый чемодан оставались на прежнем месте. Время близилось к трем. Паолини чувствовал, что начинает нервничать. Думать о том, что человек, которого они разыскивают, возможно, находится в нескольких метрах от него и наблюдает за ним, было очень неприятно, даже мучительно.

Кто он? Может быть, тот толстый тип, который продефилировал мимо, покусывая мундштук своей трубки? Или молодой человек в канадке, помахивающий орущим транзистором? А может, это молодая женщина, которая, сев неподалеку, уже довольно долго листает журнал?

Из-за кустов выпорхнула стайка мальчишек, издавая громкие, пронзительные крики. Застучали деревянные шпаги. Ребятишки, видимо, играли в мушкетеров и гвардейцев кардинала. Время от времени кто-нибудь из них с воплем падал на землю, сраженный клинком противника. Когда сражение закончилось, гвардейцы и мушкетеры вперемешку уселись на скамейку, словно стайка воробьев.

Паолини и их не обошел своим вниманием. Ведь тот, кого они ждали, вполне мог оказаться одним из этих мальчишек. Ему могли поручить забрать чемодан и отнести в определенное место. Ребенка труднее заподозрить, чем взрослого человека. Но дети вскоре сорвались со скамейки и умчались куда-то, оживленно болтая о чем-то своем.

Паолини уже все было ясно. Тот, кого они ждут, не подойдет к Дерми. Происходившее было всего лишь проверкой. Похититель хотел убедиться, что Дерми точно следует полученным инструкциям. Да, он где-то здесь — комиссар был уверен в этом, — он наблюдает за Дерми, старается выяснить, не контролирует ли его полиция. Как хорошо, что люди Паолини, участвующие в операции, рассредоточены и не бросаются в глаза. И машин поблизости тоже нет.

В пять часов Паолини аккуратно сложил газету, встал и покинул свой пост. Добравшись до одной из полицейских машин, он воспользовался рацией.

— Говорит «Первый синий», — сказал он. — Он не придет. Свертываем операцию. Когда «Первый желтый» встанет, можете расходиться по машинам. «Второй синий», — эти слова были адресованы Дисюину, — следует за «Первым желтым», пока тот не окажется дома. Будьте бдительны.

— Вас понял, — ответил Дисюин.

Паолини вздохнул, достал из пакета, который всегда был при нем, пастилку с ментолом и начал сосредоточенно сосать ее, погрузившись в размышления.

* * *

Андре Дерми протянул Паолини коробочку сигар, которые делали для него по специальному заказу. Комиссар отказался, напомнив, что он не курит. Однако с любопытством наблюдал, как банкир закуривает одно из этих свидетельств его жизненного успеха.

Паолини немало слышал об Андре Дерми и его характере; он знал, что многие весьма влиятельные люди охотно пошли бы на унижение ради того, чтобы месье Дерми угостил их своими знаменитыми сигарами.

— Так почему же он не пришел? — резко спросил Дерми. — Он что, засек ваших людей?

— Нет, — спокойно ответил Паолини. — Он всего лишь заставил вас пройти тест.

— Тест?

— Да, тест. Он хотел проверить, насколько точно вы будете выполнять его условия.

— Не хотите ли вы сказать, что все это время он находился в Тюильри?

— Это возможно, хотя и необязательно. Он мог, например, устроиться в одном из домов за каким-нибудь окном, вооружившись биноклем. Его не было бы видно, а он спокойно наблюдал за вами. И если бы заметил что-нибудь подозрительное, последствия могли быть крайне серьезными.

— У вас есть основания утверждать, что меня проверяли?

— Вы играете в шахматы, месье Дерми?

— Нет. Я не играю ни в какие игры.

— А я люблю шахматы. Так вот, приличный игрок в разыгрываемой партии без особого труда догадается, что замышляет его противник, если тот тоже хорошо играет, и какой ход намерен сделать. Я сейчас тоже разыгрываю партию.

— А если вы ошибаетесь? — сухо спросил Дерми. — Если все дело в том, что преступник обнаружил ваших людей?

— Я полагаю, что мы вскоре все узнаем. — Паолини движением головы указал на телефонный аппарат. — Он позвонит вам. Подождите немного.

Ждать пришлось недолго. Телефонный звонок прозвучал спустя полчаса. В трубке зазвучал все тот же голос — смазанный, бесцветный, бесполый.

— Месье Дерми?

— Да. Почему вы не пришли?! — Голос Дерми звенел от волнения. — Вы…

Дисюин записывал разговор на магнитофон.

— Успокойтесь, месье Дерми. Я не пришел потому, что счел нужным так поступить, но дело не в этом. Важно то, что вы пришли, и это очень хорошо.

— Откуда вам известно, что я был в Тюильри?

В трубке послышался холодный смешок.

— Месье Дерми, вы имеете дело с предусмотрительным человеком и уже имели возможность в этом убедиться. Не в моих правилах рисковать.

— Но я же ждал вас! Ждал до шести часов вечера! — вспылил Дерми. — До самого закрытия сада!

— Вот и отлично. А в вашем чемодане действительно были деньги?

— Конечно.

— Великолепно. Ну что ж, коль скоро вы так обязательны, я отвечу вам тем же. Сейчас вы услышите голос вашего сына.

— Жорж с вами? — Голос Дерми дрогнул.

— Разумеется, нет. Его здесь нет. Вы будете слушать магнитофонную запись. Итак…

В трубке послышалось легкое шипение, а затем прозвучал слабый голос Жоржа:

— Добрый день, папа и мамочка! Это я, Жорж. У меня все в порядке, я здоров, меня хорошо кормят и не обижают. С мисс Дороти тоже все в порядке. Только нам очень хочется домой. Пожалуйста, отдайте им поскорее то, что они хотят, чтобы они нас отпустили. Пожалуйста! Крепко вас целую. До свидания.

Голос Жоржа замолк.

— Ну вот, — снова зазвучал равнодушно-безличный голос, — как видите, мы тоже не нарушаем своих обещаний. С мальчиком и девушкой все в порядке…

— Так давайте кончать со всем этим! — выкрикнул Дерми. Паолини видел, как побледнело его лицо. — Скажите прямо, чего вы от меня хотите! Вы потребовали деньги, я их достал, они у меня. Так скажите же, как мне передать их вам!

— Не надо нервничать. Завтра в восемнадцать часов будьте в ресторане «Мариньян». Разумеется, с чемоданом. Поднимитесь в бар. К вам подойдут. — Не дожидаясь ответа, неизвестный повесил трубку.

— Он оборвал разговор, — сказал Дерми. — Вы были правы, комиссар. Это был тест.

— Этот тип стремится избежать малейшего риска, — подтвердил Паолини. — Так что вы должны быть готовы к тому, что ожидает вас завтра вечером. Он будет таскать вас по всему Парижу. Это обычный способ избавиться от слежки и, между прочим, достаточно надежный. Так что завтра нам предстоит попотеть. Это опытный профессионал, и он уж постарается разыграть свою партию по всем правилам.

— Что потребуется от меня завтра?

— Ну, вы, разумеется, пойдете в «Мариньян». Вас заставят там подождать, а потом, скорее всего, вам позвонят.

— А что будете делать вы?

— Нам придется организовать широкомасштабную операцию. Кроме моих людей, придется привлечь полицию тех районов Парижа, по которым вас, видимо, поведут. Да, здесь потребуются большие силы, радиофицированные машины и все такое.

— А как вы узнаете, куда направит меня этот тип из «Мариньяна»?

— Мы снабдим вас небольшим переговорным устройством. Если это будет разговор по телефону, вы дадите нам возможность услышать его голос и сами сообщите нам о своих предполагаемых перемещениях, ну а мы будем действовать соответственно. — Он улыбнулся и легонько опустил свою руку на плечо Дерми. — То, что понадобится вам прежде всего, месье Дерми, — это терпение. Терпение и выдержка. Я знаю, вам придется нелегко, но тут уж ничего нельзя поделать. Он постарается измотать вас, и мы не сможем ему помешать, так как сейчас инициатива и его руках. Но и у нас есть преимущества, о которых наш противник не подозревает.

— Что вы имеете в виду?

— Он не знает, что полиция в курсе дела. И это очень важно.

Дерми никак не отреагировал на дружественный жест комиссара. Его глаза оставались такими же холодными, как всегда.

— Ну что ж, посмотрим, — сказал он сухо, давая понять, что разговор закончен.

* * *

Паолини нашел в справочнике номер телефона месье Лендри. Трубку поднял один из секретарей адвоката — контора Лендри была одной из крупнейших в Париже.

Адвокат Лендри был очень популярен во Франции и как защитник, и как представитель гражданского суда. В последнем качестве он, как утверждали злые языки, был суровей прокурора и умел добиться сурового наказания для провинившегося. Закончив с блеском очередной процесс, месье Лендри обычно отправлялся в Африку. Охота на крупного зверя — слонов или носорогов — была любимым развлечением адвоката. Паолини был знаком с ним уже лет двадцать.

Когда комиссар назвал себя, его немедленно соединили с Лендри.

— Рад приветствовать вас, дорогой комиссар. Чему обязан удовольствием слышать вас?

— Мне хотелось бы кое о чем поговорить с вами, если у вас найдется свободная минута.

— Для вас я свободен всегда, комиссар, и это вам известно. Как я полагаю, речь пойдет о нашем друге Дерми? — спросил он после короткой паузы.

— Да.

— У вас есть новости?

— Пожалуй.

— Тогда приезжайте сюда. Я буду ждать вас.

Спустя четверть часа дивизионный комиссар уже входил в здание на бульваре Жюль-Сандо, где располагалась юридическая контора месье Лендри.

Эта просторная, великолепно обставленная контора занимала два этажа дома. Паолини приходилось бывать здесь и раньше, так что он был знаком с картинами, висевшими на стенах: Лендри увлекался импрессионистами и, если представлялась возможность, покупал работы Сислея и Сезанна.

Стены кабинета адвоката, куда Паолини вошел в сопровождении третьего секретаря Лендри, многообещающего молодого человека из очень известной семьи, были увешаны охотничьими трофеями хозяина. Лендри — поднялся навстречу комиссару, протягивая ему руку.

— Итак? — спросил он без каких-либо предисловий.

— Пустышка, — ответил Паолини. — Мы прождали его до закрытия сада, проторчав там без толку четыре часа.

— Ну что ж, этого следовало ожидать, — сказал Лендри. — Против нас работает не дурак и не новичок, это очевидно. Разумеется, после этого он позвонил?

— Час тому назад. Назначил новую встречу — на этот раз в ресторане «Мариньян». Нет сомнений в том, что это лишь первое звено цепочки. Конечно же, он не придет туда, а новое место укажет по телефону… Ах да! Он позволил отцу послушать голос сына, записанный на пленку.

— С мальчиком все в порядке?

— Похоже на то. Ребенок сказал, что ни его, ни гувернантку не обижают.

— Бедный мальчик! — Лендри сел в кресло, по обыкновению играя снятыми очками. — А теперь скажите, чем я могу быть вам полезен, комиссар.

— Я хотел бы с вашей помощью установить, кто из ближайшего окружения Дерми мог бы сыграть с ним такую шутку.

Глаза адвоката округлились.

— Из окружения Дерми? Я не понимаю вас, комиссар. Почему, черт возьми, вы намерены искать виновных среди близких Дерми людей? Что за выдумки?

— Да потому, что лицо, организовавшее это похищение, очень уж хорошо осведомлено об образе жизни семейства Дерми.

— Но это отнюдь не является доказательством вашей правоты, — возразил Лендри. — Ваши утверждения — не более чем гипотеза. К тому же среди людей, окружающих Андре Дерми, нет никого, кто бы был настолько безумен, чтобы похитить мальчика и взрослую девушку.

— Я знаю это. Но говорю сейчас не о непосредственных исполнителях похищения. Я имею в виду организатора этого преступления, того, в чьей голове сложился план операции. Он-то вполне может входить в ближайшее окружение Дерми… или, на худой конец, контактировать с кем-нибудь из близких Дерми людей — в плане либо личных, либо профессиональных отношений.

Лендри посерьезнел. Он надел свои черепаховые очки с толстыми стеклами, окинул собеседника внимательным взглядом, а потом сказал с улыбкой:

— Стало быть, знаменитый метод Паолини? Добрая классическая дедукция плюс психологические обобщения? А вам не кажется, что в сложившейся ситуации это слишком рискованно, дорогой комиссар? — Он немного помолчал, а затем добавил: — А почему бы вам не удовольствоваться тем, что само идет в руки? Вы выслеживаете типа, который заявится за деньгами, и по его следам выходите на главаря.

— Разумеется, я это сделаю, — ответил Паолини, — но приходится учитывать и то, что я могу упустить этого бандита. И потом, я не совсем понимаю, чем, собственно, я рискую.

— Вы рискуете ошибиться, вот и все, — благожелательно сказал Лендри. — Видите ли, имея дело со случаями подобного рода, я не слишком доверяю психологии. Мне кажется, куда надежнее опираться в работе на конкретные факты. К тому же… если вы позволите, я хотел бы дать вам дружеский совет. Вы, наверное, помните, что мне стоило немалого труда уговорить Дерми уведомить о похищении полицию. Он категорически отказывался посвятить в это дело кого-либо и хотел все сделать сам. И если вы начнете копать среди его знакомых и сотрудников, это отнюдь не приведет его в восторг. Он может рассердиться, а Андре Дерми, должен вас заверить, не принадлежит к покладистым людям.

— Иметь дело с непокладистыми людьми — наш удел, — философски заметил Паолини.

— Ну что ж, воля ваша, мой дорогой комиссар. Я затронул этот вопрос, имея в виду лишь ваши интересы. Ну, а теперь спрашивайте, что вас интересует. Я в вашем распоряжении. — Скрестив на груди свои короткие, сильные руки, он пристально смотрел на комиссара из-под кустистых седых бровей.

— Скажите, у мистера Дерми были враги?

— Конечно. Надеюсь, вы не думаете, что у человека такого ранга может не быть врагов.

— Я имею в виду врагов конкретных: уволенных сотрудников, разгромленных конкурентов, лиц, разоренных им. Группа финансистов, возглавляемая Дерми, никогда не отличалась мягкостью и за последнее время расправилась не с одним конкурентом. В некоторых случаях они действовали, я бы сказал, просто жестоко.

Лендри передернул плечами.

— Но ведь все это достаточно тривиально, мой друг. В высших сферах финансового мира не знают о снисхождении и никому не дают спуску. В малой коммерции, впрочем, тоже. Так что на ваш вопрос я отвечу «да». Враги у него определенно есть.

— А как насчет имеющих к нему претензии сотрудников?

— Если поискать как следует, то можно найти тройку или четверку таких, которым Дерми в последнее время основательно подпортил карьеру. Я подготовлю вам список таких лиц.

— Благодарю. Думаю, что такой список может оказаться полезным. Теперь еще один вопрос. У Дерми были любовницы?

Лендри кашлянул, чтобы иметь возможность поднести к губам платок и скрыть легкую улыбку. Закоренелый циник, он знал, что Паолини пользуется репутацией пуританина.

— Мой Бог! Было бы странно, если бы их у него не было. Он разъезжает по свету, останавливается в лучших отелях. Ну а там столько красивых девушек…

— Я имею в виду не это, — прервал адвокат Паолини. — Меня интересуют постоянные связи.

Лендри с явным удовольствием поскреб подбородок. Было заметно, что эта идея понравилась ему.

— Значит, вы думаете о мести… мести женщины? — спросил он.

— Такое предположение не кажется вам правдоподобным?

— Напротив! — воскликнул Лендри. — Оно более чем правдоподобно, оно превосходно! Оскорбленная женщина способна на многое. Кстати, подобные случаи отнюдь не редки; были они и в моей практике. Помню, одна женщина, моя клиентка, вступила в связь с несовершеннолетним мальчиком, сыном своего любовника, исключительно ради того, чтобы отомстить его отцу. Она успела основательно развратить мальчишку, прежде чем это дело вышло наружу. Так что не удивительно, что ваша мысль сразу же показалась мне удачной. Однако здесь существует одно «но»: Дерми не относится к мужчинам, которые всерьез интересуются женщинами. Не тот тип. Нет, нет, не подумайте, что он пуританин. Он не чуждается контактов с женщинами, однако длительных связей не завязывает. Маленькое приключение здесь, маленькая эскапада там, в перерыве между подписанием договоров в Токио или Нью-Йорке, не более. Андре Дерми слишком ценит свое время, чтобы тратить его нецелесообразно.

— И еще одно… Есть вещь, которая очень интересует меня.

— Что же именно?

— Личность человека, который звонит Дерми по телефону.

— А разве здесь можно говорить о какой-то личности? — Лендри с сомнением посмотрел на комиссара. — С ваших слов мне известно, что это безликий, бесполый, лишенный тембра голос…

— Голос — возможно, но не слова, которые он произносит, — возразил Паолини.

— Ах, вот что вы имели в виду! — Лендри с явным удивлением взглянул на комиссара. — И какие же черты личности позволили вам выявить произнесенные им слова?

— В его холодной рассудительности и почти маниакальной приверженности к точности угадывается стремление к превосходству, желание подавлять окружающих. Я бы сказал даже, притязания на могущество, на право распоряжаться судьбами других. Этот тип стремится показать окружающим, что он сильнее и умнее их, демонстрируя при этом откровенную жестокость.

— Черт побери! — воскликнул Лендри. — У вас прямо способности медиума, мой дорогой комиссар! Реконструкция личности по нескольким словам! К своему стыду, должен признаться, что я на такое не способен!

— А вы не могли бы припомнить кого-нибудь из сотрудников или знакомых, окружающих Дерми, к кому подошло бы такое описание? — спросил с улыбкой Паолини. — Желательно, чтобы это был человек, имеющий основание считать себя обиженным Андре Дерми.

— Итак, нас интересует индивидуум с повышенным стремлением к точности, скрупулезный, одержимый желанием взять верх над окружающими… и жестокий, — подытожил адвокат. — Откровенно говоря, не представляю, кому из тех, кого я знаю, подошла бы эта характеристика. Однако я могу поговорить с Декампом, личным секретарем Дерми. Он умный парень и может нам помочь. Если вы не против, я познакомлю его с вашими соображениями на этот счет.

Паолини не возражал. Памятуя о том, как дорога каждая минута времени известного адвоката, он поспешил встать. Лендри учтиво проводил его до двери.

— Мне было очень приятно Побеседовать с вами. Ваши суждения на редкость поучительны, — сказал он. И уже в дверях добавил: — Пожалуй, в современной Франции вы последний полицейский, продолжающий верить приемам, которые сто лет назад изобрел прославленный шевалье Дюпен!

Пожав полицейскому руку, адвокат вернулся к своему письменному столу, погладив по пути большой рог на голове носорога, которого он застрелил три года назад в Камеруне. Это был лучший экземпляр его коллекции.

Глава 9

— Послушай, Гран-Луи, — заявил Жорж, — мне совсем не нравится этот твой приятель.

— Какой приятель? — Гран-Луи оторвался от журнала «Тин-тин», который просматривал.

— Тони.

— А почему он тебе не нравится?

— Потому что он зло смотрит на меня. И вообще у него злой вид. А еще потому, что он все время хочет обидеть мисс Дороти.

Гран-Луи пожал плечами.

— У Тони есть свои недостатки, малыш, и я это знаю, хотя, на свой манер, он вообще-то неплохой парень. Только очень уж нервный, а такие нервные типы всегда попадают в истории.

— Тогда почему он все время крутится возле мисс Дороти?

Гран-Луи смущенно крякнул, искоса взглянув на молодую англичанку, которая, сидя на своей кровати, делала вид, что погружена в чтение журнала.

— А мне кажется, что он вовсе не собирается обижать ее.

— Нет, Гран-Луи, я уверен в том, что говорю. Ведь он все время старается ущипнуть ее.

— Жорж! — строго прервала его зарумянившаяся мисс Линч. — Пожалуйста, прекратите разговоры об этом типе. Лучше продолжите вашу историю.

— Ага! — горячо поддержал ее Гран-Луи. — Хватит болтать о Тони, лучше расскажи мне еще немного об этом затерянном городе. Это классная история!

Жорж вздохнул и несколько критически окинул взглядом пухлую, добродушную физиономию Гран-Луи. Этот здоровенный парень вообще-то нравился ему. Он любил рассказы о приключениях почти так же, как и сам Жорж. Только думал очень уж медленно и часто не сразу понимал услышанное. Жоржу приходилось объяснять ему некоторые вещи по несколько раз.

— Ну, хорошо, — сказал он. —  Так на чем мы остановились?

— Ты остановился на том, как этот ученый, который разыскивал затерянный город, проник в него по подземной реке. А в городе его начал преследовать робот-кот.

— Да, теперь я вспомнил, — кивнул Жорж.

Он помолчал немного, сосредотачиваясь, а потом заговорил ровным голосом повествователя:

— Кот-робот был очень сложной машиной. Внутри он весь был заполнен транзисторами, проводами и всякой электроникой; все это позволяло ему чуять запах человека на расстоянии многих километров, и он никогда не сбивался со следа. Когти у него были стальные, а зубы — алмазные, необычайной твердости.

— Тверже тигровых зубов? — спросил Гран-Луи.

— Что ты! Гораздо тверже! — заверил Жорж своего слушателя. — Он без труда мог разорвать своими зубами кольчугу воина… Он даже мог прокусить щит всадника. И таких роботов в затерянном городе было множество. Их там называли «когтярами». В каждом квартале был свой «когтяра». Они ходили по улицам и принюхивались, пока не обнаруживали ненавистный им запах. Ну, а потом они шли по следу и искали до тех пор, пока не находили свою жертву…

— И что же тогда они с ней делали? — спросил Гран-Луи с замиранием сердца.

— Убивали, конечно, — ответил Жорж. — Видишь ли, у них когти были ядовитыми, как змеиные зубы, и этот яд убивал кого угодно за несколько секунд.

— Ну и мерзкие же твари! — покачал головой Гран-Луи.

— Так ведь их специально сделали такими. И запрограммировали для этого, — сказал Жорж. — И вот один «когтяра» учуял запах Поля… Так звали ученого, разыскивающего город. И сразу же множество ламп замигало в его голове, и электронный мозг, повинуясь программе, переключился на поиск. «Когтяра» пошел по следам Поля. Он шел совершенно бесшумно, потому что на лапах были специальные каучуковые подушечки. Так что передвигался робот очень быстро и тихо…

Мисс Дороти, переставшая читать, тоже слушала рассказ мальчика. До сих пор она даже не представляла, каким потрясающим воображением обладает ее воспитанник. Это открытие в какой-то мере ошеломило ее. Мальчик был способен говорить часами, придумывая все новые истории. Вот и сейчас он, маленький и хрупкий, сидел рядом с огромным уголовником, который как завороженный слушал его.

— Ну, а Поль, разумеется, ничего не знал о «когтярах». Он шел и шел по совершенно пустой улице, вдоль которой тянулся ряд блестящих статуй…

— А почему улицы затерянного города были пустыми? — задал очередной вопрос Гран-Луи. — Разве жители города никогда не покидали свои дома?

— Днем — нет, — ответил Жорж. — Видишь ли, они принадлежали к особой расе. Их глаза не выносили дневного света — ну, как глаза летучих мышей или сов. Зато они прекрасно видели в темноте. А вот свет их ослеплял.

— Понятно, — кивнул Гран-Луи. — Знал я когда-то одного парня, похожего на них. Его называли альбиносом. Волосы у него были белые, а глаза — красные. Так вот этот парень всегда носил черные очки.

— Да, такими были и они, Гран-Луи, жители этого города. И поэтому днем они вынуждены были спать в своих домах. Вот город и казался пустым и всеми покинутым. И тогда его сторожили «когтяры», каждый из которых патрулировал свой квартал. Ну, а когда наступала ночь, жители вставали, покидали дома, а «когтяры» уходили в свои убежища.

Мальчик умолк, сосредоточенно разглядывая свои руки.

— Ну, давай же, давай, Жорж, — заторопил его Гран-Луи, слушавший с открытым ртом. — Что же было дальше? Что сделал ученый Поль, когда увидел «когтяру»?

— Ну почему ты всегда так торопишься, Гран-Луи? — с раздражением тряхнул головой Жорж. — Погоди, дойдем и до этого.

— Ну, хорошо, хорошо! — поспешил согласиться Гран-Луи.

— «Когтяра» еще не напал на Поля. Он только шел по его следу.

— Видно, хотел сперва узнать, куда Поль идет?

— Ну да. И вот, — продолжал Жорж, — в тот момент, когда Поль вышел к большому бассейну, где жили бронированные крокодилы…

— Эй, Гран-Луи! — послышался сверху голос Тони. — Поднимись-ка сюда!

Гран-Луи с явным неудовольствием проворчал нечто нечленораздельное.

— Что там у тебя? — крикнул он.

— Иди сюда. У нас гость.

Гран-Луи со вздохом поднялся с кровати. Похлопав своей лапой по хрупкому плечу Жоржа, он сказал с огорчением:

— Нужно идти, но я скоро вернусь, малыш. Это не затянется. И тогда ты продолжишь эту историю.

— Гран-Луи! — обратился Жорж к великану.

— Да?

— Я сейчас не отказался бы от мороженого.

— А какое мороженое ты любишь?

— Шоколадное.

— Заметано. Я принесу его тебе.

— И крем-соду к нему?

— И крем-соду, — повторил Гран-Луи, как эхо. — Ну, а как насчет более существенного? Что бы ты пожелал на ужин?

Жорж подумал немного, наморщив лоб, а потом выпалил:

— Омлет с ветчиной! И чтобы он был попышнее!

— Бьюсь об заклад, малыш, что тебе не придется жалеть о своем выборе! — с улыбкой пообещал Гран-Луи. Потом он окинул взглядом тоненькую фигурку Дороти Линч и почесал затылок. — А вы, мадемуазель, любите омлет с ветчиной?

— Очень, — ответила Дороти.

— Ну и отлично! — Гран-Луи вздохнул с облегчением.

Тяжело ступая по ступенькам, он поднялся по лестнице и исчез за дверью, захлопнувшейся за его спиной.

* * *

— Как идут дела? — спросил Бертини. — Как чувствует себя мальчишка?

— Отлично, — ответил Гран-Луи. — Лопает за четверых и вроде бы не скучает.

— А гувернантка?

— С ней тоже все в порядке, правда, есть она поменьше.

— Это хорошо.

Бертини был одет со строгой элегантностью — за бытность свою преуспевающим сутенером он научился отличать и ценить нужных мужчин, светских женщин и высшего качества мужские костюмы, сшитые лондонскими портными.

Чуть старше пятидесяти, сухощавый, с поредевшей шевелюрой, но быстрыми, живыми глазами, Бертини вовсе не был похож на уголовника-рецидивиста; он больше смахивал на преуспевающего бизнесмена средней руки.

— Гран-Луи только тем и занят, что пичкает мальчишку мороженым и конфетами, — хмуро бросил Тони. — Возится с этим щенком так, как будто парнишка его сын.

— Ну и что? — Гран-Луи пожал плечами. — Он очень славный, этот малыш. Я ведь ничего не говорю о том, что ты глаз не сводишь с малютки-англичанки. Я занят им, а ты — ею.

Бертини окинул Тони настороженным взглядом.

— Никаких историй с девчонкой! — бросил он сердито. — Я же предупреждал тебя, Тони.

— Гран-Луи болтает Бог знает что, — буркнул Тони.

— И после этого ты будешь утверждать, что не пытался сунуть руки ей под юбку? — возмутился великан. — Я еще был вынужден после этого отправить тебя наверх.

— Тони, если не хочешь иметь неприятностей, то прекрати эти штучки! Никаких вольностей с девушкой! — жестко проговорил Бертини. — Она неприкосновенна, ты способен это понять?

— Черт возьми! — взревел Тони. — Она что, святая дева, а?

— Считай, что дело обстоит именно так, — отрезал Бертини. — Месье Альбер особо оговорил, чтобы до нее никто не дотрагивался, а что такое месье Альбер, не мне тебе объяснять. Так что забудь о девчонке, если не хочешь пожалеть об этом.

— Ладно, ладно… — проворчал Тони. — У меня тоже кое-что есть в голове.

— Это будет полезно для тебя, сынок, — наставительно заявил Бертини. — Помни старое правило: никогда не смешивай дело с женской задницей. Слишком много крепких ребят погорело на этом.

Тони ничего не ответил.

Бертини, не торопясь, извлек из кармана золотой портсигар, а из него сигарету. Затем предложил закурить своим помощникам. Они взяли по сигарете. Бертини щелкнул зажигалкой. Курили молча, пуская к потолку клубы дыма.

— Так вот, ребята, — сказал, наконец, Бертини. — Это случится завтра.

— Завтра? — вытаращил на него глаза Гран-Луи.

— Да, завтра, мой мальчик… Завтра в наших руках будут большие деньги.

Глаза Тони блеснули. Он заерзал на своем стуле и, не выдержав, спросил:

— Когда?

— Когда придет время, — ответил Бертини. — Дело обстоит совсем не просто, мальчики. «Бабки» еще не в наших руках. Мы должны действовать очень четко, если не хотим в последний момент оказаться на бобах — без денег, но за решеткой. А чтобы провалить все, нам достаточно в последнюю минуту совершить одну маленькую ошибку. И уж поверьте мне, так оно и бывает на этом свете: кто-то о чем-то забыл, кто-то что-то упустил, и дело провалено. Вот как оно бывает.

Как и многие матерые уголовники, Бертини любил поболтать о своих старых делах и о том, что ему довелось пережить. Об этом подумал и Тони: не дай Бог, этот старый щеголь пустится в воспоминания! Однако его опасения были напрасны: у Бертини в данный момент было слишком много неотложных дел. Он не стал приводить примеры, выставляющие его в самом выгодном свете, а вернулся к вопросу о выкупе.

— Папаша мальчишки приготовил «бабки».

— Три миллиона? — у Тони перехватило дыхание.

— Йес, — ответил Бертини, демонстрируя, что и он в какой-то мере способен изъясняться на языке Шекспира.

— Неужели?

— Точно. Могу даже сказать вам, что эта сумма в десятифранковых бумажках лежит сейчас в желтом чемодане.

Последовало молчание. Размеры названной суммы давили на психику этих двух мелких мошенников.

— Три миллиона франков… — пробормотал, наконец, Гран-Луи.

— Но эти деньги еще не в наших руках. Главное сейчас — взять их так, чтобы нас не выследили, — продолжал Бертини тоном учителя, знакомящего класс с условиями задачи.

— И что нужно для этого сделать? — спросил Тони.

Бертини извлек из кармана сложенную карту Парижа и расстелил ее на столе, покрытом клеенкой-. Сняв свои щегольские перчатки, он, опершись о стол обеими руками, наклонился над картой в позе главнокомандующего, приступающего к анализу диспозиции.

— Месье Альбер предложил великолепный план. Сейчас вы познакомитесь с ним, а потом…

Он продолжал говорить, и помощники внимали ему в глубоком молчании — такое молчание, вероятно, царило в палатке Наполеона, когда этот великий человек демонстрировал перед маршалами и генералами свой военный гений, знакомя их со своими планами, ведущими к великим победам.

Глава 10

Это была обычная автомобильная пробка, которые так часты на Елисейских полях. Поток машин, спрессованных бампер к бамперу в единой целое, урча десятками моторов, то замирал, то медленно двигался вперед в облаках ядовитого дыма и бензиновых испарений.

Паолини сидел в неприметном автомобиле, припаркованном на улице Марбеф, и ждал. Прошло уже десять минут после того, как Дермин вошел в ресторан «Мариньян», следуя инструкции похитителей. При нем было портативное переговорное устройство, которое нельзя было заметить со стороны. Таким образом, он имел возможность в любой момент связаться с комиссаром полиции.

На коленях комиссара Паолини был расстелен план Парижа с воткнутыми в него красными флажками. Каждый из них обозначал полицейскую машину, готовую принять участие в преследовании похитителя, после того как тот вступит в контакт с Дерми. Комиссар расставил их так, чтобы перекрыть все пути, по которым мог бы следовать преступник с полученными деньгами.

Две машины ждали на Елисейских полях у площади Звезды и на Круглой площади; еще три машины занимали позиции на улицах Фридлан, Монтеня и Сент-Оноре, по одной на каждой. Кроме них, в резерве были и другие машины.

Однако нельзя было забывать и о метро. Человек, явившийся за выкупом — мужчина или женщина, — мог скрыться в метро, поэтому Паолини позаботился о нескольких группах полицейских, которые должны были контролировать станции метрополитена на улицах Франклина Рузвельта, Клемансо и на Елисейских полях. Они были готовы в любую минуту начать преследование. Кроме того, в баре ресторана «Мариньян» находился Дисюин, наблюдавший за Андре Дерми.

Казалось, было учтено все, и тем не менее Паолини нервничал. Он почти не спал в эту ночь. Слишком уж много было поставлено на карту в этой партии. На этот раз похититель должен был вступить в контакт с Дерми и забрать деньги. Однако он, несомненно, допускает, что за пришедшим будет организована слежка — слишком подозрителен и недоверчив, чтобы исключить возможность этого. Не приходилось сомневаться в том, что похититель примет все меры предосторожности, мобилизовав для этого присущую ему изобретательность.

Часы комиссара показывали семнадцать сорок семь. Если этот человек останется верен присущей ему пунктуальности, он позвонит ровно в восемнадцать часов. Комиссар безучастно проводил взглядом стальной поток автомобилей, лившийся сверкающей массой по Елисейским полям.

«Нужно быть безумцем, чтобы жить здесь», — подумал он.

Паолини вспомнил о своем маленьком домике в городке Корте на родной Корсике. Сад со сливовыми деревьями и кустами роз, сухой воздух, напоенный ароматом душистых трав, которым так приятно дышать, сидя на старой террасе, сложенной из камней, некогда серых, а теперь выбеленных солнцем.

«Боже, — подумал он, — насколько приятнее было бы жить там, читать старые книги, бродить по полям и пастбищам, беседовать с пастухами, которые помнят множество историй о старых корсиканских бандитах, вместо того чтобы гоняться по Парижу за бандитами новыми, стремящимися заполучить три миллиона франков и раствориться в этой многомиллионной толпе».

Такие приступы ностальгии время от времени одолевали комиссара, и тогда его охватывало страстное желание бросить все, покинуть Париж и вернуться на родину, в свой дом, к своей библиотеке, к любимым занятиям…

В «уоки-токи» щелкнул сигнал вызова. Паолини нашел нужную кнопку, нажал ее и услышал голос Дерми.

— Номер первый?

— Я вас слушаю, месье Дерми. Как развиваются события?

— Этот тип только что позвонил. Сказал, что я должен ехать в другое место. В кафе «Регент» на площади Бастилии. На метро. Там я должен ждать новых указаний.

Паолини пробормотал нечто нечленораздельное. Собственно говоря, другого он и не ожидал. Этот тип начнет теперь таскать Дерми по Парижу, чтобы избавиться от возможного наблюдения.

— Я вас понял, — сказал он. — Будем следовать за вами. Когда узнаете что-нибудь новое, сообщите мне.

— Ясно.

— Номер второй! — вызвал комиссар.

— Я вас слушаю, — ответил ему Дисюин.

— Он только что звонил. Номер ноль выходит. Следуйте за ним.

— Вас понял. Выполняю.

Паолини вышел из машины. Наклонившись к окошку, он сказал сидевшему за рулем полицейскому:

— Пока оставайтесь на месте. Ждите приказа.

— Есть, господин комиссар, — ответил тот.

Паолини зашагал к входу в метро на улицу Франклина Рузвельта. В это время дня не стоило надеяться на то, что удастся быстро добраться до площади Бастилии на автомобиле. Видимо, похититель учел это обстоятельство, привязав операцию получения выкупа к часу пик в шесть часов вечера. Он учитывал, что неизбежные уличные пробки создадут немало проблем полиции, если она принимает участие в игре, и лишат ее маневренности. Спустившись в метро, Паолини с трудом протиснулся в первый подошедший поезд. Выйдя на площади Бастилии, он без труда нашел кафе «Регент» и, войдя в него, увидел сидящего на террасе Дерми. Желтый чемодан он поставил рядом со стулом. Перед ним на столике стоял бокал дюбоне.

Дисюин, следовавший за банкиром, расположился в зале. Все его внимание было сосредоточено на газете, которую он держал в руке. Когда вошел комиссар, сыщик даже не шевельнулся.

Паолини, устроившись в дальнем углу зала, заказал томатный сок.

Примерно через полчаса хозяин кафе крикнул, перегнувшись через стойку:

— Есть ли в зале месье Дерми?

— Да, это я. — Банкир встал.

— Вас просят к телефону, месье.

Дерми, держа в руках желтый чемодан, подошел к стойке. Взяв телефонную трубку, он некоторое время молча слушал, а потом что-то ответил. Паолини со своего места видел, как шевелятся его губы, однако понять, что именно говорит Дерми, «не мог. Опустив трубку на рычаг, Дерми направился к выходу. Тут же со своего места поднялся Дисюин и последовал за ним. Игра продолжалась. Преступник назначил третье место встречи. Где? Пока ни один полицейский не знал этого.

Дерми, за которым следовали Дисюин и Паолини, вернулся к станции метро, спустился вниз и сел в подошедший поезд. Выйдя из него на площади Республики, он поднялся наверх и, немного поколебавшись, зашагал в сторону бульвара Мажен.

Дисюин и Паолини, соблюдая дистанцию, следовали за ним. Разумеется, по всем правилам, Паолини, как комиссар полиции, не должен был принимать непосредственное участие в слежке. Это не входило в его обязанности. Но сегодня Паолини хотел находиться в первых рядах тех, кто участвовал в операции.

Следуя за Андре Дерми, он на ходу уведомил центр о новых перемещениях банкира и распорядился, чтобы курирующие станции метро полицейские стянулись к площади Республики, а полицейские машины по возможности блокировали подступы к ней.

Дерми, добравшись до площади Республики, задержался там, где в нее вливается улица Рене-Булонже. Здесь он остановился возле газетного киоска, а чемодан поставил у своих ног.

Паолини нахмурил брови. Чего он ждет? Что может все это означать? Необходимо выяснить это, однако комиссар не посмел приблизиться к Дерми. Ведь преступник все это время мог наблюдать за банкиром и, конечно же, легко обнаружил бы слежку.

Незаметно включив „уоки-токи“, комиссар заговорил тихим голосом — он отнюдь не стремился привлечь внимание прохожих. К счастью, сумерки уже сгущались.

— Номер ноль, — позвал он, — что от вас потребовали?

Дерми, переговорное устройство которого было скрыто под кожаным пальто, тихо ответил:

— Мне приказано ждать здесь.

— Он сказал вам что-нибудь еще?

— Нет. Я должен остановиться возле газетного киоска на краю тротуара и ждать.

— Ждать чего?

— Я не знаю. Об этом ничего не было оказано.

— Понятно. Не волнуйтесь. Я нахожусь в десяти метрах от вас. Остальные тоже здесь. Конец связи.

Комиссар сунул „уоки-токи“ в карман. Происходящее определенно не нравилось ему. Это ожидание на краю тротуара — какую цель оно преследует? Преступником мог оказаться прохожий, приближающийся к Дерми. В то же время позиция, которую занял Паолини, давала ему возможность наблюдать за машинами, приближающимися от бульвара Мажен; поток автомобилей, сдерживаемый двумя светофорами, двигался так медленно, что казалось маловероятным, чтобы опасность могла угрожать с этой стороны.

Паолини ощутил немалое облегчение, когда заметил один из полицейских автомобилей, выбравшийся из потока машин и остановившийся в конце площади. Двое полицейских, находившихся в этой машине, вышли, подошли к стоявшему впереди шефу и, перекинувшись с ним несколькими словами, вернулись к автомобилю.

Дерми продолжал неподвижно стоять рядом с желтым чемоданом. Прошло не менее получаса.

„Неужели этот тип заставит нас ждать всю ночь? — возмущался про себя Паолини. — Приятная перспектива, ничего не скажешь. А может, он маньяк-садист, испытывающий удовольствие, обрекая несчастного отца на пытку ожиданием? Такие твари встречаются не так уж и редко. Он вполне может находиться сейчас в нескольких шагах от нас и с удовольствием созерцать топчущегося на краю тротуара Дерми…“ — Он не успел закончить эту мысль.

Неожиданно из потока транспорта, движущегося со стороны бульвара Сен-Мартен, вырвался один из мотоциклистов. Покинув свой ряд, он круто свернул направо и, спустя секунду, остановил свой мотоцикл перед Дерми.

Паолини непроизвольно шагнул вперед, когда мотоциклист заговорил с Дерми. Он был высок и худощав. На нем была кожаная куртка, а на голове — кепка. Кожаные перчатки скрывали его руки, а большие очки не давали возможности рассмотреть лицо.

Не слезая с мотоцикла, он протянул руку, и Дерми отдал ему чемодан. Мотоциклист опустил его на колени и, прижав локтями, резко рванул машину с места. Моментально набрав скорость, он молнией пронесся по площади, лавируя среди машин, как слаломист на спуске, домчался до улицы Тюрбижо, резко свернул и скрылся за углом. Все это заняло не более двадцати секунд.

— Проклятье! — выругался Паолини, который со всех ног мчался к полицейской машине. — Следуйте за ним! Быстро! — крикнул он полицейскому, сидевшему за рулем.

Серая машина рванулась вперед, но почти тотчас же была зажата потоком автомобилей, двинувшихся на зеленый свет светофора. Сидевший рядом с водителем полицейский, глядя на комиссара, безнадежно развел руками.

— Они бессильны что-либо сделать, патрон! — сказал подбежавший к комиссару Дисюин. — Из этой каши им не выбраться. Лихо, однако, этот негодяй провел нас! — добавил он и со вздохом посмотрел вслед исчезнувшему мотоциклисту.

— Вы правы, Дисюин, — неожиданно спокойно ответил комиссар. — Он нас провел.

Достав из кармана передатчик, Паолини включил его и сказал:

— Говорит первый. Слушайте все. Разыскиваемый скрылся на мотоцикле „хонда“ зеленого цвета — он свернул на улицу Тюрбижо. Его приметы: молод, рост около ста восьмидесяти сантиметров, худой, в автомобильных очках. На нем темная кожаная куртка и вельветовые брюки. На голове серая кепка, на руках черные перчатки. При нем желтый чемодан, он держит его на коленях. Если будут сведения, немедленно известите меня о его маршруте. Машинам двенадцать и пятнадцать как можно скорее прибыть в район бульваров Пуасоньер и Севастопольского. Конец связи.

— Вы не предусматривали возможность такого хода, комиссар? — спросил подошедший к ним Андре Дерми.

— Нет, — ответил Паолини.

— Значит, он ушел от вас?

— В этом я не уверен, но такое вполне возможно. На мотоцикле можно проехать всюду.

— Поэтому вам и следовало подумать о мотоцикле, — жестко заявил Дерми.

— Вы правы, месье Дерми. Я должен был подумать об этом, — согласился комиссар.

Взгляд холодных глаз Дерми был прикован к лицу комиссара.

— Зря я тогда послушался совета месье Лендри, — сказал банкир. — Этим делом мне следовало заняться самому.

Больше ничего не сказав, он повернулся» полицейским спиной и удалился быстро и решительно.

Паолини молча смотрел ему вслед, а потом обратился к Дисюину, который со смущенным видом стоял чуть в стороне.

— Все, что нам сейчас нужно, это крепкий кофе, — сказал он так, словно ничего не произошло. — Пойдем выпьем по чашке. У нас впереди очень долгая ночь.

* * *

Тони чувствовал, как у него замирает душа от необычайного подъема, охватившего его. Углы чемодана впивались в его руки, но даже это было приятно — ведь на его коленях лежали три миллиона франков! Подумать только! Три миллиона!

Резкий треск мотора «хонды» казался ему сладчайшей музыкой, когда он мчался, виртуозно управляя мотоциклом, между двумя рядами автомобилей. Мощность мотора «хонды» невелика, но как послушно реагирует она на самое легкое движение руки. Да, мотоцикл не подвел его.

Искоса взглянув в зеркальце заднего обзора, Тони расхохотался. Вот это работа! Как классно он натянул нос фликам, если, конечно, они там были! Провел их как последних лопухов! Скорее всего они еще толкутся там, на перекрестке, а на светофоре — красный свет! Да! Месье Альбер — гений! Такой голове позавидовал бы любой. Он снова все учел, предусмотрел, и вот теперь деньги у них, и все прошло без сучка и без задоринки.

Тони свернул налево перед церковью Сент-Никола де Шан и промчался по улице Гранвилье до улицы Тампль. Там он сбросил скорость. Возле Тампль-сквера он сразу же заметил фургончик, перед которым напряженно вышагивал Гран-Луи.

Все дальнейшее заняло не более нескольких секунд. Тони остановил «хонду» рядом с фургоном и протянул желтый чемодан Гран-Луи. Тот швырнул его внутрь, после чего они вдвоем подняли мотоцикл, затащили его в фургон и закрыли за собой дверцу. Тони быстро снял кепку, перчатки, куртку, завязал на шее свой знаменитый галстук и надел пиджак.

— Полный порядок, Гран-Луи! — крикнул он. — Трогай!

Гран-Луи издал удовлетворенное урчание и включил мотор. Он вел фургон медленно и осторожно — ведь теперь им некуда было спешить.

Глава 11

— Я вижу, Гран-Луи, что ты сегодня чем-то очень доволен, — сказал Жорж, разглядывая своего тюремщика, подававшего ему тарелку со стопкой румяных блинчиков.

— Ты угадал, малыш, — ответил Гран-Луи. — И к тому же не без причины. Мы, наконец, получили за вас выкуп. Так что вскоре вы будете свободны.

— Месье Дерми заплатил вам? — быстро спросила мисс Линч.

— Да, мадемуазель, он выложил три миллиона. Я в жизни не видел столько денег!

— И все прошло без осложнений?

— Мадемуазель, у нас никогда не бывает осложнений, — с гордостью заявил Гран-Луи.

— Так когда же вы нас отпустите? — спросил Жорж.

— Скоро, малыш! Очень скоро. — Гран-Луи потрепал мальчика по волосам.

Жорж взял со стопки верхний блинчик, посыпал его сахаром и отправил в рот.

— Ты сам приготовил блинчики? — спросил он.

— Ясное дело, — кивнул Гран-Луи. — Вкусные блинчики, не так ли?

— Да, очень вкусные, — ответил Жорж без особого энтузиазма. — Гран-Луи, я хотел тебя спросить…

— Спрашивай, малыш.

— Из этого выкупа тебе достанется много денег?

— О, целая куча! — ответил Гран-Луи.

— Значит, ты станешь богачом?

— Ты угадал, мальчуган! Да, я стану очень богатым!

— Значит, ты сам станешь эксплуататором и начнешь сосать кровь у рабочих…

Гран-Луи нахмурился.

— Э, нет, малыш. Не нужно преувеличивать. Миллионером я, во всяком случае, не стану!

— Но ты же сам сказал, что станешь богачом!

— Ну… в какой-то мере…

— А значит, станешь эксплуататором, спекулянтом и… как это… империалистом! — t торжеством заключил Жорж. — И будешь пить кровь народа.

— Да не стану я ни империалистом, ни спекулянтом! — завопил покрасневший от досады Гран-Луи. — И не буду никого эксплуатировать, я сам буду работать. Куплю себе гараж и буду в нем вкалывать от зари до зари. Чтобы я стал эксплуататором!

— Ладно, ладно, успокойся! — с улыбкой сказал Жорж. — Я просто пошутил.

— Это очень неплохая идея — купить гараж, — вступила в разговор мисс Линч. — У вас будет свое дело.

— Очень уж я люблю машины и всякую технику, — признался с улыбкой Гран-Луи. Он осторожно подхватил кончиками двух пальцев блинчик, который тут же исчез в его пасти. — Мне всегда это нравилось.

— А я буду навещать тебя в твоем гараже, — сказал Жорж.

Гран-Луи судорожно дернулся, и в его глазах появилось выражение ужаса.

— Думай, что говоришь, малыш. Неужели ты не понимаешь, что мы больше никогда не должны встречаться? Никогда и ни за что! Ведь ты, как пить дать, наведешь на меня полицейских ищеек, и тогда мне конец. Нет, нет, мы расстанемся с тобой, чтобы больше никогда не увидеть друг друга.

— Но мне очень хотелось бы повидаться с тобой, узнать, как ты поживаешь, Гран-Луи, — сказал Жорж.

— А мне, думаешь, нет? — вздохнул Гран-Луи. — Я тоже хотел бы, чтобы ты заглядывал ко мне. Только вот теперь ты для меня будешь опаснее стаи голодных крыс.

— Но я никому ничего не расскажу, — заверил Жорж. — Я обещаю тебе это.

— Ах, малыш, ты не знаешь легавых. Это сейчас они ничего не знают и нам не опасны. А как только мы освободим вас, твой отец позвонит в полицию и ищейки бросятся по нашим следам. Да они перевернут весь Париж, разыскивая нас.

Жорж прикончил свой блинчик и потянулся за вторым.

— Вообще-то ты прав, Гран-Луи, — сказал он. — Ясно, что я и мисс Дороти знаем о вам много такого, что заинтересовало бы полицию.

Гран-Луи с беспокойством взглянул на мальчика.

— Что вы о нас знаете?

— Ну, например, мы знаем ваши имена, твое и Тони. И еще мы можем описать вас, дать ваши приметы. Тебе не кажется, что все это — и имена, и приметы — очень заинтересует полицейских?

Гран-Луи поскреб затылок, растерянно поглядывая на мальчика.

— Ну… оно, конечно, так, малыш…

— И ты всерьез считаешь, что твои приятели позволят нам рассказать все это полицейским? — очень серьезно спросил Жорж.

— Нет, я так не считаю… К чему ты ведешь, малыш? — спросил Гран-Луи вдруг изменившимся голосом.

— А ты не понимаешь? Любому должно быть ясно, что твои друзья никогда не позволят вернуться домой ни мне, ни мисс Дороти.

— Не позволят вернуться?

— Разумеется, — холодно ответил Жорж. — Они все отлично понимают, что им грозит, когда мы окажемся на свободе. Если мы заговорим, вас арестуют через несколько дней.

— Малыш, ты не знаешь месье Альбера! Конечно же, он предусмотрел и это, можешь не сомневаться. Он предусматривает все.

— Месье Альбер?

— Ну да! А кто, по-твоему, все это придумал? Тони или я? Нет, малыш, план похищения разработал он. Месье Альбер — это голова, он никогда ни в чем не ошибается.

— А если он действительно такой, то, значит, давно решил, что мы должны исчезнуть после того, как вы получите выкуп, — с абсолютным спокойствием заявил Жорж.

Слова мальчика явно ошеломили великана. Он застыл с раскрытым ртом, а потом овладел собой и сказал:

— Этого не может быть!

— Этого не может не быть, — возразил Жорж, продолжая уплетать блинчики. — А как считаете вы, мисс Дороти?

Мисс Линч побледнела. И когда она заговорила, голос ее звучал натянуто.

— Я… я боюсь, что Жорж прав, месье Гран-Луи. Разумеется, мы представляем для вас опасность, и, отпуская нас, вы рискуете своей свободой.

— А я вам скажу, что вопрос о том, чтобы убить вас, никогда не ставился! — вскричал Гран-Луи, срываясь с места. — Наше соглашение не Предусматривает этого. Мы похищаем вас, держим здесь, пока не будет выплачен выкуп, а потом отпускаем. Вот как было договорено.

— Гран-Луи, ты и в самом деле в это веришь? — тихо и по-прежнему спокойно спросил Жорж.

Великан смотрел сверху вниз в лицо мальчика, не отводившего от него своих голубых глаз. Наконец от отчаянно затряс головой.

— Я..-, не знаю! Я ничего не знаю! Но… — Его толстые пальцы сжались в огромные кулаки, а добродушный обычно голос зазвучал решительно. — Но я с этим не согласен! Хотел бы я видеть, как они не посчитаются со мной!

Его лапа, широкая, как тарелка, опустилась на голову мальчика.

— Выбрось эти мысли из головы, малыш! Они не коснутся даже волоска на твоей голове! Это говорю тебе я, Гран-Луи.

Он слегка отстранил от себя мальчика, улыбнулся и пошел вверх по лестнице. Ступеньки скрипели под его тяжестью. Жорж провожал его взглядом, пока дверь не закрылась, потом потянулся к тарелке и взял еще один блинчик.

— Знаете, мисс Дороти, я очень люблю Гран-Луи, — сказал он задумчиво.

* * *

Директор полиции нервно вертел в руках выточенный из слоновой кости нож для бумаг — верный признак дурного настроения, о чем хорошо знали его подчиненные. И смотрел он не на собеседника, а в сторону окна, за которым были видны вздымающиеся ввысь стрелы Нотр-Дам де Пари.

— Мы больше не можем держать случившееся в секрете, вы это понимаете? — рассерженно бросил он. — Журналисты явно пронюхали кое о чем, а уж они-то не станут с нами церемониться. Боже, я уже вижу газетные заголовки!

— Разве мы не привыкли к этому? — с философским спокойствием спросил вызванный на ковер Паолини.

— Некоторые привычки слишком дорого обходятся, и от них лучше было бы отказаться, — буркнул директор полиции. — Должен сообщить вам, что сегодня утром мне звонил по телефону министр. Если вы думаете, что он был со мной особо любезен, то очень заблуждаетесь.

Однако слова директора полиции о нелюбезном министре оставили комиссара равнодушным. Собственно говоря, он не ждал от министра иной реакции. Паолини продвигался по служебной лестнице исключительно благодаря своим способностям; он никогда не полагался на чью-либо поддержку и не подлаживался к сильным мира сего. В отличие от директора полиции, для которого благосклонность и внимание представителей высшего эшелона власти имели большое значение.

— Более того, министр счел необходимым выразить мне свое удивление в связи с тем, что наш лучший сотрудник позволил обвести себя вокруг пальца какому-то уголовнику. А ведь с вами произошло именно это, комиссар, и несмотря на ту доброжелательность, с которой я всегда относился к вам, я обязан сказать вам это.

Паолини не шелохнулся. Он сидел напротив своего шефа со все тем же безразличным выражением на лице.

— И еще я должен сказать вам, — продолжал директор полиции, — что ожидал от вас более продуманных и результативных действий. Какой-то подонок так провел дивизионного комиссара! Неужели вы не сумели проследить за ним?

— Вы считаете, что так просто проследить за мотоциклом на улицах Парижа между шестью и семью часами вечера? А я вам скажу, что это просто невозможно, — ответил Паолини. — Мотоциклист мог за первым поворотом въехать во двор какого-нибудь дома, мог загнать мотоцикл в гараж, причем сделать это в двух шагах от площади Республики, выиграв тем самым партию.

Костяной нож все так же нервно постукивал по поверхности стола, а взгляд красивых серых глаз главы полиции по-прежнему был устремлен на башни Нотр-Дам.

— А еще вам не следует забывать о Дерми, — продолжил он. — Знаете, чем он сейчас занят? Он не слезает с телефона, обзванивая всех своих влиятельных друзей — а их у него предостаточно, кто этого не знает, — и заручается их содействием, чтобы добиться вашей отставки. Конечно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вас отстоять, однако, смею заверить, это будет нелегко…

— Но не в том случае, если я найду мальчика, выкуп и похитителя, — невозмутимо прервал его комиссар.

— Вы на это надеетесь? Вы идете по следу?

— Может быть, — кивнул Паолини. — Однако я предпочту ответить на ваши вопросы через сорок восемь часов.

Директор полиции слишком хорошо знал Паолини, чтобы недооценивать его слова. Комиссар никогда не говорил ничего, не имея на то оснований, а выйдя на след, никогда не возвращался без добычи.

— Тогда действуйте, действуйте! — сказал он. — И помните, что время не терпит.

— Я все время помню об этом, — в голосе Паолини впервые прозвучало беспокойство. — Но не из-за себя и даже не из-за вас, господин директор. Меня беспокоит судьба мальчика и девушки теперь, после получения выкупа.

— Вы считаете, что они способны?..

— Не знаю, — коротко ответил Паолини. — Я ничего не знаю, ведь это зависит от многих факторов. Но если подойти к этому вопросу чисто логически, то они должны избавиться от похищенных. Начав играть в такую игру, обычно идут до конца. А конец — это ликвидация свидетелей.

— Какой ужас! — пробормотал директор полиции.

— Не будем забывать о том, — продолжал Паолини, — что организатор этого преступления — человек умный, расчетливый и хладнокровный. Это не дилетант, хотя именно дилетанты часто берутся за похищение. Мне лично он напоминает опытного шахматиста, делающего только правильные ходы, которые ведут его к победе. И именно это особенно тревожит меня.

— Но убийство… Оно заведет их слишком далеко, — покачал головой директор.

— Они уже зашли слишком далеко, — возразил Паолини, — и, конечно же, знали, на что идут. Так что нет необходимости уговаривать меня действовать быстро. Не забывайте, что прошла целая ночь с того момента, когда они получили выкуп. При всех условиях в ближайшие сорок восемь часов все решится окончательно.

— И все же, что вы собираетесь предпринять? — с надеждой в голосе спросил явно изменивший тон директор полиции.

— Я хочу добраться до организатора похищения, — ответил Паолини.

— И… вы кого-то подозреваете?

— Господин директор, я предпочел бы не отвечать на этот вопрос. Еще слишком рано говорить об этом. Могу лишь сказать, что я не ограничился попыткой проследить за похитителями, закончившейся провалом, — сказал Паолини. — Я проделал определенную работу, чтобы установить отправную точку этого преступления. Такой замысел не мог возникнуть в заурядном мозгу рядового уголовника. Нет, мысль похитить сына Андре Дерми могла родиться в голове очень умного человека, который к тому же хорошо знает семью Дерми, их Характеры, привычки. Словом, знает все «как» и «где», без которых подобная операция просто невозможна.

— И вы кого-то подозреваете?

Директору полиции не стоило повторять эту фразу. Паолини не выносил разговоров о подозрениях, которые еще не были подтверждены.

— Очень скоро нам станет известно все.

На загорелом — явно под ультрафиолетовой лампой — лице директора полиции появилась слабая улыбка.

— Я всегда доверял вам, друг мой! — произнес он с пафосом. — И я уверен, что вы с присущим вам талантом решите эту задачу. А министр… Я немедленно свяжусь с ним и расскажу все. Вообще-то он самого высокого мнения о вас, Паолини.

Потом встал и приблизился к комиссару полиции. Шеф Паолини был очень высок, не ниже ста восьмидесяти сантиметров, и сейчас, по меньшей мере, на полторы головы возвышался над маленьким корсиканцем. Опустив на его плечо свою ухоженную руку с отполированными ногтями, он сказал патетично:

— Я верю в вас, Паолини!

На Паолини пахнуло запахом дорогих духов и английской лавандовой туалетной воды, которыми пользовался директор полиции.

Сам Паолини привык пользоваться после бритья дешевым одеколоном.

«Надо будет и мне как-нибудь купить себе такую штуку», — подумал он.

— Я буду держать вас в курсе, господин директор.

— Моя телефонная линия будет свободна для вас днем и ночью, — пообещал директор полиции.

Паолини попрощался и вышел. Директор, проводив его взглядом, вернулся к письменному столу и опустился в кресло. Нахмурившись, он размышлял о том, следует ли ему отказаться от приглашения на ужин с Мари Шу, новоиспеченной директрисой театра «Кордильер», в заново оформленном зале фешенебельного ресторана.

Глава 12

Очки в пластмассовой оправе, которые водрузил на свой нос Бертини, придавали ему вид пожилого бухгалтера. Бертини, невзирая на возраст и солидную плешь, обращал немалое внимание на свою внешность, а потому надевал очки только тогда, когда ему нужно было читать или считать. После этого он поставил желтый чемодан на стол.

В комнате воцарилась напряженная тишина. Бертини с торжественным видом отстегнул боковые застежки и отпер центральный замок, а затем поднял крышку. У присутствующих перехватило дух — даже у самого Бертини, хотя он и привык оперировать крупными суммами, подсчитывая выручку своего бара в конце недели. Триста миллионов старых франков способны произвести впечатление на любого.

Тони с трудом проглотил слюну и машинально провел рукой по губам.

— Мама миа… — прошептал он, отдавая должное значительности момента, ибо лишь в самых торжественных случаях начинал говорить на родном языке.

Гран-Луи вообще не произнес ни слова. Он лишь, раскрыв рот, пялил на содержимое чемодана свои ставшие совсем круглыми глаза.

Маленький Паоло вытянул шею, как будто стремясь приблизить свой расплющенный нос к деньгам; он по-идиотски хихикал, повторяя снова и снова:

— Вот это да!.. Вот это да!..

Бертини с явным удовольствием окинул взглядом потрясенную аудиторию и, приняв деловой вид, объявил:

— А теперь каждый получит свою долю. Однако сперва сосчитаем деньги.

Он взял из чемодана первую попавшуюся под руку заклеенную пачку, покрутил ее в пальцах, а затем разорвал бумажную ленту и начал считать.

Десятифранковые купюры порхали в руках Бертини, как карты в руках фокусника. Он умел считать деньги — когда-то Бертини работал кассиром, а затем крупье в казино и не утратил приобретенных там навыков в обращении с деньгами. Закончив считать купюры в пачке, он, удовлетворенный результатом, начал пересчитывать пачки, складывая их в столбики.

Его партнеры, как завороженные, наблюдали за ним. Движения Бертини были скупы и точны, как движения банковского служащего, и вскоре столбики из пачек денег заполнили весь стол. Все молчали. Постепенно желтый чемодан опорожнялся. И вот, наконец, последняя пачка денег перекочевала на стол.

— Все правильно. Три миллиона, — подвел итог Бертини. Он еще раз окинул взглядом эту кучу денег. — Три сотни лимонов старыми.

Он помедлил немного, как если бы эти миллионы магически действовали на него, а потом перевел взгляд на лица своих сообщников.

— А сейчас каждый получит столько, сколько ему причитается по договору, — сказал он. — Согласны?

— Согласны! — дружным хором ответили трое.

Бертини отделил один миллион, отсчитал от него треть и, сложив деньги в бумажный пакет, протянул его Тони.

— Пересчитаешь? — спросил он.

— Только чтобы продлить удовольствие, — ухмыльнулся Тони.

Пристроившись у края стола, он принялся медленно пересчитывать пачки денег, сосредоточенно прикусив кончик языка.

— Теперь рассчитаемся с тобой, Гран-Луи, — обратился Бертини к великану. — Вот, держи. И, пожалуйста, проверь, чтобы не было никаких недоразумений.

— Ни к чему терять время, Бертини, — ответил довольный Гран-Луи. — Я тебе доверяю.

— И все же лучше пересчитай. Ошибиться может любой. — Было, однако, заметно, что он польщен доверием сообщника. — А теперь ты, Паоло. Вот твоя доля. — Он протянул пакет с деньгами отставному боксеру.

Паоло принял деньги осторожно, как если бы в его пальцы попало нечто необычайно хрупкое. Выровняв пачки, он начал старательно пересчитывать их, а потом, вскрыв одну из пачек, так же старательно пересчитал банкноты, то и дело слюнявя палец.

— Ну, а то, что осталось, как было договорено, пойдет мне и месье Альберу, — сказал Бертини.

— Все правильно, — отозвался Тони.

Вообще-то было мгновение — он тогда мчался на «хонде», держа чемодан с деньгами на коленях, — когда вдруг нахлынуло отчаянное желание смыться со всеми этими миллионами и попытать счастья где-нибудь за границей. Однако он тут же отверг эту мысль и выбросил ее из головы. Разве можно надеяться безнаказанно надуть Бертини? Корсиканец рано или поздно все равно нашел бы его, после чего расправа была бы короткой. У Бертини были очень широкие связи, он был связан даже с американской мафией, так что Тони нигде не смог бы чувствовать себя в безопасности.

Бертини вновь сложил остаток денег в чемодан, запер его и снял очки, дав тем понять, что дело завершено.

— А что нам делать теперь? — спросил Гран-Луи.

— Ничего, — ответил Бертини. — Ваша работа закончена. Вы отлично провернули это дело, все прошло без единой накладки, точно по плану. Да, это было дельце, что надо! Вы можете гордиться, парни, что поучаствовали в нем.

— Да, — расцвел в улыбке Паоло. — Все проделано, как в аптеке, ни одной промашки!

— Ну, желаю удачи. Возможно, вскоре снова увидимся, если подвернется хорошая работенка.

Однако Гран-Луи, сжимавший в руке пакет с деньгами, не тронулся с места.

— А как же эти?.. Мальчишка и девушка? — спросил он.

— Я сам займусь ими, — ответил Бертини. — Так что можешь не беспокоиться по этому поводу. Все будет в ажуре.

— Ты отпустишь их сейчас? — не отставал Гран-Луи.

— Послушай, Гран-Луи, не лезь не в свое дело. — Лицо Бертини стало жестким. — Я же сказал, что беру это на себя.

— Как прикажешь понимать это «беру на себя»? — Гран-Луи по-прежнему не двигался с места.

Бертини окинул гиганта пристальным взглядом, а потом обнажил в широкой улыбке свои вставные зубы.

— Послушай, Гран-Луи, ты же получил то, что тебе причитается? Получил все до последнего сантима, не так ли? Так чего же ты гонишь волну? Что тебе еще надо?

— Просто я хочу знать, что вы собираетесь делать с мальчишкой и девушкой, — повторил Гран-Луи с характерной для крупных людей медлительной настойчивостью.

Глаза Бертини угрожающе блеснули. Он наклонил голову, мышцы на его шее напряглись.

— Не могу врубиться, приятель, почему это так интересует тебя?

— Потому что я… я не хочу, чтобы мальчишке причинили вред.

— А кто говорит о том, что ему причинят вред?

— Ну, если дело обстоит так, то я сам выпущу его из подвала вместе с девушкой, — заявил Гран-Луи.

Переложив пакет с деньгами в левую руку, он направился к двери, ведущей в подвал.

— Эй, Гран-Луи! Остановись! — рявкнул Бертини.

Гран-Луи остановился и медленно повернулся к главарю. Злоба исказила лицо Бертини. Казалось, перед Гран-Луи вдруг ожил давно ушедший в прошлое марсельский наемный убийца — был и такой период в пестрой биографии Бертини на заре его многотрудной карьеры.

— Мальчишкой и девушкой займусь я, или ты не слышал, что я сказал? Я, только я, и никто другой. Сечешь?

Гран-Луи переступил с ноги на ногу.

— Нет, — твердо заявил он.

В комнате воцарилась тишина. Гран-Луи посягнул на авторитет Бертини, и теперь все молча ждали, как будут развиваться события.

Лицо Бертини побледнело.

— Какая муха укусила тебя, парень? Ты что, решил поспорить со мной? — спросил он свистящим шепотом.

— Я никому не прекословлю. Я просто не хочу, чтобы их убили, — ответил Гран-Луи.

— Не хочешь, чтобы их убили? — переспросил Тони. — А разве здесь кто-нибудь говорит об убийстве?

— А ты задай этот вопрос Бертини, — буркнул Гран-Луи.

— Это так, Бертини? — спросил Тони у корсиканца.

Бертини колебался не дольше секунды. Гран-Луи, не спускавший с него глаз, явно был начеку. Бертини умел расправляться с непокорными, но следовало ли сейчас идти на крайние меры? Может быть, туповатый Гран-Луи просто не осознает, какие ставки сделаны в этой игре? Он пожал плечами, достал сигарету, неторопливо закурил и, затянувшись, заставил себя успокоиться.

— Я думаю, нам следует поговорить спокойно, — сказал он. — Как вы считаете, что произойдет, когда мальчишкой и англичанкой займется полиция?

— Они выложат все, — сказал Тони.

— Вот именно! Они выложат все. Расскажут, как их похитили, куда отвезли, что они видели и слышали, когда сидели в этом подвале. Они опишут всех вас, а после этого легавым хватит четверти часа, чтобы найти ваши фотографии и сунуть их под нос мальчишке и его гувернантке. И эта пара тут же заорет в один голос: «Да, да, месье комиссар! Конечно же, это они, те самые подлые негодяи!» Так что не пройдет и двадцати четырех часов, как все флики Парижа бросятся на охоту за вами.

— А ведь он прав, парни. — Паоло потер свой искалеченный нос.

— Конечно, прав, — продолжал Бертини. — То, что они заложат нас, ясно, как день!

— Все это так, но если они будут убиты, нам грозит вышка, — колеблясь, заметил Тони.

— Если они будут убиты, то не смогут заложить нас. А без их показаний до нас никто никогда не доберется. Ведь нет никаких следов, которые вели бы к нам. У них нет ничего против нас! Только этот мальчишка и англичанка могут нас закопать.

Тони растерянно теребил мочку своего уха.

— Послушай, — обратился он к корсиканцу, — но ведь мы об этом не договаривались. Это не было обговорено с самого начала…

— А сейчас обстоятельства вынуждают нас поступить именно так, — прервал его Бертини. — Если они останутся в живых, пропадем мы все. И если ты думаешь, что мне нравится то, что мне предстоит сделать, то ты ошибаешься. Однако сделать это надо!

— Он прав, — поддержал Бертини Паоло. — Он рассуждает разумно.

Щеки Гран-Луи слегка покраснели.

— Плевал я на то, разумно это или нет, но он их не убьет! — повысил он голос.

— Послушай, приятель, — обратился Паоло к Гран-Луи, — ты должен понять…

— И понимать тут нечего! — прервал его Гран-Луи, лицо которого все сильнее заливала краска, что случалось всегда, когда его одолевал гнев. — Я не хочу, чтобы он причинил зло ребенку и девушке. Не хочу, и точка!

Тони, лучше других знавший Гран-Луи, счел за лучшее податься в сторону. Уж он-то знал, что может натворить этот гигант в приступе ярости. Несколько раз ему довелось присутствовать при таких извержениях, и он видел их результаты.

— Не надо сердиться, парень, — примирительно сказал он. — Ведь мы только разговариваем…

— А я и разговаривать не хочу о таких мерзостях! — воинственно протрубил Гран-Луи. Он сопел, как бык, увидевший на арене перед собой матадора. — Нужно быть безумной скотиной, чтобы желать смерти восьмилетнему пареньку! Это говорю вам я, Гран-Луи. И вы считаете себя мужчинами? Да вы трусливые звери!

Последние слова Гран-Луи чувствительно задели Бертини, и он совершил ошибку, понадеявшись на свой авторитет. Он шагнул к задыхающемуся от гнева Гран-Луи, не обращая внимания на его горящие глаза и вздувшиеся на шее вены.

— Тогда послушай, что я тебе сейчас скажу. Ты не большой парень, а большой болван. И ты надоел нам до тошноты. Сваливай отсюда, если уж ты такой чувствительный. Катись ко всем чертям, только побыстрее, если не хочешь, чтобы я вышиб тебя отсюда коленкой под зад!

Все это было сказано сухо и непререкаемо, как говорит начальник, отчитывая подчиненного. Бертини считал себя вправе так говорить, он привык к послушанию. И не обратил внимания на то, что минуту назад багровое лицо Гран-Луи побелело.

— Ах ты дерьмо! — прорычал Гран-Луи сквозь стиснутые зубы. Его огромная лапа метнулась вперед, схватила Бертини за ворот и подняла в воздух, как пушинку.

Наполовину задушенный корсиканец судорожно пытался выхватить из кармана пистолет, однако он опоздал. Кулак свободной руки Гран-Луи врезался в его лицо. Раздался хруст, Бертини вспорхнул, как сухой лист под порывом ветра, ударился о стену и медленно сполз на пол, где и застыл без движения. Кровь из расплющенного носа залила его лицо. Гран-Луи повернулся к Паоло. Бывший боксер отшатнулся от великана.

— Ты только успокойся, парень, — бормотал он, пятясь от разъяренного гиганта. — Успокойся! Я беру назад свои слова! Я…

— Ты… ты тоже был за то, чтобы порешить их, так? — прорычал Гран-Луи.

Паоло попытался ударить его в живот, но тот без усилий парировал этот удар движением руки. Не балуя своих противников разнообразием приемов, он ухватил Паоло за ворот и поднял его, как кролика. Паоло отчаянно вырывался, но Гран-Луи схватил его другой рукой за штанину и швырнул в застекленную дверь, выходившую в маленький садик. Под грохот бьющихся стекол и ломающегося дерева Паоло вылетел наружу и приземлился на садовой дорожке. Его лицо и руки были изрезаны осколками стекла. С мучительным стоном он попытался подняться, прополз на четвереньках пару метров и, потеряв сознание, рухнул на песок.

Тони, забившийся в угол кухни, вытащил из-за пояса кольт. Зеленый от ужаса, но со злобно поблескивающими глазами, он был похож на загнанную в угол, крысу.

— Не приближайся ко мне, Гран-Луи! — крикнул он, направив пистолет в живот гиганту. — Не подходи ко мне, или я прострелю тебе брюхо!

Гран-Луи, тяжело дыша, смотрел на пистолет в руках своего приятеля — смотрел пристально, но без всяких эмоций. Потом сделал шаг вперед.

— Стой где стоишь! — заверещал Тони, сжимая оружие.

Казалось, что только теперь Гран-Луи заметил его. Он заморгал глазами и затряс головой, как человек, старающийся пробудиться от тягостного сна.

— Ты… ты тоже?.. — глухо спросил он. — Тоже хочешь их убить?

— Нет, нет! — поспешил заверить его Тони. — Плевал я на этого щенка! Можешь увести его отсюда, если хочешь. А я хочу девушку.

— Девушку? — в недоумении переспросил Гран-Луи.

— Ну да. Гувернантку. Ты же знаешь, что я положил на нее глаз, — ответил Тони. — Так и решим. Я отдам тебе мальчишку, а мне достанется девушка.

Гран-Луи подумал немного, а потом пожал плечами.

— Ладно, забирай девушку.

— А эти деньги? — Тони указал на чемодан.

— Можешь и их взять себе, если хочешь, — ответил Гран-Луи. — С меня хватит и моей доли.

— Как скажешь, — ответил Тони.

Не сводя глаз с гиганта, он осторожно отступил к столу, поднял чемодан, открыл его и швырнул туда свой пакет с деньгами.

— Ступай за мальчишкой, Гран-Луи, и уведи его. После того как вы уйдете, я займусь девчонкой.

Гран-Луи колебался какую-то долю секунды, затем подошел к двери подвала, открыл ее и громко позвал:

— Эй, малыш, давай сюда! Мы уходим! — И он начал спускаться по лестнице.

Глава 13

Жорж со странным чувством смотрел на спускающегося и подвал Гран-Луи. Непонятно почему, но каждый раз, когда великан появлялся в подвале, он, казалось, становился все меньше и меньше.

— Давай сюда, малыш! — повторил Гран-Луи, протягивая мальчику свою огромную руку. — Мы уходим. Ты возвращаешься домой. Вот видишь, когда я обещал, что никто не тронет волоска на твоей голове, я не болтал зря. Старик Луи умеет держать свое слово.

Жорж послушно подал руку великану.

— Значит, мы возвращаемся домой? — тихо спросил он.

— Разумеется! — Гран-Луи громко захохотал. — Об одном прошу тебя, малыш. Ты уж будь поаккуратней с легавыми. Держи язык за зубами, заметано? Потому что, если ты начнешь болтать, Гран-Луи загремит в тюрягу.

Жорж с раздражением передернул своими хрупкими плечами.

— Но это же само собой разумеется! Конечно, я никому ничего не скажу. Разве я не понимаю! — Он повернулся к англичанке, которая слушала их разговор, неподвижно сидя на своей кровати. — Вы слышали, что сказал Гран-Луи, мисс Дороти? Мы возвращаемся домой.

— Боже мой! — растерянно воскликнула англичанка. — Неужели это действительно так?

— Разумеется. Ведь Гран-Луи только что сказал нам это.

— Видишь ли, малыш, — пробормотал Гран-Луи смущенно, — говоря это, я имел в виду только тебя. Это ты возвращаешься домой.

— А как же мисс Дороти? — Рука Жоржа выскользнула из ладони гиганта.

Гран-Луи молчал.

— Так как же мисс Дороти? — повторил Жорж.

Гран-Луи стоял, переминаясь с ноги на ногу и потряхивая головой, словно вол, которому мешает ярмо.

— Она уйдет отсюда попозже, — наконец выдавил он.

— Я не пойду без мисс Дороти, — безапелляционно заявил Жорж.

— Не создавай лишних сложностей, парень! — взмолился Гран-Луи, отчаянно всплеснув руками. — Это не так просто, как тебе кажется… Мисс Дороти тоже вернется домой, только отведет ее туда Тони. Разве это имеет какое-то значение для тебя, а?

Лицо мисс Линч побледнело. Вскочив с кровати, девушка прижалась к стене…

— Но я… я не хочу оставаться с этим человеком наедине! — простонала она.

— Черт возьми! — проворчал Гран-Луи. — Да не убьет же он вас!

Жорж встал рядом с молодой англичанкой и, сжав губы, неодобрительно посмотрел на Гран-Луи.

— Тебе должно быть стыдно так говорить с мисс Линч, Гран-Луи, — сказал он. — Как будто ты не знаешь, что Тони все время старается ущипнуть ее.

— И снова ты все усложняешь, малыш! — В голосе Гран-Луи прозвучали чуть ли не умоляющие нотки. — Не думай, что это было так просто. Ради тебя мне пришлось покалечить двоих! Так что не толкай меня на крайности. Закрой рот и иди со мной.

— Не пойду! — уперся Жорж. — Я останусь с ней.

Глаза Гран-Луи недобро блеснули. Он покраснел и шагнул вперед.

— Перестань доставать меня, щенок! — рявкнул он. — Все будет так, как я сказал!

Подхватив мальчика одной рукой, он сунул его себе под мышку.

Возмущенный Жорж вопил и рвался изо всех сил.

— Пусти меня! — кричал он. — Немедленно отпусти меня, ты противный толстяк!

Но Гран-Луи не обращал внимания на его вопли. Даже не взглянув на замершую у стены гувернантку, он поднялся наверх по лестнице. Тони ждал его на кухне с чемоданом в одной руке и пистолетом в другой. При виде Жоржа, извивающегося под мышкой гиганта, он усмехнулся своей гаденькой ухмылкой.

— Вижу, ты забрал своего дружка, — сказал он. — Только вот выглядит он что-то не слишком радостно. И визжит, как ошпаренный.

— Не лезь в мои дела! — отрезал Гран-Луи и направился к двери.

— Гран-Луи! — окликнул его Тони.

Гигант обернулся.

— Послушай, ты того… будь поосторожней. Бертини не простит тебе того, что случилось. Он и его ребята начнут охоту за тобой сразу же после того, как он очухается. Да и Паоло к ним присоединится. Так что не теряй времени зря и постарайся найти себе укромное местечко. Это в твоих интересах.

— Тебе тоже не мешало бы об этом позаботиться, — буркнул Гран-Луи, смягчившись.

— Знаю, — кивнул Тони. — Но я не собираюсь здесь задерживаться, когда у меня есть все для того, чтобы зажить как следует. На свете много стран, и среди них есть такие, в которых мне хотелось бы побывать.

Гран-Луи понимающе кивнул. Жорж продолжал испускать пронзительные вопли. Гран-Луи посмотрел по сторонам, взял лежавшую на плите тряпку и заткнул мальчику рот, а потом осторожно связал ему руки полотенцем.

— Это для того, чтобы ты не слишком надрывался, малыш, — беззлобно буркнул он.

— Ну, удачи тебе, парень, — сказал Тони. — Может, когда-нибудь еще случится встретиться.

— Все может быть, — буркнул в ответ Гран-Луи.

По пути к двери он бросил взгляд на Бертини. Тот все еще был без сознания; было похоже на то, что в себя он придет не скоро. А после этого ему, несомненно, понадобится помощь хирурга, чтобы привести свою физиономию в более приличное состояние.

Выйдя наружу через проломленную дверь, Гран-Луи направился к гаражу, чтобы взять одну из стоявших там трех машин. Паоло все еще лежал на дорожке, раскинув руки и прижавшись к земле лицом. Ему тоже потребуется какое-то время, чтобы очухаться, решил Гран-Луи.

В гараже гигант уложил Жоржа на сиденье одной из больших машин и накрыл его покрывалом.

— Думаю, что тебе будет здесь не так уж неудобно, — сказал он, сел за руль, включил двигатель и задним ходом вывел машину из гаража.

* * *

Держа чемодан с деньгами в левой руке, Тони медленно спустился в подвал. На последней ступеньке он задержался и поискал взглядом Дороти Линч. Та стояла в углу за шкафом, прижавшись к стене. Ее светлые волосы поблескивали в свете лампочки. Тони усмехнулся. Девчонка боялась. Тони нравилось иметь дело с женщинами, которые боялись его. А сейчас это было особенно приятно. Он слишком долго желал ее, слишком часто думал об этой минуте и теперь хотел насладиться ею до конца.

— Ну и ну! — сказал он. — Такая большая девочка ведет себя так несерьезно! Чего ты прячешься?

Мисс Линч вышла из своего укрытия. Она была очень бледна, а в ее огромных голубых глазах застыло отчаяние.

— Что вы хотите от меня? — простонала она дрожащим голосом.

— Я хочу сделать тебе маленькое предложение, — ответил Тони, бесстыдно ощупывая ее взглядом.

— Предложение? Какое?

— Я предлагаю тебе составить мне компанию на несколько дней. Ты поедешь со мной, и где-нибудь в укромном местечке мы проведем вместе недельку. Думаю, это будет райская жизнь. Ну, а если мое предложение тебе не подходит, я оставлю тебя здесь и мои кореша прикончат тебя. Скорее всего, не сразу: они воспользуются случаем и сперва трахнут тебя по очереди.

— Ложь! Вы лжете! — Лицо мисс Линч покрылось красными пятнами.

— Дура! Если бы не я и Гран-Луи, ты и мальчишка давно были бы трупами. Так что выбирай: незабываемое удовольствие с Тони или смерть. Что тебе больше по душе?

Он с наслаждением следил за охваченной паникой девушкой. Ее прерывистое дыхание, резкие, некоординированные движения, ужас в глазах возбудили его. Да, это была телка, о которой он давно мечтал. От такой можно сойти с ума.

— Вы лжете, — повторила она. — Вы хотите запугать меня, вот придумали все это. Но я вам не верю!

— Неужели? А вот насчет запугивания, так это совсем неплохая мысль. Таких девушек, как ты, всегда следует сперва немного попугать. Это помогает им прийти в себя. А уж после этого они готовы на все, и их не приходится упрашивать. Да, знавал я и таких — поначалу они лили слезы и причитали, а потом их приходилось даже сдерживать. На них словно дьявол находил! Похоже, что такое случится и с тобой, куколка!

Он поставил чемодан на пол и начал неторопливо приближаться к девушке. И так же медленно мисс Линч отступала назад, пока спина ее не коснулась стены подвала.

— Вы… Не надо… Не подходите ко мне… — лепетала она.

— Ты хочешь, чтобы я поверил, что тебе еще не случалось заниматься этим? — Глаза Тони лихорадочно блестели.

— Вы мне противны! — Девушка откинула голову назад так резко, что ударилась о холодный камень. Но от ужаса, внушаемого ей приближающимся негодяем, она даже не почувствовала боли.

— Мы и об этом поговорим, куколка, — сказал Тони, наслаждаясь ее отчаянием.

Его руки легли на ее бедра. Девушка дернулась, когда он начал тискать ее груди. Его дыхание стало прерывистым, он приблизил свою потную морду к ее лицу и впился в ее губы, но тотчас же, с криком отпрянул: девушка укусила его.

— Шлюха! — выругался он и сплюнул кровь, сочившуюся из прокушенной губы.

Снова шагнув вперед, он ударил ее кулаком. Девушка попыталась увернуться, но это ей не удалось, и она осела на пол. Задравшаяся юбка обнажила ее стройные длинные ноги. Тони, в котором злость смешивалась с желанием, с вожделением смотрел на нее.

Инстинктивно одернув юбку, Дороти попыталась отползти от него, но он упал на нее и сжал запястья девушки. Отчаянным рывком освободив одну руку, она изо всех сил стала бить его. Гувернантка кричала, билась под ним, и прикосновения ее упругого, молодого тела сводили его с ума. Он больше ничего не говорил, грубо срывая с нее одежду.

Отлетели в сторону обрывки блузки и черный бюстгальтер с разорванными бретельками, обнажив шелковистую кожу.

Дороти Линч больше не кричала. Она боролась молча. Стиснув зубы, пыталась царапать его лицо, ударить коленкой, сбросить с себя это тело, прикосновение которого вызывало у нее омерзение. Но силы были на исходе, и ее противник чувствовал это. Обрывки одежды летели во все стороны — теперь девушка была почти голой. Усиливающийся во время этой отчаянной борьбы запах ее тела еще сильнее будоражил Тони.

На мгновение они затихли: девушка, перестав бороться, пыталась перевести дыхание, а мужчина, сжимая ее запястья, прижимал свою жертву к полу и старался коленями раздвинуть ее плотно сведенные ноги. Но она не уступала.

Насильник, шумно дыша, криво усмехнулся. Все шло так, как он и предполагал. Теперь Тони был уверен, что овладеет ею. Может быть, через минуту. Приблизив к ней свое лицо, он поцеловал ее в шею. Она судорожно дернулась и замерла.

Тони куснул ее в плечо. Девушка никак не отреагировала на это.

— Ну, вот ты и присмирела! — процедил он, тяжело дыша.

Захватив оба ее запястья одной рукой, Тони сорвал другой со своей жертвы кружевные трусики. Глядя на плоский, вздымающийся в прерывистом дыхании живот, он сказал с усмешкой:

— А я не ошибся, ты действительно настоящая блондинка!

Его рука бродила по ее телу. Дороти еще раз попыталась уйти от бесстыдных пальцев, но у нее уже не было сил для сопротивления, она замерла в оцепенении, стиснув зубы, и Тони грубо овладел ею на голом цементном полу.

Поднявшись на ноги, Тони окинул взглядом молодую англичанку. Девушка лежала неподвижно, с закрытыми глазами и сжатыми губами. Сейчас она казалась мертвой.

Тони поправил одежду, пригладил волосы и одернул свой желтый галстук. Сейчас он почувствовал разочарование: близость с ней не принесла ему особого удовлетворения, он был недоволен ею, да и собой тоже.

Тони слишком распалился, слишком желал эту маленькую куколку, а потому слишком быстро пришел к финишу. А она вообще никак не реагировала на его ласки и лежала бревно бревном.

— А ну вставай, — сказал он холодно. — Нужно быть психом, чтобы здесь задерживаться. Нам следует найти место, где бы мы чувствовали себя спокойно. Там мы и продолжим наши маленькие игры.

Мисс Линч не ответила. Тони наклонился и встряхнул ее.

— Ты слышишь, что я сказал? Поднимайся! Наверху есть люди, которые не очень любят меня, и я не горю желанием встретиться с ними.

Она встала, как загипнотизированная, и замерла, глядя куда-то вдаль пустыми глазами.

— Оденься! — приказал ей Тони, но тут же, взглянув на то, что осталось от одежды девушки, понял, что она не сможет выполнить его приказ. — Тебе не следовало разыгрывать из себя недотрогу — тогда и твои шмотки были бы целыми. Подожди немного, сейчас я принесу плащ.

Тони взбежал по ступенькам в кухню. Бертини и Паоло пребывали все в том же состоянии — один у стены, другой на садовой дорожке. Ему повезло — они еще не пришли it себя. Вообще-то он вел себя как последний идиот, потратив столько времени на эту англичанку! Нужно было с самого начала думать о том, как создать наибольший запас времени и сразу же увезти ее отсюда. Но он так желал ее, что не смог с собой совладать. Черт побери, просто наваждение какое-то! Прошло всего несколько минут, а он уже опять хотел ее!

Распахнув один из шкафов, он выбрал из висевшей в нем одежды плащ песочного цвета, принадлежавший Паоло. Маленький боксер был почти одного роста с Дороти, так что плащ должен был ей подойти. Затем Тони поспешил в гараж, вывел одну из машин и подогнал ее к двери.

Когда он с плащом в руке сбежал по лестнице в подвал, Дороти Линч с отсутствующим видом сидела на кровати, опершись локтями о колени.

Он швырнул ей плащ.

— А ну, пошевеливайся! Надень это, да побыстрей, — приказал он. — Мы должны спешить!

Она встала, как автомат, и начала одеваться. А Тони подошел к стоящему на полу чемодану и открыл его. Он вдруг почувствовал, что во что бы то ни стало хочет немедленно взглянуть на деньги.

Это было неудержимое желание, столь же сильное и острое, как то, которое только что бросило его на эту девушку. Ему было просто необходимо увидеть эти деньги, дотронуться до них, удостовериться в том, что они существуют на самом деле. И это желание было сильнее здравого смысла.

Тони не слышал, как она приблизилась к нему. Он вообще перестал что-либо замечать, погрузившись в созерцание своего богатства. Ощутив движение воздуха, он успел слегка повернуть голову — достаточно, чтобы увидеть замахнувшуюся руку, сжимающую бутылку с лимонадом, и девичье личико, искаженное ненавистью.

В тот же миг тяжелая бутылка ударила его по голове, и он провалился в темноту.

Глава 14

Было два часа дня, когда Гран-Луи остановил машину на площади маршала де Латр де Тасиньи. Посмотрев по сторонам, он убедился, что поблизости никого нет. В этот день в Париже стояла прекрасная погода, и здесь, на открытом месте, солнце довольно сильно припекало.

Перебравшись на заднее сиденье, Гран-Луи сел рядом с Жоржем и сдернул с мальчика покрывало. Его глаза встретились с ненавидящим взглядом Жоржа.

— Послушай, малыш, — обратился Гран-Луи к мальчику, — я понимаю, ты сердишься на меня. Но я просто не мог поступить иначе, не мог увести мадемуазель. В жизни не всегда делаешь то, что хочется. Тебе еще предстоит много об этом узнать.

Жорж молчал. Гран-Луи почесал затылок. Он не любил долгие разговоры и решил перейти прямо к делу.

— Значит, так, — сказал он. — Я довез тебя почти до самого твоего дома. Чтобы добраться до него, тебе достаточно перейти улицу. Сейчас я высажу тебя из машины и уеду. Так вот… когда легавые будут допрашивать тебя, постарайся не слишком точно меня описывать. Ну, а я… я никогда не забуду тебя, малыш. Очень жаль, что мне не удалось дослушать до конца историю об ученом Поле и этом затерянном городе.

Вздохнув, он развязал Жоржу руки и освободил его от кляпа.

— Тебе не очень больно? — спросил он.

Жорж передернул плечами.

— Мне больно, — сказал он, — но не от этого.

— Да не расстраивайся ты так! С твоей мисс ничего не случится, и вскоре ты увидишь ее, — сконфуженно произнес Гран-Луи и открыл дверцу.

Маленький мальчик вышел из машины. Он стоял неподвижно, опустив руки, и смотрел, как Гран-Луи перебирался на переднее сиденье за руль.

— Ну, малыш, до свидания!

— До свидания, Гран-Луи, — ответил мальчик.

Машина резко рванула с места, но Гран-Луи все же успел махнуть рукой на прощание.

Жорж еще какое-то время смотрел вслед умчавшемуся автомобилю, а потом повернулся и через площадь, не торопясь, направился к Фош-авеню.

* * *

Дисюин, подобно пуле, влетел в кабинет Паолини, даже не постучав в дверь, ошеломленный и растерянный.

— Па… патрон!.. — выдавил он, заикаясь от волнения.

Комиссар смерил детектива строгим взглядом.

— В чем дело, Дисюин? Что с вами стряслось?

— Патрон, он вернулся!

— Кто вернулся?

— Он! Мальчик! Жорж Дерми!

— И когда же?

Хладнокровие комиссара, казалось, лишь усилило возбуждение Дисюина. Однако он тут же постарался взять себя в руки.

— Совсем недавно. Не более получаса назад, — ответил он уже более спокойно. — Он явился домой — один, пешком, словно ничего не случилось. Его отец позвонил нам и сообщил об этом.

Паолини встал и потянулся за шляпой. Застегивая плащ, он сказал:

— Ну что ж, пойдем посмотрим на Жоржа Дерми.

По пути на Фош-авеню комиссар с видимым безразличием смотрел в окно, не произнося ни слова. Дисюин, хорошо изучивший привычки своего шефа, тоже молчал. Ему ли не знать, что, когда на лице комиссара появляется это отрешенное выражение, это означает, что он интенсивно над чем-то размышляет.

Полицейский автомобиль свернул в ворота и остановился у облицованного розовым камнем парапета. Все тот же личный секретарь Дерми, одетый с той же элегантностью, встретил их.

— Как состояние мальчика? — спросил Паолини.

— Все в порядке. Конечно, он несколько потрясен случившимся, но этого и следовало ожидать. Вообще же он чувствует себя неплохо.

— А что с гувернанткой?

— К сожалению, мальчику ничего не известно о ее судьбе.

Паолини понимающе кивнул.

Секретарь проводил их в кабинет хозяина. Ожидающий полицейских Дерми окинул их холодным взглядом.

— Я думал, что вам, вероятно, следует узнать эту новость, и распорядился, чтобы вас информировали о возвращении Жоржа.

— Я признателен вам за то, что вы об этом позаботились, — сказал комиссар. — Могу ли я увидеть мальчика?

— Он сейчас в постели. Врач уже осмотрел его. Мальчик чувствует себя неплохо. Конечно, он немного испуган, угнетен… С ним его мать. Пойдемте.

Они последовали за банкиром по длинному коридору, выложенному мрамором. В конце его Дерми остановился у закрытой двери и постучал.

— Войдите!

Комиссар вошел в детскую. На стенах, обтянутых голубой тканью, висели большие мохнатые игрушки и яркие картинки; под ногами лежал ворсистый розовый ковер. На кровати, среди подушек, Паолини увидел белокурую головку Жоржа. Рядом с ним сидела Эдмон Дерми, держа сына за руку.

— Ах, месье комиссар!.. Жорж здесь… Он вернулся… — дрожащим голосом произнесла она.

Паолини улыбнулся. Ему казалось, что сейчас мадам Дерми — утомленная, со следами бессонницы на прекрасном лице и с темными кругами под глазами — выглядит куда красивее, чем на любой фотографии в вечерних парижских газетах. Приятно видеть на ее лице вот эти морщинки, отнюдь не являющиеся следствием утомительной жизни светской дамы…

— Ну, как дела, мой мальчик? — спросил Паолини, сев на стул возле кровати. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответил мальчик, внимательно глядя на него своими голубыми, не по-детски серьезными глазами.

— Ты знаешь, кто я такой?

— Да. Вы из полиции. Вам было поручено найти меня.

— Совершенно верно.

— Только вот вы меня не нашли.

— Жорж! — воскликнула в смущении мать.

— Мальчик прав. Я действительно не смог его найти, — сказал Паолини. — Так как же тебе удалось вернуться сюда, Жорж? — обратился он к ребенку.

— Я удрал от них.

— А где ты находился?

— В подвале какого-то дома.

— Ты можешь сказать, где находится этот дом?

— Нет, этого я не знаю, — ответил Жорж. — Когда они похитили нас, то сразу заклеили нам глаза липкой лентой.

— Они тебя обижали?

— Нет.

— А мисс Линч?

Лицо мальчика сжалось.

— Я… Она… Я не знаю… — прошептал он.

— Мисс Линч не смогла убежать вместе с тобой?

— Нет.

— Почему?

— Эти люди… они повезли меня сегодня куда-то на машине, а мисс Дороти осталась в этом подвале. Когда машина где-то остановилась, я сорвал повязку, которая была, у меня на глазах, выскочил из машины и убежал.

— И они не погнались за тобой?

— Они не смогли сделать это. Я бежал быстро, а на улице были люди… много людей, — ответил Жорж.

— Кто был в этой машине?

— Я не знаю… — ответил Жорж, избегая взгляда комиссара. — Ведь они завязали мне глаза.

— Понимаю. Но ведь ты, наверное, слышал их голоса? И в машине, и в подвале.

— Да. Там их было несколько…  может быть, четыре или пять, а больше я ничего не могу сказать.

— Но они, наверное, обращались друг к другу? Называли фамилии или имена?

— Нет, — ответил Жорж, не глядя на полицейского.

Паолини молча кивнул. Все это казалось ему странным, очень странным. И рассказ маленького Дерми, и его поведение.

— А где именно тебе удалось убежать от них? — спросил он.

— Возле парка Монсо, — ответил Жорж, а потом, повернувшись к матери, сказал: — Мама, я устал. Мне хочется спать.

— Да, да, мой дорогой. — Мадам Дерми склонилась над сыном. — Вы, конечно, понимаете, месье комиссар…

— Разумеется, мадам, мальчику нужен покой, — ответил Паолини, вставая. — Спокойного сна, Жорж.

— До свиданья, месье.

Эдмон Дерми заботливо и нежно поправила одеяло, под которым почти скрылась светловолосая головка ее сына, и направилась к двери. Паолини на цыпочках последовал за ней.

Они нашли Андре Дерми в его кабинете. Банкир курил в компании Дисюина, казавшегося несколько смущенным.

— Итак, месье комиссар? — обратился Дерми к Паолини.

— Мальчик не сказал ничего существенного, — ответил комиссар. — Он не видел преступников, не слышал их имен, не знает, где находится дом, в подвале которого его и мисс Линч держали похитители.

— Бедная малютка! — воскликнула мадам Дерми. — Эти звери… кто знает, что они сделают с бедной девочкой!

Паолини молча кивнул.

За дверью послышался легкий шум — кто-то шел по коридору. Дверь отворилась, и появился Жорж — босой, в голубой пижаме. Он остановился на пороге, не выпуская из пальцев ручку двери.

— Так где же он находится, этот дом?

— Понимаете… — Мальчик замялся. — Когда меня посадили в машину, повязка немного сползла, и я кое-что мог видеть. Дом этот находится на улице Таписвер, я прочел название из-под повязки. Возле дома в саду стоит часовня. А немного дальше, в стороне от дороги, я видел большой дом, похожий на крепость.

— Дисюин! — приказал комиссар. — Немедленно пошлите туда людей. Столько, сколько сочтете нужным. Видимо, этот дом находится в пригороде. Улица Таписвер, часовня в саду, здание замкового типа… Найти будет нетрудно.

— Скорее всего это возле Панти, — сказал детектив уже по пути к двери.

Он вышел. Комиссар подошел к мальчику, все еще стоявшему у порога.

— Ты молодец, Жорж, — похвалил он. — И ты очень нам помог.

Жорж то ли опустил голову на грудь, то ли медленно кивнул, повернулся и, не сказав ни слова, убежал.

* * *

— Картинка что надо! — пробормотал комиссар, разглядывая Бертини, который молча сидел на ступеньках у входа в небольшую виллу и смотрел на Паолини ненавидящими глазами на жутко изуродованном лице.

Виллу окружал неухоженный сад с сильно разросшимся кустарником. По посыпанной песком дорожке санитары уносили Паоло, так и не пришедшего в сознание. Здесь же лежал Тони, вынесенный из подвала; из широкой раны на его затылке сочилась кровь.

— Похоже, что ему основательно повредили череп, — сказал один из санитаров.

— Ну и дела! И всему этому придется дать достаточно убедительное объяснение, а, Бертини? — Комиссар присел рядом с корсиканцем, которому ватным тампоном удаляли кровь с лица.

— Ну и удивил же ты меня. Так что прими мои поздравления. Никогда бы не поверил, что человек с твоим авторитетом сунется в столь грязную историю. Я считал тебя умнее, Бертини. Ты разочаровал меня.

Корсиканец пожал плечами. Меньше всего на свете хотелось ему сейчас отвечать на вопросы комиссара. Так глупо засыпаться! Ну что ж, за глупость полагается расплачиваться, и он пройдет через все, что ему предстоит, как подобает настоящему мужчине.

— Если я и скажу вам все, комиссар, вы мне все равно не поверите, — буркнул он.

— Вне всякого сомнения. Но ты все-таки скажи.

Паолини и Бертини знали друг друга с незапамятных времен. В самом начале своей карьеры Паолини, тогда еще никому не известный маленький инспектор полиции, столкнулся с Бертини, промышлявшим в то время в Марселе. С тех пор он сумел попортить своему земляку немало крови, расследуя его деяния.

— Ну, если вы хотите… Так вот, этот парень с пробитой головой — это Тони. Я иногда помогал ему, — начал Бертини. — Дело в том, что он мой дальний родственник, племянник моей кузины, переселившейся давным-давно в Сицилию. Что делать, приходится заботиться о парне…

— И это очень мило с твоей стороны, — вставил Паолини.

— И вот, значит, сегодня он пригласил меня поиграть в покер. Сказал, что к нему придут еще двое приятелей. Я сделал глупость и согласился. Мы все собрались здесь, началась игра, и тут один из парней, которого я совсем не знаю, потянул из рукава карту. Тони это заметил, схватил ловкача за руку. Слово за слово, началась потасовка. Конечно, мне пришлось вмешаться — ведь Тони мне не чужой…

— Да, да, он твой сицилийский родственник.

— Мне врезали кулаком по носу, и я тут же вырубился. А когда очухался, вы уже были здесь.

— А Тони врезали по голове в подвале, — покачал головой комиссар. — Что за невезуха… Кстати, а куда подевалась эта англичанка?

— Англичанка? Какая англичанка?

— Англичанка по имени Дороти Линч. Гувернантка сына супругов Дерми. Вы же похитили ее вместе с мальчиком.

— Полегче, комиссар, полегче! От таких вопросов можно и умом тронуться! — Бертини демонстративно заткнул уши. — Думаю, что в моем возрасте да еще и в таком состоянии меня нельзя так волновать. Какая-то англичанка, какой-то мальчик, которых вы собираетесь повесить на меня…

— Выше голову, Бертини, — дружелюбно посоветовал комиссар. — На твое счастье, мальчик жив и здоров. Но если не будет найдена девушка и выкуп, to я тебе не позавидую. Ты ставишь на кон свою голову.

Бертини побелел, как мел. Он отлично понимал, чем сейчас рискует. Старый уголовник знал законы и понимал, что его ожидает.

— Теперь еще и выкуп! — воскликнул Бертини. — О каком выкупе вы говорите?

— Выкуп в три миллиона новых франков. Разве это не здорово звучит?

— Три миллиона франков! — охнул Бертини. — Месье комиссар, да я за всю свою жизнь не видел столько бабок!

— Кстати, о подвале… — продолжал Паолини так же спокойно. — Я там побывал, и у меня сложилось впечатление, что его приспособили для того, чтобы там могли жить два человека, скрытые от нескромных взоров. Между прочим, в этом самом подвале валяется на полу разодранная женская одежда.

Взгляд черных, пронзительных глаз Бертини встретился со взглядом комиссара.

— Разорванная одежда?

— Да. Похоже, что какую-то девушку там раздели… несколько бесцеремонно. Надеюсь, тебе понятно, что я имею в виду? И там же валялся этот твой родственник Тони, которому ты протежируешь, а его череп был раскроен чем-то тяжелым. Так что за сцена разыгралась в этом подвале?

— А я откуда знаю? — огрызнулся Бертини. — Задайте этот вопрос Тони. А что касается меня, то я вообще не знал, что в этом доме есть подвал.

— Значит, ты ничего обо всем этом не знаешь?

— Абсолютно ничего.

— В таком случае я, пожалуй, удивлю тебя. Дело в том, что я это знаю.

— Что вы знаете?

— Я знаю, где находится гувернантка и три миллиона франков.

Тяжелый взгляд Бертини снова скользнул по лицу комиссара. За свою бурную жизнь корсиканец накопил немалый опыт общения с работниками полиции, а комиссара Паолини знал особо хорошо — ведь именно ему он был обязан двумя отсидками в тюрьме, да и других деятелей уголовного мира комиссар пересажал предостаточно. Не в обычае Паолини было блефовать: если он что-то утверждал, то дело обстояло именно так.

— Вы не шутите, комиссар? — спросил корсиканец. — Так где же сейчас эти деньги?

— У твоего дружка, разумеется. У «месье Альбера», — ответил Паолини. — Пожалуй, пора навестить его. Я отправлюсь к нему немедленно. Надеюсь, мой визит доставит ему удовольствие.

Глава 15

Паолини задержался перед «Купальщицей» Ренуара, всегда вызывавшей у него восхищение. Пожалуй, именно Ренуар был его любимым художником. Время от времени он посещал Лувр специально для того, чтобы побыть какое-то время наедине с полотнами этого великого мастера.

— У вас хороший вкус, комиссар, — сказал месье Лендри. — Эта картина — жемчужина моей коллекции. Уж не стану говорить, в какую сумасшедшую сумму она мне обошлась.

Знаменитый адвокат был одет по-домашнему. На нем был красивый шелковый халат гонконгского производства, затканный красными драконами.

— Итак, мальчик нашелся, — продолжал месье Лендри. — Дерми сообщил мне об этом по телефону минут десять назад. У меня словно камень свалился с сердца.

— Мальчик нашелся, но ведь существует еще и девушка, — заметил Паолини.

Адвокат кивком согласился с ним и опустился в одно из глубоких кресел. Паолини обратил внимание на его комнатные туфли из красной кожи.

От адвоката приятно пахло английской лавандой; Паолини вспомнил, что такой же запах он ощущал в кабинете директора полиции.

— Да, — сказал Лендри, — существует еще и девушка. Молодая блондинка, очень хорошенькая. К сожалению, для нее это может усложнить ситуацию…

— Что и случилось, — прервал его комиссар. — Вы предусмотрели все, кроме одного. Вы не предусмотрели, что очаровательная мисс Линч может слишком уж прийтись по вкусу одному из ваших наемников.

Живые глаза месье Лендри за толстыми стеклами очков остановились на лице комиссара.

— Извините? — Его брови удивленно приподнялись.

— Каким бы блестящим умом не обладал человек, он не в состоянии предусмотреть все, — сказал комиссар. — В любом деле найдется какой-нибудь элемент, не поддающийся логике и ускользающий от анализа, связанный с животным началом, таящимся в человеке, и порождаемыми им древними эмоциями. Да-да, такие задачи не по зубам даже современным компьютерам. Вот и сейчас вы все учли, все спланировали, за исключением возможности того, что один из преступников проникнется симпатией к ребенку, а другой помешается от вожделения к мисс Линч.

Месье Лендри позволил пеплу сигары упасть в хрустальную пепельницу, стоявшую рядом с ним. Когда адвокат заговорил, его голос звучал так же спокойно и мягко, как и раньше.

— Мой дорогой комиссар, если бы я не знал, что вы заядлый трезвенник, я мог бы поклясться, что сегодня вы хватили лишку. Но мне известно, что комиссар Паолини не пьет никогда. Если же это шутка, то я не назвал бы ее удачной. Так в чем же, собственно, дело?

Паолини, с комфортом устроившийся в кресле, с удовлетворением отметил, что на лице адвоката начали появляться красные пятна.

— Скажите, когда мисс Линч стала вашей любовницей?

— Ну вот, теперь вы начинаете задавать нескромные вопросы! — горестно развел руками месье Лендри.

— Мне представляется, что ваша связь длится уже более года, — невозмутимо продолжал комиссар. — Позволю себе заметить, что человеку, занимающему такое положение, как вы, не следовало бы писать письма определенного рода и фотографироваться при компрометирующих обстоятельствах.

Паолини извлек из кармана толстый конверт и вынул из него пачку писем и несколько фотографий. Выбрав одно из писем, он развернул его и прочел.

«О моя Суламифь! Подобно старцу Соломону, стремлюсь я вновь ощутить животворное тепло твоего юного тела. Живость чувств снова стала доступна мне, с тех пор как моя старая кожа соприкасается с твоей, мой источник молодости.

Твой старый властелин ждет тебя сегодня вечером в десять там же, где и всегда».

Лендри невозмутимо слушал комиссара; он лишь слегка прищурил глаза.

— А что вы скажете относительно фотографий? Вы узнаете ее? — спросил Паолини.

На снимке, который он протянул адвокату, месье Лендри в рубашке с засученными рукавами обнимал мисс Дороти за талию на веранде какого-то сельского дома.

— И где же вы все это откопали? — с интересом спросил Лендри.

— В комнате мисс Линч.

— И за каким дьяволом вас туда понесло?

— Видите ли, в таких делах, как это, я имею обыкновение не только искать преступников, но и порыскать немного вокруг жертвы, ведь при расследовании преступления личность жертвы не менее важна, нежели личность преступника. Естественно, у меня возникло желание узнать, кто же такая эта мисс Линч.

— Ну что ж, — пожал плечами Лендри. — Мисс Дороти Линч действительно была моей любовницей. И что с того? У меня было множество любовниц, я готов признаться в этом. И многие из них были молоды и красивы.

Казалось, что Паолини не слышит признаний адвоката.

— Мне очень хотелось бы знать, уж не она ли подсказала вам мысль о похищении ребенка? — задумчиво проговорил он. — Если бы я держал пари, то поставил бы на нее. Разве что в последнее время вы столкнулись с серьезными финансовыми затруднениями.

— Деньги! Мне всегда их не хватало, — ответил Лендри. — Я всегда жил не по средствам, и, по-моему, весь Париж об этом знает.

— И эти три миллиона позволили бы вам разрешить все проблемы? — поинтересовался Паолини.

— Комиссар! Я вижу, вы продолжаете настаивать на своих измышлениях!

— Это не измышления, месье Лендри. Мое заключение базируется на достаточно прочной основе, построенной, кстати сказать, не без вашей помощи, — продолжал Паолини. — Взгляните сами, как все это выглядит: связь между вами и мисс Линч очевидна, а с другой стороны, вы хорошо знаете Бертини.

— Бертини? — Лендри недоуменно наморщил лоб.

— Только не говорите мне, что вы не знаете его! Вы ведь трижды были его адвокатом, дорогой мэтр. Вспомните, лет десять назад вам удалось вытянуть его из достаточно грязного дела, связанного с наркотиками.

— Но что общего у Бертини с этой историей?

— О, он был вашим доверенным лицом, главным распорядителем, если можно так выразиться. Связующим звеном между вами и непосредственными исполнителями. Очень удобная фигура: человек с немалым опытом в темных делах и заслуживающий доверия. Это он подобрал для вас подходящих уголовников, готовых совершить преступление и подчиняться без лишних вопросов любым указаниям. Вы инструктировали Бертини, он передавал ваши указания исполнителям, следя за их подготовкой и дисциплиной в команде. Смешно даже подумать, чтобы вы стали лично контактировать с такими ничтожествами, как Тони, Гран-Луи и Паоло. Для этого вам был нужен человек их круга, достаточно авторитетный, чтобы держать своих подчиненных в повиновении, и достаточно надежный, чтобы не сболтнуть лишнего. Увы, как я уже говорил, вы не смогли предусмотреть все, и Бертини, несмотря на свой авторитет, не справился со своими людьми.

— Итак, если я правильно понял вас, — медленно произнес Лендри, — вы обвиняете меня в том, что я вместе с мисс Линч и при содействии Бертини организовал похищение Жоржа Дерми?

— Совершенно верно. Должен заметить, что вы великолепно организовали дело. И скорее всего, оно у вас выгорело бы, если бы не пара маленьких песчинок, попавших в шестеренки механизма.

— Комиссар! — покачал головой адвокат. — Да это же просто несерьезно! Судите сами, если мисс Линч — моя сообщница, то за каким дьяволом я распорядился бы, чтобы ее похитили вместе с сыном Дерми?

— О, дорогой мэтр, вы тем самым лишь продемонстрировали изощренность своего ума! Вы похитили ее потому, что во всем ищите оптимальный вариант. В самом деле, кто посмел вы заподозрить в преступлении особу, похищенную вместе с ребенком? Вы обеспечивали девушке непоколебимое алиби и защищали ее от вопросов, которые мы могли бы ей задать, выяснив по ходу расследования, что она ваша любовница.

— Неужели вы думаете, что я, будучи весьма привязан к ней, о чем свидетельствуют хотя бы эти письма, рискнул бы отдать ее в руки этих мошенников?

— Вы считали, что в этом нет никакого риска, — возразил Паолини. — И именно здесь вы совершили погубившую вас ошибку, не сумев правильно оценить психологию  моих наемников. Вы были убеждены, что авторитет Бертини — достаточная гарантия того, что с мисс Линч ничего пс случится и что ей обеспечена полная безопасность. Да, это был серьезный просчет… Кстати, как она чувствует себя сейчас?

— Кто?

— Мисс Дороти, разумеется. Ей пришлось пережить весьма неприятные минуты наедине с этим самым Тони. Изнасилование — всегда тяжелая травма для молодой женщины, даже если она преступница.

— Значит… — Лицо Лендри посерело. — Комиссар, я не знал, что ее изнасиловали.

— Должен заметить, что, даже попав в такую передрягу, наша молодая особа показала, что характера ей не занимать, — продолжал Паолини. — После всего случившегося у нее хватило сил собраться и вырубить Тони, оглушив его бутылкой лимонада. А потом забрать выкуп. В конечном счете, если не считать этой маленькой неприятности, все сложилось совсем неплохо. Конечно, опасным явилось то, что мальчик оказался на свободе — ему предназначалась несколько иная судьба — и мог заговорить. Однако лишь Бертини знал, кем на самом деле является Дороти Линч и какую роль она во всем этом играла. А на Бертини можно было положиться — корсиканец умеет держать язык за зубами.

Паолини подался вперед в своем кресле и приблизил свое лицо к лицу адвоката.

— Так где же она, Лендри? Вот здесь, в этом кармане, лежит ордер на обыск вашей квартиры. Однако лучше для вас было бы избежать вторжения к вам орды полицейских со всеми вытекающими последствиями.

Тяжело дышавший Лендри не ответил. Он размышлял. Его великолепный ум работал на полную мощность. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь постукиванием маятника напольных часов эпохи Людовика XV в вестибюле.

Наконец адвокат принял решение.

— Она ни в чем не виновата, — сказал он глухо. — Слышите, Паолини, ни в чем! Я и только я организовал все это. Девушка была лишь статисткой, ничего не знающей об истинном смысле происходящего.

Комиссар кивнул. Разумеется, он не поверил адвокату. Больше того, он был глубоко убежден, что именно мисс Дороти первая подбросила своему любовнику мысль о похищении. Однако и такой вариант развития событий его вполне устраивал. Если влюбленный пятидесятилетний мужчина решил, вопреки многолетнему опыту знаменитого адвоката, закрыв глаза, пойти на все ради того, что стало ему дороже и жизни, и свободы, то позиция Дороти Линч становится неуязвимой. Даже то, что сотворил с ней Тони, сыграет ей на руку и послужит доказательством ее непричастности к заговору…

Комиссар вздохнул.

— Согласен, — сказал он. — Где она?

Осунувшийся Лендри посмотрел на него, прищурив глаза.

— Забавно, что ваше описание организатора похищения оказалось правильным, — сказал он. — Пунктуален и методичен, злобный, любит демонстрировать свое превосходство над окружающими… Очень неплохой мой портрет… Да, комиссар, ваш архаичный метод сработал.

Он встал с явным трудом. Последние пятнадцать минут, похоже, состарили его на пятнадцать лет. Перед комиссаром стоял усталый, сгорбленный старик.

— Ну что ж, — сказал он. — Идемте.

Паолини жестом руки приказал ожидавшему в вестибюле Дисюину следовать за ними. Лендри поднялся на второй этаж. Остановившись перед одной из дверей, он вынул из кармана ключ, отпер дверь и переступил порог. Полицейские последовали за ним.

Дороти Линч была здесь. Она спала на широкой кровати с простынями из розового кретона. Девушка лежала на спине, ее длинные светлые волосы растрепались на подушке, а руки были скрещены на груди. Чистая, юная девушка, объятая сном… От этой картины веяло романтикой. Однако…

Не розы и не лилии покрывали ее девственную грудь. Простыни были засыпаны десятифранковыми купюрами. Дороти Линч спала, зарывшись в почти три миллиона новых франков.

* * *

Воздух здесь был пропитан запахом хлорки и вареной капусты. Через высоко расположенные, забранные решетками окна в комнату проникал тусклый свет. Жорж терпеливо сидел перед зарешеченным стеклянным барьером и ждал.

Охранники с любопытством посматривали на этого маленького мальчика, серьезного, собранного и очень элегантного в сером вельветовом костюмчике.

Когда Гран-Луи появился по ту сторону барьера, на его круглом лице сияла широкая улыбка. Казалось, что тюремная одежда на его громадном теле вот-вот лопнет по швам.

Он сел на стул напротив Жоржа и подмигнул мальчику. Охранники встали за его спиной.

— Привет, малыш, — сказал он. — Спасибо за конфеты, они мне ужасно понравились.

— Я очень рад, — ответил Жорж. — А как твои дела? Как насчет здешней кухни?

Гран-Луи сокрушенно покачал головой.

— Нет слов, малыш. Назвать ее отвратительной, значит, сделать им комплимент. Уморить нормального человека им раз плюнуть, — сказал он со скорбной миной. — Поручи им сварить картошку в мундире, так они и ее перепортят.

— Сегодня я привез тебе консервированные фрукты, — сообщил Жорж. — А мама специально для тебя заказала паштет.

— Паштет? — Глаза Гран-Луи сверкнули.

— Да. Печеночный.

Жоржу показалось, что на глаза Гран-Луи навернулись слезы.

— Слушай, малыш, — проговорил он, — мне, пожалуй, следует извиниться перед тобой за то, что я плохо отзывался о твоей семье. Я был не прав. Твои родители — благородные люди.

— Есть еще одна новость, — продолжал Жорж. — Мой папа говорил о тебе с министром. У него много знакомых министров, а это был тот, который занимается правосудием. Так вот, папа сказал, что обо всем договорился с ним и тебя вскоре выпустят под залог.

Слеза поползла по щеке Гран-Луи, и он вытер ее рукой.

— Он в самом деле так сказал?

— Ну да!

— Ты уверен в этом, малыш?

— Конечно. Но это не все. Папа еще сказал, что ты очень скоро будешь на свободе и тогда, если захочешь, он возьмет тебя к нам на работу. Будешь жить в нашем доме и заниматься машинами. У нас их много: есть и спортивные, и большие…

— Это… это было бы замечательно. Передай от меня большое спасибо твоему отцу.

Он наклонился ближе к барьеру и просительно взглянул на мальчика.

— Слушай, Жорж. Почему бы тебе не продолжить эту историю о Справедливом, которую ты начал нам рассказывать? Ведь у нас еще много времени.

— Нет проблем, — кивнул Жорж. — А на чем мы остановились?

— Мы остановились на том, как жители планеты Ра похитили Справедливого. Он потерял сознание, а потом очнулся в каком-то странном месте.

— Да, я вспомнил. — Жорж наморщил лоб, подумал немного и заговорил:

— Жители планеты Ра усыпили Справедливого, выстрелив в него из особого пистолета. Этот пистолет излучал особые волны, действующие на мозг. С помощью этого пистолета можно было и убить, и усыпить человека. Они думали, что Справедливый отключен надолго. Только они просчитались: у Справедливого мозг был не такой, как у обычных людей, и волны на него подействовали совсем слабо. Он проснулся и осторожно посмотрел по сторонам. Вокруг него все так и сверкало. И была слышна странная музыка — такой он никогда не слышал. А потом панель перед ним вдруг раздвинулась, и из отверстия появилось существо…

Охранники, находившиеся в комнате для свиданий, потихоньку подходили все ближе. Они тоже слушали, заложив руки за спину. В помещении стало совсем тихо, слышен был только негромкий голос мальчика. Гран-Луи с довольной улыбкой на широком лице слушал его, опершись локтями на стол и подперев подбородок своими огромными кулаками.

— И что же было дальше? — нетерпеливо спросил он. — Рассказывай, малыш…

Рене Бурдье Четвертая пуля

Часть первая

Четверг

Глава первая

«Вы о нем уже позаботились…»

I

Разбуженный телефонным звонком, Роберт Клид протянул руку к аппарату и, поморщившись, снял трубку. Прозвучал любезнейший голос.

— 14 часов, месье Клид.

Клид с трудом удержался от крепкого словца.

— Уже? — проворчал он.

Голос с легкой усмешкой повторил:

— Да, уже…

Клид взглянул на часы, стоявшие рядом с телефоном. Часовая стрелка действительно замерла на цифре 2. Не поблагодарив, он повесил трубку, чувствуя себя разбитым, одуревшим от усталости и сна. Лег он в 8 утра, проведя ночь за составлением отчета по делу Дербле. Исключительно мерзкое дельце, в котором ему в довершение всего едва удалось уберечь собственную шкуру.

Он вновь с благодарностью вспомнил о своем учителе дзюдо. Роланд Дербле был упрямым типом, но зато как забавно он стал гримасничать, когда затрещала его рука! Мигом отбросил свой стилет, прекрасную антикварную вещь, которой не иначе как собирался восхитить Клида, приставив к его горлу. Нет, прекрасная вещь — дзюдо! Без него частное сыскное агентство Роберта Клида на Елисейских полях, 121 не имело бы сегодня директора.

Клид молниеносно вскочил, отбросив покрывала, и уселся на полу спиной к деревянной кровати. Задравшаяся тонкая шелковая голубая пижама оголила нежнейшую кожу — «прямо девичью», как умильно говаривала некогда его матушка. Матери иногда говорят совершенно непонятные вещи, но со временем Клид сам оценил ее слова.

Обладатель этой «девичьей» кожи был на самом деле весьма мужественным: рост метр восемьдесят, квадратные плечи, объемные мускулы, накачанные занятиями три раза в неделю у старого Чанга… Клид был гордостью клана самцов, и Создатель его во всех отношениях баловал. Непослушные черные волосы падали на крутой высокий лоб. Темные глаза, тонкий нос и полные чувственные губы придавали его лицу безусловную привлекательность. Поэтому, как бы ни старался он казаться циничным, очень мало людей, особенно женщин, оставались безучастными к его обаянию. Интерес, проявляемый к нему противоположным полом, можно было оценить по степени мужской враждебности.

Вот таким был сыщик, глупо и несправедливо названный «Шерлоком Холмсом романтических старых дев».

Роберта Клида такое определение только веселило. Он плевал на то, что о нем говорили или думали другие. Ему нравилось его дело и он надеялся однажды доказать, что работает не хуже прочих, прошедших полицейскую школу или нет.

Он, во всяком случае, школу прошел. Лучшую из всех — школу Сопротивления: на счету у него четыре года игр с гестапо. Четыре года практического курса, за которой младший лейтенант с 1940 года получил пять нашивок на рукаве. Париж освобожден, салоны, входить в которые ранее ему воспрещалось, распахнули двери перед молодым героем. Салоны и политика. Ничто из этого не соблазняло «полковника Шарло».

Сама атмосфера столицы вызывала у него отвращение — все эти «бравые вояки», осыпающие проклятиями, плевками и ударами бедных женщин, согрешивших не с тем, с кем надо. Какой жалкий «триумф»! Не дожидаясь прибытия генерала де Голля, второго «Спасителя», которому Франция отдалась за четыре года, он уехал в Первую армию, где вновь стал младшим лейтенантом Робертом Клидом.

Утренние газеты лежали на леопардовой шкуре возле кровати. Клид погладил рукой прекрасную кошачью голову, скользнул пальцами в необъятную пасть и взял, наконец, первую из пачки — «Эклер-Пари». Тут дело Дербле было вынесено на первую страницу в пятую колонку.

НЕТ БОЛЬШЕ ТАЙНЫ ДЕРБЛЕ

РОБЕРТ КЛИД РАЗОБЛАЧАЕТ УБИЙЦУ

«ДАМЫ С ЗЕЛЕНЫМ КОЛЬЕ»,

что была убита собственным сыном,

пожелавшим уплатить карточный долг.

Начиналась статья приятно: «Роберт Клид, подобно фокусникам, вытягивающим на глазах у изумленной публики из рукава кролика великолепных пропорций…»

Клид оценил. Он ненавидел публикации подобного рода, но эта, несомненно, пойдет агентству на пользу. Он сказал сам себе, что при случае можно будет пропустить стаканчик за своих друзей-журналистов. Давно уже это ему не удавалось. Он закурил первую за день сигарету и принялся за чтение.

Статья была весьма хвалебная. Журналист больше с пылом, чем с талантом, преподносил «диалоги» Клида с убийцей, не скупясь на соответствующие комментарии. Затем журналист пустился в описание того, как блуждала в потемках полиция.

«Может быть, никогда, — писал он, — наша полиция не представит уже столь убедительного доказательства своей неспособности, как это было в случае бесконечно долгих заблуждений ведущего следствие комиссара Винсена. По прошествии тринадцати дней после обнаружения трупа богатейшей „дамы с зеленым колье“ этот хмурый Винсен все еще не отказался от своей первоначальной версии: убийство с целью ограбления».

«То, что мадам Дербле была заколота ножом в своей собственной ванне — то, что априори, казалось, исключает версию простого воровства и убийства в состоянии аффекта — его ни в коей мере не убедило. Судья Ребель, поддерживая обвинение, казалось, согласился с этой идеей фикс. Не заявил ли он нам вчера утром, выслушав в своем кабинете семью потерпевшей, а, следовательно, и ее сына, что „…никоим образом не позволительно интерпретировать результаты расследования в ином направлении. Дело будет затяжным, — добавил он, — но нужно рассчитывать на терпение и способности комиссара Винсена, преследующего убийцу. В такого рода делах, — заключил он убежденно (наши читатели знают, что мы далеки от того, чтобы эту убежденность разделять), — время — лучший помощник справедливости“.

Таким образом, убийство могло бы остаться безнаказанным, если бы дочь покойной не обратилась в отчаянии к Роберту Клиду. Всего за три дня он — а это его первое криминальное дело — расставил все по местам, нашел причину и разоблачил убийцу — „неуловимого“ убийцу, по утверждению комиссара Винсена. Месье Ребель не счел возможным дать свою оценку столь благополучного исхода на проходившей спустя несколько часов пресс-конференции. Мы его понимаем. Что касается комиссара Винсена, то он просто-напросто исчез. Стыдливо — да простят нас читатели, — подобно кошке, которая знает, чье мясо она съела…»

Клид криво ухмыльнулся. Этот тип зашел слишком далеко. Сверхлюбезен в его адрес и чрезвычайно суров по отношению к Винсену. Статьи подобного рода не способствуют налаживанию отношений с полицией.

Задребезжавший телефон подтвердил это. Клид отбросил газету, прежде чем снять трубку. Раздался все тот же приятнейший голос, голос Веры, его секретарши.

— Некая мадам Дравиль срочно просит соединить с вами. Перевести разговор на ваш аппарат?

Какое-то время Клид раздумывал. Он не знал никакой мадам Дравиль и к тому же чувствовал крайнюю необходимость разрядиться. Сердито бросив сигарету, начавшую обжигать губы, в пепельницу из оникса, он резко бросил:

— Послушайте меня внимательно, Вера. Вы, конечно, воспитанная девушка, в противном случае вы не стали бы секретаршей Клида. Ясно? Потому ответьте, что меня нет в агентстве, что я долго буду отсутствовать, что я нахожусь в провинции, на другом конце света, если так вам больше нравится; ну придумайте что-нибудь, неважно что, лишь бы меня на сегодня оставили в покое.

Вера ничуть не удивилась, но ответила:

— Эта дама очень настаивает, месье Клид. Она говорит, что это очень важно, что речь может идти о жизни ее мужа. Она утверждает, что он исчез.

Клид прервал ее, прорычав:

— Но Боже мой, что вы от меня хотите? Мало ли что она говорит или о чем может думать. Я провел всю ночь на ногах! Или вы думаете, что я много спал в две предыдущие ночи!

Потом несколько мягче продолжил:

— Знаете, не ломайте голову, моя бедная Вера. Я знаю этот трюк. Муж удрал от своей жены, потому что сыт ею по горло. Это классический случай.

Вера была шокирована:

— О! Месье Клид, вы не знаете…

Клид занервничал, он не чувствовал себя в состоянии продолжать эту дискуссию, и потому опять сорвался:

— Ну да, я знаю! Это мое ремесло — знать то, что пустышки вроде вас, дурехи чертовы, не знают и не будут знать всю свою жизнь. Я вам говорю, что муж ей изменил и бросил; вы меня слышите: бросил! Это, я думаю, ясно?

Вера ответила не сразу. Она тяжело вздохнула. Клид слышал, как она высморкалась. Затем заставила себя извиниться.

— Вы правы. Я не знала… Но она кажется такой несчастной…

Клид был тронут столь непривычным для Веры тоном, и это решило все.

— Хорошо, — сдался он, буркнув: — переведите разговор на меня.

Подождал несколько минут. Бледный зимний день брезжил сквозь щели в оконных шторах. Мебель в комнате была светлых тонов, современная, с четким геометрическим контуром. Электрический радиатор, обогревавший комнату, немного перестарался — стало жарковато. Клид растянулся на кровати, полностью разоблачившись. Он уже начал сожалеть, что так быстро поддался на уговоры Веры. Усталость брала свое…

Аппарат затарахтел. Он поднес трубку к уху.

— Месье Клид?

Голос был низкий, немного глуховатый. «Благовоспитанный», — подумал он, решив быть учтивым.

— Мой секретарь, — спокойно начал он, — сообщила, что вы настаиваете на разговоре со мной.

Женщина облегченно вздохнула.

— Да, я уже объяснила мадемуазель… Я вас, конечно, беспокою, месье Клид. Но мне так нужно поскорее вас увидеть… Мой муж…

Клид ее прервал.

— Секретарь ввела меня в курс дела, — бросил он. — Я благодарен за доверие, которое вы оказываете нашему агентству. К сожалению…

Она в свою очередь не дала ему закончить фразу, расплакавшись.

— Я очень вас прошу, не говорите мне, что вы отказываетесь от расследования. У меня одна надежда на вас. Это будет ужасно, если вы откажетесь. Не решайте сразу, подумайте, месье Клид. Я вас прошу.

Она говорила отрывисто и страстно. Клид легко представил ее с кругами вокруг глаз, рукой сжимающей телефонную трубку — рукой утопающего, хватающегося за соломинку. Он готов был уже повесить трубку, но женщина взяла себя в руки. Нет, это не работа для его агентства — история с улизнувшим мужем… Женщина заговорила вновь, прежде чем он на что-то решился.

— Мне нужно вас увидеть, нужно…

Клид решил разом со всем покончить.

— Вы известили полицию? — спросил он.

— Нет.

Женщина ответила очень быстро, так, будто этот вопрос показался ей несправедливым.

— Между тем это первое, что вы обязаны были сделать, — грубо буркнул Клид. — С вещами подобного рода прежде всего имеет дело полиция, мадам. За счет наших налогов они даже создали специальную службу. Они называют ее…

Казалось, она его не слышит. Она вновь повторила «нет» совсем тихо.

— В таком случае… — попытался закончить он.

— Нет! — Теперь она почти кричала. — Только не полиция, я не хочу, я не могу. Постарайтесь меня понять из чувства сострадания. Только вы можете что-то сделать. Только вы…

Клид выругался, не стесняясь собеседницы.

— Приезжайте, — настаивала она. — Я заплачу столько, сколько понадобится. Вот мой адрес: улица Ранелаг, 53. Третий этаж. Мадам Дравиль, мадам Жан Дравиль. Я сегодня никуда не пойду. Если что-то произойдет раньше чем вы решитесь, я вновь позвоню.

Клид машинально взял блокнот и записал адрес. Мадам Дравиль настаивала.

— Я вас умаляю. Я дошла до предела… Я…

Клид подумал, что надо будет встретиться с Вернье. Это слегка сняло напряжение.

— Послушайте, — бросил он. — Рассчитывайте на нас. Один из моих детективов навестит вас сегодня же.

Она пробормотала нечто похожее на благодарность. Даже не стараясь понять, что, Клид почти бросил трубку. Его вновь охватила злость на Веру. Что за нужда заставила ее повесить ему на шею это дельце? Он обозвал ее в душе неизлечимой идиоткой, пообещав себе как можно скорее от нее избавиться, и позвонил служанке, чтобы принесла завтрак.

Пятидесятилетняя женщина была столь же уродлива, как и предана. Он называл ее «моя дуэнья», подшучивая над ее наклонностями, и был крайне привязан к ней за ее безотказность. Она молча выслушала его распоряжения и тотчас же отправилась на кухню.

Клид слышал, как закрылась дверь. Он встал и, недовольно бурча, направился в ванную.

II

В половине четвертого Клид остановил свой «альфа-ромео» перед домом 53 по улице Ранелаг. Снег вновь падал на заледенелый асфальт, делая совершенно невозможным управление машиной. Клид предпочел немного пройтись пешком. Он пересек тротуар и вошел в холл, где на стене висела табличка с перечнем всех квартиросъемщиков.

Детектив бросил взгляд на список. Так, третий этаж… Две квартиры, как и на каждом этаже. Справа и слева. Слева жил некий месье Дармон, издатель. Справа — Дравили, без указания профессии мужа.

Клид поднялся на лифте, не спеша вышел из кабины («Спуск запрещен» — прочел он, перед тем как закрыть стальную дверь) и позвонил в квартиру справа. Решение приехать самому пришло внезапно. Душ благотворно повлиял на него, он вдруг почувствовал себя в хорошей форме и прекрасном настроении. Он уже не думал столь мрачно о Вере и всю дорогу из агентства размышлял лишь о том, как извиниться за свою грубость.

Он надел свой серо-стальной костюм и пальто темно-серого цвета. Серовато-жемчужный галстук красовался на безупречной рубашке, отглаженной «дуэньей». Без фетровой шляпы, оставленной в машине, Клид казался моложе, чем был на самом деле — тридцать два года и один месяц, если точно.

Жюльетта Дравиль открыла ему сама, оказавшись невысокой, скорее даже миниатюрной женщиной лет под сорок. Ее можно было бы назвать красивой, если бы ее лицо не несло на себе следов такой безумной усталости. Просторное шелковое платье, крайне простое и изысканное, чудного изумрудного цвета, скрывало ее фигуру до пят. Очень красивые глаза небесной синевы вспыхнули, когда Клид представился. Он проследовал за ней в небольшой салон, выслушивая бесконечные слова признательности.

Жюльетта Дравиль, должно быть, долго плакала и казалась бесконечно утомленной. Она рухнула на канапе, обхватив колени руками, склонив голову, жалкая и совсем растерянная. Руки ее дрожали. Клид чувствовал, что немного нервничает при виде такой угнетенности. Это было неприятно. Он удивленно пожал плечами, располагаясь в кожаном кресле напротив, перекинул ногу на ногу и, не спрашивая разрешения, закурил. Он чувствовал необходимость выглядеть солидно.

Жюльетта Дравиль еще раз поблагодарила его. Клид с раздражением подумал, что отныне она будет держать его на крючке, ни на минуту не отпуская, отравляя его дни до тех пор, пока ее муж не будет найден либо не вернется сам. Он проклинал себя за то, что пришел сюда. Эта женщина была прилипчива и чертовски надоедлива. Вытерев глаза, она попыталась благодарно улыбнуться. Клид взял разговор в свои руки.

— Что вас заставило считать, что ваш муж действительно исчез? — спросил он, делая упор на последние слова.

Жюльетта Дравиль ответила не сразу. Она старалась взять себя в руки. Голос Клида вернул ее в самую гущу драмы. Слезы брызнули вновь из-под бледных ресниц.

— Он уехал вчера утром на машине, — произнесла она наконец. — Отправился в окрестности Солони на съемки фильма.

— Что? — Клид был удивлен. — У него роль в кино?

И тут же почувствовал, что ляпнул что-то не то. Лицо Жюльетты Дравиль внезапно стало непроницаемым, а взгляд буквально обдал его океаном недоверия.

— Извините, — заспешил Клид, невольно пытаясь выкрутиться, — я редко хожу в кино и неспособен вспомнить фамилию хотя бы одного артиста…

Хозяйка ему помогла.

— Мой муж очень известен, — ответила она почти безразличным тоном. — Он играл главные роли в нескольких фильмах. Последняя его картина «Удача Дон Жуана» была в прокате в «Рексе» еще на прошлой неделе.

Клид слегка улыбнулся, чего она, впрочем, не заметила. Он подумал о том, что действительно вляпался; этот тип, должно быть, сбежал с одной из партнерш. Он вспомнил, о чем твердил Вере, еще не зная своей клиентки. Жюльетта Дравиль могла сказать «прощай» своему супругу-дон-жуану, «очень известной» звезде кинематографа. По крайней мере, распрощаться на время с этим обрюзгшим фатом.

Она продолжала.

— Жан должен был звонить мне вечером. Он этого не сделал. Я бы не беспокоилась, если бы вчера вечером не позвонил его режиссер, часов в одиннадцать…

Клид посмотрел ей прямо в глаза. Такое ослепление казалось ему столь удивительным, что было даже трогательным.

— Ваш муж мог задержаться из-за аварии, несчастного случая, — попытался вставить он.

Жюльетта медленно покачала головой.

— Нет, — ответила она. — Жан позвонил бы мне, а если бы произошел несчастный случай, то кто-нибудь меня уже уведомил бы. Жандармерия… госпиталь… Я думала об этом всю ночь.

— Несомненно, вы правы, — спокойно подтвердил Клид. — В таком случае нужно взвесить другие варианты, как вы думаете? Что-то более подходящее…

Она внезапно подняла голову.

— Вы имеете в виду другую женщину, не так ли? Вы думаете, он уехал с другой?

Не спуская с нее глаз, он, улыбаясь, кивнул. Ее глаза вдруг совершенно высохли, и Клид прочел в них негодование.

— Нет, тысячу раз нет! Ваше предположение абсурдно!

Ее протест прозвучал не убедительно, и Клид улыбнулся еще шире. Женщина покраснела и отвела взгляд.

— Жан не изменял мне. — Она говорила очень мягко, будто старалась убедить саму себя. — Он любил меня всегда. Он относился ко мне с той же страстью, что и в первые дни нашего брака.

Клид начинал скучать. Он бросил взгляд в окно. Снег налипал на стекла. Он подумал о том, как холодно на улице. Мысль оказаться за рулем машины и вновь исполнять танец шимми отбивала всякое желание уходить. Тут было так приятно…

Он освободился от пальто, бросив его на спинку кресла. Понимая, что молчание все более тягостно для женщины, он все равно не нарушал его. Она слегка пошевелилась, вцепившись ногтями в бедра, пытаясь задержать припадок истерии. Клид поискал глазами звонок, чтобы вызвать, в случае необходимости, служанку, шаги которой слышались в других комнатах.

Его сигарета потухла. Он взял другую, помял ее и постучал слегка о ноготь, прежде чем закурить, как делал это во время войны, да так и не избавился до сих пор от этой привычки. Он почувствовал взгляд Жюльетты Дравиль, следившей за каждым его движением. И тут в его мозгу промелькнула мысль. Нет, без всяких сомнений, он идиот, но все же стоило бы выяснить…

Он выпустил колечко дыма.

— Что заставляет вас думать о преступлении?

Вопрос заставил Жюльетту Дравиль вздрогнуть. Во второй раз она отвела глаза.

— Я не знаю. — Голос ее был неуверенным. — Предчувствие…

Клид чувствовал — она пытается что-то скрыть. Это неприятно кольнуло. Встав, он шагнул к ней. Она с беспокойством смотрела, как он приближается — спокойный и уверенный в себе, — и вдруг не выдержала, зарыдала.

Клид вздохнул, взял ее за руки, отвел их от лица, чтобы они не закрывали глаз.

— Что это за история с предчувствиями? Такое же предчувствие мешает вас обратиться в полицию? Вы меня считаете полным идиотом, мадам Дравиль?

Она отрицательно покачала головой. Клид в нетерпении щелкнул языком.

— Достаточно! — Теперь он говорил с ней резко. — Я уже слышал эту песню, надоело! Я хочу рассказать вам о вашем предчувствии. Вы знали о том, что муж вам изменял. И вы его убили, чтобы покончить с этим. Только вернувшись к себе, вы вспомнили, что оставили улики. И вы подумали о том, что с моей помощью можете все устроить. Частный детектив ведь существо продажное, не так ли? За немалую плату, конечно. Но вот…

Он слегка передохнул, прежде чем продолжить.

— Вот малость, о которой вы не подумали, такая малость…

Она смотрела взглядом приговоренного к смерти.

— Эта малость состоит в том, что Клид никогда не продается, а уж тем более в подобных комбинациях.

Она брезгливо посмотрела на него. В какой-то миг казалось, она вцепится ему в лицо.

— Вы подлец, подлец, подлец!

Клид с силой оттолкнул ее. Она казалась совершенно опустошенной. Не обращая больше на нее внимания, Клид взял пальто и, перекинув его через руку, направился к двери, испытывая страстное желание поскорее убраться отсюда. Это была неприятная ситуация, и интуиция подсказывала, что лучше удалиться. А интуиция его подводила редко.

Так было и на этот раз. Он не дошел еще до дверей, как вскочившая Жюльетта Дравиль поспешила к нему в надежде остановить. Клид обернулся — она была на грани обморока.

Он поспешно обнял ее за плечи и заставил вернуться на место, ласково уговаривая:

— Доверьтесь мне, расслабьтесь, я попытаюсь вам помочь.

Женщина взяла его за руки, подняв взгляд, полный слез.

— О, да, — промолвила она, — да… мне нужна помощь.

Клид в знак согласия слегка сжал ее руку.

— Конечно. Но прежде всего скажите мне, за что вы его убили…

III

Комиссар Винсен дремал в своем бюро, откинув голову на спинку кресла, вытянув ноги под столом и бессильно свесив руки. Рядом со школьной чернильницей его сигарета дотлевала в пасти черного льва, служившего пепельницей.

Уже два дня он вел нормальную жизнь, с отдыхом в установленные часы и сном в своей постели. Мадам Винсен готовила его любимые «простые домашние лакомства». Обеденный мусс с шоколадом все еще тяжелым грузом лежал в желудке. По крайней мере, это не тушеная говядина. Было бы чересчур — проглотить и то, и другое, зная свое вялое пищеварение.

Комната пропахла табаком, окурками, десяток раз зажженными и в конечном счете заброшенными на краю стола или раздавленными каблуком. Старые досье покрылись пылью, громоздясь штабелями с того дня, как он засел в бюро номер 47. Ни одна уборщица не рисковала зайти к Винсену. Бывало, призадумавшись об этом, он по вечерам приоткрывал окно для «обновления воздуха». Но подобные мысли приходили к нему крайне редко, особенно в зимние месяцы.

Он один был способен выдержать подобную атмосферу, находя ее даже очень подходящей. Сослуживцы тщательно избегали визитов к нему; что же до подчиненных инспекторов, те входили в бюро лишь по настоятельной просьбе своего патрона. В полиции никогда не называли бюро комиссара Винсена не иначе как «медвежья берлога». И все знали о чем идет речь, и о ком.

Винсену это не казалось несправедливым. Ему все было безразлично.

Он захрапел. Его сиеста всегда заканчивалась так: громким храпом.

Потом он вздрогнул и открыл глаза. Из-под стола приятно грел электрорадиатор. Винсен фыркнул, — протер глаза и зябко потянулся. В бюро чувствовалась прохлада. Сигарета уже погасла. Он вытащил ее, вновь прикурил и поднялся.

Войдя, он бросил свое пальто на стол. Теперь подняв его и порывшись в карманах, тяжелым шагом направился к окну. В стекле отразилась широкоплечая коренастая фигура крестьянина из Руерга — оттуда он был родом.

Винсен имел репутацию самого хмурого комиссара в парижской полиции. У него на лице редко было написано желание если уж не улыбнуться, то хотя бы стать приветливым. Человек-скала, стоящий на своем месте, «в своем ряду», как без устали вечерами повторял он мадам Винсен, рассказывая ей о историях «Дома».

Но сейчас комиссар задержал свой взгляд на Сене. По реке поднималась баржа, вспенивая воду своим тяжелым форштевнем. Крышки люков исчезли под слоем снега. На корме Винсен различил силуэт моряка в непромокаемом плаще. Тот курил трубку, укрывшись в рулевой рубке. О чем он мог думать?

В памяти комиссара всплыла песенка, с успехом исполнявшаяся до войны Ли Готи:

Не думай ни о чем, течение реки сделает нас бродягами…

Потом шло судно под названием «Проходи мимо». Его сирена переливчато засвистела. Двое мальчишек остановились на берегу реки и какое-то время следили за скользящей по ее середине посудиной. Комиссар забавлялся, наблюдая за ними. Судно опустило свою трубку, приближаясь к мосту Сен-Мишель. Когда оно скрылось за быками моста, ребята помчались искать иных развлечений.

Комиссар вернулся к столу и сел. Трехэтажная связка бумаг ожидала его внимания. Текущие дела… Винсен безрадостно посмотрел на них. Он ненавидел бюрократическую сторону дел: отчеты, подведение итогов, антропометрию.

Сигарета его давно погасла. Он выплюнул ее на паркет и раздавил каблуком. Затем, вытянув ноги к радиатору, взял одно из дел, раскрыл его и принялся читать, но отказался от этого после третьей строки и закрыл папку. Все это могло подождать еще несколько минут. Он достал своей кисет с табаком, блокнот курительной бумаги. Табак был свежий, приятный для пальцев завзятого курильщика.

Скручивая сигарету, Винсен подумал о бутылочке старого винца, которая, к сожалению, заканчивалась. В полдень он даже не решился пропустить маленький стаканчик, который поднесла жена. Эта бутылка была последней в его прошлогодних припасах, привезенных из провинции. В этом году он не смог совершить свой традиционный «маленький набег» из-за чертового гриппа, приковавшего его к постели в последний момент перед отъездом. Комиссар подумал, что надо написать кузине Сиреди.

Телефон зазвонил именно в тот момент, когда он хотел провести языком по бумаге «жоб», названной так, наверное, потому, что она предназначена для небогатых курильщиков. Прежде чем снять трубку, он тщательно скрутил сигарету, послюнявил ее и только после этого ответил.

— Комиссар Винсен, — бросил он, поднеся трубку к уху.

Свободной рукой поискал спички в карманах пальто, положил коробок на стол рядом с сигаретой. Слушал он собеседника нахмурив брови, качая тяжелое пресс-папье. Время от времени невнятное бормотание срывалось с его губ. Мало-помалу в его маленьких глазках стали появляться искорки удовлетворения. Машинально он вернул дело на место, в первую пачку.

— Хорошо, месье заместитель. Конечно…

Стекла зазвенели от порыва ветра. Винсен посмотрел в окно. Снег валил густыми хлопьями. День начинал угасать, между тем была еще только половина четвертого. Чертовски рано!

— Согласен, месье заместитель. Пресса уже в курсе? Отлично, тем лучше. Я бы предпочел…

Нет, это настоящая буря, способная разнести в куски проклятые стекла.

— Да, да, я займусь, месье заместитель. Мои наилучшие пожелания…

Он положил трубку, позвонил посыльному, зажег спичку и прикурил сигарету, все еще глядя в окно.

— Месье комиссар…

Винсен повернул голову.

— Вот-те на, Берже! Уже на службе?

— Полчаса уже, — ответил посыльный, довольно ухмыляясь.

Суховатый, чертовски подвижный, было — заметно, что он чувствовал себя не в своей тарелке под взглядом комиссара, но тем не менее стоял на вытяжку — не из уважения к тому, а скорее от нетерпения.

Винсен стряхнул пепел.

— Хорошо, — надменно бросил. — Самое время показать, что вы из себя представляете: смышленый вы парень или полный идиот, подобно большинству ваших коллег. Узнайте мне тотчас же: первое — номер телефона Жана Дравиля, киноартиста, улица Ранелаг, 53, это не составит труда; второе — время отправления ближайшего поезда на Орлеан, что не сложнее первого. Ясно? Отлично. В вашем распоряжении пять минут!

Берже козырнул и вышел. Винсен слышал его торопливые шаги по коридору, пока снимал трубку, чтобы связаться с женой.

IV

Жюльетта Дравиль умоляюще сложила руки.

— Нет, месье Клид, я не убивала Жана. Я клянусь вам, что подобная мысль никогда не приходила мне в голову. Я не знаю, сможете ли вы понять, поймете ли вы… Я…

Она запнулась, ожидая поддержки, дружеского внимания. Клид оставался безмолвным. Жюльетта Дравиль нервно тряхнула головой. В ней появилось что-то демоническое с этими прядями волос, закрывающими лицо, и безумно изломанным ртом. Платье открывало часть еще молодой шеи и тонкое белье.

— У меня не было любовных связей до него. — Она покраснела. — Он был первым. И ничто не могло оторвать меня от него. После каждой интрижки он возвращался ко мне таким же, каким был на свадьбе, точно таким…

Беседа приобрела доверительную окраску. С напускным безразличием Клид позволил ей высказаться, но его мозг регистрировал каждое слово с невероятной точностью.

— Он был еще ребенком, нежным и слабым, — продолжала она. — Я была ему нужна, да и сама не могла представить себе жизнь без него. И после этого вы хотите, чтобы я его убила?

Клид отметил, что она говорит так, будто ее муж действительно мертв. И был убит. Она быстро произносила спой монолог глухим голосом, размеренно, подавшись вперед, с устремленным в пустоту взглядом. Ей хотелось освободиться от воспоминаний.

— Это правда, — призналась она, — что я не забеспокоилась, не дождавшись от него телефонного звонка вчера вечером. Но я обманула вас, сказав, что испугалась лишь после звонка постановщика. Это ложь. Просто мне было тяжело. Я с самого начала подозревала, что Жан повез с собой женщину. А…

Женщина заколебалась, стоит ли рассказывать дальше. Мешала стыдливость или, может быть, гордость. Она вздохнула.

— Я провела ужасную ночь, борясь с ревностью. После этого дрожала все утро. Жан знал, что одно слово может меня обрадовать. К половине двенадцатого я решила поделиться своим беспокойством с подругой. Позвонила, она назвала меня ненормальной и выругала как следует. Мне это было необходимо. Я вновь почувствовала себя увереннее. Затем около часа, когда раздался телефонный звонок, я была уверена что это Жан. Я тут же все забыла, все простила. Но это был не он, а женщина со странным акцентом. Она сказала…

Она задохнулась. Клид привлек ее голову к своей груди и слегка погладил по волосам. Только сейчас он заметил седину в темных прядях.

— Она вам сказала?..

Жюльетта Дравиль медленно расслабилась, подняла голову и взглянула на него. Клид смотрел на нее с сочувствием. Она решила, что нашла друга, что он перестал подозревать ее и готов прийти ей на помощь.

— Она мне сказала: «Вы не увидите больше своего мужа живым». У меня вырвался крик. Она рассмеялась. Я просила ее сказать, что произошло с Жаном. Она повесила трубку, не проронив больше ни слова. Вот с этого момента я действительно начала волноваться. Сначала я подумала известить полицию, но потом решила, что они посмеются надо мной. Мне вспомнилась статья в утреннем выпуске «Фигаро» с вашим именем. О вас написали много хорошего…

— Журналисты часто пишут обо мне хорошее, — усмехнулся Клид. — У меня много друзей в их среде. В любом случае вы поступили правильно, обратившись ко мне. Постараюсь вам помочь. Со своей стороны попытайтесь откровенно отвечать на мои вопросы.

Она кивнула в знак согласия. Клид слегка оттолкнул ее. С некоторых пор он смотрел на нее с неподдельным интересом. Ее рассказ действительно начинал его интриговать. Он не знал еще, чем все обернется, но время не будет потрачено напрасно, в этом он был уверен.

Она робко улыбнулась ему, и он захотел узнать, что стоит за ее улыбкой. Надеялась ли она выиграть свою партию? Он сказал себе, что нет. Жюльетта Дравиль казалась достаточно умной, чтобы лелеять подобную иллюзию. Он старательно обдумал вопрос, прежде чем прервать непродолжительное молчание.

— Как складывались ваши отношения?

Он знал, что на этот раз она не солжет.

— Очень плохо, — горестно покачала она головой. — Жан мне изменял. Уже давно он перестал мной интересоваться. Он вел, в некотором роде, вольный образ жизни. Я видела его редко и только тогда, когда нужно было обсудить один из его контрактов. Ведь до нашей свадьбы я была его импресарио… В остальное время он здесь никогда даже не обедал. Возвращался домой только на ночь…

— Каждый день?

— Почти каждый день. У него своя комната. Я слышала, как он проходит через салон…

— Случалось ему приводить с собой женщин?

Она сжала пальцы.

— Да. — Ее голос был подобен дуновению ветра. — Иногда он был не один.

— Знали вы этих женщин?

— Нет. Я не видела их. Они проходили через салон. Я слышала смех, обрывки фраз. Я знала. После этого я плакала всю ночь.

— Доводилось вам в благоприятный момент говорить ему о его поведении?

— Первое время — да. Но я уже давно перестала от него чего-то требовать. Он не любил сцен.

Клид кивнул в знак согласия.

— Как он чувствовал себя в последнее время? Не казался нервным, чем-то озабоченным?

— Абсолютно нет, — сказала она. — Он был как никогда весел. Этот фильм ему нравился, он говорил, что это будет его лучшая роль. Он обнял меня вчера перед отъездом. Это произошло впервые за два последних года.

— Вы хотите сказать, что он не… посещал… своего импресарио?

— Он хотел поделиться со мной новостью о предложенных ему съемках в Квебеке. И лишь только уходя…

Она вздохнула.

— Я подумала, что он разыграл передо мной комедию; все же я была счастлива.

— В котором часу он покинул вас?

Жюльетта Дравиль вновь овладела собой. Ниточки морщин избороздили ее лоб, будто она размышляла или хотела показать, что с трудом пытается уточнить время.

— Должно быть, между девятью тридцатью и десятью часами. Скорее в десять часов, но не позже.

— Хорошо, — согласился Клид. — Скажем, в десять часов. В конечном счете это не столь важно. Он не говорил, что прихватит с собой пассажира?

— Нет. Он путешествовал всегда один. Терпеть не мог оказывать услуги.

Клид поднялся и вернулся к своему креслу. У него затекла нога, он вытянул ее и поморщился. Клид отдавал себе отчет, что ничуть не продвинулся. Надо вести игру пожестче.

— Не было ли перед его отъездом звонка, письма, нежданного визита?

Морщинки вновь покрыли лоб Жюльетты Дравиль.

— Естественно, письма были. Он всегда получал большую почту. Но я не могу вам сказать точнее… Горничная приносит их, как только он проснется, она может сказать точнее. А относительно визита могу сказать точно — никто не приходил.

— Спасибо. Телефон?

— Я переводила звонок в его комнату. Один — единственный. Слышала, как он согласился на половину двенадцатого утра. Было около восьми тридцати. Он только что принял ванну.

— Об этом звонке он вам говорил?

— Уходя, он мне действительно сказал, что очень торопится, что в Блуа его ждет друг к завтраку.

— Назвал имя?

— Сказал мне просто «друг», и ничего больше.

Характерный визг тормозов донесся с улицы, сопровождаемый криком женщины. Жюльетта Дравиль вздрогнула.

— Как скоротечно все, — произнесла она, словно размышляя вслух. — Несчастные случаи, любовь, смерть…

Клид не ответил. Хорошо, что Жюльетта Дравиль обещала говорить правду, но у него было смутное чувство, что она что-то скрывает. Что же в конечном счете? Ибо не могло все быть так просто, как она излагала. Он был совершенно убежден, что история о женщине, сыгравшей роль вестника судьбы, слишком надуманна. Но чего он не понимал, так это почему Жюльетте Дравиль пришла в голову подобная мысль, как и того, что она от этого ждала. И еще меньше — почему она обратилась к нему, а не связалась обычным путем с полицией. С ними это могло бы проскочить. «Роман безутешной возлюбленной» их вполне бы устроил, почему бы и нет? В полиции так сентиментальны…

«Но все-таки, чего она ждет от меня? Чем я ее устраиваю в этой истории? Что я создам ей алиби? Что я позволю исчезнуть трупу? Что я загримирую убийство в самоубийство? Что примусь сваливать вину на другого? Вместо прямого ответа она продолжает морочить мне голову, словно полному идиоту. Возможно, она подумывала предложить мне взятку за укрывательство ее мерзких деяний. Но видя, что план не удался, решила меня разжалобить». Клид удовлетворенно улыбнулся, констатируя про себя: «С ума сойти, до чего могут иногда дойти даже умные женщины».

Когда он вновь посмотрел на Жюльетту Дравиль, та расправляла складки на платье. Внешне она вроде бы расслабилась, но неуверенные жесты разоблачали показное спокойствие. Она, должно быть, изо всех сил старалась взять себя в руки, мобилизовав всю свою волю.

Слышно было, как горничная напевала в соседней комнате, изрядно фальшивя и неприятно спотыкаясь на высоких нотах, непривычных для ее простенького голоса. Клид едва преодолел желание крикнуть, чтобы она заткнулась. Его удержало только нежелание попасть в глупое положение.

Он поднялся, прошелся по салону. Об обстановке можно было спорить. Представлены там были все стили, и все выглядело случайным. Старинный Севр привлек его внимание и на мгновение задержал взгляд. Прекрасная вещь. Подлинно прекрасная. Что она делала в этой странной компании? Подарок, помещенный здесь из простой любезности?

Клид уже готов был задать вопрос Жюльетте Дравиль; ему не терпелось узнать, не ошибается ли он. Но потом он решил, что и так потерял много времени. Картины были столь же заурядны, как и мебель. Огромное количество нечищеного серебра… Да, состояние Дравилей явно не из глубокой древности.

Он вновь остановился перед хозяйкой. Их взгляды встретились. Клид смотрел холодно и тяжело. Теперь у детектива была своя версия происшедшего.

— Где вы нагнали вашего мужа?

Вопрос был задан твердо и холодно. Ему показалось, что она вздрогнула. Но это был лишь миг: легкая дрожь губ, не более.

— Но я его не нагоняла, — запротестовала она.

Клид не настаивал. Он снова повернулся к старинному Севру. Вопреки удивительной силе воли Жюльетта Дравиль не смогла противостоять ему. Прямые вопросы ее сбивали. Клид подбросил свой случайно, она на него не ответила. А был ли он готов утверждать, что она накануне встречалась с мужем там, куда он отправился? В Блуа, по ее утверждению, или где-то еще? Убила ли она мужа? Вот на что ему предстояло дать ответ.

Служанка затянула новый романс. Клид шагнул к дверям и велел ей замолчать. Девушка беспрекословно повиновалась. Он вернулся назад. Закинув ногу на ногу, Жюльетта Дравиль болтала розовым шлепанцем.

Зазвонил телефон. Хозяйка взвилась, как пружина. Клид уже держал руку на аппарате.

— Комиссар Винсен, полиция. Я хочу поговорить с мадам Дравиль.

Клид не задумался ни на секунду.

— Я брат мадам Дравиль, — ответил он.

Жюльетта Дравиль хотела вырвать трубку, он оттолкнул ее, не сильно, но решительно.

— Хорошо, очень хорошо, — пробормотал комиссар.

— Моей сестры нет, — быстро продолжал Клид. — Если хотите, можете связаться с ней примерно через час. Или можете передать через меня…

У Винсена вырвался вздох облегчения.

— Мне бы хотелось, дорогой месье…

— Визор, комиссар.

— Месье Визор, — послушно повторил Винсен. — Это дело деликатное. Ее муж найден в 2 часа убитым в номере отеля по улице Жанны д’Арк в Орлеане. С пулей в сердце. Нас только что известили…

Клид не мог не выругаться. Комиссар продолжил.

— Прошу прощения, месье… Ви…

— Визор, — вежливо повторил Клид.

— Благодарю. Я был, быть может, грубоват. Пожалуй, лучше, если вы все сами объясните сестре…

— Естественно, — подтвердил Клид. — Рассчитывайте на меня.

— Посоветуйте ей, — продолжал Винсен, — не уходить из дома. Нам будет нужно…

Он нес околесицу, бедняга. Клид вообразил его поправляющим галстук или стучащим пальцами по столу. Это позволило ему найти нужное слово: «освидетельствование».

Клид повесил трубку, поблагодарив. Неизбежность встречи с Винсеном немного его расстроила.

— Что это? Чего хочет от меня полиция? Он мертв, да? Его убили?

Жюльетта Дравиль набросилась на него с вопросами, задавая их замогильным голосом. Клид прислонился спиной к стене, непроницаемый, с оценивающим взглядом. Мертвенно-бледная женщина принялась его трясти. Он не шелохнулся.

— Ну ответьте же, скажите что-нибудь, не оставляйте меня в неизвестности, я имею право знать!

Она уже кричала. Клид сознавал, что она так просто не сдастся. Ему даже доставляла известное удовольствие мысль, какой камень повиснет на Винсене.

— Полиция просит вас не покидать квартиру, — нейтрально сообщил он.

Она взвилась.

— Где Жан? Я хочу поехать к нему. Быть может, я ему нужна…

Клид зло оборвал ее:

— Конечно нет, вы о нем уже позаботились.

Он почувствовал, как у нее ослабели руки, но даже не шелохнулся, когда она упала навзничь, — ограничившись звонком горничной, и ушел в соседнюю комнату в поисках другого аппарата.

V

«Предположение об убийстве с целью ограбления, выдвинутое полицией, не выдерживает критики, учитывая практически затворническую жизнь жертвы, не принимавшей никого, кроме своей подруги, дамы того же возраста, что и он. В подобной обстановке сама жертва, члены ее семьи…»

Вера вздохнула. Вот уже который час она не отрываясь печатала отчет.

Поднявшись, она прижалась лбом к оконному стеклу. Красивая тридцатилетняя девушка, чьи длинные волосы цвета старой меди ниспадали на плечи крупными локонами, рассыпая там и сям золотистые блестки. Они красиво обрамляли округлое лицо с высокими скулами, оттеняя удивительно выразительные глубоко посаженные глаза цвета морской волны.

Она казалась и умной, и чувственной. Хрупкий стан танцовщицы делал ее притягательной для мужчин. И она действительно принадлежала к той категории женщин, которых вечно обсуждает противоположный пол во время перекура. «Роковая женщина», — говорят дамы с претензиями, высокомерно поджав губы.

Снегопад на улице уменьшился. Вера взглянула на небо. Оно было темно-серым, значит, такая погода еще надолго.

По дороге медленно ползли автомобили, покрытые снегом. Ребятишки забавлялись бросанием снежков в прохожих. Один из снежков попал тучному прохожему в шляпу, тотчас слетевшую на землю. Он разгневанно погрозил ребятам кулаком. Вера искренне, по-девичьи, рассмеялась. Ребята бросились врассыпную. Но бояться было нечего — мужчина, казалось, был удовлетворен. Подняв шляпу, отряхнув ее и вновь надев, он зашагал своей дорогой.

Вера вспомнила, что Клид предоставил ей два дня отпуска. Утром она отправила посыльного в агентство, чтобы взять билет в спальный вагон поезда на Гренобль. Два дня свободы без телефона, без машинки и отчетов, вдали от этого невозможного типа, циничного, самоуверенного, большого любителя женщин и спорта.

На губах Веры появилась горькая улыбка, она невольно взмахнула рукой. Не расслабляться! Ее поезд отправляется в десять вечера. Осталось меньше шести часов. Она вновь уселась за маленький столик с пишущей машинкой и принялась методично стучать по клавишам.

«Дербле-младший, вдруг зачастивший в дом по проспекту Опера, бал, что называется, заядлым игроком. Кончилось тем, что мать отказалась выдавать все возрастающие суммы, вызванные его порочной страстью. Из-за этого он несколько раз угрожал ей. Напуганная, она запретила ему переступать порог ее дома. Поэтому у Роланда Дербле было превосходное алиби, проверенное полицией. Впрочем…»

Вера занервничала. Текст становился нечитаемым. Фразы путались, перечеркивались, тяжеловесные буквы теснились в неровном ритме почерка. Обычно Вера легко расшифровывала подобные каракули, но здесь Клид поистине превзошел себя. У нее появилось желание взять пальто и шляпку и забросить к чертям все: бюро, отчет, Клида.

Но она прекрасно знала, что не сделает этого. Из-за Клида, для Клида. И что толку? У него для нее всегда находились лишь неприятные слова, как если бы он постоянно пытался обидеть ее, унизить. В самом ли деле он никогда ею не интересовался? Должно быть, принимал ее за шикарную мебель, являющуюся гордостью его агентства.

Вера закурила сигарету и на пять минут расслабилась. Это стало ее привычкой: при необходимости хорошенько поработать — расслабиться на миг, как она говорила. Клид никогда не делал замечаний, находя ее в таком состоянии. Он считал ее чрезвычайно работоспособной и целиком полагался на нее, никогда этого не показывая. Она была самой способной во всей его небольшой команде.

Телефонный звонок раздался, когда ее пять минут уже истекли.

Вера выбросила сигарету, прежде чем снять трубку. Она узнала нетерпеливый голос Клида.

— Вера? Прикажите Клеру поднять все сведения о некоем Жане Дравиле, живущем в Отей…

Она не разобрала.

— В Аркей?

Клид торопливо повторил:

— Отей. Вы меня хорошо слышите? Отей, дом 53 по улице Ранелаг. Дальше. Срочно откройте дело и свяжитесь со мной сегодня вечером в 10 часов в кафе Крике, в Орлеане.

Вера нервно крутила карандаш.

— Невозможно, месье Клид, в 10 часов отходит поезд на Гренобль, и я буду там…

Послышался веселый смех.

— Ах, да, я забыл. Отлично, тысяча извинений, Вера. Для вас снег растаял. У нас работа, срочная, много работы.

Вера вздрогнула, словно пронзенная электрическим током. Хватит с нее кавалерийских методов, которые использовал Клид.

— Ничего не поделать! — Она пыталась говорить спокойно, но Клид почувствовал ее напряжение. — Я купила билет в спальный вагон, родители ждут меня, и все детективы мира, включая и вас, не смогут ничего изменить…

Клид неловко извинился.

— Ну ладно, тем хуже, Вера. Я надеялся… Воспользуйтесь отпуском получше, малышка.

Вера была сражена этим видимым спокойствием и тотчас пошла на попятную.

— Клид… Месье Клид, договорились. Сегодня вечером в 10 часов в Крике. Я записала.

В трубке послышался раскатистый смех Клида.

— Я был уверен, что вы не бросите меня на произвол судьбы. Это не ваш стиль. А теперь — до свидания. Я очень тороплюсь. У меня тоже уходит поезд…

Вера не обратила внимания на ироническую интонацию.

— Что произошло? Что-то с дамам Дравиль?..

Клид начинал нервничать.

— Пусть ваша мадам Дравиль отправляется к черту! О! Пошлите Вернье на улицу Ранелаг. Пусть понаблюдает за ней. Пусть также записывает все ее похождения, консьержка поможет за небольшую мзду, и скажите ему, чтобы поторапливался. Заодно поручите Клеру собрать максимум сведений о покойном, его связях, романах и тому подобном. Пусть не забудет также проверить все, что происходило с вашей протеже за последние двадцать четыре часа.

Его голос стал мягче.

— Ее мужа убили в номере отеля. В Орлеане. Купите последний выпуск вечерних газет, если хотите узнать больше. У меня нет времени на объяснения.

Он тут же повесил трубку. Вера медленно положила свою.

Что за мерзкое создание! Ни слова благодарности! Это в его привычке вести себя в подобных ситуациях так бесчувственно и невоспитанно! Она в очередной раз позволила себя провести. «Малышка», — почти нежно сказал он… Что за комедия! Как она его ненавидела!

Она вошла в комнату, где Клер с Вернье обсуждали футбольный матч. Слышались имена Копа, Фонтена, Пиантони — ничего не говорившие ей имена. Инструкции шефа они выслушали молча, и не успела она закончить, как оба взялись за свои пальто.

Когда они ушли, она заперлась в кабинете Клида, чтоб нареветься вволю.

Глава вторая Хорошенькое дельце

I

В Обрэ Клид, выйдя из вагона первого класса, тотчас заметил коренастую фигуру комиссара Винсена среди немногочисленных пассажиров третьего класса. Ни на миг у него не возникло мысли уклониться от встречи с полицейским. Ему плевать, что мог подумать тот о его присутствии. В остальном, как бы ни повернулось дело, ему все равно долго не проработать, чтобы комиссар не узнал об этом.

С тех пор как он покинул Жюльетту Дравиль, предоставив ее заботам горничной, у Клида было время подготовиться к этой встрече. Он даже надеялся на эту встречу и именно потому отправился поездом, оставив свою машину в гараже возле Аустерлицкого вокзала. Винсен уже готов был спуститься в подземный переход, когда он его окликнул.

— Эй, комиссар!..

Винсен обернулся, подобно орудийной башне. Какое-то время он выбирал манеру поведения.

— Добрый вечер, — выдавил он из себя.

Но все же протянул руку. Клид вежливо пожал ее, корявую руку крестьянина. Он возвышался над Винсеном на целую голову.

— Добрый вечер, комиссар.

Винсен выглядел как обычно: мрачный, суровый, замкнутый. Его пальто из тяжелого черного драпа было распахнуто, открывая потертый голубой костюм, служивший комиссару уже с десяток лет. Косо повязанный галстук болтался на плече. Они спустились по лестнице. Старый полицейский продолжал молчать, с окурком, прилепившимся в уголке губ, с покрасневшим от холода носом.

Местный поезд на Орлеан уже подали к перрону. Они расположились во втором классе. Клид закурил и, казалось, заинтересовался вокзальной суетой. Через два пути медленно отравлялся привезший их из Парижа поезд. В распахнутом окне прощально махали руками. Проводник прыгнул на подножку и захлопнул дверь. Молодая пара немного пробежала за вагоном, прощальный взмах рукой — и развернувшись, молодые люди устремились к подземному переходу.

Винсен отбросил окурок, как только поезд тронулся, и разложил перед собой вечерние выпуски парижских газет, купленные перед отъездом. Клид знал их заголовки наизусть, пробежав их в соседнем киоске, когда покупал очередную пачку сигарет. Роланд Дерблей и Клид все еще оставались главной темой. Но, без сомнений, ненадолго. Ближайшие выпуски очистятся от этого «хорошенького дельца» на третьей или пятой страницах. Сейчас в редакциях кое-кто кипятком писает! «Убийство дон Жуана» — это произведет фурор…

Детектив подумал, что работа репортера достаточно близка ему. Какое наслаждение доставляют подобные моменты…

Решение созревало у комиссара по мере приближения к Орлеану. Теперь, когда этот чертов Клид висел у него за спиной, он сожалел, что не доверил дело инспектору. Ввязался сам в показавшееся несложным дело, стремясь себя реабилитировать, — и вот опять столкнулся с противостоянием! Ибо Клид — этот Клид! Иначе говоря, этот тип умеет пользоваться своим серым веществом. Они уже несколько раз встречались по одному делу, и каждый раз Винсену открывали счет, как говорят боксеры.

Уже давно комиссар не спорил больше о превосходстве детектива. Еще меньше от этого страдало его собственное честолюбие. Превратности дела Дербле тут ничего не изменили. Замешательство, испытываемое им в последнее время в присутствии детектива, состояло из странной смеси чувства восхищения, бессильной ярости и зависти.

Свой вопрос он постарался отсрочить как можно дольше. Клид, несомненно, не ответит или уклонится. Так с ним всегда. Он согласится, если сочтет возможным, но чаще всего брезгливо отмахнется. Тем хуже.

Комиссар решился кинуться в омут.

— На кого вы работаете, Клид? — спросил он.

Как он и предполагал, Клид иронично покосился, но ответил неопределенным жестом.

— Еще не знаю. Может быть, на прусского короля.

— Он давно умер, — в тон ответил комиссар.

— Ну, знаете, — неподражаемо улыбнулся Клид, — у него могут быть родственники…

Лицо комиссара вновь замкнулось.

— У меня впечатление, что мы напрасно теряем время. Ваше участие в расследовании видно невооруженным взглядом. Убийство на любовной почве, как вы считаете?

Он тут же упрекнул себя за вопрос. Клид подхватил мяч на лету.

— Так как вы прислушиваетесь к моему мнению, дорогой комиссар, я его выскажу: пока вы не возьмете убийцу Жана Дравиля, меня будет интересовать это любовное преступление.

Винсен принялся раскуривать остаток сигареты. Напоминание о последнем провале было жестокостью. Клид пожалел, что затронул эту тему. Винсен был добряком и одним из лучших полицейских Франции. На его счету числилось немало крупных дел, и журналисты не всегда столь сурово к нему относились. При небольшом везении он может еще вытащить немало дел. Клид обещал себе помочь ему в случае угрозы провала.

Комиссар все еще прикуривал сигарету. Уже догорало пламя третьей спички. Клид достал свою зажигалку в тот момент, когда Винсен выпустил первый клуб дыма. Комиссара удивил поступок детектива, он кивком поблагодарил его и загасил остаток спички, начавший жечь пальцы, бросив его на пол.

Клид отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Он добился перемирия.

Комиссар не пытался вновь вступить в разговор. В его голове бродили неприятные мысли. Его темный табак распространял зловоние. Клид поднялся. Поезд подходил к перрону.

Он опустил оконное стекло и высунулся наружу. Увидел взволнованную толпу на перроне. Это были репортеры, ожидавшие комиссара. Они, должно быть, получили конфиденциальную информацию у орлеанских сыщиков. Заскрипели тормоза. Винсен в свою очередь поднялся и сгреб газеты.

— Мы прибыли, комиссар, — сказал Клид. — Удачи.

Поезд остановился. Клид открыл дверь и вышел в тамбур. Затем спокойно спрыгнул на противоположный путь.

Комиссар еще не успел выйти, как к нему бросились репортеры. Они окружили его. Только в этот момент он понял, что Клида рядом нет.

II

Клид выбежал из здания вокзала. Несколько машин стояли на площади, среди них он узнал зеленый «пежо 203» Лода. Клид звонил ему из бистро, где подали мерзейший кофе, за несколько минут до отхода поезда. Лод тотчас подключился к делу. Возможно, он уже добыл какие-то сведения.

Лод встретил Клида с видимым удовольствием, без промедления запустил мотор. Они отъехали в тот момент, когда комиссар, окруженный журналистами, выходил из здания вокзала. Комиссар осмотрелся вокруг, будто кого-то разыскивая, и Клид не сомневался, что искали его.

Лод уверенно вел машину. У него было узкое лицо, немного грубоватое, белокурая прядь падала на лоб и заставляла легким движением головы поминутно ее отбрасывать. Это смахивало на тик. Клид подумал, что Лод должен пользоваться успехом у женщин. У некоторой категории женщин, не слишком обращающих внимание на манеры…

В тонких губах была зажата погасшая сигарета. Казалось, он ни о чем не думал. Но это только казалось. Клид знал, что Лод весь в напряжении именно тогда, когда его вид говорит об обратном. Между тем ему и самому не хотелось разговаривать.

Откинув голову, Клид закрыл глаза. Так приятно было снять напряжение. Тяготы трех предыдущих дней навалились на него, появилось желание заснуть, и он почувствовал, что продрог до костей. Мотор убаюкивал своим ровным урчанием. Он подумал, что неплохо бы выпить хорошего кофе, очень крепкого и горячего. Он нуждался в хорошей встряске.

Лод свернул на улицу Патей и, проехав метров тридцать, остановился перед роскошным трехэтажным зданием.

Клид узнал место. Он бывал здесь несколько раз во время войны. У фрицев был пакгауз на противоположной стороне улицы. А невдалеке было гестапо. Они с Лодом прекрасно работали в двух шагах от красного знамени со свастикой. Их дружба восходила еще к тем временам.

Клид выпрыгнул на тротуар и тотчас попал в снежную бурю. Он наклонился и вошел в дом вслед за Лодом. С удовольствием вздохнул, снимая пальто в теплом вестибюле. И вновь подумал о кофе. Крепком и горячем.

Снег таял в его волосах и скользил по затылку, затекая под воротничок рубашки. Он достал платок и тщательно вытерся.

Открыв дверь салона, Лод вошел и посторонился. Он тоже подумал о кофе. Чашки стояли на столе. Клид выбрал местечко и уселся перед одной из них. Лод же направился на кухню. Через некоторое время он вернулся с дымящимся кофейником в руке. Клид благодарно улыбнулся ему.

— Я подумал, что это немного порадует вас, полковник, — сказал Лод, наливая себе.

— Несомненно, — ответил Клид. — Я всегда полагал, что вы обладаете даром провидения. Я думал о чашечке кофе с момента нашей встречи на вокзале.

* * *

Клид поставил пустую чашку на стол, закинул ногу на ногу и закурил. Жизнь показалась ему прекрасной. Он думал о Жюльетте Дравиль, о том, как та его провела. Представил ее падающей в обморок в салоне. Великолепная сцена! Но, может быть, в конечном счете она не совершала преступления…

Итак… Он подумал, что она не похожа на женщину, позволяющую загнать себя в подобную ловушку. Зачем она пыталась всучить ему это дельце? Если она действительно не имела к нему отношения, почему тогда занервничала при вопросе, где она настигла своего мужа? Вся соль вопроса была в этом где. Естественно, она отрицала встречу со своим мужем — Дон-Жуаном, но это был ответ не на тот вопрос. Пусть она не желала отвечать, где находился он, но должна же была вознегодовать:

— Как я могла!..

Если бы не звонок комиссара, детектив был уверен, что сумел бы ее запутать. Винсен ускорил процесс. В худшем смысле. После ухода Клида дражайшая мадам Жюльетта естественно переключилась на четвертую скорость. Он был готов побиться об заклад, что Вернье опоздает на улицу Ранелаг. И решил позвонить Вере. Достаточно было протянуть руку к телефону. Но после некоторого колебания Клид передумал. Вера еще ничего не знает. Должно быть, сейчас она одна в бюро, ожидая 10 часов вечера и сожалея о своем «заснеженном поезде».

Ему захотелось ее встряхнуть. Вера была прекрасной девушкой, и он во многом рассчитывал на нее. Он попытался представить ее за пишущей машинкой и понял, что получается с трудом. Должно быть, нанимая ее два года назад, он нашел ее в своем вкусе, но с тех пор почти ни разу не взглянул на нее толком.

Лод налил коньяк. Клид взял свой бокал и залпом опустошил его. Ничто в его лице не дрогнуло. Он продолжал думать о Вере. Она, должно быть, хороша сейчас… Он схватил бутылку и налил себе еще.

Лод согревал спиртное меж ладоней. Профессия эксперта-счетовода научила его терпению…

Клид вновь выпил залпом. И почувствовал себя полным оптимизма. Коньяк был превосходным. Он поблагодарил Лода, прищелкнув языком.

— Да бросьте вы свою дрянную работу, старина. Так будет лучше, — заметил он, расслабившись.

Лод усмехнулся.

— Ваш телефонный звонок доставил мне удовольствие, Клид. Последние шесть лет вы почти не использовали мои интеллектуальные возможности, я уже стал подумывать…

Клид ответил такой же ухмылкой.

— Не мог же я посоветовать людям, чтобы они отправили кого-нибудь на тот свет в ваших краях. Такое не принято.

Лод покачал головой.

— Ужасно! Кончается тем, что расслабляешься, видишь кругом цифры и только цифры.

Клид удивленно моргнул.

— Вы хотите сказать, что-то не выгорит?

Он казался встревоженным. Лод успокоил его жестом.

— Напротив, все хорошо. Здешний комиссар мне знаком. Я встречаюсь с ним каждую пятницу за партией в биллиард, которую он всегда проигрывает. Он позволил взглянуть на вашего субъекта. Ничего сенсационного. Хорошенькое дельце, очень чисто сделанное. Пуля в сердце. На лице ни удивления, ни тени испуга. Наоборот, вот такая улыбка. Он роскошно растянулся на кровати, в пижаме. Цветастая ткань, очень дорогая, немного… для кокоток.

Он, конечно, знал своего убийцу. Я думаю, что речь идет о его кошечке.

— Из-за пижамы? — спросил Клид.

Лод сделал первый глоток. Он провел языком по губам, с медлительностью гурмана отнял свой бокал. Казалось, он размышлял над вопросом Клида.

— Пижама? Дело не в этом, — наконец произнес он. — Скорее улыбка. Дравиль действительно смахивал на типа, встретившего девицу, из-за которой готов на все. К тому же кровать в беспорядке. Покрывало валялось на полу. Конечно, все, что нужно, он получил до того… Вот забавно, она это сделала, скорее всего возвращаясь из ванны. Так как его голова была повернута в противоположную сторону, он ничего не заметил.

— Может быть и так, — сказал Клид. — Если не…

— Вы видите происшедшее по-иному?

— Вполне возможно, что убийца и девица, с которой он проводил время, не одно и то же лицо…

Он подумал о Жюльетте Дравиль, и эта мысль не показалась ему столь уж глупой. Она могла совершить это после ухода соперницы. Дравиль, думая что вернулась любовница, расплылся в улыбке. Она же выстрелила, как только он повернул голову, не дав ему времени подумать об ошибке.

— Другая женщина? Вполне возможно, — согласился Лод, — говорят, этот тип на такое способен. Тогда, если вы правы, это может осложнить дело.

— Наоборот! — Клид недобро улыбнулся. — Если это так, я уже знаю убийцу.

Он замолчал. Если Вернье вовремя прибыл на улицу Ранелаг, Вера сможет уехать в Гренобль с опозданием на двадцать четыре часа. Он посмотрел на Лода, соображая, стоит ли вводить его в курс дела, но решил пока этого не делать. Лучше вначале узнать, где Жюльетта была в то время и какие еще сведения он сможет получить.

— Вы знаете, что Винсен занялся этим делом?

— Да, знаю, — кивнул Лод. — Комиссару сообщили об этом при мне.

— Не подарок, а?

Лод рассмеялся.

— Не совсем. У него было такое лицо… Поставьте себя на его место, такие дела здесь нечасты.

— Ну хорошо. Вы что-то выяснили у персонала отеля?

Лод самодовольно ухмыльнулся.

— Это нелегко с сыщиками за спиной. Мне удалось пока наткнуться на служанку, которая кое-что знает. Я ей назначил встречу здесь на половину девятого.

Он посмотрел на часы.

— Примерно через час, — уточнил он.

— Не подложит она вас свинью?

— Это бы меня удивило, — Лод раскатисто расхохотался. — Эта девица с иллюзиями.

Клида такой аргумент не убедил.

— Не сомневайтесь, старина, — успокоил Лод. — Все выгорит. И еще как!

Глава третья

«Немедленно возвращайтесь, месье Клид…»

I

Почти четыре часа на посту!

Вернье начал постукивать ногами. Мороз кусал его за уши; он их уже не чувствовал. Принялся ругаться во весь голос. Из-за ветра, пытавшегося его повалить, снега, нещадно стегавшего лицо, из-за мадам Дравиль, о которой он ничего не знал, кроме того, что разделались с ее мужем и что консьержка находила ее «что надо», из-за Клида, превратившего его в сторожевую собаку в подобную погоду.

— Омерзительное ремесло!

Вернье излил душу и зашагал снова. Несколько шагов влево. Стоп! Разворот! Несколько шагов вправо. Стоп! Как в казарме на посту. За исключением того, что винтовки у него нет. И он вынужден прятать руки в карманах.

Сам не зная почему, принялся думать о Вере. Спрашивал себя, почему она работает с Клидом. Такая красотка изнуряет себя за пишущей машинкой!

В который раз подумал, что не прочь бы провести с ней хоть несколько мгновений. И ухмыльнулся. Он не привлекал женщин. Те находили его слишком маленьким, узкоплечим, малопривлекательным, с головой, взгромоздившейся на костлявую шею, покрытую сморщенной кожей. Потому, может быть, и правильно, что он не связывался с Верой. Она не похожа на других. Совершенно.

Он начал рисовать сладостную картину. Губы Веры, ее смех, ее тело…

Выругался, зябко передернув плечами. Подобного рода вещи случаются только в кино. С типом, подобным Дравилю, к примеру. Ибо экран имеет своих неудачников, рогоносцев, ублюдков. Дравиль с его торсом жонглера и ослепительной улыбкой подходил как нельзя лучше. «Вечный первый любовник», как пишут в «Синемонд».

Сердцеед, разве нет? Субъект, привлекающий пташек, принадлежащих другим или никому. Он должен был за это поплатиться. Негодяй! И нужно было, чтобы он получил пулю от девицы, у которой на него зуб. Клид счел, что эта идея неплоха.

Вернье принялся ворчать сквозь зубы. Его терзало, что Клиду пришла подобная мысль в такое время. Он закашлялся. К черту Клида с его мыслями! Перед ним вырисовывался госпиталь, если не с воспалением легких, то уж с бронхитом непременно. И все ради чего? Боже! Чтобы все утрясти!

Он почувствовал голод. Он уже забыл, что подобное чувство бывает, и подумал, что неплохо бы размяться и проглотить легкий завтрак вместо бессмысленного топтания здесь.

«Да, месье Клид… Хорошо, месье Клид… Отлично, месье Клид…»

Вера — это совершенно другое дело. Впрочем, Вера хорошо сказала:

— Месье Клид просит вас быстренько сделать…

Она не отвечает за подобные приказы, а лишь их передает.

Он взял сигарету, извел пару спичек, прежде чем прикурил. Дьявольский ветер! Чертовская работа! Омерзительный снег! Отвратительный тип!

Он выпустил свой гнев, как паровоз выпускает лишний пар, и стало легче. Даже немного успокоило.

Мерзкий… Он все еще думал о Клиде. Тот пользовался успехом у женщин. Они бегали за ним толпой. У него была своеобразная манера одаривать их комплиментами. Своеобразная манера, это точно. Во всяком случае, это их заводило. Как быков, завидевших…

Уморительные мысли порою приходят! Разве так было с Зели? Несомненно да, тем более перед той не надо было размахивать красной тряпкой. Удивительно, что с ней творилось. Но все же это была связь, о которой он мечтал.

Зели не была ни молода, ни кокетлива. Истеричная старая дева, скрывающая свой нрав. Ему повезло по возвращении с позиций расквартироваться у нее. Она была высокорослая и суховатая, одетая, как монахиня, в платье бутылочного цвета, до самого горла закрывавшее плоскую грудь. Он не обратил на нее поначалу внимания. «Фот фаш комнат, зершант…», — сказала она с акцентом тех мест. «Спасибо, добрый вечер» — это все, что он смог ответить. Она сама пришла к нему в постель в ту же ночь.

Восемь дней он чувствовал себя мужчиной. Он слушал приятелей, рассказывавших о своих приключениях. И только улыбался, ничего не говоря о своих; может быть, из-за того, что не ощущал гордости; может быть, из скромности. Но он избегал расспросов. Это была его первая связь, первая женщина, которой не нужно платить. Однажды после обеда, когда она его не ждала, он застал Зели в ее комнате с другим парнем. Перенес удар, но тем не менее каждую ночь продолжал вести себя так, будто ничего не знал.

Почему ей не иметь кого-то еще? Всю батарею? В конце концов каждого парня, который пожелал бы ее. Она старалась наверстать долгие годы воздержания. Странно, наверстать… На сенокосе, в хлебах, на берегу реки. Она целыми часами могла провоцировать их, сторожить. Дьявол!

Вернье в ярости топнул ногой. Он прекрасно сознавал, что готов начать с Зели все с начала, ибо не мог этого сделать с другими. Она, должно быть, теперь совершенно высохла, одинокая в своем огромном доме, в кровати с призрачно теплыми воспоминаниями, не способными согреть ее увядшую кожу.

Он принялся вспоминать их забавы, первую ночь, бесформенное тело, набросившееся на него. Фурия!

Десять шагов вправо. Стоп! Он принялся постукивать нога об ногу. Башмаки их плохой кожи отсырели. Он взглянул на окна Жюльетты Дравиль. Свет в ее комнате продолжал гореть. Штора слегка колыхнулась. Она давно его заметила. Время от времени проверяла, на посту ли он, подобно верному псу. Она спрашивала себя, почему за ней еще не пришли. Вряд ли полиция разделяет версии Клида…

Он вновь принялся вышагивать, не замечая, что штора вновь колыхнулась. Сигарета не смогла противостоять снежным вихрям. Он с отвращением ее выбросил. Совершенно забыв о голоде, размечтался о деревенской комнате, о старой высокой кровати, которая, казалось, сохраняла запах хороших духов Зели…

II

Лод кинулся к двери при первых звуках звонка. Перед тем как выйти из салона, бросил взгляд в сторону Клида.

Клид вскоре услышал, как открывается входная дверь. Послышались шаги, затем дверь захлопнулась. Клид отодвинул кресло в темный угол, а второе поставил на свету, невдалеке от себя и прямо напротив. Лод сразу поймет…

Из вестибюля послышались голоса. Клид закурил и спокойно стал ждать. Лод вел переговоры. Его информаторша, должно быть, жеманничала из-за второго мужчины, о присутствии которого он ей сообщил. Наконец она решилась, сама открыла дверь и переступила порог салона, прищурив глаза. Обеспокоенная обилием света, поискала глазами укромный уголок. Лод обнял ее за плечи и подтолкнул к Клиду, поняв, чего тот хочет.

— Мадемуазель Роз-Мари… Мой друг…

Клид, не привстав с кресла, кивнул. Роз-Мари мгновение колебалась, выбирая манеру поведения. Должна ли она протянуть руку? Она лихорадочно пыталась найти вежливую фразу, но уверенность Клида, черты которого она плохо различала, казалось, парализовала ее. Лод вывел ее из оцепенения, усадив в глубокое кресло, поставленное Клидом на свету.

Клид отметил, что ей где-то около двадцати. Глаза небесно-голубого цвета; каштановые волосы обрамляли полное лицо, порозовевшее от холода. Она села на самый краешек кресла, плотно сжав колени, явно стесняясь. Поместила сумочку рядом с собой и вертела в руках шерстяные перчатки.

Клид изобразил попытку привстать.

— Извините, — сказал он, обращаясь к Лоду. — Я вас оставлю.

Лод тут же запротестовал.

— Вовсе нет, старина, нет. Вы ничуть не мешаете.

Он внезапно наклонился к Роз-Мари и поцеловал ее в губы. Клид подумал, что он несколько торопит события, но девица явно придерживалась иного мнения.

— Продолжайте, — сказал он весело. — Я могу считать себя слепцом.

— Идет. — Лод, казалось, был удовлетворен. — Мы это примем к сведению, дружище. Вы, может быть, еще и импотент?

Роз-Мари казалась шокированной. Она вспыхнула и быстро отвернулась. Клид окутал себя дымом. Он счел ее пустышкой и болезненно неловко чувствовал себя с момента ее появления. Невысокого роста, в теле, она действительно была из тех женщин, что оставляют его равнодушным. С сожалением подумав, что Лод менее требователен, усмехнулся.

— Ну ладно, вы мне говорили, Лод, что в ваших краях кое-что произошло. Убийство известного актера должно вызвать заметный интерес…

Роз-Мари старалась спрятать ладони. Стирка, паркетные полы, вся эта мерзкая работа, которую она вынуждена выполнять, обезобразила ее ногти. Она взглянула на Клида.

— Ах, это, — протянула она. — Теперь полно журналистов, жандармов и полицейских. Кто-то даже срочно прибыл из Парижа. Такой старый ворчун.

Она стала вдруг очень оживленной. Клид рассмеялся.

— Это, кажется, вас забавляет, — заметил он.

Она больше не крутила в руках перчатки.

— Я не забавляюсь, — ответила она важно. — У нас совершили преступление, прикончили киноартиста. Это вам не то, что в книгах. Лишний раз я убедилась — жизнь страшнее выдумок. И потом, сыщики так любезны со мной…

Клид, казалось, удивился.

— Сыщики? Это еще почему?

Лод вступил в игру.

— Роз-Мари служит в отеле, где было совершено убийство, — пояснил он. — Полиция выслушала ее одной из первых…

— Почему? — Клид прикинулся идиотом. — Не хотите же вы сказать, что мадемуазель оказалась замешанной в этой грязной истории?

Роз-Мари реагировала на его слова как на удар током.

— Что?

Она вскочила. Грудь ее бурно вздымалась. Гнев еще более подчеркнул ее румянец. Роз-Мари повернулась к Лоду.

— Я лучше уйду, — бросила она сухо. — Извините меня…

Она замечательно разыграла обиженную благородную даму. Лод только рассмеялся в ответ.

— Вы не сделаете этого, Роз-Мари, — он был верх любезности. — Этот тип — шутник. Всю жизнь он так шутит. Посмотрите — он безумно доволен.

Клид действительно позабавился. Девушка изменила свое решение. Она была невиновна, и ее реакция свидетельствовала в ее пользу. Он плохо подумал о ней и почувствовал необходимость исправиться. Роз-Мари улыбнулась ему, как бы извиняясь за свое поведение.

— Мне больше нравится вот так, — призналась она. — Я подумала…

Она вновь уселась. Лод поцеловал ее в глаза, заставляя умерить гнев. Он также почувствовал себя увереннее, ибо опасался худшего. Еще один такой разговор, и Роз-Мари действительно хлопнет дверью. Но он понял, что Клид и он сам не должны обращать внимание на ее живой темперамент.

Он достал третий бокал и разлил коньяк. Они молча выпили. Роз-Мари отпивала маленькими глотками, будто лакающая кошечка. Лод неотрывно смотрел на нее. Пухлые губы удивительным образом оживляли ее лицо. Ему захотелось, чтобы Клид поскорее уехал. Достав пачку сигарет из кармана, он вынул одну, а пачку бросил на стол. Роз-Мари смотрела, как он прикуривает. Она думала о том же. Лод ей нравился, и она приехала получить удовольствие.

Клид, казалось, пытался втереться в их компанию. Он прищелкнул языком.

— Хорошо. Можно повторить?

— А как же! — Лод захлопотал. — Давайте, Роз-Мари, поторапливайтесь.

Он наполнил бокалы. Роз-Мари выпила немного быстрее.

— Отлично, — сказала она.

На ее лице появилась улыбка. Лод воспользовался этим, чтобы наполнить ее бокал снова. Она жеманно противилась.

— О! Нет. Это слишком. Я к этому не привыкла.

— Да выпейте же, — подбодрил ее Клид, любезно улыбаясь. — Это не серная кислота. Я думаю, что смог бы выпить десяток бокалов, не почувствовав ни малейшего неудобства. Это не столь крепко, как кажется, знаете, эти выдержанные напитки…

Лод подыграл.

— У меня есть кое-что покрепче, — сказал он вызывающе. — Если вас больше устраивает?

— Мне хотелось бы взглянуть, — спокойно сказал Клид.

Лод открыл бар и достал бутылку без этикетки.

— Я храню это для знаменательных событий, — объяснил он. — Крепче не бывает.

Клид протянул свой бокал. Оказалось — водка. Он выпил ее не дыша, закрыв глаза. Никогда еще он не пил столь грубо — залпом, в один глоток. Перевел дыхание, улыбнулся и вновь протянул бокал.

— Мы должны отведать это вместе.

Роз-Мари запротестовала.

— Вы что, хотите напоить меня в стельку?

Клид пожал плечами.

— Не будьте идиоткой. Я уверен, вы не из тех девушек, которых легко свалить с ног. И прекрасно это выдержите. Вы ничуть не похожи на парижских жеманниц, которых глоток шампанского отправляет под стол.

На этот раз Клид попал в точку. Роз-Мари казалась весьма польщенной.

— Ну конечно, — сказала она, — без этого в нашем деле нельзя.

* * *

Роз-Мари дошла до кондиции. Действительно не в стельку, но на взводе. И теперь рассказывала свою «волнующую историю». Лод нервничал. Он все так же хотел поскорее избавиться от Клида, но тот спокойно курил и, казалось, вовсе не интересовался рассказом девушки. Скоро ли он поймет, что зашел слишком далеко?

— Я только закончила убирать девятнадцатый, — рассказывала Роз-Мари, — он в самом конце коридора, с другой стороны — лестница. Вышла. У меня была щетка и совок, я замешкалась с замком, подождала, не позовет ли хозяйка, перед тем как повернуть ключ. Положила совок на пол. И тут зазвонил телефон.

Клид равнодушно пустил клуб дыма.

— В номере?

— Нет, для персонала, в коридоре. Хозяйка сказала мне, что клиентка этажом выше, из номера 25, срочно меня вызывает. Ну, я ей ответила, что уже иду, только уберу швабру и совок в шкаф. Повесила трубку — слышу, хлопнула дверь. Машинально взглянула туда и увидела здоровяка, уходящего прихрамывая. Я спросила себя: что может делать этот тип в номере 13? Ведь клиента из тринадцатого номера я видела накануне вечером, когда тот приехал, часов около восьми. Правда, я видела его лишь со спины. И этот был ко мне спиной, но спина совершенно другая. Короче, я подняла совок и больше ни о чем не думала. И потом, это мог быть друг, ведь это не запрещено, и клиенты могут делать все, что хотят от…, от их… Ну вы меня понимаете?

— Очень хорошо, — ответил Клид.

— Во всяком случае, тогда я не засомневалась… Все всплыло в памяти, когда шпики задавали мне вопросы. Все это их чертовски заинтересовало, как выражаются у нас. Они спросили меня, видела ли я его физиономию. Конечно нет, ведь он был ко мне спиной. Это их очень раздосадовало. Они спросили меня о его одежде: была ли у него шляпа, был он высокий или маленький, или что-то среднее; не заметила ли я чего-нибудь особенного; слышала ли я что-то, когда он был в номере — ссору, выстрел. Нет, я ничего не слышала. Это тянулось бесконечно. Затем они дали мне подписать показания и кто-то из них сказал: «Вы наш свидетель номер один. Ничего не говорите об этом журналистам, ясно? Ни вашим коллегам. Никому. Возвращайтесь к себе. Вы ангел…» Он еще долго говорил. Я думаю, что комиссар был рад узнать, что у убийцы не в порядке с ногами.

Клид наконец поднялся. Лоду не понравились слова «шпик» и «ангел» и ему ничего не говорила сцена, к которой так готовились.

— Полагаю, мне пора вас покинуть, — сказал Клид. — Я отправляюсь спать.

Он надел свое пальто в прихожей и вернулся пожать им руки. Лод изобразил беспокойство.

— Сможете ли вы найти дорогу самостоятельно? Я не могу вас отпустить одного. На машине я за пару минут…

Клид жестом остановил его.

— Будьте покойны. Оставайтесь с Роз-Мари. И ведите себя прилично. Она храбрая девушка.

Он застегнул пальто.

— И потом, — сказал он, — у меня отличная память. Я знаю вашу дыру как свои карманы.

Роз-Мари еще была в состоянии возражать.

— Вы неблагодарны. Это не дыра.

Клид послал ей воздушный поцелуй.

— Конечно, детка. Это важный город, Орлеан. Он напоминает мне Бекон-ле-Брюйер. Спокойной ночи. Постарайтесь увидеть приятные сны.

Он уже был в прихожей и закрывал за собой дверь.

— Кстати, — спросил он, не оборачиваясь, — вы не сказали, в котором часу вы закончили уборку в номере 19?

— Было что-то около часа. Без пяти…

III

Горничная только что ушла. Жюльетта Дравиль некоторое время слышала ее удаляющиеся по лестнице шаги. Девушка спускалась быстро, торопясь на свидание. У нее свободный вечер, для нее жизнь продолжается.

Она немного поплакала с Жюльеттой, из солидарности, потому что она любила свою нетребовательную хозяйку. Затем задумалась о себе, о своем нынешнем женихе, сообщившем, что наследует нотариальную контору в провинции («Ну, вообще-то у меня будет время; я не тороплюсь последовать по его стопам»), всем своим видом давая понять, что она имеет дело с человеком из семьи с достатком.

Обучаясь на юридическом факультете — требование преемственности, — он уверял, что его истинное призвание — литература, декламировал свои стихи, на самом деле позаимствованные у Мюссе, Ламартина, Шенье, Арагона, ибо у него была феноменальная память. Он претендовал на роль гения.

— Ты моя вдохновительница, моя муза. В сущности, ты видишь, что я не более, чем твой переписчик. Как будто я пишу под твою диктовку. Однажды я опубликую все это в одной книге и, знаешь, как я назову ее? Твоим именем — «Генриетта», а ниже мелким шрифтом: «Поэмы моей милой». Тебе это нравится?

Конечно. Она была без ума от радости. Генриетта не могла не петь, даже готовя обед. Такое счастье…

Жюльетта Дравиль слышала, как она открыла, потом закрыла входную дверь. Тотчас повисла гнетущая, давящая тишина. Тишина запустения и смерти. Итак, теперь она познала это состояние, когда царит в ночи неподвижное молчание. Ее сердце так билось, что она поняла — она не сможет перенести его. Это ее пугало.

Она подошла к телефону. Набирая номер, она думала о Клиде, о том, как избавиться от него. Сделать все, чтобы никогда больше не видеть его. Позвонив ему, она думала найти в нем союзника. Полагала, что он поймет…

Он ничего не понял. Он был против нее, и она его ненавидела больше, чем кого-либо на свете.

В трубке глухо стонали гудки. Неужели он уже уехал? Ничего ей не сказав, не попрощавшись? Так быстро? Она чувствовала себя покинутой, приговоренной, запертой в тюрьме молчания. Из горла рвались рыдания.

Гудки прекратились. Она закричала: «Анри!» — и это был крик отчаяния.

Анри Бертье не узнал ее голос. Он сомневался, снять ли трубку, потом подумал, что это может быть Жюльетта. Уже давно он ждал этого звонка…

— Наконец-то, — сказал он нежно, — я не осмелился позвонить. Между тем…

Ее страх прошел, только ноги подкосились. Она рухнула на пуфик рядом с телефоном.

— О, Анри… Как вы могли?..

Она задыхалась от слез. Бертье корил себя за то, что сейчас не рядом с ней, что чуть было не покинул ее. Он испугался, думал только о том, где спрятаться. Он попытался защищаться.

— Послушайте меня, Жюльетта. Мне показалось, что служанка видела меня выходящим из номера Жана. Не уверен, но это возможно. Она в это время была в коридоре и…

Он запутался, не сумел объяснить четко. Говорил себе, что они ни о чем не договорятся по телефону. О таком можно говорить только с глазу на глаз.

— Жюльетта!

Он почти кричал, за несколько секунд сорвав голос. Она рыдала.

— Нам нужно увидеться, — продолжал он мягче. — То, что произошло — ужасно, но нам нужно держаться друг друга. Я сейчас приеду.

Опять тишина. Она размышляла. Ее голос дошел наконец до Бертье:

— Это невозможно, Анри! Если полиция найдет вас у меня, мы погибнем оба.

Он резко прервал ее.

— Скажите, что вы не хотите больше меня видеть! Ваши прекрасные чувства, ваши обещания, и вот результат!

Жюльетта Дравиль испустила истошный вопль.

— Как вы можете такое говорить, Анри? Вы отлично знаете, что я решила оставить Жана. Теперь в этом нет необходимости. Но это опасно. Могут обвинить нас. Детективы уже…

Бертье вздохнул. Ничего еще не потеряно. Ее надо убедить сделать это быстро, поторопить ее, не дать ей времени раздумывать.

— Оставаться опаснее. Особенно если девушка меня видела и рассказала об этом.

Продолжал он все более настойчиво:

— Все остается в силе, Жюльетта, если вы того хотите. Все. Я сяду в машину и буду у вас через четверть часа. Подготовьтесь.

Он чувствовал, что она готова согласиться.

— Соберитесь быстро, любовь моя, я прошу вас.

Прежде чем ответить, Жюльетта Дравиль выглянула из-за шторы. На противоположной стороне улицы все еще караулил мужчина, она обескураженно отпустила штору.

— О нет, Анри, это невозможно. Полиция поставила человека следить за домом. Он помешает нам уехать.

Бертье громко рассмеялся. Он чувствовал себя уверенно со своими девяноста килограммами мускулов.

— Не беспокойтесь, дорогая. Будьте готовы к моему приезду. Ваш ангел-хранитель ничему не помешает.

Жюльетта Дравиль задрожала. Его тон ее встревожил. Что он хотел сказать?.. Только не было больше сил протестовать. Она повесила трубку и отправилась на поиски чемодана.

IV

Клид толкнул дверь тамбура «Крике» и оказался в ослепительном свете у входа в просторный зал. Снег таял на его лице — пренеприятнейшее ощущение. Он достал платок и вытерся как можно тщательнее. Затем снял шляпу, спокойно ее стряхнул, вернул на место непокорную прядь, пробежав при этом по залу быстрым взглядом. Никто не обратил на него внимания.

На полу, там, где он стоял, снег, занесенный снаружи посетителями, образовал большую лужу. Клид, в свою очередь, постучал нога об ногу и, сняв пальто, стряхнул остатки снега.

Он бывал здесь в 1943 и 1944 годах, тогда по вечерам орлеанская буржуазия тайно тут встречалась и, казалось, Жанна на бронзовой лошади, установленной посреди площади, своей шпагой, направленной в сторону Англии, защищала священный обряд принятия аперитива.

Нацисты очень любили Жанну. Они доказали это, установив новую шпагу после того, как английский авиатор разбил ее, уничтожив несколько домов вместе железнодорожных путей.

«Крике» уцелел в израненном городе. В нем ничто не изменилось. Зеркальный зал, столики, расставленные в три ряда, дубовая лестница, поднимающаяся с первого этажа, стойки, где никто никогда не облокачивался, обрамленные зелеными растениями, афиша на стекле, окаймленная рядами бутылок за кассой, где царила хозяйка, восседавшая на высоком табурете, — любезная, элегантная, немного манерная.

Завсегдатаи, войдя, подходили пожать ей руку; те, кто уходил, оборачивались, желая ей доброй ночи. Сегодня Клид нашел заведение чудесным, смешным и волнующим одновременно, наподобие старого музея. Может быть, из-за воспоминаний о двадцатилетием мальчишке, встреченном в мае 1943 и вскоре арестованном. Клид узнал, что тот умер в лагере. По прошествии семи лет новость показалась чудовищно нелепой. Как бы тот мальчишка, если бы он выжил, помешал миру заниматься опасными играми? Сколько жизней, подобно этой, скошено черными немецкими демонами!

Клид прошел вперед, выбрал столик недалеко от кассы и заказал грог. Тот же самый хозяин с фигурой борца играл неподалеку в карты. Играл неторопливо, уверенно выбрасывая козыри, с мастерством старого карточного игрока шлепая картами по сукну. Клид узнал двух других игроков, он встречал их когда-то за этим же столом.

Напротив хозяина сидел высокий брюнет лет пятидесяти. Верхнюю губу украшали густые усы на американский манер. В свое время Лод говорил, что он один из «столпов» в хорошем смысле слова. У него был сильный голос, чуть глуховатый смех, сразу располагающий к себе. Петлица была обрамлена вышитым крестом, медалью и — это было новым — орденом Почетного Легиона. Он терпеливо вразумлял своего партнера, маленького нервного мужчину, который гневно орал на хозяина за ошибочный ход.

Клид все это уже слыхал. Нет, этот тоже не изменился. Импульсивный, весь на нервах, он так же спорил с «ботами» по любому поводу. Клид иногда думал, что не один он в этом кафе обладает тонким слухом. У разгневанного «боша» мог быть отличный шанс.

Подошел гарсон с дымящейся чашкой на подносе. Все тот же, что продавал «голуаз» по 130 франков за пачку. Бедняга, худой и сгорбленный, пытающийся «выпутаться», как говорили в те времена о бедняках, пробавлявшихся табачным черным рынком. Впрочем, судя по виду, кое-что ему перепало, хоть и не стал богачом. Появилась уверенность и полнота. Он поставил чашку перед Клидом, не сказав ни слова, и удалился.

Клид отпил глоток. Грог был очень горячий. Клид поставил чашку посреди стола и закурил «кравен». Место, где он находился, было прекрасным наблюдательным пунктом. Он мог видеть всех входящих, и ничто из происходящего в зале не ускользало от его взгляда.

Зал был почти пуст. Десяток американских офицеров, все летчики. Два старика. Холостяк потягивал анисовый ликер. Еще четверо игроков расположились за столом в глубине зала. Там тоже ссорились. В зале громко раздался резкий голос:

— Никогда не взяли бы все взятки, если бы ты не играл, как бревно.

Зачинщику ссоры гарсон спокойно указал на дверь. Остальные поднялись, застегнули пальто. Игра была закончена. Проигравшие достали кошельки, каждый протянул купюру гарсону, тот отдал сдачу мелочью и ушел, удвоив свои чаевые. Ссора затихла. Один за другим четверо игроков подошли, перед тем как уйти, пожать руку хозяйке.

Клид посмотрел на часы. Девять тридцать пять. Он спросил себя, зачем, собственно, просил Веру позвонить. Что она может ему сказать? На Вернье надеяться не приходится. Все хорошенько взвесив, Жюльетта Дравиль должна сидеть тихо. Теперь, когда она выбрала роль вдовы, убитой горем, будет держаться до конца. Бедному Вернье обеспечена приличная простуда. Она, должно быть, позабавится, если его заметит. А она его, конечно, заметит.

Детектив вдруг вспомнил, что в этом добропорядочном «Крике» нет кабины телефона. Единственный аппарат находился у кассы, рядом с хозяйкой, на самом видном месте. Он обозвал себя идиотом, увидя входящую толпу журналистов, быстро схватил газету, развернул ее, всем видом показывая, что углублен в чтение спортивной страницы.

Заглавный материал — интервью с велосипедистом Лузоном Бо. Чемпион говорил о своих фурункулах в прошедшем сезоне, как Христос мог бы рассказать о своих ранах на ногах и руках репортеру, оказавшемуся на месте его вознесения. Пустая болтовня, решил детектив, которого «Гигант Бо» ничуть не интересовал.

Специальные корреспонденты парижских изданий прошли за спиной у хозяина в глубь зала. Лишь здоровяк Дюпеш из «Эклер-Пари» на мгновенье остановился. Клид слышал, как он присвистнул сквозь зубы. Хозяин побил бубнового туза.

— О, старина, — воскликнул Дюпеш милейшим басом, — можно сказать, что вы, вы…

Хозяин развернулся, взбешенный. Дюпеш похлопал его по плечу:

— Ну, не делайте такой грозный вид. Я могу ответить тем же. — Он рассмеялся: — Мне жаль, что я вам помешал… Не обращайте внимания.

Ничего не ответив, бравый мужчина вновь включился в игру.

Дюпеш не настаивал больше и присоединился к своим собратьям, уже рассевшимся и начавшим шумную дискуссию.

Клид согрелся. Он сложил газеты, положил перед собой и с новой сигаретой во рту принялся размышлять о Роз-Мари. Ее история о хромоногом может означать, что ей хотелось быть более важной в глазах Лода. Но это может быть и правдой. Вполне возможно, что тип, замеченный служанкой, мог быть другом, который, по словам Жюльетты Дравиль, позвонил актеру накануне.

Грязное дело по части нравственности? Он задавал себе этот вопрос, когда Лод говорил о пижаме в цветочек. Если это так, какого черта Жюльетта Дравиль собиралась его провести? Легкая усмешка появилась на губах у Клида. Нет, это не выгорит. Напротив, если история с хромоногим придумана, ее автор кто-то еще, но только не Роз-Мари: например, Жюльетта Дравиль.

Пойманная служанкой сразу же после убийства мужа, она могла предложить любую сумму, чтобы та выдала подобную версию, отлично устраивающую как Винсена, так и его орлеанского коллегу. Именно то, что с удовольствием сделает комиссар: объявит большие маневры на обширной территории, блокируя вокзалы, аэропорты, границы и тому подобное.

Клид спрашивал себя, не недооценивает ли он комиссара. Винсен был методичен. Он может просто позвонить в Париж и доверить своим инспекторам заботу о поиске субъекта, отвечающего приметам, сообщенным Роз-Мари, среди знакомых жертвы. И если этот хромой — не призрак, все уже может быть кончено, по крайней мере, определено. Не стоит ломать голову. Комиссар выйдет победителем.

Репортеры принялись за еду. Клид вспомнил, что ничего не ел после жареного бифштекса своей дуэньи. Он заказал сэндвич с полубутылкой бордо. Как только его обслужили, тут же впился зубами в немного зачерствевший хлеб. Стоявший в нескольких шагах гарсон не сводил с него глаз.

«Он может меня помнить. Или видел мою физиономию в утреннем выпуске газет».

Клид налил себе стаканчик, нашел вино неплохим и выпил залпом. То, что Роз-Мари сказала по поводу посетителя номера 13, вновь всплыло в памяти. Когда она рассказывала, то уже была здорово на взводе. И, возможно, хотела схитрить, повторяя сентенцию: «Это вам не то, что в книгах».

Клид сказал себе, что хорошо бы уточнить это с помощью Винсена…

Телефонный звонок прервал его раздумья. Было 21.58. Клид поднялся и оказался у кассы в тот момент, когда хозяйка сняла трубку.

— Месье Клида? Я сейчас спрошу…

Детектив протянул руку к трубке, любезно улыбаясь.

— Это меня, — сказал он. — Спасибо.

Она придвинула к нему аппарат.

— Вы оказываете нам честь, месье Клид…

Клид вежливо остановил ее, указав через плечо в глубину зала. Она кивком подтвердила, что поняла. Он вновь благодарно улыбнулся.

— Добрый вечер, Вера. Как дела? — заговорил он, понизив голос.

— Добрый вечер, месье Клид.

Голос Веры дрожал. Клид немного повысил тон.

— Что произошло, малышка?

— Это так ужасно. Возвращайтесь немедленно, если это возможно. Несчастье с беднягой Вернье. Он в бюро, бредит. Я боюсь, что он…

Винсен миновал тамбур и шагал к нему, раскрасневшийся не только от холода, но и от того, что вечер оказался удачным. Клид прервался, чтобы пожать ему руку.

— Не беспокойтесь, Вера. Я возвращаюсь. Вызовите доктора. Уже сделано? Хорошо. Отвезите его в клинику, если доктор заговорит о госпитализации.

— Вы что-нибудь выпьете? — предложил заметно повеселевший Винсен.

Клид отказался, мотнув головой.

— Не вините себя, Вера, — сказал он мягко, прежде чем положить трубку. — Скоро я буду рядом с вами…

Глава четвертая

Чертовские неприятности

I

«Зели — это вовсе не имя…»

Вернье только что подумал об этом, потому что у него вдруг появилась мысль напомнить о себе с помощью письма.

МАДЕМУАЗЕЛЬ ЗЕЛИ…

Он представил себе надписанный конверт. Как они странно выглядят, эти четыре буквы. Когда он произносит их, это ни с чем не сравнимо. Он вкладывал в них столько тепла, что не думал о возможности показаться странным. И потом, в деревне все говорили «Зели». Все приятели по батарее говорили «Зели». Ребятишки называли ее Зели. И кюре здоровался: «Добрый день, Зели». Он снимал шляпу, чтобы ее приветствовать, ибо это она украшала алтарь Богородицы цветами каждый год и никогда не пропускала ни мессы, ни вечерни, ни заутрени. Добрый старый кюре, упрямый добряк, охотно закрывавший глаза на то, что делала паства вне церкви.

«Мадемуазель Зели…» Ее мать, должно быть, дала это уменьшительное имя ей еще ребенком, и оно так за ней и осталось. Забавное наследство! Старики в деревне должны знать ее настоящее имя.

Вернье представил, как приедет без предупреждения в наступающих сумерках, как постучит в ее дверь. Три редких удара, так он стучал, когда возвращался поздно, в дни учений по тревоге, например. Она, может быть, уже ляжет спать. Но он будет повторять свой сигнал до тех пор, пока она не выйдет из своей комнаты.

Она подойдет к двери, спросит: «Кто там?» — взволнованным и хриплым со сна голосом. Он ответит: «Это я, Арман». Она удивленно вскрикнет и тут же откроет. Он войдет, захлопнет дверь и обнимет ее неуклюжее тело, еще хранящее под ночной рубашкой тепло постели.

Женщина появилась из-за угла. Чрезвычайно спешила. Казалось, она танцует на высоких каблуках, следуя по узкому расчищенному коридору в снегу вдоль стен зданий, спрятав руки в карманы мехового манто. Вернье собрался пересечь улицу, чтобы увидеть ее лицо: он подумал, что это должно быть красивое лицо, с раскрасневшимися губами и щеками. Ему очень хотелось посмотреть на нее. Это длилось бы не больше секунды, но он будет месяцами вспоминать об этой недоступной женщине, о взгляде, которые она его удостоила. Он сделал было шаг вперед…

Женщина подошла к дому 53. Остановилась, открыла входную дверь. И исчезла внутри.

Улица вновь погрузилась в тишину. Снег уже, можно сказать, не падал. Вернье принялся постукивать нога об ногу. Очень быстро проехал автомобиль, ослепив его светом фар. Он отпрянул назад и вновь обрушил свой гнев на Клида. Он выискивал самые грубые ругательства и цедил их сквозь зубы. Это помогало, так ему казалось.

Потом он вновь вспомнил, что голоден. Он был так же голоден, когда пришел к Зели, но она об этом не подумала. А он не посмел ей сказать. Он представил ее в комнате, еще не пришедшую в себя от удивления. Ибо для нее это был бы желанный сюрприз. Она так хотела его удержать… Может быть, даже выйти замуж! Кто знает? У женщин возникают порой такие мысли…

Вернье спросил себя, пойдет ли он на это. Ведь прежде всего — разница в возрасте. Сколько ей было, Зели? Трудно сказать. Сорок? Пятьдесят? Может быть, много меньше. Ее старил — лгал он себе — шиньон серых жидких волос, позволявших местами видеть кожу.

И еще воспоминания о других парнях с батареи. Капрал Лернье, повар Морнан, коротышка корсиканец Фаруцци, вестовой капитана Бернара, здоровяк Синтей, переспавший со всеми женщинами страны, которые ему нужны были лишь для пополнения списка. И еще Вите, Гранжан, Марло, Дюль, Мареско, Буске. Не считая еще Диссара, мерзавца, которого она пришла развлечь ночью в тюрьме.

Но разве это столь существенно, что она использовала любую возможность? Она права. И потом, все это, уже так старо. Десять лет! Зели, должно быть, забыла все эти имена. И их пороки. И звук их голосов. Это самое главное. Не бороться с воспоминаниями. Быть одному.

Может быть, они и не попросит его жениться на ней, а согласится жить с ним без благословения кюре и росписи у мэра. Вернье сказал себе, что в любом случае, расписанные или нет, он и Зели вызовут смех в деревне. Но на это ему было наплевать. Он в самом деле уже сыт по горло Клидом, агентством и всякими Жюльеттами Дравиль, за которыми нужно наблюдать. Эта работа не для него. Он никогда не любил наушничать и быть чьей-то тенью.

Он вспомнил о женщине в манто, которая вошла в дом 53. В дом Жюльетты Дравиль. Но счел, что уже поздно, чтобы пойти спросить о ней у консьержки. И потом, ведь он решил уйти от Клида…

Вернье перешел на другую сторону улицы. Может, женщина выйдет…

На улице появилась машина. Она шла медленно, зигзагами, будто ослепленная своими же фарами. Вернье подумал, что шофер, должно быть, здорово надрался. Он достал сигарету и повернулся спиной к ветру, чтобы прикурить. Боже праведный! Неужели его желудок не перестанет заявлять о себе?

Подчиняясь инстинкту, он повернулся, услышав, что машина остановилась сзади. Шофер уже открыл дверцу и с видимым усилием пытался выбраться из машины. Вернье отметил фетровую шляпу, надвинутую на глаза, и высоко поднятый воротник пальто. Автомобиль был иностранной марки цвета морской волны или близкого к этому. Он казался очень комфортабельным.

Мужчина, наконец, встал на ноги и с трудом пошел. Он казался совершенно пьяным, к губам прилипла сигарета. Дойдя до Вернье, он коснулся пальцами края шляпы и жестом показал, что хотел бы прикурить. Вернье протянул свою сигарету. Пьяный медленно приблизил лицо. Он больше не пошатывался. Странный блеск сверкнул в его глазах.

Вернье понял на войне, что такое страх: комок, подкатывающийся из живота к горлу. Сейчас он испугался. На защиту времени уже не было. Кулак незнакомца изо всех сил ударил его между глаз. Ноги Вернье подкосились, и он должен был прислониться к стене, чтобы устоять. Вернье пытался достать пистолет, но на него обрушился град ударов. Ему казалось, что начали трещать кости. И тем не менее он не падал. Теряя сознание под ударами, он все еще опирался о стену, время от времени отвечая ударом левой.

Потом достал, наконец, пистолет из правого кармана, навел наугад дуло и нажал курок. Боек тихо щелкнул. Вернье вспомнил, что оружие не заряжено — этого требовал Клид. Он хотел закричать. Апперкот достал подбородок, оторвал его от земли и бросил на стену. Казалось, голова расколется. Он соскользнул на землю и растянулся поперек тротуара.

Бертье склонился над бездыханным телом. Лицо Вернье было подобно месиву, и снег впитывал кровь, текущую изо рта, разбитой переносицы и множества других ран.

II

Взвизгнув тормозами, такси остановилось. Клид протянул шоферу деньги, выпрыгнул из машины и устремился в вестибюль.

Лифт, естественно, стоял на верхнем этаже. Клид не стал ждать его прихода и бегом поднялся по лестнице. Вера была на лестничной площадке. Она едва держалась на ногах. Клид обнял ее за плечи и повел в бюро. В комнате чувствовался запах лекарств. Доктор, должно быть, использовал всю гамму антисептиков. Детектив рухнул в кресло.

Вера купила бутылку «вуври» и приготовила несколько сэндвичей. Он взял один, налил в стакан вина и молча начал есть.

«Вера — просто чудо», — подумал он…

Она машинально поигрывала ножом для бумаг, глядя прямо перед собой.

Клид съел второй сэндвич и закурил. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше. Он сумел поспать около часа в последнем поезде на Париж в 22 часа 05 минут. Этой сиесты хватило для восстановления сил.

В такси он ни на миг не переставал думать о Вернье. Когда Вера сказала, что с тем произошло какое-то несчастье, он сразу понял, что речь идет не о несчастном случае. Он не выспрашивал деталей из-за Винсена, предпочитая не ввязывать комиссара в это дело. Он сам предъявит счет убийце.

Его глаза встретились с глазами Веры. Он нежно улыбнулся. Она, казалось, была на грани обморока. Ее ресницы хлопали, как крылья пойманной птицы.

— Это ужасно, месье Клид, — с трудом произнесла Вера.

Голос ее звучал глухо, она с трудом держала себя в руках, чтобы не расплакаться.

Клид вдруг услышал собственный голос:

— Вы хотите сказать, что он?..

Уточнить он не осмелился. Она отрицательно покачала головой.

— Доктор сказал, что у него есть шанс выкарабкаться. Доктор Батю.

Это был личный врач Клида. Необычный человек, бесконечно преданный. Клид чувствовал, что Веру необходимо подбодрить.

— Вернье выкарабкается, — кивнул он. — Он что-нибудь сказал?

— Нет, — покачала головой Вера. — Какой-то бред, бессвязные слова. «Зели… зеленая машина… он пьян… надоело, надоело…». И еще «Зели!» — несколько раз. Он бредил. Доктор сказал, что у него черепная травма, что это самое опасное. Еще он сказал, что большая потеря крови.

Клид стряхнул пепел с сигареты.

— Как он вернулся сюда?

Вера неопределенно пожала плечами.

— Я не знаю. Какой-то человек проезжал по улице Ранелаг, увидел его лежащим на тротуаре, в снегу, перед домом 53. Остановился, думал, что имеет дело с пьяницей. Когда увидел его голову, хотел просто уехать. В этот момент Вернье пришел в сознание и назвал адрес агентства. Он и привез его сюда.

— Назвал он себя?

— Не захотел, — ответила Вера. — Сказал, что не хотел бы иметь дело с полицией. Но я записала номер его машины, взглянув в окно, когда он вышел. Записка на столе.

— Прекрасно, Вера. Это может помочь, никогда не знаешь, что пригодится.

Какое-то время он молча курил. Это Жюльетта Дравиль. Пусть приготовится платить по счету, Клид чувствовал, что будет жесток. Он хладнокровно поставит последнюю точку. Конечно, это некрасиво, но она сама так захотела.

Он вернулся к происшествию с Вернье.

— Что у него за травмы?

— Доктор Батю сказал, что его вначале оглушили ударом кулака. Потом, как полагает, ударили еще чем-то тяжелым. Но он не может утверждать достоверно — слишком много крови вокруг раны.

Клид выпустил большой клуб дыма.

— Хорошо. Клер что-нибудь принес?

— Немного, я думаю. Он приходил час назад. И был взбешен, когда узнал, что произошло. Сказал, что будет ждать всю ночь, если понадобится.

Клид выбросил сигарету и поднялся.

— Отлично, Вера, благодарю вас. Сейчас вы можете вернуться домой. Возьмите такси и устройте себе день отдыха.

Вера перестала крутить нож и тоже поднялась.

— Не относитесь ко мне как к маленькой девочке, месье Клид, из-за того, что я плакала о бедном Вернье. Я вам клянусь, что выдержу столько, сколько понадобится.

Клид мягко улыбнулся, покачал головой.

— Не в этом дело, Вера, — сказал он твердо. — Я знаю, что могу рассчитывать на вас. Только я слишком долго загружал вас работой и хочу, чтобы вы немного отдохнули. Мне еще понадобится ваша помощь.

Вера медленно застегнула манто, достала зеркало из сумочки и быстро привела себя в порядок.

Клид подошел, едва она закончила. Заметив в ее взгляде что-то странное, открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но ничего не произнес. Он отвернулся и вздохнул. И Вера поняла, что он только что подумал о Вернье. Глубокие складки залегли в уголках его рта. Он положил ей руку на плечо и слегка подтолкнул к двери.

— Это мерзкое дело, — сказал он наконец, глухо и решительно. — Вернье — первая неудача. Я думаю, что будут и другие…

Он открыл дверь, вышел на площадку и вызвал лифт. Они молча ждали, пока кабина поднялась на этаж. Вера вошла внутрь. Клид крепко пожал ей руку. Она грустно улыбнулась.

— Доброго вечера, месье, — сказала она, отнимая Руку.

— Спокойной ночи, Вера, — ответил Клид. — Обещайте как следует отдохнуть.

Он толкнул дверь.

— Примите немного гарденала. Это поможет заснуть.

Лифт пошел вниз. Клиду захотелось еще раз услышать утомленный и серьезный голос Веры. Он наклонился в пролет. Она смотрела на него, в глазах блестели слезы. Когда ее уже не стало видно, Клид крикнул:

— Если у вас будет свободная минута после обеда, сходите к Вернье и скажите ему, что я сделаю все необходимое. Это его порадует.

Он так и остался стоять, словно прислушиваясь. Она же спрашивала себя, что может порадовать Вернье и будет ли он в состоянии услышать ее слова.

III

Клер, лежа на диване, читал газету. Он услышал голоса, но не двинулся с места — это мог быть только патрон. Клид пожал ему руку и уселся за стол. Клер положил газету рядом с собой, но не изменил позы. Было видно, что борется со сном. Клид достал «кравен» и бросил пачку ему. Довольно долго каждый думал о Вернье. Потом Клид кивнул в сторону газет.

— Ты что-нибудь узнал, чего не знают они? — спросил он.

Клер поправил подушку, немного помедлил, будто размышлял над ответом. Потом улегся вновь. Диван был очень удобен. Он находил диван лучшим предметом обстановки в бюро Клида. Стиль ампир вообще-то ему не нравился. Он понимал, что для современного детектива это не предел мечтаний. Но Клид любил солидную и роскошную мебель, некогда стоявшую в рабочем кабинете одного из вельмож Наполеона.

— Консьержка дала мне кое-какую информацию, когда я заходил к ней с Вернье, — ответил он наконец, разгоняя дым рукой.

— Например? — терпеливо спросил Клид.

Клер невольно привстал. Ему нравилось потянуть время, зная, что Клид спешит.

— Это было не слишком приятно, знаешь ли. Она так болтлива, так манерничала, прежде чем начала говорить, — все, естественно, между нами, — что хозяйство ведется из рук вон плохо, что супруги иногда ссорятся, но это со слов горничной, ибо она никогда не подслушивает под дверью; он — отвратительный тип, а она — святая женщина, «потому что нужно быть святой, чтобы сносить жизнь, которую он ей устроил».

Затем она принялась рассказывать о том, что он приводил по ночам к себе женщин. Всегда разных. Друзья их оставили из-за мерзкого характера, деспотизма, вспыльчивости, даже жестокости. Остался лишь некий Бертье, приходивший время от времени, но чаще, когда Дравиль отсутствовал. А также одна дама, давняя подруга, Клодетта Жема, артистка. Ты знаешь кто это? Та, что с успехом сыграла Соломею в «Седьмой ночи».

Нет, Клид не знал. Он набрасывал портрет Веры на листке блокнота, где она записала номер автомобиля, водитель которого пришел на помощь Вернье. Спокойно закончив рисунок, отодвинул его. Конечно, это была она, с ее грустной улыбкой, погасшей перед уходом.

— Кто этот Бертье? — спросил он, не переставая смотреть на рисунок. — Твоя болтунья осыпала его, наверное, цветами. Это любовник Жюльетты, не так ли? Ромео осенней поры…

Клер раздавил сигарету в пепельнице, стоявшей на ковре, под рукой.

— Действительно, я подумал о том же. Бравая женщина говорила о нем, как ты выражаешься, с большой теплотой.

Едва заметная ухмылка Клида больше смахивала на волчий оскал. Жена, муж, любовник. Удивительно классическая история. Ему стало понятно поведение Жюльетты Дравиль.

— Да, — продолжил Клер, — она описала его внешность. Коренастый, здоровый, как шкаф. К несчастью, бедняга…

Клид подумал о хромом, замеченном Роз-Мари.

— К несчастью, — перебил он, — бедняга хромает.

Клер не удивился: Клид всегда уже знает добрую половину того, что ему собираются сообщить. Он попал в точку.

— Да, он хромает. Но не так, как все. Он, по словам консьержки, хромает на особый манер. Что вполне возможно. Я лично знал стольких хромых! И в большинстве своем у них хватало прыти по всякой части. Те еще были ходоки!

Клид восхищенно смотрел на него. Клер лгал с удивительным апломбом. Он никогда в жизни не обращал внимания на походку хромых, но всегда нужно иметь свое мнение…

— Сравнения часто ошибочны, старина. Потому-то утверждают, что Талейран, «чертов хромец», принадлежал к тому исключению, что ты описал. Между тем мы знаем, что щепетильностью он не страдал, и тем не менее, все же опустился до устранения своими руками нескольких людей.

Клид добился своего. Клер одним махом слетел с дивана.

— Ну? Ты думаешь, это Бертье?..

Его глаза оживленно блестели. Клид жестом успокоил его.

— Не спеши. Я ничего не думаю. Я знаю только, что видели хромого, выходящего из номера Дравиля перед тем, как нашли труп. Шпики гонятся за ним с того момента, как Винсен получил эти сведения. Твое дело их опередить.

Клер проворчал для проформы.

— Ты не можешь дать немного вздремнуть? Видишь же, в каком я плачевном состоянии.

Клид прошелся по бюро и остановился перед Клером.

У него не было больше желания шутить. Шанс представился раньше, чем он предполагал, его надо использовать.

— У меня нет выбора, — холодно сказал он, даже не взглянув на Клера. — Бертье мог покинуть Париж с Жюльеттой сразу после того, как разделался с Вернье, как ты знаешь. «Зеленая», о которой малыш говорил в бреду, — это его машина, я уверен.

Клер взял пальто и шляпу.

— Найди такси и отправляйся в «Фе руж», бульвар Госпиталь, рядом с Аустерлицким вокзалом. Там небольшой гараж. Моя машина там, ты возьмешь ее у заправщика. Вот карточка. Оттуда отправляйся к Итальянской заставе. Через нее они должны выехать из Парижа, там ты будешь их ждать, думаю, долго это делать не придется. Зайди в комиссариат.

Тачка наверняка роскошная, что-нибудь из больших американских машин, и в ней будет цыпочка, каких можно встретить на любом перекрестке. Из-за сегодняшнего движения оставь их в покое. Если получится, пристройся в хвосте и утром позвони мне. Если тамошние шпики ничего не видели, поинтересуйся на других выездах. Это не сногсшибательное дело, я знаю, но оно может быть прибыльным. Понял?

— Понял. И если я найду Бертье, что тогда?

— Срочно свяжись со мной. Мне с хромым нужно свести счеты.

Клер протянул ему руку.

— Рассчитывай на меня, все будет сделано.

Клид обернулся, прежде чем уйти.

— Надеюсь, ты сможешь принести хорошие новости, малыш.

Часть вторая

Пятница

Глава первая

Обыск

I

Клид натянул резиновые перчатки и принялся взламывать замок. На это ему потребовалось добрых пять минут. Проникая в здание, он отказался использовать освещение, чтобы не переполошить консьержку. Работал при свете электрического фонарика, весь обратившись в слух. Замок оказался не столь уж сложным. Почти детская игра. Он вошел и бесшумно закрыл за собой дверь.

Чувствовалось, что квартира покинута. Он поздравил себя с тем, что один знает об отъезде Жюльетты Дравиль. Было удачей, что люди из полиции не нагрянули раньше. Возможно, что Винсен после показаний Роз-Мари позвонил, сказав, что встречу с вдовой можно на несколько часов отложить. Он, конечно, хотел лично ее выслушать.

Чемодан стоял на полу, рядом с дверью в прихожую. Клид поднял его и поставил на круглый столик на одной ножке. Замок, запертый на ключ, он взломал с помощью перочинного ножа. В чемодане было женское белье и дорожная сумка из рыжей кожи. Жюльетта собрала его, предвидя свой отъезд. Она думала, что все пройдет спокойно. Но появился Вернье, нарушивший весь прекраснейший план, поэтому Бертье, в конечном счете, пришлось жестоко с ним расправиться.

Возможно, Жюльетта наблюдала сцену из окна. Когда она увидела Вернье на земле, то, объятая страхом, поспешила к Бертье, забыв впопыхах чемодан. Зло ухмыляясь, Клид подумал, что она могла бы придумать для утешения что-нибудь получше, ибо со своей стороны Бертье не такой уж подарок. Не каждый же день им будет улыбаться счастье.

Он закрыл чемодан и поставил его на место. В прихожей больше не было ничего, что могло бы его заинтересовать. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее ногой и прошел в достаточно большую комнату, превращенную в салон. Тяжелые шторы полностью закрывали окна. Детектив щелкнул выключателем, свет заструился из декоративной раковины, помещенной на консоли. Клид выключил свой фонарь и убрал его в карман пальто.

В комнате все было в полном порядке. На кресле лежала газета. Клид бросил взгляд на первую страницу. Это была «Монд», датированная средой, ее новости показались детективу недельной давности. Он подумал, что актуальность — действительно зверь с невообразимым аппетитом. Он положил газету и зевнул, удаляясь. Мысль, что он тоже работает на этого монстра, ни на миг не пришла ему в голову.

На правой стене выделялся пурпурный прямоугольник драпировки. Клид направился туда, приподнял ее и оказался на пороге небольшого салона, где Жюльетта несколько часов назад его принимала. Да, он помнил этот второй проем в форме ниши. Он включил свет и выругался. На софе рядом с телефоном неподвижно сидела Жюльетта Дравиль, спиной прижавшись к стене, уронив голову на изгиб спинки.

Она не обратила на него внимания, но это могло быть и притворством. Клид сказал себе, что сейчас произойдет взрыв и его не придется долго ждать. Он решил сыграть в открытую и с развязным видом уселся перед ней. Реакции, которую он ожидал, не последовало. Что же сказать?..

Клид внезапно наклонился. Он только сейчас все понял.

Жюльетта Дравиль была мертва. Она была убита. На ее обезображенном страхом лице глаза остались широко раскрытыми. С уверенностью можно было сказать, что она видела своего убийцу. Но испытать боль не успела. Убийца знал свое дело. Посланная с двух-трех метров пуля проделала в зеленом бархатном платье маленькую дырочку на уровне сердца.

Как и в случае с мужем.

Клид присел на корточки и расстегнул платье. Тело уже заметно остыло. Левая грудь отчасти скрывала рану, но вытекшая из нее кровь расплылась пятном на белье несчастной жертвы. Клид вскочил на ноги. Он понимал, что действовать надо быстро, чтобы не усложнить дело.

В этой комнате тоже ничего не было тронуто. Сумочка Жюльетты Дравиль стояла рядом. Клид открыл ее и осмотрел содержимое. Косметичка, несессер, золотая зажигалка, портсигар из того же металла с дюжиной «голуаз», тонкий носовой платок, бумажник, полный денег, паспорт, удостоверение личности, несколько монет, связка ключей…

Клид опробовал их на входной двери. Это были ключи от квартиры. У убийцы тоже были ключи, которые он, возможно, забрал в номере у Жана Дравиля в Орлеане, и которыми воспользовался, чтобы закрыть оба замка входной двери. Только чтобы закрыть, ибо Клид был уверен, что открыла убийце Жюльетта.

Клид вернулся в салон. Роз-Мари оказала ему большую услугу, рассказав историю о хромом. Благодаря ее болтовне ему все казалось ясным. Нужно было пускаться в погоню. Погоню, сулившую немало опасностей. Дравиль, Вернье, Жюльетта… И ничто не доказывало, что убийца на этом остановится. С двумя убийствами, может быть с тремя — несчастным Вернье, Бертье легко не сдастся. Выбравший такую дорогу до конца идет ва-банк.

Не думая об уликах, Клид закурил «кравен». Тонкий запах табака предупредил его о только что совершенной глупости. Он готов уже было погасить сигарету, но потом сказал себе, что надо быть идиотом, лишив себя такого удовольствия. Винсен никогда не додумается, что Клид приходил сюда посреди ночи и, подобно злоумышленнику, совал нос в дела своей клиентки.

Сам комиссар чтил закон и не мог представить, чтобы полицейский, пусть даже частный детектив, мог отважиться на такое богохульство. Он удовольствуется записью в отчете, что убийца оставил в квартире запах английского или американского табака. Ну и пусть Бертье курил «голуаз», этот кремово-медовый запах может изменить направление поисков.

И отлично для Клида. Просто прекрасно. Ни о чем не заботясь, детектив стряхнул пепел на ковер. Он был один на один с жертвой, у которой пришел искать доказательства, связанные с убийством ее мужа. Ибо с момента, когда он узнал, что произошло с Вернье, после подтверждения Клером существования хромого, Клид рассматривал Жюльетту Дравиль как сообщницу. Пусть Бертье счел необходимым убрать любовницу, это только подтверждало его убеждение.

Он принялся рыться в квартире. В комнате Жюльетты Дравиль в комоде с открытыми ящиками хранилось белье. В трюмо — только предметы туалета. Секретер из красного дерева был единственной вещью, способной его заинтересовать. Клид взломал замок.

В первом ящике оказалось десятка два писем. Все подписаны «Анри». Он их торопливо пробежал. Любовные письма. Они заботливо были разложены по датам. В трех нижних, самых ранних, стоял вопрос «уехать вместе, как можно дальше». Ни в одном и намека на мужа. Бертье был осторожен. Они, должно быть, все обсуждали с глазу на глаз во время свиданий.

Все это не интересно, он ожидал найти письма подобного рода и знал, что в них ничего не будет. Бросил их на дно ящика и задвинул его. Остальные ящики хранили проспекты, квитанции, контракты ее мужа — те, которые они обсуждали вместе. Ничего больше.

Клид поморщился и прошел в комнату Дравиля в противоположном конце квартиры.

Та была похожа на комнату холостяка. Всюду валялись книги. Сценарий фильма лежал открытым на прикроватной тумбочке. Клид вспомнил, что говорила Жюльетта Дравиль об их отношениях. В этом смысле она не лгала. Они жили совершенно раздельно, как два незнакомца под одной крышей. Это слишком заметно по комнате.

Пробили настенные часы. Пять очень долгих ударов. Завод подходил к концу, вскоре они должны остановиться.

Бой напомнил Клиду о времени. Вернулась усталость. Он задумался о Вере, Клере, Вернье. Вера, должно быть, спит, Клер идет по следам Бертье, Вернье бредит в больничной палате…

Ящики стола Дравиля не были закрыты на ключ. Они оказались переполнены фотографиями женщин, письмами, сувенирами. Да, порядок явно не был главным качеством коллекционера любовных приключений. Клид все сбросил в один пакет и сунул себе под мышку. У него не было времени разбираться на месте и он не чувствовал угрызений совести от того, что озадачит Винсена.

Больше ничего интересного в комнате не было. Клид прошел через малый салон, направляясь в прихожую. Казалось, Жюльетта Дравиль сверлит его глазами, полными страха. Именно рядом с этой дверью, где накануне он оставил ее в обмороке, находился убийца в момент, когда нацелил свое оружие. Клид представил себе эту сцену. Жюльетта, парализованная страхом, отступала до тех пор, пока не натолкнулась на софу. Сраженная пулей, она упала на нее, удержанная от падения на пол изгибом спинки.

Ему было неприятно встречать ее взгляд. Бросив сигарету в пепельницу, он принялся осматривать рану. Пуля была пущена мастерски — первое, что пришло на ум; с небольшого расстояния. Оружие среднего калибра. Клид подумал, что Бертье вряд ли подобрал гильзу. Это не казалось ему особенно важным, но он все же принялся искать ее. И быстро нашел: гильза закатилась под секретер. Калибр оказался 7,65, — он положил гильзу в карман, погасил свет и вышел на лестницу, ограничившись тем, что захлопнул дверь за собой.

Он не чувствовал ни малейшего сожаления о Жюльетте Дравиль. Если бы Вернье мог знать, как все произошло, удовлетворение, которое он испытал бы при этом, оказалось бы большим подспорьем врачам, борющимся за «небольшой шанс», о котором говорил доктор Батю.

Клид вздрогнул. Он знал, что его старый друг солгал Вере.

II

Клид с трудом пришел в себя. Где-то звонил телефон. Он подумал, что скорее всего это в бюро Веры и вспомнил, что придя, забыл переключить линию на себя. Он быстро поднялся, надел халат и побежал к телефону. Звонил Клер. Голос его был заметно мрачен.

— Скажи, старина, что за дела? Я видел ребят, бывших на службе с десяти до полуночи вчера вечером в секторе Итальянской заставы. Ничто не заметил зеленой машины. Я был на других выездах, тоже мимо. Что, Бертье и его подружка растворились в воздухе?

Клид резко осадил его.

— Ты думаешь, что они осветят свой путь яркими огнями, да? Разумеется, они смылись без шума, умник. Стоило ли из-за этой сенсационной новости меня будить?

Клера не испугал тон Клида.

— Ладно, — протянул он. — Будь по-твоему. Только если ты говоришь о корректности, то сообщаю, что уже полдень, а в это время уже позволительно звонить добрым людям, не будучи обвиненным в невежливости.

Клид посмотрел на часы. Было действительно три минуты первого. Он проспал шесть часов как убитый.

— Хорошо. Быстрее возвращайся с машиной. Мы позавтракаем вместе. Пошевеливайся, — добавил он, — я предупрежу «дуэнью». Приготовься заодно к новости, которая может испортить тебе аппетит.

Глава вторая

Третье имя

I

Клодетта Жема поднялась навстречу Клиду. Она, как и все, узнала об орлеанском преступлении накануне из вечерних газет. Утренние выпуски пытались поживиться на этом, но не сообщили ничего заслуживающего внимания, вновь и вновь обсасывая тайну запертой комнаты. Только по радио сообщили в утреннем выпуске, что, возможно, Клид заинтересовался делом, но в последующих сводках новостей об этом не упоминалось. Надо было встретиться с детективом, чтобы услышать подтверждение этой новости.

Клид сел на указанное ему место. Он оставил пальто горничной и предстал в своем элегантном пепельно-сером костюме. Закинув ногу на ногу, уселся поудобнее. Клодетта Жема не подала руки, когда он вошел, и ему показалось, что держит она себя настороженно. Он ей любезнейшим образом улыбнулся, но казалось, она не обратила внимания. Клиду подумалось, что он оказался перед хорошо укрепленной цитаделью, следовательно, надо осторожно осмотреть ее, прежде чем играть роль Бонапарта.

Он подождал, пока она усядется. Облегающее кимоно эффектно обрисовывало ее формы.

«Великолепное любвеобильное животное», — восхищенно оценил ее Клид после обстоятельного изучения.

Он понял, почему Клер нашел ее «потрясающей» в фильме, о котором тот говорил и названия которого не запомнил. Под вуалями Соломеи — ее узкая талия, крепкие бедра, стройные и длинные ноги должны, он хотел в это верить, вызывать у мужчин дрожь, дразнить сексуальный инстинкт.

Грудь была неплохой… во всяком случае груди, выступавшие под шелком, не казались искусственными. Лишь лицо вызывало сомнение в том, что оно может принадлежать иудейской принцессе. Нет, не потому, что оно не прекрасно. Напротив, оно было даже совершенно, и Клиду с трудом удалось отыскать хоть один изъян: на щеках под румянами родимое пятно с выступающими волосиками.

При виде странного цвета глаз, он подумал об их сходстве с глазами молодых кошек: зеленые с широкими голубыми зрачками. Она, видимо, была близорука, ибо держала глаза большую часть времени полуприкрытыми. Коротко подстриженные иссиня-черные волосы — ее единственное сходство с жестокой гонительницей Иоанна-Крестителя — завиты «под ангела».

— Я благодарен, — любезно начал Клид, — за то, что вы меня приняли. Счастлив познакомиться с вами. Это редчайшая честь — находиться с глазу на глаз со своей любимой актрисой.

Она нервно передернула плечами, отчего кимоно слегка распахнулось. Клид почувствовал, что по коже побежали мурашки. Из-под шелка выглянули обнаженные груди. Она проследила за его взглядом — и все вновь заняло привычные места.

— Думаю, — иронично ответила она, — что не обижу вас, если попрошу назвать хоть один из фильмов или театральных постановок вашей… вашей любимой актрисы. Итак, я прошу вас оставить весь этот вздор. Ибо я предвижу, что вы пришли не для того, чтобы вроде дурака-воздыхателя нести всякую околесицу насчет моего таланта.

Клид кивнул головой.

— Нет. По правде говоря, нет. Хоть я и ревностный поклонник вашей красоты и таланта, я действительно пришел не с целью нести околесицу — как вы столь любезно заметили по отношению… к другим.

Он протянул ей свои сигареты — она взяла одну, и наклонился к ней, чтобы дать прикурить. Она пользовалась духами, соответствующими ее облику, — пикантными, волнующими, немного беспокоящими. Она была заметно менее изысканна, чем Жюльетта Дравиль, и гораздо менее воспитанна, чем Вера. Тонкие деликатные пальцы заканчивались кроваво-красными ногтями. Нет, она не будет нежна с мужчинами.

Клодетта выпустила дым через ноздри.

— Теперь не пора ли сказать о цели вашего визита? — спросила она холодно. Ее глаза были подобны глубоким расщелинам. Клид улыбнулся, показав тем самым свое расположение к ней.

— Вы, должно быть, ужасно заняты, — констатировал он с улыбкой. — Прямо к цели и сразу же все точки над «і»! Прекрасный девиз. Я предпочитаю ваш образ действий действиям…

Он хотел сказать «Жюльетты Дравиль», но промолчал из боязни быть неверно понятым: женщины становятся удивительно колючими, когда речь идет об их ближайших подругах.

Клид решил попробовать наугад:

— Впрочем, имя вам ничего не скажет, — небрежно бросил он. — Я подумал об одной из моих последних клиенток, устраивающей такие церемонии, прежде чем открыть рот…

Поискал взглядом пепельницу. На столике была одна. Ему нужно было только протянуть руку, чтобы ее взять, стряхнуть туда пепел, предложить сделать то же Клодетте Жема, затем устроить ее возле своих ног. Женщина смотрела на него так, будто он ее совершенно не интересовал. Тем не менее Клид не сомневался, что за длинными ресницами таится испытующий взгляд.

— Я пришел не любезничать, — начал он серьезно. — Ваша подруга мадам Дравиль наняла меня разобраться со смертью ее мужа. Она говорила, что вы близко знали покойного, и я подумал, что вы согласитесь кое-что рассказать о нем.

Она не ответила. Клид поудобнее устроился в кресле.

— Это не затянется надолго, — уверял он. — Я начну. Были вы удивлены, узнав, что Жан Дравиль убит?

— Возможно, — уклончиво протянула она.

— Что это значит?

— Боже, это гроша ломаного не стоит, но я всегда думала, что он кончит подобным образом.

— Да? — Клид весьма заинтересовался. — Это была так, шальная мысль, или же бедняга делал все, чтобы несчастье произошло?

Она перекинула ногу на ногу, тщательно расправив складки кимоно на коленях.

— Мне кажется, он действительно мог подумать, — медленно произнесла она, — что кто-то желал избавиться от него.

Клид посмотрел на ноги, обтянутые нейлоном. Она была совершенной, дразнящей, наводящей на мысль о постели. Она это знала и не скрывала этого. Он поднял голову.

— Значит, кто-то все же хотел его убить? Кто-то из ваших общих знакомых?

Ее губы слегка дрогнули. Она отвечала быстро, почти сухо.

— Я не из вашей команды, месье Клид, и я буду вам признательна, если вы этого не забудете.

Клида даже передернуло. Ему не нравился тон, которым она повела разговор.

— Я не прошу вас обвинять кого бы то ни было, — грубовато оборвал он, — просто скажите, кто, по-вашему, особенно страдал от насмешек месье Дравиля. Вот и все.

— Это одно и то же, мне кажется, — ответила она, не скрывая своей враждебности.

Клид не спеша раздавил в пепельнице сигарету, на три четверти ее не докурив.

— Я должен понять, что вы затрудняетесь ответить на этот вопрос? — спокойно спросил он. И изобразил мину недовольного наказанием мальчишки.

Лукавство было достаточно заметным, но Клодетта Жема, казалось, приняла игру и развеселилась.

— К чему это? — сказала она с любезнейшей улыбкой, вырисовавшей ямочку на щеке. — Мысль убить Жана могла прийти любому из тех, с кем он имел дело, начиная от друзей по студии и кончая случайным другом или связью. Непостоянный человек, удивительно трудный характер. У его жены, например, было множество оснований.

— Нет, — живо перебил Клид. — Не она, я за это ручаюсь.

— И на чем же основана ваша убежденность?

Клид вспомнил Жюльетту Дравиль, замершую на софе с пулей в сердце.

— Не знаю, — сказал он. — Интуиция. Мне кажется, что она могла это сделать уже давно, если бы хотела. Но по вашим словам, добрая сотня людей желала этого.

Она рассмеялась легким рассыпчатым смехом.

— Это все же многовато, — уточнила Она. — Скажем, десяток, самое большое…

Клид серьезно сказал:

— Вы должны помочь мне составить список.

Она поднялась, не ответив, открыла дверцу бара, достала бутылку «арманьяка», два бокала и поднос. Ее лицо омрачилось, будто вопрос Клида был болезненным. («Я не из вашей команды», — уже протестовала она.) Наливая, она пролила несколько капель на поднос и не могла сдержать легкой досады. Клид пристально наблюдал за ней. Ее, должно быть, приятно держать в объятиях.

— За ваш успех, месье Клид, — сказала она нейтральным голосом, прежде чем села на место.

Клид ответил, умело играя голосом и мобилизовав всю свою неотразимость:

— За вашу красоту, Клодетта, и за нашу дружбу, если вы этого желаете.

Она возмутилась.

— Перестаньте называть меня по имени, месье Клид. Ваша фамильярность — самого дурного вкуса…

Она воспринимала его свысока. Клид рассмеялся.

— Хороший вкус — отлично, дурной — ни то ни се; но самое ужасное — отсутствие вкуса.

Она резко поставила свой бокал.

— Вы любите Стравинского? — спросил Клид, откровенно забавляясь.

Вопрос ее озадачил.

— Какая связь?..

— Эта глубокая мысль — его. Говорю вам, — подчеркнул он, — я — дурно воспитанный тип. Позвольте мне продолжить. Я позволю называть себя Робертом, а вас буду именовать мадемуазель Жема, раз вам это нравится. Это будет чудно, вы увидите.

Она явно спрашивала себя, должна ли она реагировать и как. Клид обезоружил ее. Он смотрел на нее совершенно иными глазами, чем все мужчины. Но она все равно находила его симпатичным, независимо от его манер. Он вывел ее из этого состояния, вернувшись к причине визита.

— Я составил примерный список, — сказал он. — Не желаете взглянуть?

Она равнодушно отмахнулась.

— Во всяком случае, это касается только вас.

— Безусловно, — признал Клид. — В нем всего три имени. Одно из них — убийцы.

Клодетта Жема слегка заинтересовалась, не более. Клид спрашивал себя, зачем он ей все рассказывает. Он вполне мог сказать ей, кто убийца. Он готов был уже решиться на это, но подумал, что она тогда избежит ответа на обвинения против Бертье. Налив себе сам еще бокал «арманьяка», он стал потягивать его маленькими глотками.

Не задумываясь больше о бесцеремонности детектива, Клодетта Жема, улыбаясь, позволила ему допить. Подобный образ действий ей нравился. В мужчинах она любила непринужденность. Это лучший вариант ухаживаний. Но немногие мужчины догадываются об этом…

Клид поставил свой бокал. Теперь, когда он нашел слабое место цитадели, он знал, как им воспользоваться, и достал из кармана бумагу.

— Вот список, — сказал он. — Жюльетта Дравиль записана под номером первым. У нее были, по крайней мере, два основания убить своего мужа. Прежде всего — ревность. Он ей изменял самым гнусным образом. Затем — ненависть. Он сделал ее жизнь невыносимой: многочисленные обиды, ущемление честолюбия и так далее. Должен был настать день, когда чаша терпения переполнится. Но я вас сказал, что думаю об этой версии. Я не считаю ее виновной.

Клодетта Жема кивнула.

— Отдаю должное вашей проницательности! Я действительно знаю Жюльетту с давних пор. У нее были тысячи причин совершить убийство, но никогда она бы на это не отважилась.

Клодетта, казалось, заколебалась.

— Она слишком мягкая женщина, — объяснила она с сожалением, — тряпка. Она умела только плакать.

— Я это понял, — кивнул Клид. — Она действительно не способна на подобное, но могла подтолкнуть на действие вместо себя кого-то другого. Анри Бертье, например. У него также был личный мотив. Ревность. Он был любовником Жюльетты, не решившейся покинуть своего мужа, может быть, из-за личного интереса. Мертвый муж всех устраивал. Можно также предположить, что он достаточно насмотрелся на страдания любовницы. Следовательно, Жюльетте ничего не нужно было вбивать ему в голову. Большая страсть приводит иногда к серьезным последствиям, вы знаете.

Клодетта Жема вытянула ноги.

— Бедняга Бертье, — ответила она, — но вы умеете странным образом трансформировать честных людей в преступников, наводящих ужас.

Клид ухмыльнулся.

— Конечно. Всякий человек честен до совершения своего первого преступления. Моя работа научила меня понимать это.

Он сделал вид, будто просматривает список, спрашивая себя, что будет, если он пойдет до конца. Жюльетта, Бертье… Потом… Да, Клодетта Жема имела право узнать третье имя.

— В зачет идет первое преступление, — сказал он серьезно. — И будет лучше для вас, если Жюльетта Дравиль или Анри Бертье покинули вчера компанию честных людей.

Она глупо уставилась на него.

— Какого черта, Клид, куда вы клоните?

Он заметил, что она стала менее церемонна.

— Третье имя в моем списке — ваше: Клодетта Жема, любовница Жана Дравиля. Любовница, я подчеркиваю это, покинутая им. Мотив: любовная досада, как говорит месье Мольер. Мужчина, занимающийся не моим, а вашим делом, если я не ошибаюсь, — добавил Клид, довольный этим маленьким уколом.

II

— Что?

Винсен поднял голову. Уже добрых полчаса он терпел упреки патрона, не произнося ни слова. Но если до этого он как-то сдерживался, то сейчас почувствовал, что вот-вот взорвется.

— А то, месье директор: Бертье нельзя найти, Жюльетта Дравиль испарилась из своей квартиры, а Винсен — осел.

Он вложил всю злость в эту реплику. Кулак директора грохнул по столу, в то время как его лицо сделалось пунцовым. Винсен подумал, что у того, должно быть, приступ, и был бы доволен, увидев его замертво упавшим перед собой. Но патрон был крепок. Ругань, последовавшая за репликой Винсена, указывала на то, что в запасе у патрона еще приличный заряд бодрости. Без всякого сомнения: комиссар впервые позволил себе забыться перед ним. Сидя на краешке стола, куда он внезапно уселся, директор весь трясся от гнева.

Винсен спрашивал себя, что за демон вселил в него такую наглость. Перед самой пенсией — это полное безумие. Осмелится ли он рассказать мадам Винсен?

Директор метнул в него яростный взгляд. Комиссар старался выдержать взгляд налитых кровью глаз. Он больше ни о чем не думал, не сожалел. Нож гильотины был занесен над его головой и он сам занес его. Экзекуция займет всего несколько секунд. Он вытянул шею, затылок потяжелел. Печальный конец карьеры…

Директор понемногу начал успокаиваться. Его пальцы разжались. Он открыл рот. Винсен констатировал, что у него недостает зуба. Переднего, на верхней челюсти. Зная его как человека, следящего за своим здоровьем, комиссар заключил, что щербина появилась недавно.

— Не пытайтесь выставить себя умником, — заговорил директор ледяным тоном. — Повторяю, сейчас не время. Я даю вам два дня для завершения дела. Два дня, комиссар Винсен, вы хорошо поняли?

Винсен понял. Два дня — это пинок, смертный приговор. Почему не два часа? Или две минуты? Бертье хорошо укрылся. Он будет дрыхнуть, ожидая момента, когда все уляжется. Комиссар вздохнул.

— Дайте мне восемь дней, месье директор…

Кулак директора снова медленно сжался. У Винсена была улыбка приговоренного к смерти.

— Два дня, это слишком мало — пробормотал он. — Я жду еще…

Второй раз кулак опустился на стол.

— Достаточно! — Щербина в зубах наполнилась слюной. — Я сказал — два дня! Если через сорок восемь часов вы не вытащите этого Бертье, я отстраню вас от дела.

Он помолчал. Недобрые огоньки блеснули в его глазах.

— Шарне, — медленно произнес он, будто очищался от яда, заботясь только об этом.

Винсен внезапно поднялся. Так вот оно что!

— Отлично. Если я не возьму Бертье в установленный срок, посмотрим, как с этим справится комиссар по особо важным делам, может быть, он более удачлив, чем старина Винсен, годный лишь для разведения капусты.

Походивший на бульдога Шарне был протеже директора. Пришедший значительно позже на службу, он недавно был назначен комиссаром по особо важным делам. С подачей шефа, конечно.

— До свидания, месье директор.

Директор не ответил. Он раскрыл перед собой дело и даже не поднял головы. Его рука покоилась на столе. Толстое обручальное кольцо блестело на пальце.

* * *

Винсен едва удержался, чтобы не хлопнуть дверью. В коридоре вполголоса беседовали двое посыльных. Они тотчас умолкли и встали на вытяжку перед комиссаром. Винсен испепелил их взглядом. Они все слышали, даже если им пришлось забыть о приличиях и подслушать. Скоро все будут в курсе. Проходя мимо них, он глухо выругался:

— Мерзавцы! Мерзавцы!

Это было все, что он мог себе позволить. И даже это было уж слишком. Никто в этом здании не любил его. Могли ли эти двое как-то отличаться от остальных? К тому же это всего лишь пена. Эти рассуждения стегнули его словно хлыстом. Он остановился, смерил их высокомерным взглядом и, повернувшись к ним спиной, продолжил свой путь.

Сорок восемь часов… Итак, директор выбрал тонкий метод наказания. Голова Бертье — или его. Ибо так это следовало понимать: выстоять или уйти в отставку. Ведь, тысяча чертей, он отлично знал, что Винсен не вынесет предложенной ему альтернативы.

Стареющий комиссар остановился на лестничной площадке. Он полной грудью вдохнул воздух. Воздух «дома». Потом, понурившись, начал тяжело спускаться по лестнице к своему кабинету.

Он думал о Шарне. Комиссаре по особо важным делам…

III

Клодетта Жема сидела перед Клидом. Глаза ее были устремлены в пространство, подбородок слегка дрожал. Клид даже не шелохнулся, на его губах играла недобрая улыбка.

— У вас прекрасное воображение, — бросила она свистящим шепотом, — а репутация женщины для вас ничего не стоит.

— Вы думаете? — Улыбка Клида стала язвительной. — Ну нет, вы ошибаетесь. Я никогда ничего не заявляю, если у меня нет доказательств.

Губы Клодетты Жема стянулись в тоненькую ниточку.

— Я не верю вам, — сказала она. — Вы пытаетесь запугать меня.

— Нет, — ответил Клид, — и вы это прекрасно знаете. Дравиль негодяй. Он вел список своих любовных побед, как какой-нибудь вульгарный деревенский петух. Я нашел этот список. В нем фигурирует и ваше имя с комментариями, делающими вам честь.

Она чуть побледнела.

— Это правда, — призналась она. — И вы могли также заметить, что все относится к давним временам. Уже почти десять лет…

В ее глазах потух блеск. Она попыталась улыбнуться. Клид схватил ее за руку.

— Не беспокойтесь, — уверил он ее. — Все это останется между нами. Ведь это не преступление. Кажется, этот тип имел все данные, чтобы вскружить голову самым серьезным женщинам.

— Он действительно был очень привлекателен. Заставил меня немало страдать, прежде чем я могла остановиться.

Клид с симпатией смотрел на нее. Она вспоминала об этом приключении с трогающей его элегантной чистотой.

— Должен ли я понять, — спросил он, пожимая ей руку, — что инициатива порвать отношения исходила от вас?

Она высвободила руку, момент слабости прошел.

— Да. Отметьте, — сказала она, слегка улыбнувшись, — что у меня не было никакого желания терроризировать его.

Клид пошевелился в кресле. Разговор рисковал перейти в обыденное светское русло, если он не остережется.

— Между тем вы не перестали посещать улицу Ранелаг, — сказал он задумчиво. — Что вас влекло туда?

— Мне нечего делить с Жюльеттой, — спокойно ответила она. — Я осталась ее подругой.

Клид удовлетворенно кивнул.

— Она знала?

Клодетта покачала головой.

— Не думаю. Во всяком случае, она никогда даже не намекнула, что была в курсе.

Клид вновь закурил. Клодетта Жема откинулась на спинку кресла. Темнело. Клид потянулся к бокалу, но она, казалось, не поняла.

— Возможно, что Жюльетта осталась вашей подругой, — сказал он, слегка растягивая слова. — Возможно, она не имела ни малейшего представления о вашей связи с ее мужем. Но, Боже, как вы могли ее провести? Она сама мне говорила, что Жан Дравиль не заботился о конспирации и не пытался скрыть свои любовные похождения. Даже наоборот. Для вас он сделал исключение?

— Естественно, — подтвердила она. — Он не хотел, чтобы Жюльетта знала. Он всегда советовал мне быть осмотрительной. Со своей стороны, я всегда была очень внимательна, я следила за своими высказываниями, взглядами, когда бывала у них. Я была действительно просто подругой, — неожиданно цинично закончила она.

Она не заметила улыбки Клида.

— А бывал… — Клид не знал, почему он колеблется с вопросом. — Бывал ли он здесь?

Казалось, что Клодетта Жема его не слышит. Сумерки заполнили комнату. Она позвонила горничной, и они молча ждали, пока та не задвинет шторы, перед тем как включить свет.

— Вы не ответили мне, — заметил Клид после ее ухода.

Она рассмеялась горловым провоцирующим смехом.

— Это вас не касается, месье детектив.

И потом уже серьезно:

— Не нужно понимать буквально все то, что было сказано в начале нашей встречи. Многие желали смерти, и это правда, Жану Дравилю, но это вовсе ничего не значит. Люди с легкостью говорят: «Чтобы он сдох…», но не становятся от этого убийцами.

— Никогда не знаешь, что заставляет стать убийцей, — возразил Клид. — Я знал достаточно людей, к которым мысль об убийстве пришла самым глупым образом.

— Как вы сказали?

— Да, — повторил Клид, — глупым образом. — Это пришло к ним как… колики. Один раз появившаяся мысль не позволяет от нее избавиться. Она вклинивается в мозг и поглощает. «Это необходимо», — твердит она, — «это неизбежно», — повторяет вновь и вновь. Некоторые сдаются очень быстро. Другие нет. Я, может быть, удивлю вас, но те, кто больше размышляют до, самые несчастные. Совершенного преступления не существует. В самых совершенных рассуждениях всегда найдется вещь, которая погубит преступника.

— Может быть, они просто перестраховываются, — как бы размышляя, заметила Клодетта Жема.

— В основном, да. Слишком заботятся о мелочах. Это наводит полицию на размышления. А когда шпик начинает чувствовать что-то неудобоваримое, это плохой признак для противника.

— Мне хотелось бы вам верить. — Она открыто посмотрела на него, лукаво улыбаясь, ямочка на ее подбородке отчетливо вырисовывалась. — Я должна понять, что ваш визит связан с таким чувством?

Она встала, позволив Клиду не следовать ее примеру. Наполнила стаканы, не переставая улыбаться. Ситуация забавляла ее. Она протянула стакан Клиду, поднесла свой к губам и залпом осушила его. Тотчас же вернулась к дивану и расположилась на нем.

Клид пил медленно. Он позволил ей расправить складки кимоно. Когда ткань скрыла ее ноги, он поднялся и приблизился к ней. Она все еще улыбалась, но теперь улыбка была иной. В ее взгляде прыгали шаловливые чертики.

— Нет, — ответил Клид, — я не шпик, и мой желудок в порядке. Я с самого начала сказал вам, что пришел с единственной целью: получить кое-какие сведения.

Она видела, что глазами он поискал место рядом с ней, на диване, и подвинула ноги. Он сел, поблагодарив ее взглядом.

— Разве я вас не достаточно проинформировала, как вы выражаетесь? Что еще вас беспокоит?

— Ну что ж, итак, — начал Клид, стараясь выглядеть безразличным. — Я…

И вдруг он в досаде запнулся. Лицо Клодетты Жема неудержимо привлекало его, и он стал спрашивать себя, можно ли обнять ее. Казалось, она прочла его мысли и слегка отвернула голову. Он подождал, пока прилив крови пройдет.

— Итак, — сказала она почти резко, — я вас слушаю!

— Я не так уж верю в виновность хромого, — доверительно сообщил Клид. — Это может быть он, а может и кто-то другой. Такая мысль пришла мне во время беседы с вами.

— Так я могу вас наводить на мысль, надо же! — воскликнула Клодетта Жема.

Взгляд Клида стал суровее.

— Да. И даже больше, чем я мог предполагать, — сказал он изменившимся голосом.

Она покраснела, оставив намек без ответа. Клид почувствовал, что вновь начинается головокружение. Он боялся сорваться. Женщина была прекрасна, она немного кокетничала. Он еще не знал, хочет ли она продолжить игру, и, если таково ее намерение, то до каких пор она позволит это.

Он встал и отошел от дивана.

— Все очень просто, — начал он, повернувшись спиной к мадемуазель Жема. — Скажите мне, кто был последним увлечением Жана Дравиля, и я от вас отстану.

Она приподнялась на локте и удивленно посмотрела на него.

— Вы хотите сказать, что она не внесена в книгу… в список?

Клид вновь уселся на диван.

— В бумагах Дравиля нет книги подобного рода, — сказал он, слегка улыбнувшись.

Лицо женщины омрачилось.

Клид водил ее за нос с любезнейшей наглостью.

— Не разыгрывайте оскорбленную принцессу. Я не думаю, что это в вашем стиле. Впрочем, блефовал я сейчас лишь наполовину. Я нашел ваше фото в бумагах Жана Дравиля.

Он лгал. В коллекции Жана Дравиля ее фото отсутствовало. Но оно могло там находиться.

Клодетта Жема вновь опустилась на диван. С руками за головой, она, должно быть, прокручивала неприятные мысли типа: «А если Жюльетта нашла это фото?..»

Клид перевел взгляд с ее лица на грудь, затем вернулся к глазам Клодетты. Она сосредоточенно смотрела в одну точку. Он пожал плечами.

— Не изводитесь так из-за этой истории. Книга или фото, нужен лишь секрет, нас сближающий.

Она повернула голову.

— Ну и наглец вы, — фыркнула она. — Дьявольский наглец.

Клид продолжал улыбаться.

— Это все, что вы хотите и можете ответить на мой вопрос? — начал он, склоняясь к ней. — Что за курочка спала последней с Дравилем?

— А что вы, собственно, можете мне сделать, если я не отвечу? Ничего!

— Ничего, — признался Клид. — Это ваше право. Единственно, что я потеряю, это преимущество перед шпиками. Мне придется повидать и других знакомых Жана Дравиля, все это приведет к потере времени. А я, к сожалению, им не располагаю. Я очень устал и хотел бы сегодняшним вечером немного отдохнуть.

Она перестала держать себя высокомерно. Клид вновь ее заинтересовал.

— Кто же заставляет вас вмешиваться в подобного рода истории? — со вздохом спросила она.

Клид понял, что нужно включиться в игру. Он жалко улыбнулся.

— Ну, честно говоря, никто и ничто меня не заставляет. Вернее, да, я ненавижу шпиков и у меня было только два способа выразить им свои чувства: самому стать преступником или бороться с преступниками. В конечном счете, я склонился ко второму. После достаточно долгих колебаний, — добавил он с иронической ухмылкой. — Я даже хотел довериться жребию.

Клодетта Жема рассмеялась.

— Вы несерьезны, Клид.

— Напротив, я очень серьезен. Посмотрите, сейчас нет никого серьезнее меня. В этом деле, впрочем, — он вспомнил, каким образом пробрался в квартиру Дравиля — квартирный вор всегда обойдет детектива. Нужно уметь делать все. Хорошее и плохое…

— Я понимаю… Вы не из того круга, в котором преобладают четные люди.

Клид наклонился. Она чуть прикрыла глаза. Ее ноздри затрепетали, когда он взял ее за плечи.

— Как ими становятся, честными людьми? Ну вы-то знаете? Я — нет!

— Но я думаю, что вы очень честный человек! — сказала она. — Я даже уверена в этом.

Клид улыбнулся.

— У меня зубы и когти, как у всех. И я уверяю вас, что ни на секунду не задумаюсь пустить их в дело.

Она неуверенно улыбнулась.

— Почему вы так стараетесь показаться циничным?

— А какого черта вы хотите, чтобы это было только видимостью? — спросил он. — Что есть, то есть, знаете ли. И не надо, чтобы у вас были какие-то иллюзии на мой счет.

Она попробовала высвободить плечи, но Клид, казалось, не придал этому значения.

— Я не строю никаких иллюзий, — призналась она. — Я достаточно хорошо знаю мужчин. Даже если бы у вас не было вашего хваленого цинизма, я знаю, что бы вы уже давно сделали.

Она приподняла голову, обхватила руками его шею и притянула к себе.

— В самом деле, почему бы нет? — согласился он, впиваясь в ее губы.

Глава третья

Дурное настроение

I

Винсен заканчивал скручивать свою сигарету из «серого» табака, когда Клид толкнул дверь его бюро без всякого предупреждения.

Комиссар поднял голову, нахмурил брови и прорычал сквозь зубы фразу, которую Клид не понял. Он казался не на шутку взбешенным.

Не обращая внимания на «теплый прием», детектив сдвинул пачку дел и уселся на освободившийся край стола. Комиссар продолжал свое занятие. Пересохшая бумага плохо скручивалась, что могло объяснить его дурное настроение. Наконец, комиссар смог прослюнявить самокрутку, зажег спичку и поднес ее к тому, что только в его глазах могло сойти за сигарету.

Клид воспользовался своим «кравеном». Атмосфера не слишком походила на дружескую. Винсен что-то жевал, и это что-то, со всей очевидностью, тоже было причиной его дурного настроения.

Клид положил руку на его плечо.

— Я вам помешал, комиссар?

— Я не слишком жаждал вас увидеть, — признался тот, смерив его злобным взглядом.

Клид ответил комичной гримасой.

— Это заметно, комиссар. Вы выглядите как общипанная курица. Дело в хромом, да? Не такое легкое дело, как вы считали…

Комиссар поднялся.

— Послушайте, Клид, я сыт вами по горло, вашей самонадеянностью, вашим нахальством. Я все же осмелюсь дать вам совет, добрый совет: покиньте это бюро немедленно, если не хотите, чтобы вас вышвырнул посыльный.

— Жаль, — сказал Клид с безразличным видом. — Я оставил дело Дравиля и хотел передать вам кое-какие интересные признания.

— Да? — Комиссар моментально смягчился. — Это вас больше не интересует?

— Совершенно не интересует, — подтвердил Клид, беря свою шляпу. — Всего хорошего, комиссар.

Винсен обошел бюро и догнал его у двери. Это был уже совершенно иной человек. Тон резко изменился, став почти дружеским.

— Ладно, Клид, не будьте идиотом. Патрон только что разозлил меня, и я в ужасном настроении. Мне бы хотелось зависеть только от вас. Это должно быть чертовски приятно.

Клид сел верхом на стул и бросил шляпу на бюро.

— Вы забываете о клиентах, — сказал он, принимая раздосадованный вид. — Нет ничего хуже тупоголового патрона, но деньги-то в их руках, поневоле станешь более требовательным.

Винсен улыбнулся. Он не ошибся. Клид посвящал этому делу все свое время и ему нелегко было от него отказаться.

Он вернулся к своему столу. Почему же Клид оставил дело? Неужели его клиент — а действительно, кто им был? — захотел с ним расстаться? Это уже произошло, Клид не делал из этого тайны.

— Что произошло, Клид? Неурядицы с клиентом?

— Нет, — солгал Клид. — Жюльетта Дравиль, мой теперешний наниматель, исчезла.

Комиссар выругался.

— Если это вы называете признанием, Клид, я должен сказать, что оно устарело. Я знаю об этом С утра, когда пытался пробиться к ней. Патрон вне себя, как бы у него не разлилась желчь.

Клид стряхнул пепел в чернильницу.

— Я не желал бы вам того же, старина. — Он раскачивался на стуле, не обращая внимания на громкий скрип. — А вы уже установили личность хромого?

— Это тоже не новость, — сказал Винсен, начиная злиться. — Анри Бертье, фабрикант шерстяных изделий и режиссер, бульвар Эксельман, 18.

На лице Клида ничего не отразилось.

— Полиция отлично работает, — бросил он с заметной иронией. — Вполне очевидно, что невозможно какому-то детективишке, ограниченному в средствах, тягаться с вашей организацией.

Винсен встретил такого рода ложную скромность выразительной гримасой.

— Довольно, Клид. Знаем мы, чего стоят «бедные» детективы вроде вас.

— О! — невольно фыркнул Клид. — Знаете? Ну, отлично, мой комиссар, я не хочу больше тянуть. Вот еще одно мое показание. Бертье был любовником Жюльетты Дравиль. И, конечно, это он убил Жана Дравиля, после того как заманил его в ловушку с помощью, скорее всего, своей любовницы. Как это они осуществили, я не знаю; выясните сами. А вот в чем я уверен — они вместе все детально проработали… Это было бы идеальное преступление, если бы Бертье не засветился в Орлеане, выходя из номера Дравиля. Глупейшая ошибка, происшедшая из-за поспешности.

Он вновь поднес сигарету к чернильнице. Винсен не терпел шуток подобного рода. Он придвинул черного льва, Клид стряхнул пепел на гору окурков.

— Вы, несомненно, заметили, комиссар, что можно войти и выйти из отеля незамеченным. Хозяйка все время на кухне, хозяин постоянно за стойкой в кафе, где отдельный вход. Нет холла, ничего нельзя увидеть по зеркальным отражениям. Идеальное место для грязного дельца. Вот почему я говорю о западне. Очевидно и другое: никогда Дравиль не остановился бы в подобном заведении.

— Он был записан под фальшивым именем, — проворчал комиссар. — Вы этого не знали, да?

— Нет, не знал. Но чем, считаете вы, эта деталь опровергает мою версию? Напротив, она только подтверждает ее. Это доказывает, что Жюльетта Дравиль действительно все предвидела. Она даже позаботилась о своем железном алиби на случай, если слишком любопытный шпик сунет нос в ее дела. Вот почему она решила ускорить поиски ее якобы исчезнувшего мужа. Я отказался. Но она вернулась к этому делу после того, как вы ее известили, — солгал он. — Тогда-то я и отправился в Орлеан.

— Что за сказки вы мне рассказываете, Клид? Почему вы сразу не сказали, что ведете расследование по просьбе Жюльетты Дравиль? Что бы изменилось, поставь вы в известность меня?

Клид перестал качаться на стуле и нахмурил брови.

— Если бы вы узнали об этом, мой друг, вы бы тут же сочинили целый роман и послали инспектора к моей клиентке. А я знаю ваших типов, комиссар! Они понятия не имеют о деликатности. Они быстро бы представили достаточно аргументов, что она мне платит зря.

Комиссар бросил свой окурок на паркет и старательно его раздавил. У его ног уже валялось штук пятнадцать сплющенных окурков. Клид подумал о ковре в своем бюро и поздравил себя с тем, что Винсен не переступал порога его агентства.

— Итак, я отправился в Орлеан… Все же я сомневался, что дорогая Жюльетта не играла со мной комедии; я отправил одного из моих людей на пост к ее дому, с указанием ни на шаг не отставать, если она выйдет проветриться, и следовать за ней пусть даже на край света.

Внезапно серьезность Клида передалась комиссару.

— Я понял. Она ускользнула у него из-под носа.

Клид покачал головой.

— Дело вовсе не в этом. Они постарались упростить свой отъезд. Когда вы вошли в «Крике», секретарша сообщила мне, что беднягу доставили в агентство в плачевном состоянии. Он умер около полудня в клинике, куда его доставили медики.

— Я не знал, — протянул комиссар. — Кто это был?

— Малыш Вернье. Он звезд с неба не хватал, но был прекрасным парнем. Вот как, должно быть, все произошло, комиссар. Бертье, сделав дело, вернулся в Париж на лимузине. Он где-то слонялся до позднего вечера. С наступлением ночи позвонил, собираясь к своей любовнице. Во время разговора она сообщила ему, что дом под наблюдением. Бертье все же отправился на улицу Ранелаг на машине. Уж не знаю, каким образом он подобрался к моему парню так, что размозжил ему голову и обезобразил тело. После чего они с Жюльеттой пустились в бега, и черт знает, где они в данный момент.

Комиссар крутил свой галстук.

— Дерьмовое дело, Клид, — сказал он, как бы выражая соболезнование.

— Дерьмовое дело, верно, — повторил Клид медленно, кивнув головой в знак благодарности. — Потому я здесь, ибо хочу, чтобы Бертье расплатился полной мерой.

— Да.

Тон комиссара был задумчивым. Что-то его заинтриговало, ибо галстук остался в покое.

— Откровенно говоря, Клид, меня удивляет, что вы выходите из игры. С зубом, который вы имеете на Бертье, было бы понятно обратное…

— Это действительно может вас удивить, комиссар. Смысл в том, что я знаю свои возможности. У меня нет необходимых средств, чтобы перетрясти всю страну. Вы — другое дело. Я предпочитаю передать вам эстафету, это более разумно. И потом, я доверяю вам. Вы вспомните о вашем друге Клиде.

Винсен поднялся.

— Не беспокойтесь, вспомнят и о вас, и о вашем парне, когда дело будет в шляпе.

— Я рассчитываю на это, комиссар, — ответил Клид, открывая дверь. — Но велите своим полицейским агентам не орудовать слишком резко с Бертье. Все же он калека…

— Не бойтесь. У меня не пропадают за понюшку табака.

Клид переступил порог. Винсен вновь окликнул его.

— Эй! Скажите, Клид, нет у Жюльетты Дравиль брата?

Клид удивился.

— Не было такого разговора, — сказал он спокойно. — Всего хорошего, комиссар.

Часть третья

Суббота

Глава первая

Я хочу видеть эту девушку

I

Вера прибыла в агентство к восьми часам. День отдыха ее преобразил. Следы усталости и напряжения исчезли с ее лица. Она прошлась меланхолическим взглядом по комнате и начала разбирать бумаги, оставленные на столе, когда ей пришлось уйти среди ночи. Потом она принялась вырезать из газет статьи, связанные с делом Дравиля. Она работала быстро, приклеивая вырезанные статьи на листы бумаги и сопровождая их краткой аннотацией, прежде чем убрать в папку.

Закончив работу, она прошла в комнату детективов. Как обычно, беспорядок, оставленный Вернье, потрясал своим совершенством. Она подумала, что никто и никогда не смог отучить его от безалаберности. Даже Клид с его дьявольским нравом.

Ящики не были закрыты на ключ. Все выдвинуты. «Мне нечего и не от кого скрывать», — говорил бедняга. А между тем и у него, как и у всех, были свои секреты.

Вера перетряхнула ящики, не найдя ничего, что могло бы прояснить, о какой Зели не переставал твердить в беспамятстве Вернье. Ничего. Ни письма, ни фотографии. Обескураженная, она вернулась и села за свою пишущую машинку, закурив сигарету. Тень грусти заволокла ее взгляд.

В другом конце агентства Клид принимал душ в ванной комнате. Он, естественно, не думал больше о Вернье. А если и думал, то лишь прикидывая неприятности, обрушившиеся на агентство в связи с его смертью. Ибо у него был слишком трезвый ум, чтобы снисходить до сожаления.

Вера попыталась встряхнуться. Что хорошего в том, что она станет сокрушаться из-за этого бесчувственного типа!

Как и Вернье, он давно ей стоял поперек горла. Как она была глупа, отказавшись от отпуска! Нет, подобной ошибки она больше не совершит. Ибо она решила уйти из агентства, как только дело Дравиля будет завершено. Она не сомневалась, что ей будет гораздо приятнее находиться по другую сторону барьера, в куда более спокойной ситуации. Ну а Клиду не составит труда найти замену; в кандидатках нет недостатка.

Стенные часы пробили половину. Пасмурный день едва забрезжил, стекла в окне, у которого находился ее стол, запотели. Дождь или снег падали из набрякших влагой облаков? Газеты склоняются к дождю. И в который раз они окажутся правы. Температура за ночь немного повысилась. Прекрасный белый снег, выпавший позавчера, превратился на тротуарах в комья грязи. Вернье говорил, что подобное время прекраснейшим образом сочетается с черными мыслями. Из-за этого Клид не раз одергивал его, да и Вера порой подтрунивала…

Бедный Вернье… Сегодня Вера чувствовала себя способной понять его. Она, вздохнув, поднялась и подошла к окну. На улице было безлюдно. Все спешили укрыться в своих «муравейниках», метро или кабинетах. Жизнь как жизнь…

Вера вернулась к столу. Она думала, что нужно сделать, чтобы поприличнее похоронить Вернье. Вспомнила, как накануне опоздала в клинику. Ей сказали, что уже без малого час, как он мертв. Медсестра предложила ей пройти в морг, куда отвезли тело. Вера отказалась. Мертвецы внушали ей страх. Она чувствовала себя виноватой из-за того, что проспала.

— Он пришел в себя в последнее мгновение, — сказала медсестра. Ему было бы приятно ее увидеть. Он ничего не передавал, нет, просто сказал, что боли больше нет.

Она просто убежала, едва поблагодарив сестру. Из госпиталя помчалась к хозяйке, у которой бедолага снимал комнату. Но и в мансарде, где царил такой же беспорядок, не нашла ничего, что могло бы навести ее на след той женщины. Зели, кем она была? Давняя подруга? Девчонка с панели, в которую он влюбился? Вера почувствовала, что краснеет. Что это на нее нашло?..

Вошел Клид. Он был в элегантной черной пижаме с желтой отделкой. Подойдя к Вере, кончиком пальца приподнял ее лицо за подбородок, встретил ее меланхолический взгляд и дружески улыбнулся. Она почувствовала себя увереннее.

— Ну вот, это пошло вам на пользу, — сказал он, слегка отодвинувшись, но не сводя с нее взгляда. — Я знал, что день отдыха приведет вас в норму. Вот наша Вера уже и свежа, как роза. Но что заставило вас прийти столь рано?

Она объяснила, что надеялась найти в бумагах Вернье хоть какой-то намек на женщину, имя которой он все твердил. Полагала, что надо предупредить ее, прежде чем окончательно решить с похоронами.

— Очень хорошо, что вы подумали об этом, — сказал Клид, — но не стоит всем брать на себя устройство похорон. Я намеревался просить об этом Клера. Свяжитесь с ним и скажите, что он срочно мне нужен. Затем постарайтесь срочно дозвониться до Лода и узнайте у него калибр пистолета, которым воспользовался убийца Дравиля. Он должен это знать, если с толком взялся за дело.

— Хорошо, месье, — кивнула Вера.

Клид подошел к двери своей квартиры. Взявшись за ручку, он замер. Подавленное настроение Веры его беспокоило. Нужно, чтобы Вернье перестал ее занимать.

— Когда вы с ним свяжетесь, напомните, что я жду его отчета. Врежьте ему хорошенько, Вера. Ваша взбучка приносит прекрасные результаты.

Вера недоверчиво улыбнулась. Лод о ней ничего не знал.

— Ну да, — настаивал Клид. — Только поднажмите и не позволяйте ему рассказывать вам сказки. Пусть он чуточку отвлечется от своей Роз-Мари, если она его расслабляет. У них будет еще время все наверстать.

II

Клер на лету поймал сигарету, которую выделил ему Клид. Спокойно закурил и упал в кресло. Он выглядел не особенно довольным. Двухдневная щетина покрывала щеки и подбородок, цвет его кожи был так же свеж, как транссибирский экспресс после трехнедельного путешествия.

— Я думаю, мне придется уйти от тебя, — бросил он надменно, — если ты возьмешь за правило вытаскивать меня из постели на заре по всяким пустякам.

Клид крутил зажигалку, недобро ухмыляясь.

— Будет лучше, если ты сам бросишь привычку злиться по пустякам, как ты отлично выразился. Что до меня, я не намерен менять свои привычки. Будет хорошо, если ты вобьешь это в голову раз и навсегда. Понял?

Клер пожал плечами. Дискуссия принимала дурной оборот.

— Идет, — сказал он. — Не стоит закусывать удила и изображать некормленого льва, ладно?

Зажигалка Клида грохнулась на бюро.

— Может быть, и надо! — рявкнул детектив резким голосом. — Подобные вещи со мной случаются.

Стук машинки Веры долетел до них, и взгляд Клида смягчился.

— Как далеко ты продвинулся, старина? — спросил он после короткой паузы, вызванной его последней репликой.

— Не думаю, что ты так уж жаждешь знать это, — возразил Клер, все еще злясь. — Я ждал тебя здесь до полуночи.

Клид рассмеялся.

— Ну и что? Тебе никогда не приходилось менять свои намерения? Лучше расскажи, что ты узнал об очаровательной Мари-Жур Аньель.

Это имя в конце концов сообщила ему Клодетта Жема. Настоящее кинематографическое имя.

— Меня удивляет, что ты еще не в курсе, — сердито буркнул Клер. — В самом деле, ты очень забавный тип. Ставишь в тупик и сбиваешь с толку.

— Может быть, — согласился Клид без всякой иронии. — Я действительно знаю немало всякой всячины, а остальную домысливаю. Тем не менее насчет Мари-Жур ты можешь начинать. Я ничего о ней не знаю.

— В самом деле?.. — спросил Клер с сомнением. — Однако ты знаешь, что она была последней победой Дравиля? Это что-то новенькое. Не меньше месяца об этом судачат в кинематографических кругах. Должно быть, малышка просто великолепна. Имея за плечами лишь появление в эпизодах, на съемках последнего фильма она вдруг заполучила одну из главных ролей. Все считают, естественно, что этой удаче она обязана Жану Дравилю.

Клер на какое-то время замолчал.

— Все это ты, конечно, знал?

Клид кивнул.

— К счастью для моего будущего в твоей мерзкой конторе я узнал кое-что поинтересней, — продолжал Клер. — Мари-Жур Аньель уехала из Парижа почти в то же самое время, что и месье Дравиль. Она должна была присоединиться к съемочной группе в Солони, в префектуре Лaмотт-Бевронь. Никто не видел ее там, так же, как и ее «оруженосца». Вернулась она в Париж вчера.

Клид занялся заменой кремня в зажигалке. Очень кропотливая работа. Клер подумал, что таким образом тот скрывает свои чувства, к которым очень трудно привыкнуть. Поставив кремень на место, патрон испробовал работу механизма. Отличная зажигалка, совершенно плоская.

— Это потрясающе, Клер, ты мастерски поработал. — Его голос был ровен. Он задул пламя. — Совершенно необходимо, чтобы я с ней встретился. Мне кажется, что беседа наша принесет немало интересного. — Он улыбнулся. Довольно жесткой улыбкой. — Спасибо. Я действительно сожалею, что заставил ждать себя вечером.

Телефонный звонок прервал его. Звонил Винсен. Они говорили всего несколько минут. Клид очень удивился, что явно противоречило выражению его лица.

— Винсен нашел труп Жюльетты Дравиль, — объяснил Клид, повесив трубку. — Он в панике.

Клер рассмеялся, как от хорошей шутки.

— Я понимаю его. А он еще раззвонил во все колокола! Ты заметил? Всякий раз, как ты суешь нос в какое-то дело, у шпиков все летит кувырком.

Вера приоткрыла дверь.

— Я только что связалась с Орлеаном, месье Клид. Пистолет калибра 7,65. Месье Лод выслал отчет по почте вчера поздним вечером. Мы должны получить его с ближайшей почтой.

Клид посмотрел на нее, как завороженный.

— Спасибо, Вера, — сказал он с необычайной мягкостью. — Принесите его мне, как только получите. Лод больше ничего не сказал?

— Ничего, месье, — ответила, покраснев, Вера.

Клид звонко рассмеялся.

— Я понял, малышка. Он просил вас передать мне всякую ерунду, не так ли? Это его любимый конек, не стоит обращать внимания.

Вера закрыла дверь. Тотчас послышался стук ее машинки. Клер наблюдал за Клидом с неподдельным интересом. Он отметил заметное изменение в его поведении с секретаршей, как будто старина Роберт стал ханжой. Если это так, то это кое-что обещает… Но пока можно заключить пари, что дорогой патрон еще не осознал своих чувств.

Клид вдохновенно выпускал клубы дыма.

— Это то, о чем я думал, — сказал он наконец. — Убийца Жюльетты Дравиль — Бертье. Калибр использованного оружия в обоих случаях один и тот же. Остается найти причину, что заставило Бертье совершить убийство на улице Ранелаг. А это…

Клер присвистнул сквозь зубы.

— Мне кажется, у тебя уже есть мыслишка.

Клид вполоборота покосился на него.

— Ты правильно предположил, — признал он. — Но если думаешь, что я изложу тебе свою версию, то ты попал пальцем в небо, старина. Тем не менее…

Насмешливый блеск появился в его глазах.

— Тем не менее, — продолжал он, — мне хотелось бы знать, совпадают ли наши мысли на эту тему…

Клер подошел к столу, чтобы достать сигарету из пачки «кравен». У него было желание послать к чертям Клида, но он вовремя сообразил, что тот может сам отправить его подальше. Закурив, положил зажигалку и вернулся к креслу.

— Это тебя действительно интересует? — спросил он, выпуская первые клубы дыма. — Ну что же, Бертье вовсе не убивал Дравиля. Все сделала Жюльетта. Только потом приехал Бертье.

— Очень тонко, — одобрил Клид с деланной серьезностью. — Я не рассматривал подобного варианта. Естественно, Жюльетта потом убила и себя. Она пустила пулю себе в сердце, после чего преспокойно вышла, чтобы выбросить пистолет в сточный колодец. Затем вернулась, вовремя став трупом, чтобы доставить своему любовнику массу неприятностей.

— Идиот! Не Жюльетта, это Бертье убрал ее, я здесь согласен с тобой. Но из-за чего?

Скажем, он приехал выяснить обстоятельства дела. Может быть, он угрожал донести на нее. Она чувствовала себя загнанной. И решила отправить его той же дорогой. Он выхватил у нее оружие. Вполне возможно, что выстрел произошел случайно, в схватке…

Клид чуть не зааплодировал.

— Очень красиво. Жаль, что это не совпадает с различными обстоятельствами, которые требуют долгого объяснения. Как говорит храбрый Винсен, я все же дам тебе добрый совет — бойся своего воображения. Или, в противном случае, меняй работу. У тебя есть все, что нужно для известного рода литературы. Эркюль Пуаро стал стар, ты вполне можешь создать его преемника.

Он поднялся, взял пальто в стенном шкафу.

— Я отправляюсь повидать Мари-Жур Аньель, — сказал он, засовывая руки в рукава. — Пока будешь ждать, займись беднягой Вернье. Вера тебе объяснит. Сделай все хорошо, как можно лучше. Затем можешь навести еще кое-какие справки о Бертье, малышке Аньель, Дравилях, и…

Он подумал.

— И о среде, в которой все они живут или жили. Скажи себе, что это может понадобиться. Да! Если тебе придется уходить, оставь номер Вере. Вполне возможно, что ты срочно мне потребуешься.

Глава II

21 час 21 минута, перрон № 19

I

Клид неторопливо выехал из гаража, пересек боковой проезд, срезал поворот на проспект и, направив свою «альфу» в сторону Этуаль, дал полный газ. Падал мокрый снег, забивая фары; из-за этого впереди невозможно было хоть что-то различить. Он запустил дворники. Елисейские поля были почти пусты.

Уже сворачивая на проспект Гранд-Арме, Клид вдруг передумал. Часы в машине показывали 9.30. Очевидно, слишком рано для запланированного им визита. В этот час прекрасная Мари-Жур Аньель должна быть еще в постели, в своей квартире на бульваре Бино, а ему совсем не улыбалось торчать в салоне и ждать, пока она решит, что вполне в форме для встречи.

Мари-Жур! Не ординарное имя. Девичье имя, которое подходило ей до ее встречи с партнером.

Клид обогнул Триумфальную арку. Он направил свою машину на проспект Фридланд. И тотчас подумал о своем старом приятеле Жаке Масселоне, директоре отдела новостей «Дерньер-суар».

Был час выпуска первых новостей. Они смогут спокойно поболтать. Движение не усилилось; менее чем за четверть часа его маленький болид добрался до бульваров. Две минуты спустя Клид был перед редакцией газеты.

Масселон заканчивал разнос своего стажера, когда его известили о приезде детектива. Это был сорокалетний брюнет, суховатый, с молодым запалом, основательный партнер у стойки в бистро. Правда, его алкогольные упражнения не добавляли ему ни юмора, ни, вполне возможно, здоровья. «Я пью, — охотно провозглашал он, — а у моей жены голова болит».

С ангельским терпением, не щадя фантазии, он выискивал в своем репертуаре самые ужасные эпитеты, осыпая ими свою несчастную жертву. Застыв у входа в редакционный зал, Клид забавлялся этой демонстрацией авторитета. Заметив его, Масселон широким жестом пригласил приблизиться. Стажер выскользнул.

— Твой приезд — удача для него, дорогой, — констатировал Масселон, рассмеявшись. И щелкнул пальцами. — Разве я его ругал! Теперь все в прошлом. Но малыш…

— Ладно, — кивнул Клид, — я видел. Впрочем, я прекрасно знаю твой репертуар.

— Это правда, — признал Масселон. — Я помню, что в молодости вывел тебя из себя…

Клид похлопал его по спине, следуя за ним в застекленное бюро, и сел в кресло, предназначенное для посетителей.

— Это забавно, — сказал Клид. — Я никогда в жизни не встречал столь мрачного типа, как ты сегодня. Хорошая же, чувствую, была пьянка. Великолепно!

Масселон был шокирован.

— Великолепно? Ничего ты не понимаешь, дорогуша. Это была отличная пьянка, но не более. Раньше у меня куда удачнее получалось.

Клид улыбнулся, ничего не сказав. У Масселона были свои «рекорды», которые он ревностно оберегал. Среди журналистов был известен один, в Сен-Жан-де-Люз. Восемь дней не просыхая. «Анисовый ликер, — хвалился он, — выделялся всеми порами тела».

Клид знал историю в мельчайших деталях, слышав ее десятки раз, как от самого Масселона, так и от журналистов, свидетелей памятного события, впрочем, связанного с делом равного размаха: известная личность, президент крупной компании по торговле недвижимостью, был укокошен женой на яхте во время плавания, и труп повис на буе.

Рассыльный принес пачку телеграмм. Масселон пробежал их взглядом, вытащил одну, остальные бросил в корзину. Клид затянулся сигаретой, которую только что закурил. В коридоре раздались шаги, крики, возгласы. Кто-то пробежал. Детектив подумал, что газета — действительно странное предприятие или, скорее, какой-то капризный хронометр, который в определенные часы ускоряет время: быстрее, еще быстрее, удваивая, учетверяя секунды.

— Я не очень тебя отвлекаю? — поинтересовался Клид.

Масселон, углубившись в свое кресло, закурил «голуаз».

— Что за чушь! И все потому, что ты забываешь старых друзей… Даже не знаю, что с тобой случилось. Узнаешь о твоих занятиях из прессы. И еще потому, что твоя секретарша понимает все гораздо лучше, чем ты. С ней можно говорить, спросить у нее новости, она всегда готова нам помочь. Ты многим обязан ей, Роберт. Не каждый атташе по делам печати так сможет.

— Я знаю, — кивнул Клид. — Она делает все даже еще лучше. Мне не нравится только, как вы меня подаете.

Масселон захихикал.

— Винсену это еще меньше нравится, чем тебе. Сегодня утром он собрал всех журналистов, занимающихся делом Дравиля, в своем бюро. И сказал, что сотрет в порошок каждого, кто открыто выражал симпатию в твой адрес в последние дни. Ты понимаешь, ведь ему поручено следствие. Кажется, он чем-то взбешен. Неужели ты сунул нос в дело Дравиля, как об этом одно время ходили слухи?

Клид рассмеялся. Он представил «дорогого Винсена» с окурком в зубах, руками за спиной, лицом к репортерам — «кормилец», желающий стать укротителем.

— И нос, и остальное тоже, — наконец признался он. — Я влип по уши, старина. Я начал даже раньше Винсена. Жюльетта Дравиль была моей клиенткой.

— Мерзавец! — бросил Масселон с деланной угрюмостью. — Ты мог бы, по крайней мере, предупредить меня.

— Мне нечем помочь тебе, — ответил Клид. — В настоящее время я блуждаю в потемках так же, как наш друг Винсен.

— Я спрашиваю себя, — как бы размышляя, заметил Масселон, — что могло его взбесить в подобной ситуации. Ты случайно не выкинул с ним одну из своих штучек?

— Вовсе нет! Я сказал ему, что бросаю дело. Он мне поверил. И поскольку почувствовал удавку на своей шее, решил отыграться на мне. Только…

— Только ты остался в седле?

— Еще бы! Но не вздумай ему сказать об этом. Оставь ловить на досуге типов, которые нарушают законы… Я скажу проще: дай ему провалиться.

— Ты решил поиграть в свое удовольствие, — поморщился Масселон. — А если я дам промашку?

Клид пожал плечами.

— Ты не сделаешь никакого промаха, будь спокоен. Винсен сам увязнет. Я его знаю. Он плохо начал и еще хуже кончит. Побежав за Бертье, он не будет видеть никого, кроме Бертье. А Бертье, тот не дастся ему никогда. Можешь мне поверить.

Масселон не был уверен.

— Ты говоришь так, будто существует лишь один Винсен. Но ведь во Франции есть и еще шпики. Только в Париже, параллельно с Винсеном, работают три бригады. И если я не спою серенады комиссару, не будет новостей для «Дерньер-Суар». Я уже прошел через это.

— Ты у меня вызываешь отвращение, — ответил Клид, — ты вызываешь глубокое отвращение.

Он помолчал, отгоняя дым от лица, затем самодовольно добавил:

— Что меня успокаивает, так это твое будущее, когда комиссар Винсен уйдет в отставку. Твой главный редактор не преминет горячо тебя поздравить, в этом я не сомневаюсь.

— Тем хуже, — заметил Масселон. — Ничего мы не сможем сделать, уверяю тебя.

Клид щелкнул языком.

— Да, — сказало он. — Вот что я предлагаю. Мы пойдем с тобой нога в ногу. Мне необходимы будут одна-две справочки. Ты постараешься дать их мне. В обмен я ничего не стану делать, не предупредив тебя. Идет?

Масселон швырнул свою сигарету на середину комнаты. Предложение Клида было соблазнительным. Но, прежде чем его принять, нужно было все взвесить. Угроза со стороны полиции была, если вдуматься, блефом. «Дерньер-суар» была газетой слишком весомой, чтобы обходить ее. Это можно раз-другой с незначительными делами — и только.

И еще! Полицейские любят полюбоваться своими именами в заголовках… Винсен? Если Клид утверждает, что комиссар погорит на этом деле — значит, он уверен в этом. И выждав, ничего не потеряешь.

Масселон взял еще одну сигарету. Чертов Винсен! Что заставило его объявить войну журналистам? Возраст, может быть… Он скоро должен уйти на пенсию, а в подобные моменты жизнь не сулит профессионалу ничего хорошего…

— Согласен. Я оставлю Винсена копаться в грязи, а мы будем командой. Что тебя интересует?

— Вначале: что за человек Бертье?

— То есть?

— Образ жизни, который он ведет; его привязанности, привычки, темперамент. Я много размышлял о его случае. Я только этим и занимался. И пришел вот к какому заключению: если он убил в личных интересах, то он либо самый последний дурак, либо самый изощренный тип, какого я встречал.

Проследи за моими рассуждениями. Если он запустил в дело пятьдесят миллионов на съемки с Жаном Дравилем, то лишь с мыслью вернуть их, причем с выгодой. Это нормально. Тогда, если он хладнокровно убирает Дравиля до окончания съемок, что он выигрывает? Ничего. Следовательно, он идиот. Напротив, подожди он месяц или два, получил бы огромную известность, обернувшуюся в конечном счете кругленькой суммой в кассе. А тогда он мог бы и избавиться от Дравиля. Ты понял, нет?

Масселон покусывал свою шариковую ручку.

— Можешь не прерываться, дорогуша. Я прекрасно слежу за твоей мыслью. Итак, Бертье как минимум идиот. Так?

— По крайней мере, — заметил Клид, — если он не продумал все прежде, то есть заранее приготовился к убийству. В таком случае он очень предусмотрителен и чрезвычайно умен. Вполне возможны два пути. Первый: свидетелей не оказалось. Полиция не смогла найти убийцу, дело закрыто. Следствие: раскошелится страховая компания, и он возвращает свои деньги. Второй: его заметили, узнали. Тогда он ставил на кон пятьдесят миллионов, которые он потерял, убитая ведущего актера, о чем, быть может, не подумал в пылу гнева. Судьи не признают умышленного убийства, что означает, что с хорошим адвокатом он прекрасно выйдет сухим из воды. Пустяковое дело.

— Хорошо, — согласился Масселон, — что ты предлагаешь?

Клид раздумывал.

— А что я знаю? Я блуждаю в потемках. Я даже не знаю, способен ли Бертье на убийство в порыве гнева. Например, если бы он застал Дравиля в пикантной ситуации, мог ли он действовать, не подумав о последствиях?

— Я понял, — кивнул Масселон. — Ты думаешь, что в постели Дравиля была женщина. До…

— До, ре, ми… неплохой романс, старина. Я действительно подумываю о Мари-Жур Аньель, юной звезде экрана. По тому, что сообщил Клер, мой помощник, похоже, она спала с Дравилем. Не подумывал ли и сам Бертье о ней? Вот о чем я спрашиваю себя и в чем ты бы мог мне помочь. Твои ребята из светской хроники могут быть в курсе?

Глаза Масселона сузились, в них появился хищный блеск. Он до конца вошел в игру.

— Можно выяснить сейчас же, если у тебя есть пара лишних минут.

— Было бы хорошо, — согласился Клид.

Масселон уже снял телефонную трубку. Набрав две цифры, он сразу перешел к делу.

— Доминик? Мои комплименты, дорогуша. Масселон у аппарата. Вы одна?

И изобразил гримасу в сторону Клида.

— Нет, нет. Будет очень хорошо, если вы немедленно придете ко мне в бюро. Здесь знаменитый Роберт Клид. Я буду счастлив вас познакомить.

Он повесил трубку.

— Уже идет. Это Доминик Бланшетт, наш хроникер из отдела кино. Немного со странностями, ты сам убедишься, но несравненных деловых качеств.

Стук каблучков в коридоре известил о ее приближении.

— Вот и она, — сообщил Масселон, когда дверь кабинета открылась и на пороге появилась очаровательная блондинка, достаточно высокая и в теле.

Клид поднялся, Масселон занялся представлениями, после чего Доминик Бланшетт устроилась в кресле между мужчинами. Черное платье, расшитое по воротнику и манжетам золотистыми полосками, плотно облегало ее округлые бедра и подчеркивало ее крупноватую грудь. Она носила слишком крикливые украшения: широкое колье из посеребренных пластин, выдававших турецкую подделку, браслет того же производства, огромный золотой перстень, украшенный камнем, судя по размерам искусственным.

— Я вам нужна? — жеманно обратилась она к Масселону.

— Клид хочет задать вам парочку вопросов, — ответил Масселон. — По поводу убийства Жана Дравиля. Он интересуется этим делом.

— Да? Могу ли я быть вам полезна, месье…

Она уже была возбуждена. Клид заметил, что у нее великолепные зубы и немного отвислая нижняя губа, постоянно приоткрытая. Он наградил ее обаятельной улыбкой.

— Вы очень любезны, мадемуазель. То, что мне хотелось узнать, вовсе не ужасно, вы увидите. Сначала скажите, что говорят в ваших кругах о смерти Дравиля?

Автоматическая улыбка позволила ей оттопырить губку.

— Это вызвало необычайное удивление, — сказала она. — Для многих Дравиль был хорошим приятелем. Гуляка с мерзким характером, но человек добродушный.

У нее был пронзительно тонкий голос, действовавший Клиду на нервы. Он посмотрел на Масселона. Тот, казалось, был равнодушен к разговору. Клид подавил вздох. Доминик Бланшетт не сообщила ему ничего нового. Она явно выдумывала, чтобы произвести впечатление, а то, что она сообщила, к сожалению, совершенно противоречило тому, что он узнал от Жюльетты Дравиль и Клодетты Жема.

За исключением того, что относилось к характеру покойного; тут все три женщины были единодушны — отвратительный.

— Вы говорите, он был прекрасным приятелем, — сказал Клид ледяным голосом. — Забавно. Особа, превосходно его знающая, уверяла меня в обратном. Не далее как вчера вечером. Она утверждала также, что немало людей имело все основания действовать, как убийца в Орлеане. Естественно, вы иного мнения?

Доминик Бланшетт подтвердила, что она придерживается своей версии.

— Ну да? — удивилась она. — Я ни разу не слышала, чтобы кто-то говорил подобное. Наоборот, Дравиль был как сказать… всеобщим любимцем.

Она умолкла, чтобы взять зажженную сигарету, протянутую ей Масселоном, и поднесла ее к губам с видом разнежившейся на солнцепеке кошки. Клид воспользовался этим, чтобы рассмотреть ее получше. Чувствуя его взгляд, она перестала разыгрывать роковую женщину. У нее были круглые черные глаза навыкате, и, несмотря на то, что она перестала притворяться, лицо ее не стало приятнее и конкурс красоты ей не грозил. Тем не менее ее явно не избегали, — чем еще можно объяснить, что ее уши столь ловко улавливали сплетни.

— Хорошо, — отрезал Клид. — Вы знаете, что пословица гласит: кто слышит только колокол…

— Спасибо за сравнение, — хохотнула она. — Могу ли я знать, кто эта особа?

Все-таки она неглупа, эта девушка. У нее довольно острые зубки. Но Клиду было не до смеха.

— Клодетта Жема, — сообщил он.

— А-а, — она вздернула брови, пухлая губа отвисла еще больше. — Его бывшая кошечка. Тогда я понимаю…

— Я не знаю, была ли Клодетта Жема той, кем вы ее назвали, — солгал Клид.

Доминик Бланшетт смерила Клида таким взглядом, будто перед ней сидел ярмарочный уникум.

— Все это знают, — воскликнула она. — Они разошлись только в конце войны. У нее были в то время стычки с комитетом за чистоту зрелищ, членом которого являлся Дравиль. Ей даже запретили сниматься на два года. Ее любовник, укрывшийся в свободной зоне, отказавшись сниматься в «UFA», был, кажется, самым строгим из ее «судей». С тех пор он отказался от встреч с ней.

Бертье же, наоборот, был с ней очень мил. В течение двух лет «покаяния» он дал ей возможность зарабатывать на жизнь дубляжом американской звезды Кэтлин Мэй. Во французской версии он выпустил с ней три фильма, так же, как и с Дитой Фестуччи, итальянкой — «Ночи в Неаполе» и «Мрачный карнавал». С другой стороны, Жюльетта Дравиль оказала ей большую моральную поддержку. Казалось, та никогда не знала, что произошло между ней и ее мужем, и продолжала ее принимать. Она видела в ней настоящую подругу, мне даже довелось убедиться в этом.

Видимо, это было правдой. Во всяком случае, на сплетню не походило. Даже сам тон беседы изменился — стал раскованным, более естественным, почти любезным. Клид в свою очередь расслабился.

— Бертье был в хороших отношениях с женой Дравиля, — сказал он. — Не она ли попросила помочь своей подруге?

— Вполне возможно, — согласилась Доминик Бланшетт. — Как бы там ни было, Клодетта Жема смогла снова заняться своим делом. Бертье вновь помог ей получить главную роль в постановке «Насильников». К несчастью, критика была очень строга к этому фильму, по правде сказать посредственному. Клодетта Жема играла довольно сомнительный персонаж, что помешало ее возвращению на экран.

С тех пор она мало снималась. Несколько второстепенных ролей, подобных Соломее в «Седьмой ночи», вышедшей ранее. Бертье хотел дать ей шанс нового старта в «Удаче Дон Жуана». Жан Дравиль провалил ее, поставив условие: он или она.

Клид смотрел ей прямо в глаза.

— Она могла желать его смерти, — сказал он.

Доминик Бланшетт рассмеялась его словам, как удачной шутке.

— Смерти! Как вам это в голову пришло? Она находила скорее забавным это… упрямство. И охотно смеялась над ним. По правде говоря, я думаю, что она устала от съемок. Она пробовала себя на сцене, и это ее больше устраивало.

Клид и сам склонялся к такому мнению.

— Да, пожалуй, вы правы, — ответил он с признательной улыбкой. — Она не выказывала никакой враждебности к Дравилю?

— Никакой.

— А Бертье?

— Бертье… Я его не понимаю, не могу объяснить его поведение. Я знаю, как и все, — за исключением Жана, который никогда в ней не сомневался, — что он был любовником Жюльетты. Это бросалось в глаза, когда они были вместе. Но он был в прекрасных отношениях с Дравилем.

Масселон вмешался.

— А что, если Дравиль, узнав об… измене, потребовал у Бертье объяснений? Мы знаем его вспыльчивость. Он становится резким, угрожает перегрызть горло всякому, кто теряет его доверие, может даже избить. Бертье испугался. Он вооружился пистолетом, скажем, на всякий случай или потому, что боялся не найти аргументов. И выстрелил.

— Нет, — оборвал Клид. — Это не годится по многим причинам. Во-первых, если бы такая сцена произошла, то ее эхо разнеслось бы по отелю. А поскольку никто ничего не слышал, даже выстрела, то можно думать, что на пистолете Бертье был глушитель. Второе: то, что мы знаем о характере Дравиля, не согласуется с его поведением в Орлеане.

Если предположить, что ему претило быть рогатым, можно ожидать такой реакции: тут же заявиться к Бертье и устроить сцену. Но судя по тому, что мне рассказала Жюльетта Дравиль об их отношениях, подобного рода взрыв маловероятен. Жюльетта для него ничего не значила. Думаю, он рад даже был бы такой ситуации…

— Месье Клид прав, — подтвердила Доминик Бланшетт. — Я не представляю Жана Дравиля в роли оскорбленного мужа. Не ему предъявлять Жюльетте претензии в неверности. А Бертье он скорее был благодарен. Только верность Жюльетты мешала ему затеять развод.

Она одарила Клида улыбкой, но в глазах плясали злые огоньки.

— У него было очень доброе сердце, теперь вы видите?

— Если так судить… — сдался детектив, не скрывая раздражения. — Впрочем, теперь, когда он мертв, это не имеет большого значения.

Он повернулся к Масселону.

— Где твоя гипотеза не выдерживает критики — так это присутствие женщины во время убийства. Кто? Его законная жена? Клодетта Жема? Или эта малышка, Мари-Жур Аньель, о которой я говорил вначале? Первая, о ком я подумал, — Жюльетта Дравиль. Я подозревал ее саму в совершении убийства, еще до разговоров о хромом.

— Я знаю, — продолжал он, обращаясь к Доминик Бланшетт, — что это может показаться вам немыслимым, поскольку вы не слышали об умилительной сцене, предшествовавшей отъезду любимого супруга, которая, якобы, все в ней перевернула. Впервые за многие годы он был, убеждала Жюльетта, очень нежен с ней, можно сказать, ласков.

У меня и в мыслях не было, что она могла подсунуть мне липу. Наоборот, это казалось существенной деталью, тем более что она мне сообщила довольную важную вещь: перед самым отъездом Жана Дравиля ему кто-то позвонил по телефону. Конечно, она перевела разговор на аппарат, стоявший у него в комнате, и потому, якобы, ничего не слышала из разговора. Но ведь она могла подслушать ответы мужа из коридора. Предположим, что Жан Дравиль повторил адрес назначенного места встречи, она его запомнила и использовала это.

Все великолепнейшим образом сходилось, и этой версии я придерживался до тех пор, пока служанка из отеля не сказала мне, что видела хромого, поспешно покидающего номер 13. Эта информация заставила пересмотреть мой сценарий. По второй версии Жюльетта Дравиль больше не считалась убийцей. Она просто передала адрес своему любовнику с известной нам целью.

На следующий день, из страха перед грозящей ему опасностью, — по ее словам, она провела бессонную ночь, — она решается предупредить (мужа, позвонив в Орлеан, прежде чем… прежде чем его уберут. Дравиль выражал ей… признательность в тот момент, когда появился убийца…

— Неплохое воображение, — заметил Масселон. — При условии, что это произошло после так называемой встречи. Раньше это невозможно: либо автор звонка их застигнет врасплох, либо, немного последив за ними, вызывает полицию.

— Тоже недурно, — ввернул Клид. — Если однажды ты останешься без работы, можешь обратиться в агентство Клида, адрес знаешь. Заставив поработать свои извилины, ты мог бы спросить себя, не входил ли этот телефонный звонок в план убийства. Об этом я тоже подумал.

Итак, если бы я нашел, вернувшись из Орлеана, Жюльетту Дравиль живой, я бы, учитывая мою уверенность во второй версии, позволил Винсену засадить ее за решетку. Но я был неправ. Я узнал, что она не покидала в четверг своей квартиры. Значит, не она находилась до или во время убийства в постели с Дравилем.

Остаются Клодетта Жема и Мари-Жур Аньель. Бертье приложил огромные усилия, чтобы примирить Дравиля с первой из них. Конечно, он действовал из любезности к Жюльетте, подругой которой та была, но у него был и личный интерес, это… примирение было выгодно ему как продюсеру.

— Более чем выгодно, — подтвердила газетчица. — Дравиль и Жема на одной афише — это действительно гвоздь сезона.

— Рад, что вы того же мнения… — благодарно кивнул Клид. — Наш добрый самаритянин еще и отличный коммерсант. Эти два довода противоречат мысли, что он мог убрать Дравиля, если с тем находилась Клодетта Жема.

Тогда рассмотрим кандидатуру Мари-Жур Аньель. Я не знаю о ней ничего. Следовательно, я ни за ни против.

Клер сказал мне, что она была последней любовницей Дравиля и что она уехала из Парижа в среду, почти в то же время, что и он сам. Это все.

— Мадемуазель Бланшетт знает об этом, наверное, побольше меня, — продолжил он, повернувшись к ней. — Я буду очень признателен, если она приоткроет свои профессиональные секреты.

Та ответила ему взглядом, в котором можно было прочесть весь набор чувств: от мыслимых до немыслимых.

— Мари-Жур Аньель впервые получила крупную роль, — начала объяснять она. — Это девчонка, совсем простая, наивная, немного робкая, еще не верящая, что «это случилось». Кинокритики называли ее в прошлом году «надеждой экрана номер один», и я искренне верю, что она стала бы ею с выходом фильма. С первого раза ее оценили как одну из лучших актрис. Мне довелось увидеть материалы некоторых сцен, отснятых в студии, там она превосходит Дравиля.

— Была ли она его любовницей? — спросил Клид.

— Может быть да, но может быть и нет, как говорят добропорядочные провинциалы, я не могу сказать точно. Могу лишь констатировать, что Жан крутился вокруг нее, но у меня не сложилось впечатления, что что-то их связывает, я хочу сказать, что-то серьезное. Напротив…

— Напротив?.. — повторил Клид.

Она проявила нетерпение.

— Я, может быть, скажу глупость, но тем хуже! Вы мне нравитесь, месье Клид, и вы не можете быть злопамятным.

— Маловероятно, — ответил Клид, не задумываясь.

Масселон громко рассмеялся.

— Не особенно верьте, Доминик. Ничто не доставляет ему такого удовольствия, как вершить зло. Когда он был мальчишкой, его любимым занятием было выкалывать глаза акулам, приближавшимся к Пон-Неф.

Она бросила:

— Идиот.

Затем продолжила:

— Тем хуже, но я уже решилась. Мне сказали, что особенно опекал малышку Бертье.

Клид повернулся к Масселону, весь сияя.

— Кто вам сказал? Это не сплетни, нет?

Она покраснела.

— Напротив, это очень серьезно. Позвольте все же мне не разглашать источники.

Клид дерзко ухмыльнулся.

— Я понимаю. Тайны укромного будуара… Я не настаиваю.

Она вскочила, лицо от гнева пошло пятнами. Покидая комнату, она хлопнула дверью, оставив замечание без ответа.

— Что на тебя нашло? — спросил Масселон. — Ты ее ужасно завел.

— Она мне действует на нервы, — ответил Клид, словно извиняясь. — Если бы мне довелось работать с подобной девицей, я задушил бы ее через десять минут.

II

Горничная, маленькая смуглая толстушка, упрямо повторяла заученную фразу:

— Мадам сожалеет… Мадам не может принять месье… Если месье желает оставить мадам записку…

Клид мягко отстранил ее, в три шага проскочил прихожую и ворвался в маленькую комнату, превращенную в будуар. Мари-Жур Аньель стояла у окна, спиной к двери. На ней было дорожное манто серовато-жемчужного цвета, доходившее до колен.

Девушка живо обернулась. Она была очень молода и потрясающе красива. Клид просветленно улыбнулся ей, закрыл дверь и бесцеремонно устроился в комфортабельном кресле.

Она следила за его действиями скорее с удивлением, чем с гневом. Светлая меховая шапочка, из-под которой выбивалась масса тепло-золотистых волос, гармонировала с бледностью ее кожи. Она казалась нервной и необъяснимо взволнованной. Широкие синие круги обрамляли ее глаза цвета озерной глубины. Она напоминала девчонку, которая часами оплакивает свою первую любовную неудачу и не перестает повторять, что все кончено, что жизнь — мерзость, что не будет больше счастья.

Правда ли это? Клид сомневался.

— Сожалею, что нарушаю ваши планы, мадемуазель, — сказал он с подчеркнутой бесцеремонностью, смерив ее взглядом. — Нам нужно поговорить, наедине.

Легкий смех всколыхнул озерную гладь. Девушка, тем не менее, хранила молчание. Со деланным смущением Клид поклонился.

— Извините меня. Не сомневаюсь, что вы даже не посмотрели на карточку, переданную вашим маленьким Цербером, поэтому позвольте сообщить имя джентльмена, позволившего силой войти к вам. Меня зовут Роберт Клид.

— Я знаю, — ответила она.

Весьма уверенная в себе, она выбрала кресло и устроилась напротив Клида. Она явно ощущала себя в прекрасной позиции, позволяющей видеть подачу противника и отбить ее, чтобы атаковать самой. Это позволяло ей чувствовать себя очень спокойно.

— Я немного слышала о вас, месье Клид, и знаю вас по фотографиям, что который день печатают газеты. Я люблю порою их полистать. Знаю по последним публикациям «Паризьен либере», что вы — лучший детектив в мире.

Она пожала плечами.

— Это так, не правда ли?.. Лучший, — протянула она, едва приоткрытые губы обозначили тщательно скрываемую улыбку. — Журналисты любят классифицировать людей… как скаковых лошадей.

Клид стерпел. Девушка оказалась довольно язвительной. Но это оказалось не все.

— Нехотя начав читать, я увлеклась их запалом, — выдала она, любезно улыбаясь. — Теперь я могу сказать, что вы величайший хам, какого носит Земля. Еще одна интересная классификация, месье Клид.

Клид закурил сигарету и выпустил дым ей в лицо.

— И вполне заслуженно, как видите, — заметил он саркастически. — Впрочем, я думаю, вы еще больше походите на нарисованный образ. Действительно, это безумие — коллекционировать качества и недостатки, — добавил он со смешком. — Вам будет чем позабавиться, если вы хотите их все отметить.

Она поднялась рассчитанным движением.

— Я не желаю больше ничего о вас знать. Так что, если вы позволите…

Кивком она указала ему на дверь. Это был отличный смэш[2] красавицы, считавшей себя чемпионкой среди артистов. Клид раздумывал, спустить ей это или нет. Но потом вспомнил, что говорила ему Доминик Бланшетт часом ранее:

«Простая девчонка, наивная, немного робкая, не верящая еще в то, что это произошло».

Он пустил пробный шар.

— Я ничего не хочу! — внезапно бросил он. — Я просто пришел задать вам кое-какие вопросы. Может быть, вам не составит труда ответить на них? Это ваше дело. Только, — продолжал он угрожающим тоном, — я советовал бы вам выслушать меня и подумать, прежде чем принимать решение. Я думаю, что нет надобности ничего уточнять?

Он стряхнул пепел сигареты на ковер.

— Для начала я хотел бы знать, где вы провели утро в четверг.

Клид принял и сам послал смэш. Мари-Жур Аньель, казалось, согласилась на предложенную ей партию. Она вновь села.

— За городом, месье Клид, — ответила она, по всей видимости, искренне. — Работа в студии утомила меня, я решила, что могу себе позволить несколько часов отдыха, прежде чем отравиться на натурные съемки в Солонь.

Клид поправил складки на брюках. Он не поднимал головы.

— Можно узнать, что вы именуете загородом, мадемуазель?

Она чуть вздрогнула, но он все еще на нее не смотрел. Сочтя себя достаточно сильной, чтобы пойти в наступление, она твердо заявила:

— Я не собираюсь ничего уточнять.

Клид поднял на нее тяжелый взгляд.

— Я хотел бы вам помочь. Ваш загород не расположен ли невдалеке от Орлеана, а?

Она нежно улыбнулась. Этот вопрос не мог сбить ее с ног. Она знала, что рано или поздно он его задаст. За этим он и пришел.

— Если вам так нравится, — пожала она плечами, — пусть будет под Орлеаном. Вы знаете, это небольшой городок, но прелестный. И потом, вас это устраивает больше, чем Бове, Тур или Нант.

Клид в свою очередь улыбнулся.

— Скажем скорее, что это ближе к истине.

— Конечно. — Она решила казаться ироничной, отражая его удары. — Речь идет о «правде по месье Клиду», естественно?

Это был хитрый «теннис», острый и интеллектуальный. Клид имел дело с «хорошей ракеткой», которая, зная ограниченность средств, отказывалась вступить в игру с ним.

— Неужели вам трудно признать, что «правда по Клиду» достаточно близка к истине?

Она рассмеялась.

— Почему же мне трудно признать? Я, действительно, в четверг была в Орлеане. Могу ли я теперь узнать, что интересного я там совершила?

Клид пожал плечами.

— Вы мне предлагаете партию в покер?

Она стала гораздо серьезнее, прежде чем ответила.

— Нет. Эта игра вызывает во мне ужас. Я никогда не увлекалась ею. Тем более играть с вами. Говорят, — и я искренне верю, — что ваше знамя — блеф, месье Клид.

Клид спрашивал себя, может быть, он недооценил эту девчонку. У нее потрясающая способность уклоняться.

— Может быть, это часть моих достоинств, — заметил он.

Готовый уже задать новый вопрос, он вдруг смутно почувствовал, что она «сорвалась с крючка» и не слушает его больше. Она упорно смотрела на него, но только для того, чтобы скрыть свое напряжение. Он напряг слух и услышал скрип одной паркетины, затем другой. В квартире кто-то осторожно передвигался.

Клид не мог ошибиться: одна нога слегка волочилась, заставляя скрипеть дерево, когда на него опирались всей тяжестью тела. Шаг, два… пять… Почти бесшумно открылась дверь. Клид пытался понять, что происходит. Об опасности речь не шла, потому что шаги не приближались, а удалялись. Это было похоже на тайное бегство… Но кто? Служанка? Конечно, нет.

Шаги достигли прихожей. У Клида появилось желание выяснить, что происходит. Как бы читая его мысли, Мари-Жур Аньель поднялась и направилась в противоположный угол. Стук ее высоких каблучков по паркету перекрывал все остальные звуки. Она взяла сигарету в шкатулке и, все так же избегая ковра, вернулась назад. Входная дверь захлопнулась в тот момент, когда она садилась. И с лица ее тотчас стерлось напряжение. Было видно, что она очень боялась.

«Но почему? — спрашивал себя Клид. — Или из-за кого? Здесь был некто, боявшийся встречи со мной. Кто-то, кто так же боялся, как и она, с кем она готова была уйти в тот момент, когда явился я».

Мари-Жур закурила сигарету, она еще не полностью овладела собой — серебряная зажигалка дрожала в руке.

«Кто-то ушел. Не сам, я могу поклясться в этом, не по собственной воле. Она должна была заставить его действовать одного, предположив, что у служанки, пытавшейся не пустить меня, это не получится. Следовательно, из них двоих тот чувствовал себя в большей опасности…»

И тут словно вспышка пронзила мозг Клида: тем другим, черт подери, был Бертье. Рев запускаемого мотора донесся с улицы в тот момент, когда Клид вскочил. Мари-Жур Аньель, должно быть, ждала этого звука. Радость сверкнула в ее глазах, но она попыталась скрыть ее под маской безразличия.

Клид склонился к ее отрешенному лицу.

— Ваш Бертье только что совершил огромную ошибку, — сказал он, выделяя каждый слог. — Я вам обещаю, что через час он будет за решеткой.

Она захлопала ресницами.

— Не понимаю, что вы хотите сказать, месье Клид. Я, впрочем, ничего не понимаю во всей этой истории.

Она говорила глухим, бесцветным голосом. Клид снял телефонную трубку.

«Я не понимаю… Скажите пожалуйста! Они все так говорят, когда оказываются припертыми к стене. Они ничего не понимают! Да все, что нужно — это дать понять, что все лопнуло. Когда они поймут это, дела пойдут своим чередом».

Он набрал номер уголовной полиции. Ответила телефонистка. Он попросил Винсена и подождал. Он был взбешен, что его так провела какая-то восемнадцатилетняя девчонка. Но он нее ему больше ничего не надо. Что до Бертье, тот своего шанса не упустил.

Клид не корил себя за хромого. Кто, действительно, мог подумать, что он скрывается у этой крошки, Мари-Жур, имевшей репутацию «простой, наивной и неиспорченной» в глазах даже столь предубежденной особы, как Доминик Бланшетт? Клид, идя сюда, ожидал увидеть ее разбитой и в печали. Он надеялся найти ее настроенной против убийцы ее любовника, а встретил ярую его защитницу.

Чем она руководствовалась? Была ли права журналистка, предполагавшая, что между ней и Дравилем не было ничего серьезного, но зато могла быть с Бертье?.. Тогда это объясняло ее поведение. И влекло за собой массу вопросов. Например, с какого времени она на его стороне? До или после, раз все кончено? И с какой целью — помочь своему покровителю избежать ареста?

Мари-Жур Аньель нервно затягивалась сигаретой. Белесый дым служил ей ширмой; Клид видел лишь расплывчатое пятно лица. Она же должна размышлять, просчитывать, искать выход. Казалось, естественным для нее было бы бороться до конца, отстаивать каждую малость, пусть даже безнадежную. Она поднялась, чтобы загасить «кемел» в пепельнице. Потом повернулась к Клиду, и тот прочел мольбу в ее взгляде.

Он пожал плечами. Час отпущения грехов еще не настал. Если он однажды и придет, это будет не раньше, чем наступит отмщение за Вернье, а Бертье не будет разгуливать на свободе.

Мари-Жур Аньель вернулась к своему креслу. Она собралась сесть в него — и внезапно бросилась к двери.

Бросив телефонную трубку, Клид нагнал ее прежде, чем она схватилась за ручку. Сжав ее кулачки в руке, он бесцеремонно потащил ее к креслу и заставил сесть. Он не отпускал ее, причиняя боль, но ее губы не произнесли ни слова. У этого прекрасного ребенка была масса самолюбия и отваги! Клид поднял трубку свободной рукой. На другом конце чувствовалась нервозность комиссара Винсена.

— Добрый день, комиссар, — сказал Клид. — Прошу прощения…

Комиссар узнал его.

— Добрый день, Клид. Что произошло еще?

Его голос колол, будто кончик шпаги. Клид улыбнулся.

— Я объясню позднее более детально, комиссар. В данный момент я советую вам усилить наблюдение за вокзалами и аэропортами и установить посты на главных магистралях. Бертье только что выскользнул у меня из рук. Я думаю, что он сел в такси, которое вызвал по телефону.

— Бертье? — Видимо Винсен спустился с неба на землю. Судя по его тембру, приземление было не из мягких. — Знаете, Клид, вы поплатитесь за это! Вы ведь мне сказали, что дело Дравиля больше не интересует вас…

Клид отрезал:

— Естественно, сказал. А вы купились, как младенец. Не слишком-то сильны в вашем ведомстве по части интеллекта, а?

Винсен выругался.

— В один прекрасный день, Клид, я вам все припомню. И я вам клянусь, что буду очень рад…

— Хватит, комиссар, вы повторяетесь, — грубо прервал Клид. — Будет лучше, если вместо сотрясания воздуха вы последуете моему совету, ибо птичка может упорхнуть, и на этот раз надолго, так что вы успеете вкусить сладость отставки.

Комиссар грохнул кулаком по столу. Грохот донесся до ушей детектива.

— Не забудьте, — продолжал он, — прощаясь со своей грязной конторой, собрать ваших друзей-журналистов, чтобы еще раз высказать им, что вы думаете о Клиде и его методах. Я думаю, вы их очень заинтересуете.

— Черт побери!

Любимое ругательство комиссара застряло в горле, послышался странный звук.

Клид повесил трубку. «Бравому Винсену» потребуется много времени, чтобы отыграть этот раунд.

Внезапно Мари-Жур Аньель разразилась рыданиями. Как бы ни были крепки ее нервы, но и они сдали. Клид смотрел на нее некоторое время, прежде чем его вновь охватил гнев. Теперь она вновь походила на истерзанную девчонку: роковая женщина — наивная, прекрасная, но по-детски печальная. Может быть, ей грозит кара…

Он пожал плечами. Разумеется, это не метод. Она была еще более скрытной, чем лентяй со шпаргалками, сдающий экзамен на степень бакалавра. Она немало узнала о жизни, эта дорогая крошка. Немало плохого…

Клид подошел ее успокоить. Он решил вести себя с ней сурово и безжалостно третировать до тех пор, пока она не выплеснет все наружу.

— А теперь, малышка, поговорим!

Он почти кричал и мог видеть, как тонкие ресницы хлопают по затуманенным глазам, подобно растерянной птице, застигнутой бурей. Он нашел тон и манеру поведения. Нужно только поднажать. И без всякой жалости! Он вспомнил о том, что сказала ему Вера о лице Вернье — сплошной ране и разбитой голове. Ни на что не обращая внимания, он еще больше повысил голос.

— Я тебе клянусь, что лучше прекратить комедию, и как можно быстрее, если ты не хочешь, чтобы я испортил твой прекрасный портрет.

Тыкание само собой пришло ему на язык.

«Запахло романом из черной серии, — подумал он. — Тем хуже! Это меня успокаивает».

Мари-Жур Аньель мало-помалу приходила в себя. Он освободил ее руки и уселся на подлокотник кресла. Ему нужно было немного подумать. То, что он делал здесь, было совершенно незаконно; если он провалится, это ему дорого обойдется. Очень дорого. Стоит только девушке пожаловаться, и больше никто не услышит о Клиде долго-долго. И уже никогда не будет никакого частного сыскного агентства…

Во всяком случае там, где это произошло, ему только и остается, что нажимать на газ. Если девушка устоит перед нажимом, то, конечно, Винсен отыграется на всю катушку.

— Вначале ты мне скажешь, кому — Бертье или тебе — пришла мысль ликвидировать Жана Дравиля? — бросил он, схватив ее за плечи, чтобы иметь возможность смотреть в лицо.

Она сопротивлялась как-то ужасающе безвольно.

— Никому из нас, — сказала она, качая головой. — Никому. Ни мне, ни ему. Я вам клянусь, — добавила она глухо.

Ее голос осекся. У нее дрожали губы, лицо казалось усталым и было влажным от слез. Она была ужасающе несчастна. Но он вспомнил, что говорила Доминик Бланшетт о ее естественности перед камерой. «Одна из лучших актрис…» Роль, которую она взяла на себя, с каждым мгновением становилась все труднее. Тем не менее она играла ее с неослабевающей силой. Если бы он не был предупрежден, то давно попался бы.

Он поднялся и ногами сжал ее колени.

— Ты можешь продолжать разыгрывать идиотку, это твое личное дело. Только это может принести тебе неприятности. Начиная вот с этой.

С размаху он дал ей пощечину, чуть не выбросившую ее из кресла. Она на мгновение задохнулась, оставшись без голоса, разбитая. Без сомнения, давненько с ней не случалось таких вещей, и ему необходимо было использовать возникшее преимущество. Это длилось недолго. Ее глаза наполнились гневом. Она уподобилась фурии, заставив Клида отступить. Заикаясь от ярости, она принялась поливать отборными ругательствами.

Клид, улыбаясь, позволил ей высказаться.

«Малышка» стерлась, растворилась в лучах воспоминаний. Мари-Жур Аньель показала, что она вышла из возраста игры в куклы. Она кончила тем, что выдала совершенно ужасающее ругательство, замолчала, удивленная, и тотчас его повторила, для большей убедительности. Клид слегка присвистнул с видом знатока.

— Давай, крошка, — зло подбодрил он ее. — Утешься. Это поможет. Но, черт возьми, как ты можешь сквернословить!

Истерика прекратилась. Буря удалялась от озера, взгляд мало-помалу смягчился. Девушка была энергична. Это понравилось Клиду. Он тронул ее за руку.

— Ну все? Сейчас лучше? Теперь можно поговорить? Почему ты хотела избавиться от Дравиля? Ибо идея была твоя. Я не призываю тебя возражать или признаваться, я знаю. Но вот чего я еще не понял толком — это причину, которая могла толкнуть тебя на такое грязное дело. Ты боялась запачкать свои прекрасные ручки?

Она машинально посмотрела на свои руки. Тонкие пальцы, белые до такой степени, что казались бескровными, заканчивались ногтями, покрытыми темным лаком, и походили на оторванные лепестки цветка, оставшиеся живыми, подвижными, парящими над землей, подобно ослепительным бабочкам. Затем взгляд перешел на ладони. Пальцы Клида оставили там синяки. Она провела по ним пальцами, медленно массируя, подняла голову и какое-то время смотрела на Клида. На ее лице не было следов  гнева, но детектив смог прочесть там холодную решительность.

— Вы очень умны, месье Клид, — произнесла она ровным голосом, — и мне кажется, что я вам совершенно не нужна для столь страстного действа.

— Да?..

Клид почувствовал, что готов вновь потерять терпение.

— Ты так любишь получать взбучку?

Мари-Жур Аньель отпрянула и прижалась к стене. Ее поведение напоминало о загнанном животном, вставшем лицом к охотникам. Но Клид видел, что ресницы вновь затрепетали.

— Не очень, да? Если так, можно договориться. Будь милочкой, не слишком упрямься, и все будет хорошо. Ты сейчас поймешь, как это просто. Я тебе обещаю. Я сейчас расскажу тебе, как все было в Орлеане. Если я ошибусь, останови меня, поправь.

Я начинаю. Дравиль был твоим любовником. По той или иной причине вы не так давно прилично повздорили. И тут он проявил себя таким, каков на самом деле: хам, эгоист, насильник. Ты опустилась на землю. «Дон Жуан» потерял все свое очарование. Ты подумывала стать вновь свободной и поняла, что все происходит, как в кино. Дравиль не соглашался столь быстро положить конец очаровательной интрижке с тобой. Он цеплялся за прелестную Мари-Жур.

Итак, он упрашивал тебя, обещал, клялся, затем стал угрожать. Ты забеспокоилась. Ты устала от него; но он вселял в тебя страх. Новичок в игре «ты мне нравишься, я отдаюсь; ты мне не нравишься, я тебя имела в виду», ты приняла его угрозы всерьез. И искала выход из создавшегося положения.

Это заставило тебя какое-то время размышлять, дней десять, может быть, прежде чем ты подумала о Бертье. Тот тоже увивался за тобой. И вот однажды ты пошла с ним, но поставила условием, чтобы он избавил тебя от другого. Бертье — завлечь его не составило труда — согласился. Ты тщательно проработала сценарий и вы перешли к действию.

Мари-Жур Аньель покинула свое прибежище у стены и подошла к Клиду. Она слушала его, подчинившись магии его речи, с расширенными зрачками и раздувающимися ноздрями. Она была так близка к нему, что он мог проследить пульсацию крови на висках. Ее губы приоткрылись. Он счел, что она сейчас заговорит. После едва заметного вздоха она взяла себя в руки и устроилась в кресле.

Не отрывая взгляда от ее зрачков, Клид закурил. Он почувствовал, что наконец-то она в его руках, и великодушно дал ей несколько секунд. У нее еще будет время покаяться и сожалеть, позже, в стенах камеры Пти-Рокет…

Клиду пришлось приложить усилие, чтобы вспомнить начало их беседы. Длительная пауза изменила даже его голос. Теперь тот достиг ушей Мари-Жур Аньель не суровыми раскатами, а мягким рокотом.

— Это был прекрасный сценарий, отточенный в мельчайших деталях. Жаль, что попалась эта служаночка. Жаль также, что у Бертье такой явный недуг, без этого все было бы шито-крыто. Ты все продумала, и я уверен, что полицейского, даже хорошего, с подобным сценарием обмануть можно.

Заглавие: «Первая пуля для Дон Жуана».

Сюжет: Жан Дравиль, первый любовник экрана, готовится в среду ехать в Солонь, где ему нужно быть на съемках. Звонит телефон. На другом конце провода его маленькая подружка, она же его партнерша, с которой он в настоящее время несколько холоден. Прелестница предлагает ему свидание следующим утром, в половине двенадцатого, в орлеанском отеле. Так как она ведет себя крайне нежно, у него нет желания отказаться и он попадает в западню. В тот же день, в 8 часов вечера, следовательно, за пятнадцать часов до свидания, он приезжает в названный отель, где его проводят в номер, зарезервированный его партнершей.

В четверг, в назначенный час, его подружка присоединяется к нему. После… неизбежных в подобных случаях событий, в 13 часов она покидает его «на минутку» под предлогом неотложной необходимости. Тогда, на сцену выходит Бертье. Дравиль, полагающий, что вернулась его красотка, не удостаивает его взглядом. На лице актеришки играет глупая улыбка. Бертье не оставил ему времени на размышления. Все произошло очень быстро. Не более пяти минут от твоего ухода до исполнения приговора.

Тебе все так же нечего сказать? Может быть, в конечном счете, музыка моего голоса тебе столь приятна, что ты боишься развеять очарование? В таком случае, я должен огорчить — я подошел к концу своей партитуры…

Он подошел к окну. Дождь лил как из ведра. На улице никого не было, кроме жандармов непромокаемых плащах, этих «жаворонков», с трудом передвигавшихся в шквалистых порывах ветра, толкая свои велосипеды. Потоки грязи текли по обочинам дороги, заливая тротуар. И лишь открытый ставень в доме напротив оживлял пейзаж.

Детектив медленно отвернулся и подошел к Мари-Жур. На него самого повлиял извилистый сценарий: Жюльетта Дравиль, затем Бертье; затем еще раз Жюльетта и Бертье, и Клодетта Жема. Теперь Мари-Жур Аньель. Порывы ветра в разных направлениях… Основательно ли зацепился он теперь?

Вся эта история начинала уже утомлять его. Он подумал о заснеженном домике Веры. Ему вдруг захотелось познакомиться с ним и спрятаться там, забыться. С Верой, если он когда-нибудь захочет… Он почувствовал, как сердце забилось сильнее.

Впервые за весь день он подумал о Вере, и показалось, будто та вошла в эту комнату и, протянув руки и улыбаясь, направилась к нему. Она так отличалась от других, от всех других…

Мари-Жур Аньель наблюдала за ним с насмешливым видом. Он подумал, что она ждет от него прямого вопроса.

— По вашему сценарию все происходило именно так? — спросил он.

Она покачала головой.

— Я действительно сожалею, месье Клид, — сказала она с заученной вежливостью. — Я не была в четверг в Орлеане.

— И Бертье не был, естественно?

— Бертье тоже, — подтвердила она спокойным и мягким, даже немного певучим голосом, откинув голову на спинку кресла. Голубое озеро под длинными золотистыми ресницами…

— Ваша история о хромом — невероятный вымысел, чтобы впутать его, — продолжала она.

Партия в теннис обещала начаться вновь, но уже по ее правилам. Свеча, каждый раз свеча в ответ на атаки Клида, с резким смэшем время от времени. Это могло затянуться, и Клид сменил тактику. Он тоже может «резать» мячи и приспособиться к длинным обменам ударами.

Он щелкнул языком.

— Ну так скажи же, — живо спросил он, — ты начинаешь интриговать меня. Где же был Бертье в таком случае?

Она любезно улыбнулась. У нее была очаровательная улыбка.

— Что вам даст, где он был? Ведь вам важно, был или не был он в Орлеане, не так ли? Я вам говорю, нет. Если вы не верите мне, то и не поверите, если я вам скажу, где он был на самом деле.

— Мне, действительно, все равно, раз ты настаиваешь, — согласился Клид. — В этот момент за ним гонится полиция, и он сам скоро ответит на все вопросы.

Она покосилась на детектива и улыбка исчезла с ее лица.

— Ну раз вы так хотите все знать, — внезапно решилась она, — Бертье был со мной в Туре. Он ни на секунду не отлучался от меня. Теперь, я думаю, вы оставите меня в покое с вашими идиотскими расспросами.

Недобрая усмешка заиграла на губах у Клида.

— Ты мастерски лжешь, — бросил он, вновь разъяряясь. — Только со мной тебе не справиться. Бертье мог быть с тобой в Туре в среду. Но вы уехали в четверг утром, чтобы распрощаться с Дравилем в его последней роли.

Она резко перешла в атаку.

— Докажите!

— Не беспокойся, — кивнул он. — Все докажу, в особенности роль, которая отводилась тебе в этом преступлении. С Бертье все ясно. Его отпечатки нашли на оружии, оставленном в номере Дравиля. Комиссар сообщил мне об этом, когда я звонил.

Плечи Мари-Жур внезапно обмякли. Слова Клида подействовали как удар хлыстом. Она прикрыла глаза, пытаясь устоять. Она нашла силы, но Клид понял, что на этот раз — все, конец.

— Вы грязный лжец! И вы пытаетесь поймать меня на такую дешевую наживку?

— Ну хорошо, — сказал Клид, пытаясь казаться безразличным. — Ты объяснишь все следователю. Но если ты считаешь, что проведешь его, то зря рассчитываешь. Будет лучше откровенно рассказать, что и как произошло, если не хочешь закончить свои дни за высокими стенами тюрьмы.

Она опять разревелась.

— Мне все равно, что со мной будет. Я сказала вам правду.

Внезапно Клид прервал ее.

— Ты меня утомляешь. Я сказал тебе, что у нас есть доказательства: стрелял Бертье. И я знаю, что задумала все ты.

— Нет!

Она сдавалась. Клид чувствовал, что его наполняет непонятная жалось. Тем не менее в глубине души он надеялся, что эта девчушка менее порочна, чем кажется. Судьи, может быть, лучше его разберутся в секретах этого маленького существа, которое, казалось, создано для радости жизни, а натворило столько всего для пожизненного заключения. Конечно, окружение, в котором она оказалась, несет немалую ответственность за крах ее надежд. Ибо откуда она родом, эта малышка? Казалось, никто этого не знал…

— Нет? — ласково переспросил Клид.

Она задрожала, как осенний лист, поднялась и шагнула к Клиду. Казалось, она взывала о помощи, но Клид лишь ободряюще кивнул.

— Конечно, вы великий детектив, месье Клид, — севшим голосом произнесла она, — но вы ошибаетесь. Бертье не убивал Жана. Это все я, я одна. Я завидовала. Хотела, чтобы он развелся. Он отказывался. Мы повздорили. Он был, как вы сами поняли, отвратителен. Он сказал мне, что не желает меня видеть, чтобы я убиралась к черту.

Две недели я пыталась забыть его. Я боролась со своей гордостью, но не смогла продержаться долго. Я позвонила ему, чтобы уговорить в последний раз со мной встретиться. Это он выбрал Орлеан. Я подумала, что в таком случае мы помиримся. Но он вначале меня использовал, а потом оттолкнул, пытаясь унизить. У меня был пистолет. Я выстрелила.

Клид обнял ее за плечи.

— А Жюльетта Дравиль? Тоже ты?

Она смотрела на него глазами утопающей.

— Я больше ничего не знаю. Может быть… Ну, да. Она была всему виной. Я ненавидела ее.

Клид взял свою шляпу. Этот ребенок лгал, но было что-то величественное в том, как она все взяла на себя, чтобы спасти Бертье. Может быть, потому они встретились, и она сдержала слово.

Клид открыл дверь и жестом приказал следовать за ним. Она послушалась. Горничная проводила их ошеломленным взглядом. Молодая актриса была почти без сил, и Клиду пришлось поддерживать ее по дороге к машине.

Вид у него был хмурый, почти жестокий. Он как безумный гнал машину к агентству.

III

Такси, старинное «G7», остановилось в Римском дворике. Бертье взглянул на часы. У него было всего пять минут до отхода поезда. Довольный, что билет в кармане, — Мари-Жур купила накануне — расплатился с шофером, вышел из машины и скрылся в зале вокзала Сен-Лазар. Его багаж был невелик: дорожная сумка да кожаная визитка, где находились паспорт и несколько ценных для него бумаг. Поигрывая посадочным талоном, он расчищал путь в толпе пригородных пассажиров, поднимавшихся по каменным ступенькам лестницы, ведущим на перрон.

С момента бегства он какое-то время колесил по Парижу, трижды сменив такси, боясь, что Клид мог записать номер первого. Он еще надеялся встретить Аньель на перроне у поезда Париж-Гавр. Если Клид не будет слишком надоедать, она будет волноваться за него.

Он столкнулся с женщиной, спускавшейся по лестнице с ребенком на руках. Та обозвала его грубияном, негодяем, хамом. Она громко кричала, он вежливо извинился, не останавливаясь, боясь, как бы инцидент не привлек к нему внимания.

Бертье поднял воротник пальто и пригнул голову. Он понимал, что лишь удача позволила уйти от Клида. Этот человек обладал дьявольским умом. Как ему удалось столь быстро выйти на Мари-Жур Аньель? Говорят, он часто подчиняется врожденной интуиции. Неужели интуиция привела его на бульвар Бино? Этот вопрос не переставал его преследовать со времени его бегства, но он так и не нашел убедительного ответа.

Служащий указал ему перрон, от которого отправлялся скорый — перрон номер 19. Цифра, которая дважды в его жизни оказалась счастливой. Он не смог сдержать улыбки.

«Бог любит троицу, говорят. Я должен выкарабкаться».

Громкоговоритель ревел свои обычные рекомендации. Маленькая тележка-буфет стояла перед вагонами первого класса. Бертье купил два сэндвича, заплатив 500-франковой купюрой, и дождавшись сдачи, направился к своему вагону. Отсутствие Мари-Жур не беспокоило его. Она, возможно, добровольно решила задержать Клида до отхода поезда.

Локомотив загудел. Как все вдруг стало просто… Шпики, Клид, Франция, — все вскоре будет далеко.

— 12 часов 21 минута, перрон номер 19, месье, — подсказал ему железнодорожник.

Не спеша Бертье встал на первую ступеньку вагона. Самое трудное позади. Он знает, что нужно сделать для выезда из Франции после прибытия в Гавр. Ружерон — его давнишний однокашник по Шапталю — будет, конечно, счастлив помочь ему. Он занимает достаточно высокий пост в пароходстве и поможет проникнуть на один из кораблей компании. Под другой фамилией в билете, естественно.

Бертье вошел в тамбур. Тот был пуст. Но ему не суждено путешествовать одному. Два человека, почти бежавшие к вагону, поднимались за ним. Исподтишка посмотрев на опаздывающих, хромой направился в конец вагона. Он уже раскладывал свой багаж в последнем купе, когда почувствовал, что его схватили за полы пальто. Комок подкатил к горлу. Он должен был, прежде чем повернуться, попытаться изобразить на лице гнев.

Двое опоздавших насмешливо смотрели на него. Тот, что задержал его, отогнул борт своего пальто.

— Полиция.

Бертье устало улыбнулся. Не хватило нескольких секунд, чтобы все обошлось.

Перрон номер 19… Удача подобна фее и сопутствует только тем, кто действительно верит в существование летающих тарелок и прочей дребедени.

— Следуй за нами без шума, — угрожающе начал шпик. — Так будет лучше для тебя. И пошевеливайся, нам ни к чему трястись до Гавра!

— Я понял, — ответил обескураженно Бертье. — Теперь и мне нет необходимости.

Полицейские удивленно переглянулись. Они как бы спрашивали себя, не допустили ли они ошибки, был ли тип, выразивший такую покорность, знаменитым Бертье, который совершил три убийства в течение нескольких часов. Тем не менее им предстояло быстро проверить содержимое его карманов.

Убийца не держал при себе никакого оружия. Настоящий идиот! Они взяли его под руки, прихватили сумку и визитку и спустились из вагона, все время держась рядом. Затем повели его к выходу.

Дав последний гудок, поезд тронулся.

12.21… Поезд удачи медленно скользил вдоль перрона номер 19. Бертье волочил ногу. Было холодно в открытом всем ветрам зале. Местами широкие лужи свидетельствовали о дефектах в стеклянном покрытии крыши, державшейся на металлических опорах. Перрон понемногу пустел. Последний вагон миновал нашу троицу. Перегнувшись из окна этого вагона, молодая женщина махала платком. Бертье, проходя, успел заметить слезы на ее лице. Она также сохранит прекрасные воспоминания о перроне номер 19…

Они подошли к последней группе пассажиров, ждущих у дверцы своей очереди, чтобы вернуть перронный билет служащему. Дальше видны были четыре пути, по правому прибывал поезд. Еще слышны был крики, звучащие отовсюду возгласы прощания, свистки проводников — и во всей этой какофонии главенствовал громкоговоритель. Бертье, казалось, решил задержаться. Полицейский, шедший впереди, миновал турникет и потянул его за руку. У хромого был такой вид, будто он только что проснулся.

— Извините меня, — сказал он. — Я был далеко отсюда.

Он продвинулся на шаг. Контролер удивленно взглянул на него, немного обеспокоенно, как ему показалось. Полицейские, должно быть, спрашивали его, когда наводили справки, не заметил ли он хромого, и объяснили, кем тот был. Бертье улыбнулся ему и прошел, волоча ногу. Второй полицейский пытался отделаться от толпы, осаждавшей турникет. Бертье слышал, как он бушует.

Внезапно он понял, что получил новый шанс. Удар локтем в живот заставил сопровождающего рухнуть на землю, выпустив при этом его левую руку. Второй шпик не успел среагировать, как апперкот в подбородок заставил его прекратить всякие действия. Удар правой попал точно в печень. Ротозеи видели, как он завалился, опустив руки. Но ничего не поняли.

Нанеся еще несколько ударов на всякий случай, Бертье кинулся вниз по лестнице, не теряя ни секунды, и оказался на первом этаже. На свободе…

Никому и в голову не пришло броситься за ним в погоню. Наверху люди столпились вокруг его жертв.

На перроне номер 19.

Бертье спокойно пересек Римский дворик и скрылся в метро.

Поезд на Гавр еще не достиг Ансьера.

Глава III

Театральная сцена

I

Клид отнял трубку от уха. Разъяренный голос Масселона неприятно резонировал в мембране. Прочие газетенки, жаловался он, сделали специальный выпуск. Сенсационный поворот дела, о котором «Дерньер-суар» не сообщила ничего. Да, да, Винсен сдержал слово. Он отказался выпустить малышку Алосса в 10 часов, и конкуренты обошли его на повороте.

— Ты подумай, — орал Масселон, — разве не разойдется газета с заголовком на восемь колонок типа: «Убийца Дравиля убил собственную дочь?» и «Даниель Бертье, первая жертва хромого убийцы?»

Клид слушал, нахмурив брови. Каково бы ни было состояние дела, Винсен нанес отличный удар. Не тем, что открыл существование мадемуазель Бертье, для этого не надо быть ясновидящим, просто просмотреть документы… Но Клид не сомневался — преувеличив значение этого банального случая, комиссар поставил своего шефа в затруднительное положение. Как тот сможет забрать у него дело после такого заявления? Действительно, отлично Сыграно. Где Винсен поступил по-свински так это не допустив к материалу «Дерньер-суар».

Масселон продолжал выпускать пар:

— Ты отлично помнишь, что я тебе говорил о промахе, нет? Хорош теперь у меня вид, как я впредь буду объясняться с главным редактором? Старик взбешен!

— Перестань кричать, — прервал его Клид. — Объясни мне лучше, что означает эта находка Винсена. Он думает, что за Бертье ему недостаточно проели печень?

— Может быть, — протянул Масселон. — Или, скорее, чтобы подложить нам свинью за тебя.

— По-моему, это скорее из вредности. Но ты не отчаивайся, у тебя будет случай взять реванш — это я обещаю. И могу сказать, что долго ждать не придется.

— Надеюсь, — вздохнул, успокоившись, Масселон. — Как бы там ни было, история, которую он раскопал, достаточно хороша. Из области романов с продолжениями, но хороша…

Бертье женился в 1930 году на берлинской певице, некой… подожди секунду, я проверю… Марии Таглен.

Клид приготовил блокнот.

— Ты можешь прочесть по буквам? — попросил он, передав ручку и блокнот Вере.

Масселон повторил. После чего продолжил:

— Два года спустя у них появился ребенок. Цветок от цветка, как пишут мои собратья. В 1934 году произошла трагедия. По пути в Милан, где Марию Таглен ждал контракт в Ла Скала, случилась авария. Машина вспыхнула, несчастная сгорела заживо. Бертье, сидевший за рулем, при ударе вылетел наружу. Его подобрали в плачевном состоянии, раздробленную ногу заковали в ортопедический аппарат.

Их малышке было тогда двадцать три месяца.

Безутешный Бертье передал ее кормилице в Ницце. Казалось, она очень напоминала ему покойную. Позже он поместил ее в пансион в Швейцарии. Но два года спустя, когда ей было шесть лет, забрал оттуда. С тех пор никто не видел девочки. Винсен предполагает, — по крайней мере, так пишут мои собратья — что Бертье мог избавиться от нее по дороге.

— Я понял, — сказал Клид. — Винсен хотел сказать, что исчезновение малышки для него тайна, а твои коллеги раздули из мухи слона. То, что я тебе предложил, ничуть не хуже, ты увидишь. Направь ко мне малыша Аллоса и позаботься, чтобы у тебя весь день под рукой был фотограф. Возможно, что Бертье будет арестован через несколько часов, может быть, даже минут.

Он ускользнул у меня из рук в Нейи, у Мари-Жур Аньель, куда я направился от тебя. Подробности я объясню твоему парню.

— Он будет у тебя через полчаса.

— Идет, — сказал Клид.

Он повесил трубку и вернулся к отчету Лода. Два листа, заполненных мелким, очень сжатым почерком. Отличная работа, полная, четкая и позволяющая преодолеть упрямство малышки Аньель. Лод действительно нашел следы женщины в четырех кафе Орлеана в среду и четверг. Та каждый раз связывалась с Парижем по телефону. Лод получил номера на центральной станции. Это номер Дравиля — в первый день и номера Бертье и опять квартиры на улице Ранелаг, дважды — во второй день. Час последнего звонка совпадает с тем, когда Жюльетта Дравиль получила известие от незнакомки со странным голосом.

«Манто из шикарного меха… Низко опущенная вуаль… Меховая шапочка… Юная походка…» Как бы ни смутны были приметы женщины, данные Лоду персоналом кафе, речь могла идти только о Мари-Жур Аньель.

Клид отложил листки. Лод, что ни говори, не потерял своих качеств. Он всегда обладал звериным нюхом. Если сравнить с этой часовой раскладкой остальные бумаги, то казалось, что Клида только вводили в заблуждение. Там не было ничего, что бы не знал он о Бертье до разговора с Масселоном. Мало сведений, заслуживающих интереса, о Жюльетте Дравиль и абсолютно ничего — о Мари-Жур Аньель, хотя его сотрудник специально осведомился о ней среди друзей в «Синемонде». Наоборот, детектив обратил внимание, что очень многое согласуется с четвертой картой, совпадающей с мнением журналиста. Она содержала кое-какие сведения о карьере Клодетты Жема, которые для него были откровением.

Клид, приехав в агентство, оставил Мари-Жур Аньель на попечении сочувствующей Веры. Он открыл дверь, соединявшую его кабинет с бюро секретарши, и знаком пригласил юную актрису пройти к нему.

II

После сцены в Нейи Мари-Жур Аньель еще не пришла в себя. Клид указал ей на кресло. Она съежилась там, подняв к нему свое маленькое лицо, мраморное от бессонной ночи. Он какое-то время сурово смотрел на нее, пытаясь проникнуть в глубину таинственного озера. Но нашел там лишь глубокую тоску. Взяв за плечи, он заставил ее подняться. Она вся дрожала и должна была повиснуть на нем, чтобы не упасть.

«Эта крошка — настоящая актриса, — подумал он, — или я грубое животное».

Что, если задать ей подобного рода вопрос?

Ну а тип, что расправился с Вернье, не был грубым животным? Он сдавил пальцами плечи Мари-Жур Аньель, оставляя на теле синяки. Она тихонько застонала, как ребенок. Клид устыдился своей грубости и разжал пальцы. За вуалью слез он, казалось, прочел благодарность в голубых глазах.

— На чем мы остановились? Ах, да. Ты говоришь, что вы с Бертье провели ночь в Туре. Ночь со среды на четверг.

Она кивнула.

— И, несомненно, ты вернулась туда, совершив преступление.

— Все верно, — сказала она. — Отправляясь в Орлеан, я не собиралась убивать Жана, клянусь. В отеле мы еще раз повздорили. Он выгнал меня. Я плакала, открыла сумочку, чтобы достать платок. Рука наткнулась на револьвер. Я выстрелила, даже не подумав, что я делаю. Потом я сбежала, не зная, попала ли в него. В Туре я все рассказала Бертье. Он взял машину, и мы вернулись в Орлеан. Он прошел в отель, чтобы выяснить положение дел. Все было спокойно. Он поднялся до номера Жана, считая, что найдет того живым и здоровым и сможет поговорить с ним обо мне.

Клид беззвучно рассмеялся. Этот бедный ребенок лгал с такой же легкостью, как и дышал, переходя от одной версии к другой с невероятной непродуманностью. Она продвигалась по мере того, как находила, как ей казалось, нужную деталь, рассказывая с трогательной искренностью.

— И к своему великому изумлению, — сказал он, — Бертье нашел на постели труп?

— Да. Пуля попала Жану прямо в сердце.

— Бертье, в свою очередь, в ужасе, бежал, — издевался Клид. — К несчастью, горничная в отеле видела его выходящим из номера Дравиля. И вот бедняга обвинен в убийстве и за ним гонится вся полиция. Так как никто, полагали вы, не может — по крайней мере сразу — заподозрить тебя в чем бы то ни было, ты позволяешь ему скрыться и устраиваешь сцену, чтобы он окончательно исчез из поля зрения. За пределы Франции.

— Я подумала о Нью-Йорке.

Клид продолжал игру.

— Нью-Йорк? Я не согласен. Бразилия, если угодно, или Аргентина, или, я не знаю, какие еще там государства. Уругвай?

Голубые глаза засветились. Клид поддался на обман.

— Я ничего не могу больше сказать вам, — ответила она.

И улыбнулась, как бы извиняясь.

— Бертье мог изменить свои намерения, — продолжала она. — И потом, он теперь вас интересует гораздо меньше…

— Ладно. Уругвай, Бразилия или Нью-Йорк — какая разница? В настоящее время его путешествие кончилось. Шпики его задержали и, как ты говоришь, он меня интересует гораздо меньше.

Злобный смешок, которым он сопроводил последнюю фразу, заставил ее вздрогнуть. Итак, ужасная игра возобновлялась? Глаза Клида вновь стали ужасны. Его взгляд леденил. Он вновь обрел тон, с которого началось их знакомство, голос, который был подобен ударам хлыста.

— Сейчас на набережной Орфевр ему готовят прекрасную встречу в стиле, так нравящемся месье Дейблеру, — закончил он, предлагая ей сесть.

Он спрашивал себя, почему он теряет время, когда можно было бы просто передать эту девчонку в полицию. Тем более, что сам он не работает ни на кого. Она вновь принялась плакать. Беззвучными слезами, не пытаясь их скрыть. Клиду стало ее жалко.

— Зачем ты ухватилась за эту глупую историю, — мягко спросил он. — Зачем ты хочешь его выгородить? Я прекрасно знаю, что вы не проводили вместе ночь в Туре. Доказательства? Ты звонила ему из Орлеана около 10 часов 30 минут по его парижскому адресу. Как сделала это и накануне, около 9 часов, тоже из Орлеана, позвонив Дравилю и назначив свидание в этом городе. Ибо ты, а не он, заказала номер…

Она недоверчиво и безмолвно смотрела на него сквозь слезы. Клид ободряюще улыбнулся. Он теперь действительно хотел удержать ее от неверного шага, который она собралась совершить. Он не переставал спрашивать себя, ради чего она готова так жертвовать собой за Бертье. Бертье, убившего человека, который впервые разбудил ее сердце. Что толкало ее на столь неразумные поступки? Вот что пытался он понять. С таким ключом в руке он смог бы без труда пройти «дорогой смерти»: Дравиль… Вернье… Жюльетта…

Клид взял сигарету, прежде чем протянул пачку Мари-Жур Аньель. После небольшого колебания она взяла тоже. Он дал ей прикурить. Курила она машинально, сжимая тонкими губами мундштук «кравен».

Клид положил ей руку на плечо, словно пытаясь прибавить убедительности своим увещеваниям. Она должна была столько пережить, что угрозы и предупреждения уже не действовали. Надо заставить ее капитулировать, найти ключ, столь тщательно запрятанный. Он принялся ей выговаривать, как это сделал бы старший брат.

— Мне хотелось бы вас убедить, — сказал он, забыв свое тыкание, — что вы не сможете больше ничего сделать для Бертье. Он заговорит, когда им займутся основательно, потому что он допустил оплошность и против него имеются улики.

Теперь время подумать о вас. Вы уже по уши влипли в это дело. Подумайте об этом и оставьте свой ложный тон. Почему вы звонили ему из Орлеана в четверг? Пока я один знаю это и мне не хочется делиться с моим добрым другом, комиссаром Винсеном. Но Бертье рискует быть менее сдержанным, чем я. А знаете, как это называется на языке правосудия? Это называется просто — умышленное убийство. И судьи не церемонятся с теми, кто предстает перед ними с таким багажом.

Она поискала глазами пепельницу, чтобы стряхнуть пепел. Он протянул ей одну. Она стряхнула пепел и приняла прежнюю позу — голова откинута назад, взгляд устремлен в пустоту, губы сжимают сигарету. Она, казалось, ничего не слышала.

Клид нажимал, пытаясь убедить словом.

— Вы должны понять, что бесполезно запираться дальше. Вы не спасете его и только погибнете сами. Ваша версия не выдерживает критики, Мари-Жур, вы не найдете ни одного адвоката, который взялся бы защищать вас перед судьями.

Она тяжело дышала. Лицо все бледнело. Глаза болезненно блестели.

— Да, это не выдерживает критики, я знаю, — сказала она с тем же упрямством. — А между тем это правда, месье Клид. Это я убила Жана Дравиля, и Жюльетту Дравиль тоже. Я одна, без всякой помощи, без соучастника, ибо они доставили мне массу неприятностей, они оба. Бертье тут ни при чем, и я докажу это любому судье.

Вы говорите, что его видели в Орлеане. Я вам объясню, что он делал в номере Жана. Если и нашли отпечатки на пистолете, то потому, что он поднял его с пола или с кровати. Это не доказательство его вины, месье Клид. Вы также утверждаете, что я несколько раз звонила из Орлеана в среду и четверг. Это ложь. Я никому не звонила из Орлеана.

Клид щелкнул языком.

— Вы продолжаете меня не слушать! Ну что же, как вам угодно. Но кто будет расплачиваться за вас, и за Бертье тоже?

Она пренебрежительно пожала плечами.

— Вы плохой игрок, месье Клид. Вы не любите проигрывать. У вас нет никаких улик против кого бы то ни было, но вы вбили себе в голову, что Бертье — убийца, которого вы ищете, и вы не можете думать ни о чем ином.

Клиду не нравился такой разговор.

— Как хотите. Я думаю, что ночь в камере заставит вас одуматься.

И все же он был удовлетворен. Девчонка утверждала, что пистолет был найден в комнате. Это означало, что она не убивала, как бы ни пыталась в этом убедить. Ну ладно, пусть придерживается своей версии. Это единственный способ помочь ей выбраться из западни, разумно — и честно.

— Еще вот что, — заметил он. — Вы знаете, что у Бертье была дочь? Считают, что он мог убить и ее. Это утверждаю не я — вечерние газеты полны этой истории…

— И это вы, — поморщилась она, — обвиняете меня в придуманном романе?

Что ответить? Она права, эта девчушка. Он снял телефонную трубку. Через несколько секунд на другом конце провода отозвался Винсен.

III

В бюро Клида «малышка Алосс» так долго записывал в блокнот, что даже устала рука. Это его первое «роскошное дело» казалось тем более прекрасным и волнующим, что он был единственным репортером, шедшим по горячим следам.

Клид был вдвойне великодушен. Они были умеете, когда в агентство прибыл Винсен в сопровождении двух инспекторов. Комиссара уведомили перед самым отъездом с набережной Орфевр о «шутке», сыгранной Бертье на вокзале Сен-Лазар с его «ангелами-хранителями». Он тотчас же взъелся на Алосса, настаивая, чтобы репортер «Дерньер-суар» покинул кабинет на время совещания. Клид не позволил этого сделать. Он умел убеждать, и в конечном счете Винсен сдался, но излил столько ненависти, что журналист готов был сделаться невидимкой.

Алосс был парнем не старше двадцати пяти, невысоким и коренастым. Он пришел в «Дерньер-суар» три года назад, и Масселон сразу выделил его из всех новичков. Стажер страстно увлекался выполняемой работой, делая ее с большим рвением. Белокурый, робкий, легко краснеющий, он умел, в случае необходимости, быть столь пронырливым, что ему могли бы позавидовать некоторые старые профессионалы.

Клид ему очень понравился. Как и Винсен — особенно погасшим окурком, прилипшим к краешку губ, надменным голосом и манерой гонять из угла в угол рта погасшую сигарету, как бы находя тем самым необходимые слова.

Мари-Жур Аньель произвела еще большее впечатление. Но по другому поводу. Она была прекрасна, несчастна, а он чувствовал смутно ее отважную душу и видел полную безнадежность во взгляде… Ему хотелось, чувствуя ее невиновность, сделать все для ее защиты, может быть, даже через газету. Полицейские ее жестоко третировали. Да и сам Клид считал ее виновной.

— Какого черта вы ввязались в это дело? — спрашивал Винсен.

— Я сошла с ума. Я его любила, он гнушался мною… я выстрелила. И не знаю ничего больше, — стонала Мари-Жур.

Комиссар и его помощники принялись ее обрабатывать. Это походило на травлю зверя. Она механически отвечала, беря все на себя. Это слишком походило на самоубийство. Клид, казалось, уже готов был вмешаться, когда раздавшийся телефонный звонок заглушил голос девушки. Детектив снял трубку.

Звонила Клодетта Жема. Клид с трудом узнал ее голос. Говорила она глухо и очень быстро.

— Что случилось, моя милая? Вы кажется очень взволнованной.

Она его не слушала.

— Да. Я… Ну… Бертье пришел ко мне. Он мне угрожал. Мне удалось вырвать у него пистолет. И…

Она задохнулась.

— Не волнуйтесь, — успокоил ее Клид. — Я приеду немедленно. Через несколько минут…

— Поскорее, — умоляла она. — Я боюсь…

— Да, — повторил Клид еще раз. И повесил трубку с мрачным видом.

Винсен принялся за свое. Он орал, рычал, увещевал. Клид властно вмешался.

— Прекратите, комиссар. Этой девчонке нет больше необходимости лгать.

Клид какое-то время смотрел на нее, но она не подняла головы. Как она его, должно быть, ненавидит…

— Бертье только что убит при попытке совершить очередное преступление, — продолжал он, взвешивая каждое слово.

Комиссар застонал:

— Бертье? О-о!..

Он оцепенел. В его медленном мозгу долго крутились нескладные мысли, прежде чем он решился разразиться своим любимым ругательством. Но Клид не придал этому никакого значения. Мари-Жур застыла, от ее лица отхлынула кровь.

— Он… мертв…?

Она спрашивала Клида севшим голосом, с неописуемой болью. Он кивнул ей — да. Казалось, она вот-вот упадет в обморок, но, преодолев слабость, в наступившей тишине девушка, как автомат, направилась к детективу и застыла в шаге от него, раскрыв в немом крике рот.

Клид чувствовал прерывистое дыхание на своем лице. Нет, ни слова не сорвалось с ее губ, лишь горячее дыхание больной. Две слезы медленно отделились от ее ресниц. И вдруг нечеловеческий вопль вырвался из ее горла, прежде чем она рухнула на пол.

Клид подхватил Мари-Жур на руки и отнес на диван. Та была без сознания. Он позвал Веру и что-то тихо сказал.

— Положитесь на меня, месье Клид, — сказала Вера просто, когда Клид умолк.

Мари-Жур Аньель, лежавшая на диване, была похожа на спящую красавицу из сказки. Клид пошел за своим пальто и сделал знак Винсену, что пора отправляться. Комиссар пытался что-то продумать и кивнул в сторону дивана.

— Скажите, Клид, что тут происходит? Почему эта девчонка…

Клид пожал плечами. Он только что нашел ключ, который так искал, и чувствовал себя не в своей тарелке.

— Это ее отец, — коротко ответил он.

IV

Винсен вошел первым. Бертье лежал, вытянувшись поперек прихожей, левой рукой схватившись за грудь. Гримаса искривила его губы. Глаза остались открытыми, но смерть еще в них не отразилась. Рубашка на груди была вся в крови. Кровь была и на стене, расплескавшись там, подобно красному цветку. Настигшая его пуля попала в горло, в тот момент, когда он прислонился к стене.

Как предположил Клид, падая, он увлек за собой круглый столик на одной ножке. Стоявшая там китайская ваза разбилась. Всюду на паркете были осколки разбитого фарфора и цветы, плавающие в луже воды. Пистолет лежал рядом с трупом, у его правой руки. Менее чем в метре — выброшенная гильза.

Инспекторы склонились над трупом. Алосс отмечал все, что видел. Винсен, стоя у головы трупа, гонял свой окурок, походя на статую в размышлении. Его маленькие глазки спрятались под густыми бровями.

Клодетта Жема с ужасом наблюдала на происходившим. Клид улыбнулся ей, подошел и взял за руку. Винсен в тот же миг вышел из состояния созерцания. Он был в замешательстве. Клид представил их друг другу. Клодетта Жема протянула руку. Комиссар покраснел.

Клид представил, немного выделив голосом:

— Ас нашей уголовной полиции.

Винсен не любил оставаться в долгу. Но увы, умение дать достойный ответ не выдается как табельное оружие при поступлении на службу в здание на набережной Орфевр… Комиссар в который раз довольствовался мыслью, что будет и на его улице праздник.

Клид взял его за руку и провел в салон. Клодетта Жема шла впереди. Вдруг она пошатнулась и упала в кресло. Клид заметил, как она дрожала, будто все еще переживая драму, стоившую жизни хромому. Он хотел сесть рядом с ней, но не сделал этого, а выбрал кресло, стоявшее невдалеке, и молча опустился в него.

Винсен уже сидел и пытался раскурить свой окурок. Тот почернел, был весь прослюнявлен и не желал загораться. Комиссар отказался от своей попытки после третьей спички, но оставил окурок во рту. Он спрашивал себя, как вести дело с Клодеттой Жема. Ведь она не первая встречная. Для начала не стоит ее рассматривать как убийцу; она действовала в пределах самообороны, а это совершенно иное…

К этому можно добавить, что артистка, имя которой пишут огромными буквами на стенах в Париже, должна обладать такими связями! В магистрате, префектуре, министерстве… Нужно избежать ошибочных действий, комиссар Винсен…

Сидя на краю кресла, нервно теребя галстук, он мечтал о прекрасном завершении своей карьеры. В прихожей двое инспекторов заканчивали предварительный осмотр. Их приглушенные голоса доносились как из подземелья. В дверь позвонили. Три коротких звонка. Клид подумал, что это могут быть только полицейские фотографы, извещавшие таким образом о своем прибытии. Хорошо смазанная машина функционировала как часы, увлекая колесико за колесиком. Через секунду прибудут люди из прокуратуры. Чуть погодя Клид услышал звук вспышки. Конечно, это фотографы начали свое дело.

Клид подвинул кресло поближе к Клодетте Жема и взял ее руку в свои. Она поблагодарила, пытаясь улыбнуться. Ее глаза были грустны, как у заблудившихся в подземелье, но сухи. Она очень быстро реагировала после естественной слабости.

— Как это произошло? — спросил Клид.

Он говорил спокойно, пытаясь ее ободрить. Винсен знал его способности в проведении того, что он называл просто допросом.

— Когда позвонили в дверь, я подумала, что это… вы, — начала Клодетта Жема. — Моя горничная в отпуске с понедельника. Я читала в салоне. Пошла открыть. Он ворвался, грубо оттолкнув меня, глаза его просто выскакивали из орбит. Можно сказать, демон зла во всем своем величии. И он сам закрыл дверь. Я испугалась, и он это понял. Я отступила, но он преследовал меня по пятам, усмехаясь, с безумным взглядом, устремленным в меня.

Тут я уронила круглый столик. Бертье остановил звук разбившейся на полу китайской вазы. Я хотела позвать на помощь, но не смогла, будто чьи-то руки схватили мое горло и сжимали его, сжимали… Какое-то мгновение он смотрел на меня, затем достал из кармана пистолет. Я слышала, как он прошептал:

— Ты такая же, как и остальные…

Я поняла, что он меня убьет. Как Жана или Жюльетту. Эта мысль подстегнула меня, словно хлыст. Я бросилась на него изо всех сил, застав его врасплох. Мне удалось вырвать у него оружие.

Комиссар вынул изо рта окурок. Не решаясь бросить его в пепельницу, положил в карман. «Добрая воля, проявленная… убийцей — его словарный запас не позволял использовать иное слово — объясняла его жест, значительно упрощая задачу». Он справится с минимумом вопросов. Вежливых, корректно поставленных. Как положено комиссару…

— И вы выстрелили? — спросил он.

Она, казалось, пытается защититься. Он жестом приободрил ее.

— Не беспокойтесь. Допустимая степень самообороны. Это ваше право…

Клодетта Жема покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я и не думала убивать. Я хотела удержать его на расстоянии и вызвать полицию. Он тотчас покорно поднял руки. Казалось, успокоился. Это было заметно по его глазам. Я подумала, что мне нечего больше бояться, и на миг упустила его из виду. Я хотела заставить его пройти в салон, где стоял телефон. Он понял, что у него есть шанс, и собрался броситься на меня. Я чувствовала, что проиграю. Закрыв глаза, я выстрелила.

Он закричал. Буквально на миг. И стал падать. Он долго, очень долго падал, держа руку на груди. Я видела только эту руку, пальцы которой сжимали ткань. Это похоже на галлюцинации. Когда он упал на пол, застонал снова. Я думала, что только ранила его. Но склонившись над ним, увидела, что кровь бьет из шеи, и поняла, что убила…

Она постаралась встретиться с глазами Клида. Он ободрял ее, но смотрел строго.

— Я не знала, что делать, — почти извиняясь сказала она. — В полной растерянности я вспомнила о вас.

Кивком головы Клид ее извинил. Он не мог простить себе поведения с Мари-Жур и попыток вырвать у нее тайну. А ключ к тайне — имя ее матери. Мария Таглен, жена Бертье. Это интересное имя Мари-Жур стало теперь понятным. Имя ее матери-певицы — Мария, а первый слог ее фамилии — Таг, что по-немецки означает день, а в переводе — «жур». Фамилия Аньель так же легко читалась простой перестановкой букв. Как же это не пришло ему в голову раньше! Нужен был ужасный крик девчонки, узнавшей о смерти отца…

Что за путаница, о Боже!

Винсен продолжал заниматься своим галстуком. Он пропускал его меж своих коротких пальцев, словно совершая религиозный обряд. Когда Клодетта Жема повернулась к нему, он улыбнулся ей наилюбезнейшим образом.

— Не жалейте, — сказал он своим ворчливым голосом с необычайной игривостью. — В любом случае, он не закончил бы жизнь в своей постели. Если бы наши тупицы не упустили его на вокзале Сен-Лазар, его ждала бы гильотина.

Он добродушно рассмеялся, предчувствуя завершение дела.

— Благодаря вам, — усмехнулся он, — у налогоплательщиков будет экономия.

Никто ему не вторил.

В дверь постучали.

— Кто там? — спросил Клид.

Один из инспекторов просунул голову. Это был самый молодой ассистент Винсена, чуть грассирующий, с живыми глазами — тип парижского уличного мальчишки — гамена.

«Вот один из тех, — подумал Клид, — кто неплохо порезвился, будучи ребенком, на улицах своего квартала».

Инспектор поискал глазами комиссара.

— Закончили, патрон.

Он кивнул в сторону Клодетты Жема. В его взгляде проскальзывало восхищение.

— Это та мадам..?

Винсен тоже кивнул.

— О! Это было сделано классически. Пуля попала в сонную артерию. Настоящий экспресс в потусторонний мир…

Винсен поднялся. Подобные уточнения, как бы ни верны они были, ему казались неуместными. Он поклонился Клодетте Жема.

— Эти господа из прокуратуры ненадолго вас задержат. Они зададут лишь несколько вопросов. Простая формальность. Повторите им то, что сказали мне, и все вскоре станет для вас лишь воспоминанием.

Он поклонился еще раз и направился к двери, чтобы присоединиться к инспекторам — хотел проверить, не пропустили ли они чего-нибудь.

Клид в свою очередь поднялся.

— Секундочку, комиссар, — попросил он. — Я пройду вместе с вами.

Он взял руку Клодетты Жема и поднес ее к губам.

— Я не надолго отлучусь, — прошептал он. — Не более получаса.

Она удержала его руку.

— Очень жаль, — сказала она в тон ему. — Жаль, что вы не можете остаться рядом со мной. Но возвращайтесь побыстрее!

У нее были влажные губы и блестящие глаза. Она уже забыла о Бертье, лежащем тут, рядом, в прихожей, с дырой в горле.

— Да, — обещал Клид. — Скоро вернусь.

Зазвонил телефон. Она отпустила его руку и, улыбаясь, подняла трубку.

V

Пальцы Клодетты Жема сжались на трубке. Клид видел, как она побледнела. Он замер на мгновение и знаком дал комиссару понять, чтобы тот задержался.

— Но вы ошиблись! — бессильно протестовала Клодетта Жема. — Я не…

Клид услышал щелчок, на том конце положили трубку. Разговор был кратким. Клодетта Жема с задумчивым видом продолжала держать трубку, затем медленно положила ее на место. Она действовала, как во сне. Складка на лбу свела ее брови — она прилагала невероятные усилия, чтобы казаться спокойной. Клид шагнул к ней. Она смело улыбнулась ему.

— Пустяки, — сказала она слегка дрожащим голосом. — Дура или завистница, преследующая меня с недавних пор.

— Да? — Клид, выпрямившись, отстранился. — И что ей от вас нужно?

Она спокойно смотрела на него.

— Если бы я это знала… Но она предпочитает только оскорблять, повторяя всегда одно и то же, и вешает трубку.

Клид закурил свою любимую сигарету и принялся мерить салон шагами. Нервозно куря, он повсюду сыпал пепел. Винсен потер подбородок. Ему казалось, что время тратится напрасно. Он достал свою бумагу и «жоб» и принялся скручивать сигарету. Он ненавидел непринужденность Клида, его манеру держаться, будто у себя дома. Его тонкую иронию, служащую ему то защитой, то орудием нападения, в зависимости от обстоятельств. Скрутив и набив сигарету, он сунул ее в рот, слегка послюнив, и принялся искать в кармане спички. Коробок был пуст. Он не торопясь раздавил его в ладони, не посмев попросить прикурить у Клида, ушедшего в свои думы, и, так и оставшись у двери, принялся жевать табак, ожидая приезда сотрудников прокуратуры.

Клид остановился. Он посмотрел на улицу, прислонившись к стеклу. К зданию подъехала полицейская машина с мигалкой на крыше. Детектив повернулся к комиссару.

— Приехали медики, старина. Неужели вы позволяете им приезжать до прибытия прокурора?

Это был вопрос частного порядка, но Винсен, тем не менее, на него ответил.

— Естественно, нет, — вымолвил он, посмотрев на часы. — Теперь его не придется долго ждать.

— Поторопились бы, — выдохнул Клид сквозь зубы. — Черт возьми! Поторопились бы!

Комиссар выплюнул остатки табака. Клид заметил его трудности и поднес зажигалку, получив в ответ благодарный взгляд. Клодетта Жема, прикрыв ресницами глаза, тоже курила, выпуская дым из уголка рта. Клид окинул ее долгим взглядом. Она была прекрасна. И спокойна. Она, должно быть, грезит о вещах, принадлежащих только ей, навевающих памятные воспоминания.

Детектив склонился к уху Винсена и удивленно спросил:

— Что вы думаете обо всем этом, комиссар? — не зная точно и сам, о чем он спрашивает.

Комиссар выпустил дым через ноздри. Его табак по-прежнему отдавал прогорклым маслом.

— Тысяча чертей! Клид, я не думал, что когда-нибудь сумею избавиться от этого дела. Этот хромой — первейший мерзавец.

Клид, в который уже раз, стряхнул пепел на пастельного цвета ковер.

— Я думаю, — сказал он с язвительно улыбкой, — что вы несколько торопитесь, комиссар.

Комиссар ничего не упустил в своих спокойных рассуждениях. Дело закончено, классифицировано. В каком-то смысле (было бы лучше взять его живым) он счастлив, что не надо гоняться за этим Бертье. Протянись все лишь еще несколько часов, он был бы вынужден уступить Шарне, любимчику директора. Тот теперь воспримет это как укол в сердце. Патрон не любит оставлять невыполненными свои угрозы. Конечно, он вставит ему палки в колеса, если когда-нибудь…

Следственный комиссар Винсен… Мадам Винсен будет счастлива услышать это от Клодетты Жема. Но о чем может задуматься такая артистка? Надо будет зайти к ней через несколько дней, чтобы тонко намекнуть, что без его поддержки… А если министр, или даже префект, заупрямятся, надо будет убедить их.

Клид продолжал на чем-то настаивать. Его голос дошел до Винсена словно сквозь пелену.

— Ибо, в конечном счете, — сказал детектив, — у вас нет вещественных доказательств виновности Бертье.

Он очень забавен, этот Клид. Немного злопамятен. Ему, конечно, не могла понравиться маленькая вздрючка, устроенная журналистам. Комиссар слегка улыбнулся уголками губ.

— Не вам думать об этом, старина, — ответил он покровительственно. — Уликами займутся. Впрочем, это уже не столь важно, есть они или нет. Бертье мертв. Правосудие, таким образом, свершилось.

Клид сухо рассмеялся.

— Браво, комиссар, браво! Предполагаемый убийца мертв. Составляется отчет и — хлоп! — дело закрыто. Удобно, не так ли?

Винсен походил на слона, готового наброситься на поле сахарного тростника. Его шея втянулась в плечи, обозначив их ширину, возраст и отсутствие физических упражнений сделали их покатыми. Под насмешливым взглядом Клида изменилось и выражение его лица. Это уже был не просто полицейский, не получивший благодарности, а человек, жаждущий месте.

— Оставьте меня в покое, Клид!

Старина комиссар бросил это, не повышая голоса. Но гнев заставил задрожать его голос. Клид не обратил на это внимания. Он просто отвел взгляд от разъяренного лица комиссара.

— Послушайте внимательно, — сказал он, — мне жаль разрушать ваши радужные иллюзии. Это дело еще не закрыто, мой дорогой Винсен. Одним словом, Бертье не убивал Дравилей.

Лицо комиссара от ярости пошло пятнами.

— Убирайтесь к чертям, вы, с вашими театральными сценами!

Клид похлопал его по плечу.

— Все будет так, как вы желаете, комиссар. Но прежде всего, я не удалюсь столь далеко, как того желаете вы. По крайней мере, до разъяснения моей маленькой истории господам из прокуратуры. У меня появилась мысль, которая, несомненно, их заинтересует. Они великодушно оценят… театральность вашего друга Клида. К сожалению, это поставит шпиков в смешное положение.

Винсен, хмуря брови, принялся размышлять. Он не любил словечка «шпик» и еще меньше — принятый Клидом тон. Но то, чем угрожал детектив, было серьезным. Господа из прокуратуры… Если чертов детектив говорит правду, это будет катастрофа, тысяча чертей!

Он покосился на Клодетту Жема. Неподвижная в своем кресле, с сигаретой в губах, она издали следила за сценой ссоры с безразличным, как казалось, видом. Почему тогда, если он не был убийцей, Бертье пытался убрать ее? Эта мысль придала уверенности Винсену. Конечно, он прав. Дело сделано! У него появилось желание позабавиться.

— Проваливайте, старина, — попросил он, благосклонно улыбаясь.

Клид вновь иронично улыбнулся.

— Да? Это вас не интересует?

Он открыл дверь в прихожую.

— Лишь один момент, прошу вас, — сказал он. — Присядьте и подождите меня.

Клид тщательно прикрыл за собой дверь.

VI

Клид вернулся в салон, держа в руке завернутый в марлю пистолет Бертье. Он отсутствовал около пяти минут, которые понадобились для объяснения инспекторам, что комиссар требует оружие, чтобы его проверить. Их нетрудно было убедить также взять предложенные Клидом сигареты. Клид использовал возникшее взаимопонимание, чтобы задать несколько вопросов, на которые ему охотно ответили.

Винсен сидел теперь в кресле рядом с Клодеттой Жема, занимая ее разговором до возвращения детектива. Что он мог рассказать ей за эти пять минут, чтобы вдруг погрузиться в глубокое молчание? Клид, несомненно, никогда этого не узнает. Он положил пистолет на сервировочный столик возле телефона, справа от Клодетты Жема, а сам устроился в ранее занимаемое комиссаром кресло.

Молчание затягивалось. Клид подождал момента, когда комиссар выбросит свой расползшийся окурок, прежде чем начать говорить. Комиссар кончиком языка, с величайшей осторожностью, чтобы не рассыпать пепел, вытолкнул его в пепельницу. Клодетта Жема взяла пистолет и держала его на коленях. Драма, казалось, не оставила на ней глубокого следа. Во всяком случае, оружие не вызывало в ней ни угрызений совести, ни воспоминаний.

Комиссар закончил приводить себя в порядок. Сигарета наконец погасла, превратившись в груду пепла. Клид достал свой «кравен» из пачки, прикурил и наклонился, чтобы дать прикурить комиссару.

— Убийца, — начал он спокойно, — не Бертье, а…

Приглушенный пистолетный выстрел перекрыл звук выброшенной гильзы. Клид схватился рукой за грудь, попытался встать, какое-то время качался и наконец рухнул, ухватившись за кресло. Он не проронил ни звука. Выпущенная с метрового расстояния пуля прошила его грудь.

Винсен некоторое время оставался недвижим. Все произошло так быстро, что он спрашивал себя, не фокус ли это. Он даже не сообразил, кто стрелял. Клид больше не шевелился. Он склонился, наконец, над детективом, подчиняясь профессиональной привычке. Клодетта Жема, в свою очередь, склонилась над телом Клида. Она судорожно рыдала. Юный инспектор — тот самый «парижский гамен» — взял ее за плечи. Она подняла залитое слезами лицо.

— Это невероятно, невероятно… Я не знаю, почему я взяла этот пистолет… Курок сработал от моей руки… раздался выстрел… Делайте со мной, что хотите…

Она склонилась над телом детектива, покрывая его лицо поцелуями.

— Роберт, ответьте мне… Скажите, что это неправда…

Клид резко высвободился из ее объятий. Она, стоя на коленях, смотрела на него в ужасе, как на пришельца из потустороннего мира, с онемевшими губами и сразу высохшими слезами. Клид наградил ее холодной улыбкой.

— Ну нет, дорогая, — осклабился он, — я не умер. Я знал, что это оружие очень опасно в некоторых руках, поэтому побеспокоился о безопасности. Ваш пистолет заряжен холостыми.

Он показал, что в его волосатой груди нет дыры.

— Я выходил, чтобы сменить пиджак.

Потом помог Винсену подняться на ноги.

— Извините меня за эту мизансцену, комиссар. Она была необходима для… моей театральной постановки.

Он поднял свою сигарету, поставил на место кресло и сел в него. Инспектора подняли с колен Клодетту Жема. Малышка Алосс все еще дрожал от страха у стены. Такого потрясения испытывать ему еще не доводилось. Винсен, тяжело ступая, шагнул к нему, зная, что тот раззвонит обо всем в своей газетенке. Он хотел было разгневанно схватить газетчика за лацканы пиджака и выбросить вон. Но чувствовал, что не в силах этого сделать.

Клид дал ему понять, что он старый человек, очень старый, таким он отныне и будет. Что за демон заставляет детектива вот так обставлять свое последнее слово!

Клид окликнул его в тот момент, когда он подошел к двери.

— Эй, комиссар! Дождитесь конца истории.

Винсен остановился и вернулся на место. Он уже знал конец. Он знал, что хотел сказать Клид в момент выстрела.

— Если вам так хочется… — мрачно протянул он, признавая поражение.

Жестом Клид пригласил комиссара подойти к нему.

— Итак, на чем я остановился? — начал он, будто пытаясь восстановить нить рассуждений. — Ах, да. Убийца — вот эта очаровательная особа, выпустившая при вас свою четвертую пулю. И это вы ее разоблачили. Вы слышите, Алосс. Повторите Масселону то, что я только что сказал. Комиссар Винсен спас мне жизнь. Это он раскрыл истинного убийцу.

Винсен пробормотал неловкие слова благодарности. Клид с сомнением спрашивал себя, как Масселон воспримет эту инструкцию. Согласится ли он на роль, отведенную ему его «напарником»? Ничто не казалось детективу столь сомнительным, как это.

Глава IV

В волчьей пасти

I

Господа из прокуратуры проводили свою работу с обыденной размеренностью. Винсен, приняв отведенную ему роль, описал версию, на которой остановился Клид. Прокурор выразил комиссару свое удовлетворение. Час спустя его люди удалились. За ними последовали инспекторы, уводившие Клодетту Жема в наручниках. Убийца была в великолепном настроении, все в целом признавая без особого упорства. В прихожей Винсен отдавал последние указания перед отправлением тела Бертье. Клид слышал рокот его голоса.

В салоне начало смеркаться. Возможно, небо выполнило свое обещание, разразившись снежной бурей. И вдруг раздался смех Клодетты Жема, заставивший Клида вздрогнуть. Что на нее нашло? Не было ничего смешного ни в ситуации, в которой она оказалась, ни в выполняемом медиками мрачном деле.

Нервный срыв? Это было бы не удивительно для женщины, которая со среды постоянно находилась в нервном напряжении. Еще выяснится, что тройное убийство совершено при «смягчающих обстоятельствах», которые раскопают медики. Смех так же быстро оборвался. Но Клиду казалось, что он еще слышит его раскаты. Накануне он уже слышал этот смех, заставивший его вести себя как юного девственника.

Клид закрыл глаза в надежде отвлечься. Он подумал, что страшная усталость и отвращение должны исчезнуть после нескольких секунд забытья. Рядом с ним зазвонил телефон. В полузабытье он снял трубку. Он держал ее и ничего не отвечал. Из трубки настойчиво раздавалось:

— Алло, Клид? Алло?

Клид бросил трубку, взял аппарат двумя руками и со всей силой швырнул его в стену. Это был не гнев. Это была необходимость: ему просто нужно было разрядиться.

Услышав шум, комиссар приоткрыл дверь. Он все понял и воздержался от каких-либо замечаний.

Клид вновь провалился в бессознательное состояние. Он чувствовал необходимость постоять под холодным душем. И не только, еще ему очень не хватало присутствия кого-то честного, нежного. Вера… Ему хотелось услышать ее голос. Но телефон был безнадежно разбит, а он не чувствовал себя способным пройти в соседнюю комнату, где, как он знал, находился другой аппарат. Во всяком случае, он был уверен, что Вера ждет его возвращения в агентство. Вера и несчастная Мари-Жур Аньель…

Вернулся комиссар. Клид посмотрел на него сквозь прикрытые веки. Казалось, что «эффект старения» исчез без следа. Винсен явно чувствовал себя в прекрасном расположении духа. Он бесцеремонно плюхнулся в кресло. Ничто и никто его больше не злил. Он почувствовал уверенность, расправил свою широкую спину, вытянул ноги и поудобнее разложил свой живот. Его сигарета который уже раз перекочевывала из одного угла рта в другой.

Не двинувшись с места, Клид бросил ему свою зажигалку. Винсен долго возился, прежде чем сумел зажечь ее, и раскурил сигарету. Когда он удостоверился, что сигарета хорошо занялась, то привстал и передал зажигалку обратно Клиду.

Вынесли тело Бертье. Носилки с трудом прошли в дверь. Один из несущих выругался. Они были, как подметил Клид, разного роста. Наконец носильщики вышли на лестничную площадку, где вдруг положили свою ношу. Шедший сзади хлопнул дверью, и они начали спускаться по лестнице. Клид слушал звук удаляющихся шагов. Приятное онемение овладело им.

Винсен, сдвинувшись на краешек кресла, завязывал шнурок. Согнувшись пополам, он шумно дышал. Клид заметил это, только разглядев седоватые рассыпавшиеся волосы на смутной темной массе. Действуя против собственной воли, он решил включить свет.

Винсен с трудом выпрямился. От натуги лицо его побагровело.

— Я еще не поблагодарил вас, — сказал он, с трудом переводя дыхание. — Вы мне обтяпали прекрасное дельце.

Клид непринужденно рассмеялся.

— Я спрашиваю себя, — медленно произнес он, — не лучше ли было позволить идти всему своим чередом…

Комиссар с любопытством взглянул на него. Он не ожидал ничего подобного.

Клид подальше оттолкнул сервировочный столик, прежде чем начать объяснять.

— Если бы не эта малышка Мари-Жур, — начал он, — я бы не дошел до этого.

После недолгого молчания комиссар поднялся, подошел к Клиду и положил руку ему на плечо. Он начал понимать.

— Ну, Клид, не стоит огорчаться, вы все же справились, — сказал он, как бы говоря сам с собой.

Клид посмотрел ему в глаза. Этот дружеский шаг его тронул. Он не столь уж неприятен, этот комиссар…

— Да, старина, но как я заблуждался!

У него было осунувшееся лицо, глаза больного горячкой.

Винсен понимающе улыбнулся.

— До сего момента? — спросил он, стараясь смягчить свой раскатистый голос.

Клид тотчас собрался. Комиссар оказался великим ханжой. Это менее романтично, но совсем не обязательно давать ему понять это.

— Нет, — ответил Клид, — но достаточно долго.

Винсен добродушно рассмеялся.

— Ну, ну, такая прекрасная женщина, Клид. Вам не стоит упрекать себя.

— Она чертовски умна, — немного сухо поправил Клид. — Поэтому она от меня ускользала.

Вновь воцарилось молчание, будто охватившее весь дом, улицу, всю землю. Стойкий запах пороха наполнял комнату, смешиваясь с ужасным запахом табака Винсена. В комнате чувствовалось присутствие смерти, свежей крови, еще не остывшего трупа. И Клодетта Жема могла рассмеяться… Действительно, прекрасный случай для психиатров. Ибо она может провести их всех: прокурора, врачей, шпиков, адвокатов, судей.

Сунув указательный палец в рот, комиссар вернулся к своему креслу, ковыряя в зубах. Эта шумная и отвратительная на вид работа требовала терпения. Клид смотрел на него с глубоким отвращением. Короткий палец сгибался, трогал трещину, ходил взад-вперед, как кривой сучок, меж двух рядов почерневших от никотина зубов, стершихся и выщербленных более чем за полувек. Время от времени за работу принимался язык, выполняя работу чистильщика.

Клид отвернулся, еле сдерживаясь. Он спрашивал себя, как мадам Винсен может переносить все это. Он не думал, что она это сносила. Винсен, до того как их отношения расстроились, признался ему, что его жена из «буржуа», вышла за него против воли родителей, провинциальных бакалейщиков. Он всегда был признателен ей, очень любил ее и всегда ею восхищался.

Винсен тем временем закончил свою свинскую работу. Долгожданная цель была достигнута, и довольный комиссар сплюнул содержимое к своим ногам. Вытер палец о рукав пальто, уселся поглубже в кресло и поискал своими серыми глазами Клида. Теперь можно было сказать: «Великий инквизитор» за работой.

— Каким образом вы начали ее подозревать? — спросил он резко. — В какой момент?

Мысль, что малышка Алосс и Масселон не согласятся последовать советам Клида, начала постепенно завоевывать мозг комиссара, и он постарался подсластить безрадостную действительность. Это понял и Клид. Выяснив кое-какие вещи, Винсен, очевидно, надеется привлечь его за «укрывательство подозреваемого». Достаточно было Клиду сказать: «С самого начала, но у меня были только подозрения» — и дело будет сделано. Клид не собирался удовлетворить комиссара; увы, он не так быстро разобрался…

— По правде сказать, комиссар, я блуждал в потемках до конца, или почти до конца. Мне не удалось установить причину с самого начала. Например, я не знал истинной причины разрыва между Жаном Дравилем и Клодеттой Жема так же, как и того, что у Бертье есть дочь. Обо всем этом я узнал лишь сегодня утром. К тому же я получил очень интересный отчет из Орлеана. Обладая всеми этими материалами, я начал усматривать истинный смысл. Но только тогда, когда мне позвонила Клодетта Жема, только тогда, комиссар, я смог понять, что Мари-Жур — дочь Бертье и что тот — не убийца Дравилей. А отсюда заключение — Клодетта Жема и есть убийца. Что до девчонки — это одновременно и сложно, и просто.

II

Комиссар заворчал.

— Что до девчонки, вы хотите сказать, что просто для вас и сложно для Винсена, не так ли?

Клид готов был согласиться. «Но, — подумал он, — к чему приведет этот новый укол?»

— Не выдумывайте, комиссар. Я не это имел в виду. Просто я не счел нужным усложнять дело деталями, не относящимися к нему. Но если вы хотите…

Винсен ничего не хотел.

— В следующий раз, Клид, поскольку это может подождать. Скажите мне, чем этот телефонный звонок мог прояснить вам положение с Бертье?

— Посудите сами, комиссар. Этот человек только что вырвался из лап ваших неудачников на вокзале Сен-Лазар: у него не могло быть при себе пистолета. По той причине, что они его обыскали, и нельзя предположить, чтобы специалисты своего дела допустили такую ошибку. Тем более он не сопротивлялся, ибо они не надели наручники.

— Это приказ префекта, — заметил Винсен.

— Один из ваших инспекторов, встретившийся перед отъездом с набережной Орфевр с этими коллегами, подтвердил мне, когда я выходил за пистолетом, послужившим в сцене моего убийства, что все точно — у хромого оружия не было.

«Клодетта Жема, — подумал я, — солгала».

Это не было состоянием необходимой самообороны, как представила она. Вывод: оружие, использованное для убийства Бертье, — ее собственное. Ибо это пистолет, я надеюсь, вы заметили, калибра 7,65, идентичного тому, которым были убиты Жан и Жюльетта Дравиль. Он также снабжен глушителем. И в нем недоставало трех патронов, когда ваши инспекторы передали его мне.

Винсен вынужден был изобразить хорошую мину при плохой игре — естественно, Клид и сегодня вывернулся.

— Когда она мне позвонила, я как раз пытался понять, кем могла быть та таинственная женщина, о которой мне говорила Жюльетта Дравиль. Я знал только, что у нее странный акцент и что в четверг, чуть позже того, как Бертье видели покидающим номер Дравиля, она позвонила жене Дравиля, чтобы сказать, что та «никогда не увидит своего мужа живым». Я знал, что та же самая особа несколько раз звонила из Орлеана в среду и четверг.

Комиссар ухмыльнулся. Он, несомненно, думал о чем-то приятном.

— Невероятно, — заметил он, скорчив хитрую гримасу, — вы не подумали о ней, а именно она сунула голову в волчью пасть, как говорится.

Что забавляло его больше всего — так это то, что Клид признался добровольно — он никогда бы не подумал на нее.

Клид с сожалением посмотрел на него. Решительно, этот Винсен — скотина. Не злая, но глупая и безнадежно одряхлевшая.

— Да, — заметил он, пытаясь найти путь к примирению. — Конечно, она выдала сама себя. Когда я собирался вместе с вами отправиться к ней, я попросил свою секретаршу позвонить ей через полчаса и повторить фразу, переданную мне Жюльеттой Дравиль. Я хотел увидеть ее реакцию. Вы ее слышали? Она утверждала, что это звонит женщина, с некоторых пор преследующая ее и оскорбляющая. Что подтверждало, что она и есть звонившая тогда женщина.

Комиссар потер нос и ответил, не поднимая глаз, с желчью в голосе.

— Какого же черта вы устраивали всю эту комедию? Ведь ее уже можно было брать!

— Да, — кивнул Клид. — А через восемь дней первый же судья тут же выпустит ее на свободу, ибо вы можете судить сами, что все, о чем я говорю, довольно трудно предъявить в качестве доказательств. Она все тут же станет отрицать, а меня вы посадите.

Винсен все еще продолжал тереть свой нос.

— Оставим это, — проворчал он. — Вы отлично знаете, что я и не думал осуществлять свои угрозы.

Клид натянуто улыбнулся.

— Я знаю это, — сказал он. — Но не уверен. У меня нет никакого доверия к людям вашей профессии. Это правило, которому я следую неукоснительно, месье комиссар. И для вас я не делаю исключения. Это было бы… скажем так, — неосторожно.

Комиссар не стал придираться к словам. Впрочем, его мозг был занят чем-то другим. Клид говорил о соображениях, пришедших ему в голову утром. Было бы интересным и полезным заставить его уточнить, что он под этим подразумевал. Для своего отчета. Но еще более, чтобы в полном блеске предстать перед журналистами, которые атакуют его, как только «Дерньер-суар» даст специальный выпуск…

Клид подарил ему победу. Необходимо максимально использовать такой подарок. Он выплюнул окурок к ногам, растер его носком ботинка. А Клид в который раз спросил себя, что бы подумала мадам Винсен, будь она свидетельницей подобного поведения.

Винсен вытащил из кармана свой старый кисет. Зашуршала молния, Винсен достал свой «жоб», вырвал листок, свернул его в пальцах. Он делал все чрезвычайно медленно и сосредоточенно. Клид тем временем приближался к рассказу о своих догадках. Комиссар поднял голову. Сигарета могла и подождать.

— Клодетта Жема допустила целый ряд ошибок, — говорил детектив, — рано или поздно я бы вышел на нее. Неизбежно. Она настолько хорошо поняла это, что решила меня убрать.

— Что вы там рассказываете?

— А вы заметили, что Бертье был убит пулей в горло, тогда как две предыдущие жертвы получили пулю в сердце? Это существенная деталь, вы обратили внимание? Совершив свое третье убийство, убийца тотчас звонит мне и рассказывает известную вам версию. Она знала, что я прибуду тотчас. И уверенно дослала пулю в ствол пистолета. Пулю, которой предстояло угодить мне в самое сердце, когда я займусь трупом хромого. Ей нужно будет только вызвать полицию, чтобы рассказать, что Бертье убил меня — он убивал всегда выстрелом в сердце, — прежде чем повернулся к ней.

Вы без труда догадаетесь о продолжении, немногим отличающемся от того, что она рассказала нам. Выстрел был произведен в борьбе с убийцей, попав тому в сонную артерию. И вы бы, комиссар, поверили и заключили, что произошел несчастный случай. Тем более убедившись в ее невиновности, найдя на рукоятке пистолета отпечатки одного Бертье. Ибо, сделав второй выстрел, она, без сомнения, тщательно удалила бы свои отпечатки, прежде чем вложить оружие в руку мертвеца.

Я не заставляю вас верить мне. Но приблизительно так развивались бы события, не будь вас и ваших инспекторов рядом. Я не выдумываю историю для малышки Алосса. Вы действительно спасли мне жизнь, комиссар, вызвав своим присутствием переход на другой путь «экспресса в преисподнюю», — так ваш сотрудник назвал пулю, сразившую Бертье.

Потому-то и заговорила Клодетта Жема о самообороне, чтобы оправдать убийство бедняги Бертье. Если я и прибег к тому, что вы называете комедией, то только потому, что, получив от ваших инспекторов пистолет, я заметил, что у него в стволе — четвертая пуля, о которой я вам только что говорил, и понял — эти граммы свинца предназначены мне. «Несчастный случай», последовавший за этим, лишь подтвердил, что я не ошибался. Прекрасно он был разыгран, не правда ли?

И тем не менее еще раз наша убийца допустила маленькую ошибку.

— Да? — только и сказал Винсен.

— О, да. Она сказала: «Спусковой крючок зацепился», что говорит о знании оружия. Люди, им не владеющие, говорят «курок». Но речь идет не только об этой детали. Никакое совпадение невозможно, ибо я поставил его на предохранитель. Следовательно, нужно было снять его с предохранителя. Значит, Клодетта Жема заметила мою хитрость и действовала сознательно, делая это. Это очень рискованно, но вполне возможно. Она подумала, что я ничего не сказал вашим инспекторам. Во всяком случае, у нее не было другого выхода. Терять ей было нечего, и она не дрогнула. Ее четвертый выстрел был не менее точен, чем три предыдущих, правда, марля создавала небольшую проблему. Усевшись в полуметре от нее, я значительно упростил ее задачу. Но я не думаю, что такой подарок ей был необходим. Клодетта Жема — непревзойденный стрелок.

Кстати, комиссар, знаете ли вы, что два года подряд, в 1938 и 1939, она была чемпионкой Франции по стрельбе из пистолета? Эта интересная деталь фигурировала в отчете моего друга Клера. Информация получена у одного из журналистов «Синемонда». Она не утратила навыка. Это можно утверждать смело, ведь я единственный из четверых остался в живых. Еще одно: там же говорится о том, что в начале своей карьеры Клодетта Жема была пародисткой-звукоподражательницей в мюзик-холле. Ее объектами в то время были Тино Росси, Мари Дюба, Жан Саблон, Эдит Пиаф и многие другие. Прекрасное звено, указывающее на ее голосовые возможности.

Комиссар не шелохнулся. Но его папиросная бумага превратилась в маленький расползшийся клочок, зажатый между пальцами.

— Вот потому-то и было все это затеяно, — продолжил Клид после короткой паузы. — Начнем с самого первого: убийство Дравиля. Вы, кстати, знаете истинные причины их разрыва? Нет?

Комиссар покачал головой, несчастный и разбитый. Его расследование, объяснил он, шло совершенно иным путем. Он совершенно ничего не знал о личной жизни Жана Дравиля. Он знал, что тот женат, и этого ему казалось достаточно. Он даже не копал глубже. Он пришел бы к этому, но…

Клид прервал путаное признание.

— Я узнал об этом сегодня утром, — сказал он. — Клодетта Жема, хорошо посотрудничавшая с оккупантами, была отстранена после освобождения от съемок комиссией по культуре, в которую входил Жан Дравиль. Предполагают, что она изрядно задолжала за те два года, на которые распространялось постановление. А сам Дравиль, как говорят, с тех пор с ней не снимался. Я думаю, что у него был очень важный документ, обличающий ее, но не предъявленный комиссии, — ведь до войны она была его любовницей и, может быть, остаток чувств не позволил ему сделать этого.

Клодетта Жема спокойно делала свое дело. Ей даже было забавно, как Дравиль отказывал ей в партнерстве. Можно было подумать, что она забыла любовника и простила непримиримого судью. Ибо, если бы она и смогла заключить какое-то соглашение с первым, то ничего не могла поделать со вторым, тем более, что у него был против нее опасный документ. Играя в безразличие и делая вид, что ей забавно его упрямство, она, тем не менее, терпеливо готовила отмщение, мечтая совершить чистое убийство…

Комиссар взял другой лист бумаги и насыпал туда табак. Он был всего лишь зрителем крайне захватывающего фильма, напичканного подозреваемыми. Из кисета высыпалась табачная пыль. Клиду стало жаль его и он протянул ему пачку.

Винсен закашлялся, сделав затяжку. Он терпеть не мог хороший табак, но трудно было отказаться от курения. Пачки табака ему едва хватало на день. Чтобы ее растянуть, он часто использовал окурки, которые засовывал в карман, если не было возможности их выкинуть. Это и придавало его сигаретам привкус терпкости и прогорклого масла, который так тяжело переносил Клид. Он стряхнул пыль назад в кисет, прежде чем убрать его в карман пальто. Это вмешательство внесло задержку в развитие событий фильма. Как зритель, желающий разумно расходовать свои деньги, Винсен решил продолжить действие.

— Вы говорили об ошибках? — напрямую спросил он.

Клид казался утомленным. Его ничуть не забавлял подобный тет-а-тет с комиссаром. И вся эта история вызывала приступ тошноты.

— Да, в самом деле, комиссар. На какое-то время перенесемся в Орлеан. У меня там серьезный резидент, человек что надо, который участвовал в Сопротивлении. Уезжая в четверг вечером, я попросил его провести на месте тщательное расследование. Сегодня утром пришел его отчет, откуда я узнал гораздо больше того, на что мог рассчитывать. Отчет фактически содержал рассказ о «чистом убийстве», совершенном Клодеттой Жема. Итак, послушайте.

Вторник. Номер, в котором Жан Дравиль должен был встретить свою смерть, заказан по телефону на утро среды. Хозяйка, принявшая заказ, четко помнит, что звонившая назвалась секретаршей клиента. У этой дамы был «трудно определимый акцент». Получасом позже пожилая дама заказывает номер 15, где она до войны останавливалась с мужем. Она назвала себя: Генриетта Ливе. Она намеревалась прибыть к полудню или сразу же после него в четверг. Естественно, хозяева решили оставить номер за ней.

Среда. В 8 часов 41 минуту телефонная станция Орлеана зарегистрировала связь с Парижем. Вызов производился из орлеанского кафе и предназначался Жану Дравилю. В этом кафе гарсон отчетливо помнит женщину, спрашивавшую в это время о телефоне. Та заказала крем, к которому едва прикоснулась. Она была одета в «дорогое меховое манто, очень роскошное», уточнил гарсон. Низко опущенная вуаль не позволяла рассмотреть ее черты. У нее, сообщил он еще, когда она делала заказ и спрашивала о телефоне, был «очень интересный акцент, американский, или шведский, но не французский».

Четверг. В 9 часов 35 минут вышеописанная женщина заходит в бар в центре города и заказывает разговор по номеру Бертье. Ее просят подождать полчаса. Она выходит, якобы за покупкой. Вернувшись, она еще через десять минут говорит с заказанным номером. Время — 10 часов 12 минут. В этом баре женщина в меховом манто и низко опущенной вуали тоже разговаривает с иностранным акцентом, но служанка, проходя рядом с кабиной, с удивлением отметила ее фразу: «В 11.30, дорогой. Номер 13». Эта девушка утверждает: клиентка, произнося эти нежные слова, говорила без малейшего акцента.

В тот же день, в 11 часов 17 минут — заметьте, как точны на телефонной станции — та же женщина звонила из другого бара, невдалеке от отеля. Все так же с акцентом — определенным на этот раз кассиром как «славянский» — она спросила телефон и на этот раз телефонная станция Орлеана зарегистрировала звонок к Жюльетте Дравиль.

Теперь это была поддерживающая ее надежная подруга, уговаривающая не беспокоиться о своем супруге. Придумано просто гениально. В любом случае она могла сказать, что звонила из дома. Там прислуги не было, недельный отпуск, потому возразить некому. Что до консьержки, то нечего и говорить, что та ничего не видела и может поклясться, что мадам Жема никуда не выходила всю неделю. Проверьте. Вы бы узнали, что «бедная женщина страдала от гриппа с понедельника, месье! Она даже зашла ко мне, чтобы взять аспирин, сказав, что ничего страшного нет, через два или три дня ей будет лучше».

Но вернемся к интересующим нас событиям. Два часа спустя новый звонок Жюльетте Дравиль, уже из четвертого кафе. Это был последний звонок в ее серии. Женщина со «странным акцентом» известила Жюльетту Дравиль о смерти ее мужа.

Итак, Жан Дравиль был убит между двумя этими телефонными звонками. Скорее всего, после 11.17. И убийца допустила одну существенную ошибку. По задуманному сценарию Бертье должен был прибыть в отель около половины двенадцатого. Он это обещал. В «ягуаре» проще простого приехать из Парижа в Орлеан за сорок пять минут, плюс минут десять на все прочее. Но в этот день ни он, ни она не предвидели, что Национальная автострада номер 20 из-за гололеда станет настоящим катком. В нужный момент вы вернемся к последствиям этого факта.

Комиссар забыл о своей сигарете. Та догорала сама по себе, приклеившись к губе. Этот «женский табак» создавал у него впечатление, что в голове марширует небольшая армия, сотрясая ее своими шагами. Ему сказали однажды, что подобные сигареты содержат опиум, тогда вполне возможно, что тот начал на него действовать.

Винсен вышел из оцепенения, вытащив «кравен» и раздавив его между большим и указательным пальцами. Пепел кучей посыпался на его брюки, создав нечто похожее на шампиньон.

— Прекрасная работа, — проворчал он.

Клид понял, что замечание относится к Лоду, и улыбаясь поклонился.

— Подождите еще. Я же говорил, мой резидент — ас. Он выудил еще кое-какие сведения. Итак, эта дама проживала под именем Сесиль Ансело в том же трагическом отеле, как говорят писатели, с вечера понедельника. Она занимала там номер 25, на втором этаже. Потому она выяснила следующее. Номер 13 свободен так же, как и номер 15, соседний с ним. Она выбрала первый не из суеверия, а потому, что он расположен в начале коридора, рядом с лестницей, что позволяет незаметно удалиться. Следовательно, его можно изолировать, заказав соседний.

Кроме этих двух фактов, мой помощник открывает третий: ключ от номера 25 прекрасно подходит к замку номера 13. Все складывается наилучшим образом для созданного убийцей сценария, в котором, вы это заметили, ее талант звукоподражательницы занимает не последнее место.

Позвольте мне теперь изложить вам то, что я тщательным образом восстановил. В среду около полудня Клодетта Жема отправляется в окрестности Орлеана, скажем, в Оливье. Оттуда по автомату она звонит в отель и заказывает номер 13 для «месье Жана Дравиля». Этот месье, уточняет она, должен остановиться в городе на неделю. Немного спустя старческим голосом она резервирует номер 15.

На следующее утро, работая под Мари-Жур Аньель, она назначает свидание Дравилю в его номере на четверг на одиннадцать часов. Она знает, что им хорошо вместе и что Дравиль должен на это клюнуть. Так оно и было. Я не скажу вам, где провел Дравиль день в среду, об этом я не знаю ничего и думаю, что это не существенно. У какой-то женщины, несомненно. Я не знаю даже, под каким предлогом она уговорила его провести ночь на четверг в отеле.

Комиссар заерзал, словно хотел что-то сказать. Клид видел, что его серые глаза оживились. Он нашел неточность в рассуждениях детектива.

— Подождите, Клид, — сказал он. — В ваших… рассуждениях есть прореха. Если все происходило так, как вы излагаете, зачем Клодетте Жема ждать четверга, чтобы совершить преступление? У нее была вся ночь, и она располагала ключом, позволяющим проникнуть в номер Дравиля. Это такой подарок…

Клид тоже докурил сигарету и положил ее, не погасив, в пепельницу. Дым поднимался вертикально вверх, как это изображают на почтовых открытках. На определенной высоте он расплывался, очевидно, из-за сквозняка от окна, создавая какое-то подобие белой птицы. Комиссар повторил: «… подарок», и дым потерял все свое очарование. Клид разогнал его рукой.

— Естественно, — согласился он, насупившись. — Подарок. Но смертельный. Ваши коллеги из Орлеана могли тотчас пронюхать о деле. Они бы допросили хозяев и персонал, проверили алиби каждого клиента, их личность и так далее. Клодетта Жема обитала там под вымышленным именем. Она стала бы подозреваемой номер один.

— Раз она не пожелала раскрывать свое истинное лицо, — упорствовал Винсен, — она могла после убийства сразу же уехать. Никем не замеченная, неизвестная, что же лучше?

«Сколь же прав был директор, желая избавиться от подобного простофили! К счастью, правила набора нового персонала полиции позволяют избежать таких комиссаров Винсенов», — думал Клид.

— Ее отъезд поднял бы всю полицию на ноги, — заметил Клид, все еще храня терпение. — Клодетта Жема могла взять вымышленное имя, но не так легко сменить отпечатки пальцев. Как бы ни была она осторожна, она не могла их не оставить в гостиничном номере.

— Если не предположить, что она всегда была в перчатках?

— Я об этом думал. Остается туалет, где это условие трудновыполнимо, и ванная комната. Это она знала лучше, чем можно предположить. Вот почему постаралась перевести подозрения на постороннего. Надо заметить, что задумана была подобная махинация на грани совершенства.

Так как она изобразила из себя Мари-Жур Аньель, чтобы завлечь Дравиля, то воспользовалась Жюльеттой Дравиль, чтобы заманить Бертье. Она знала от своей подруги, что Бертье ждал подобного звонка. Ведь они действительно решили уехать вместе. Жюльетта рассказала о своих сомнениях и собиралась сказать о своем решении Бертье.

Потому звонок не удивил беднягу, так же, как и нетерпение, проявленное его собеседницей. Он понимал причину ее внезапного отъезда: в подобных условиях Жюльетта не могла действовать иначе, чтобы отрезать все пути к отступлению. В то время у него была лишь одна мысль — лететь к своей возлюбленной. Вот тут-то и появляется неточность, расстроившая совершенный механизм: гололед. Бертье обещал быть в 11.30 на свидании с Жюльеттой. Для Клодетты Жема, знающей, что он любит быструю езду, не было сомнений, что он не сможет не выполнить свое обещание.

Итак, после звонка с утешениями Жюльетте Дравиль, она возвращается в отель. По пути она, используя свой ключ, проникает к Жану Дравилю, делает свое черное дело и поднимается к себе в номер. Окно ее номера выходит на улицу. Теперь она ждет приезда Бертье. Нетрудно представить, в каком трансе она оказалась после долгого ожидания. Зайди горничная в номер 13 — и все прекрасно выстроенное здание рухнуло бы, как песочный замок. Вздох облегчения, вырвавшийся у нее при виде «ягуара» на улице Жанны д’Арк, вызвал больше шума, чем сам выстрел.

Остается закончить это дьявольское дело. Вы, наверное, заметили, комиссар, что в каждом номере есть аппарат для связи с персоналом. Хорошо. Когда Бертье вошел в отель, она звонит в дирекцию. Под каким-то предлогом просит срочно прийти горничную. В действительности все, что ей нужно — это свидетель, заявляющий, что видел постороннего человека, ну например, поспешно уходящего с первого этажа. Удача улыбнулась ей в виде Мари-Роз, видевшей уход Бертье, которому было достаточно подойти к двери номера 13, чтобы стать «хромым убийцей».

Здесь, комиссар, позвольте мне задать вам вопрос. На который час врач отнес смерть Жана Дравиля?

— По первой прикидке, между 11 часами и полуднем…

— И вы продолжаете гоняться за человеком, о котором знаете, что он был замечен на месте преступления после часу дня? Вам даже не пришло в голову проверить его утреннее времяпровождение?

— Конечно пришло! — защищался Винсен. — Я знаю, что он уехал в 10 часов 45 минут.

— Ну вот, вы тоже не подумали о гололеде. Но, Господи, вы должны же были подумать, что могло задержать Бертье на час, может быть, даже на два, в чужом номере!

Комиссар походил на побитую собаку. Как он объяснит это журналистам? А один из них непременно задаст вопрос, подобно Клиду! Он с сожалением вздохнул. Подарок детектива был для него слишком хорош. Нет, все в этом деле от него ускользало.

Он спросил, и это было похоже на мольбу:

— Но почему она выбрала Бертье, которому стольким обязана?

Еще один из вопросов, который могли задать журналисты.

— По двум причинам, — объяснил Клид. — Прежде всего, из-за телосложения и физического недостатка он не мог остаться незамеченным. Затем, так как он автоматически подумает, что это дело рук Жюльетты, назначившей ему здесь свидание, он не пойдет в полицию. Даже если его и арестуют, он будет обвинять себя. С ним убийца сыграла беспроигрышно. Кстати, комиссар, я могу вас уверить, что никакой женщины в постели Дравиля не было.

Это Клодетта Жема, убив его, устроила маленькую мизансцену. Одеяло, сброшенное на пол, и так далее…

Винсен вновь принялся за свой нос.

— Зачем же тогда, убив мужа, она убивает и жену? Ведь ничто не заставляло ее это делать.

— Не уверен, что второе убийство входило в план. Клодетта Жема взяла ключи от квартиры в кармане убитого. Ей необходимо было забрать документ, из-за которого она совершила преступление. С помощью ключей она проникла к Жюльетте Дравиль, думая, что в столь поздний час та спит, не выдержав пережитого потрясения и приняв снотворное. Но все оказалось не так. Несчастная, взволнованная обвинениями в адрес Бертье, Жюльетта готова бежать вместе с ним. И тогда Клодетте Жема поневоле пришлось ее убрать, пустив пулю в сердце.

Взяв в бумагах Дравиля то, что искала, она спокойно возвращается к себе. Теперь она, действительно, совершила «чистое преступление», ибо чуть погодя Бертье приезжает на улицу Ранелаг и по какой-то причине, о которой мы никогда не узнаем, убивает Вернье, открыв, таким образом, свой счет убийств.

Он чувствует себя потерявшимся в Париже, гонимым, как больное животное. Его дочь в провинции, укрылась в отеле или на вилле. У него есть ее номер телефона. Она приезжает по первому зову, укрывает его в своей квартире по бульвару Бино и готовит его отъезд в Гавр, а уже оттуда, возможно, в Южную Америку. Глупая идея путешествия на корабле, никогда бы не пришедшая в голову настоящему убийце. Бертье за время этого грустного дела нафантазировал немало глупостей подобного рода… Он, безвинный, стал объектом погони, и как ни отбивался, петля все затягивалась.

Я приехал сегодня утром в тот момент, когда они готовились вместе уйти из квартиры. Мари-Жур Аньель — а точнее Даниель Бертье, ибо таково ее настоящее имя, это я узнал от журналистов — готова была сопровождать отца на вокзал Сен-Лазар, а может быть, и до Гавра.

Очевидно, я разрушил их планы. Хладнокровный человек держал бы себя спокойно. Я всего лишь частный детектив, следовательно, не очень опасен, ибо не имею права проводить обыск. Но Бертье в который раз запаниковал. Он решил бежать во что бы то ни стало и ушел при известных нам обстоятельствах. После событий на вокзале ему вновь необходимо срочно найти пристанище. Естественно, он вспоминает о Клодетте Жема. Во время ее вынужденной безработицы он позволил ей дублировать иностранные фильмы. Потому надеется, что она отплатит ему тем же.

Клодетта Жема узнала его шаги на лестнице. Неровные шаги, с опорой всем телом на правую ногу… И она вообразила, что он все знает, а ведь он меньше всего подозревал ее. Когда он позвонил в дверь, она уже приняла решение. Положив пистолет на столик в прихожей за вазу, она идет открыть и впускает его. Он криком кричит о своей невиновности, прося на какое-то время спрятать его. Она понимает, что он Ничего не знает. Но он вкладывает столько искренности в свой протест, что даже полицейские, арестовавшие его, подумали об ошибке.

Пока он так возбужден, она берет оружие и приближается к нему. На этот раз он все понял, но слишком поздно. Она стреляет. И вот третья жертва…

Клид поднялся и прижался лицом к стеклу. Вместо дождя пошел снег. Он мягко падал, кружась. Ветер стих.

— Чистое преступление в трех актах, — протянул он, глядя на улицу. — До его бегства я верил, что Бертье и есть убийца супругов Дравилей. Как и вы. Только я предполагал, что убийство инспирировано женщиной. Вначале, после первого акта, я подозревал Жюльетту Дравиль; версия не выдержала экзамена. Конечно, она могла подтолкнуть своего любовника на убийство мужа, подобное происходит почти каждый день. После чего, пытаясь избавиться от ее чар, он в свою очередь убивает ее во время очередной ссоры. Но это слишком похоже на посредственный роман.

Расследование привело меня, таким образом, к Клодетте Жема, одновременно являвшейся подругой и Бертье, и Жюльетты Дравиль. После часовой беседы та меня убедила в своей непричастности.

— Тогда вы принялись за Мари-Жур Аньель, — добавил Винсен. — Как вы ее откопали?

Клид тяжело вздохнул. Комиссар вдруг предстал перед ним продувной бестией, любопытной до неприличия.

— Где я ее откопал? Среди сплетен, комиссар. Кто-то мне сказал, что она была последней победой Жана Дравиля и что Бертье тоже крутился вокруг нее. Мне ужасно захотелось на нее посмотреть.

Я ожидал встретить дикарку, полную желания мстить. Но, напротив, встретил женщину, необъяснимо защищающую убийцу. Я подумал — вот вдохновительница. И пошел напролом, особенно после того, как она провела меня с хромым. Но она не давалась, беря все на себя. Я не мог понять, почему она с таким упорством защищает убийцу своего любовника. Я не знал, что у Бертье была дочь, мой дорогой Винсен, я вам говорил об этом. Поэтому-то мне и не удавалось найти причину ее поведения. Она даже сумела внушить мне, что была любовницей Бертье — своего отца! Для нее все средства были хороши, лишь бы его спасти.

Винсен поднялся и подошел к Клиду, стоявшему у окна. Ему надо было задать еще один вопрос, кое-что уточнить.

— Черт подери, Клид, почему же она просто не сказала нам правды? К чему все эти россказни? Она ведь должна была понимать: рано или поздно мы узнаем, что Бертье ее отец, а не любовник.

— Она это понимала, — ответил Клид. — Но не ей нам было это объяснять. Пока Бертье оставался на свободе, она считала необходимым мешать нам своей ложью.

— Не пойму, зачем? — нетерпеливо переспросил комиссар.

Клид взял его за руку и подвел к двери.

— Зачем? — медленно повторил он. — Потому что она тоже считала, что виновен ее отец.

Часть четвертая

К черту клиентов

Клид присел на край своего стола. Он накинул пальто и собирался уйти. Вера подняла глаза, слегка покраснела и тут же принялась стучать по клавишам пишущей машинки.

Наступало безрадостное воскресенье. Ночь тянулась целую вечность. Который был час? 10 часов? Полночь? Вера не знала. Она утратила чувство времени.

После возвращения у Клида была тяжела сцена с Мари-Жур Аньель. Надо было осторожно рассказать ей все, прежде чем отвезти ее попрощаться с отцом, а затем отправить к ее друзьям. Он чувствовал себя подавленным. Вернувшись, надолго закрылся у себя, где расхаживал взад-вперед, не переставая. Затем он прошел в ванную, принял душ и переоделся, всем видом показывая, что собирается уходить.

Вера закончила печатать лист. Клид следил за тем, как она заправляет в каретку новый, затем, склонившись, взял ее ладонь. У нее была нежная чуть золотистая кожа. Клид мягко пожал ей руку.

— Не пора ли заканчивать? — устало спросил он. — Хватит всего этого. Всей этой грязи, этого копания в собачьем дерьме, которое полицейские называют поиском мотивов или позывов, в зависимости от того, к какой категории принадлежат: типа Винсена или учеников Фрейда! Брось эту машинку, работу, бюро! Все брось!

Вера взглянула в окно. Снежинки кружились в свете уличных фонарей. Этот белоснежный балет успокаивающе подействовал на нее.

— Я чувствую себя здесь уютно, — просто ответила она.

Пальцы Клида отпустили ее ладонь. Такой ответ сбил Клида с толку. Он не знал, что следует понимать под словом «здесь». Хотела она сказать: «рядом с вами» или всего лишь «в этой комнате»? Ему хотелось прочесть ответ в ее глазах, но это невозможно сделать, пока она смотрит на танец снежинок.

— Мне жаль вас, Вера, — сказал он серьезно. — Я на несколько недель решил закрыть бюро. Мне нужен отдых.

Он поднялся.

— Можете говорить, что хотите, — продолжал он, располагаясь между ней и окном, — но я не могу поступить иначе. Мне необходимо забыть всю эту гнусность, освежиться и очиститься.

Вера повернулась, чтобы посмотреть на него. Глаза ее странно блестели.

— Я понимаю, — сказала она, пытаясь улыбнуться. — В таком случае, я уезжаю в горы. Думаю, что на меня благотворно повлияет перемена климата.

Ее робкая улыбка стала серьезнее.

— Уже давно я мечтаю побывать в своем «заснеженном домике», как называла его в детстве.

Это был почти шепот, столько страсти вложила она в это воспоминание. Взгляд Клида помрачнел.

— Мне не довелось узнать, что такое заснеженный дом или дом весь в цветах, — сказал он с тайной раной в душе. — Мне даже кажется, что я не был ребенком. В шестилетнем возрасте меня поместили в мрачный провинциальный пансион, ибо мои родители погибли в железнодорожной катастрофе, а дядя не испытывал желания мной заниматься. Это такая тоска — торчать в пансионе, особенно на каникулах, когда мы оставались вдвоем с неким Рибаром, таким же сиротой, и расхаживали по двору подобно тиграм в клетке, под холодным взглядом директора, никогда не покидавшего стен заведения из боязни, что за время его отсутствия кто-то займет его место.

Вечером, в гардеробной, мы выдумывали истории о сбежавших узниках, бродящих по дорогам и непроходимым чащобам, или о белоснежных парусниках, устремляющихся к неизвестным землям с командой, восстающей против тиранов. Я томился в этой каменной клетке до пятнадцати лет и мало что там познал, кроме слова «несправедливость». С таким вот багажом я тем не менее был переплавлен в парижский лицей, куда пожелал отдать меня мой дядя.

Я пытался показать себя. Это было не просто, но используя всю свою волю и массу бессонных ночей, до девятнадцати лет я оставался в заведении. Затем пошел на заработки. Я был подсобным у каменщика, разносчиком в. Халле, угольщиком, водителем грузовика — всем понемногу.

Но свобода, Вера, свобода! Боже, как она хороша! Поверьте, так оно и есть.

Через два года новое злоключение: военная служба. Война застигла меня в казарме, сентябрьским вечером. На следующее утро я увидел первого погибшего. Бедняга, не умевший ни писать, ни читать… Настигнутый осколком снаряда, он упал в двух шагах от священной таблички: «Здесь начинается свободная страна». Его взгляд, казалось, пытался расшифровать эту гордую надпись…

Клид, вздохнув, помолчал.

— Это меня озлобило, — продолжил он, говоря как бы сам с собой.

Взгляд Веры затуманился. Клид был потрясен. Он приблизился и обнял ее за плечи. Ему вдруг стало безумно весело. Он рассмеялся, спрятав губы в золотых волосах.

— Идите, Вера, все решено. Мы оставим ключ под дверью. К черту клиентов! Для начала отключите этого болтуна, — велел он, указав на телефон.

Вера покорно улыбнулась. Она чувствовала, что ее ожидает нечто пугающее и неотвратимо притягивающее. Ей хотелось больше ни о чем не думать. Для этого был Клид. Только он мог успокоить ее сердце.

— Надевайте манто, Вера, — попросил он. — Я увожу вас.

Вера поднялась. Ее грусть рассеялась.

— Куда? — спросила она.

— Посмотрим, — чуть охрипшим голосом ответил он. — Я еще не решил. Все зависит от вас.

Клид ласково развернул ее и привлек к себе. Она не сопротивлялась, лишь ресницы счастливо моргали.

— Что вы думаете, Вера, о маленьком ресторанчике… для влюбленных, вне Парижа?

Склонившись к ней, он нежно повторил вопрос. Она ласково улыбнулась, их лица соприкоснулись.

— Дорогая, — прошептал Клид, — вы думаете, я смогу быть сносным мужем?

Вера почувствовала, что краснеет. Сердце бешено застучало в груди.

— Я уверена, Роберт, — ей казалось, что она кричит, а это был всего лишь шепот.

В дверь постучали. Клид торопливо отстранился от Веры.

Вошел Клер с бумагой в руке. Он тут же понял по разгневанному взгляду патрона, что пришел не вовремя, но не подал виду, хотя состроил огорченную мину.

— Сожалею, патрон. Получил это только что по телефону. Крайне важно.

Клид, вырвав бумагу из рук, прочел, что там написал Клер, и с несчастным видом посмотрел на Веру.

— Я был прав, — сказал он, пытаясь улыбнуться, — лучше было бы отключить телефон. Мне придется отложить на несколько дней начало каникул…

— Из-за чего? — встревожилась Вера. — Это серьезно?

Клид заметил, что на глаза ее навернулись слезы.

— Нет, — уверил он, взяв ее за руки. — Следователь требует моего присутствия послезавтра утром, чтобы восстановить последний акт.

Он печально покачал головой.

— Я надеюсь, мы сможем уехать во вторник. А пока суд да дело, пойдем пообедаем.

Клер остановил их у двери.

— Следователь сказал, что официальное уведомление ты получишь утром в понедельник. Его, кажется, весьма впечатлил специальный выпуск «Дерньер-суар».

Клид даже не взглянул на газету.

— Что за специальный выпуск?

— Настоящая экзекуция старика Винсена, — хохотнул Клер.

Клид нахмурился. Итак, Масселон не обратил внимание на его рекомендацию. Он подложил комиссару свинью за сыгранное с ним утром. Действительно, мир безжалостен…

— Остальные газетенки буйствуют, — продолжал Клер. — Их репортеры направляются сюда. Что им сообщить, пусть ждут твоего возвращения?

Клид, не глядя, отстранил его с дороги.

— Глупость — болезнь неизлечимая, — бросил он сквозь зубы.

Пропустив вперед Веру, Клид вслед за ней вышел на лестницу и закрыл дверь.

Озадаченный Клер так и не понял причину вспышки дурного настроения патрона.

Пьер Немур Пусть проигравший плачет

Пролог

Ночь опустила над Гамбургом черный занавес в тяжелых складках. Детали местности можно было различить только тогда, когда узкий и холодный, как лезвие ножа, пучок света маяка, установленного на телебашне, рассекал небо. Тучи, двигавшиеся с северо-востока, были мрачны, как приговор судьбы.

Гнавший их ветер наверняка родился в ледяной пустыне сибирской тундры. В нем было что-то мрачное, безжалостное, смертельное. Он несся над самой землей, проникал в геометрические анфилады широких проспектов, расставлял свои шквальные патрули на перекрестках и тротуарах.

На пустынных набережных порта он шумно выражал свою досаду, так как все капитаны приняли необходимые предосторожности, усилив швартовы своих судов, и ему оставалось только хулиганить с разбросанными тут и там пустыми ящиками и незакрепленными мусорными баками, а огромные корпуса грузовых судов подавляли его своей спокойной силой.

Было одиннадцать вечера. Даже большие центральные улицы, полностью перестроенные после пожаров 1945 года, были пустынны. Отдельные редкие автомашины скользили по мостовой, блестевшей от дождя, не прекращавшегося практически весь день, шурша мокрыми шинами. Еще более редкие прохожие спешили вдоль зданий, зябко подняв воротники и низко опустив головы, чтобы укрыться от пронизывающих порывов ветра. Картина, характерная для больших городов Европы: все в Гамбурге, кто еще не спал, смотрели телевизоры в тщательно запертых квартирах.

Огни светофоров, чьи красные, желтые и зеленые блики отражались в зеркале асфальта, работали впустую и были так же бесполезны, как и полицейские-шупо, которые приплясывали, чтобы согреться, на перекрестках главных артерий города или патрулировали в автомашинах, зажав в зубах сигару и пустым взглядом осматривая улицы.

Казалось, вся жизнь Гамбурга сосредоточилась в квартале Сан-Паули. Но уж там-то праздник был в полном разгаре. На Тальштрассе группы матросов в синих куртках прогуливались мимо «витрин». Среди них время от времени мелькали отдельные фигуры в темных пальто или светлых непромокаемых плащах. Беспокойные крадущиеся силуэты, сверкающие глаза, лихорадочно возбужденный мозг, в котором медленно распускался мрачный цветок желания.

Девушки в коротких трусиках и бюстгальтерах провожали прохожих оценивающими взглядами. Это было лучшее время для взаимного осмотра. По утрам «витрины» были заняты «бабусями», хмурыми проститутками, находившимися на пороге отставки. Смена происходила в два часа дня, когда появлялись «мамаши», которые компенсировали для знатоков своей техникой то, что теряли в свежести, и которые, кроме того, умели хорошо использовать истому, наплывавшую в эти пустые часы. А позднее, для того чтобы противостоять натиску толпы, выстраивались в ряды батальоны самых юных и самых свежих.

Самые высокие ставки были в «Центре Эроса», бирже краткосрочной любви. Пройдя через скромный вход, доступ в который был запрещен для несовершеннолетних и женщин — «непрофессионалок», вы оказывались в толпе, заполнявшей крытый рынок, обогревавшийся инфракрасными лучами. Элита гамбургских проституток прогуливалась там вперемешку с любителями. Каждая из заключенных сделок завершалась короткой прогулкой в одно из четырех ультрасовременных зданий, ключ от номеров в них был только у женщин.

В «Колибри» в этот час гвоздем первого сеанса был самый смелый стриптиз в Европе. Две юные девушки, совершенно обнаженные, выходили из бассейна, где они в течение пятнадцати минут демонстрировали залу, переполненному натужно сопящими мужчинами, развеселое эротическое представление, иногда выходящее за рамки допустимого. Теперь они направлялись к зрителям, держа в руках махровые полотенца, и томно просили, чтобы их вытерли…

На Гроссе Фрайхайт сотни зазывал обращались к клиентам, проносившимся по дороге, сверкавшей от капелек дождя и агрессивных неоновых реклам десятков ночных заведений, аналогичных «Колибри».

* * *

Несмотря на то, что двойные шторы были задернуты, пурпурные вспышки света от ближайшей рекламы через регулярные промежутку времени полосами освещали полумрак комнаты. В шикарной гостиной свет и жизнь были сосредоточены в том углу, где беседовали пятеро мужчин. Двумя этажами ниже на натертой воском площадке, приколотая голубым лучом прожектора, как бабочка на булавке, восхитительная юная девушка избавлялась от последнего клочка своей одежды.

Пятеро мужчин представляли для наблюдателя поле для самых различных и противоречивых размышлений. Прибывший последним еще не занял своего места в приготовленном для него глубоком кресле. Он еще стоял, держа в руках черный атташе-кейс крокодиловой кожи. Это был представительный мужчина примерно тридцати лет, брюнет, одетый в строгий серый костюм английского покроя. Он походил на человека из высшего света, преуспевающего дельца, который читает журнал «Плейбой» и от которого без ума все девицы, так как он пользуется после бритья особым кремом «Махин» — только для настоящих мужчин. В Париже его звали Макс де Руйе.

Второй, Лео Дженаузо, сорока пяти лет, крепкий и массивный, словно влитый в синий в белую полоску костюм от одного из лучших портных, с коротко подстриженными белокурыми волосами и голубыми глазами, со складками на затылке, мог быть на выбор либо преуспевающим биржевым маклером, либо лучшим клиентом упомянутого маклера.

Второе предположение было ближе к истине: Лео Дженаузо был одновременно владельцем жилого дома и расположенного на первом этаже ресторана «Райзи», называвшегося так же, как и соответствующее заведение в Западном Берлине, и знаменитого во всей Европе тем, что каждый столик в нем был снабжен системой автоматической телефонной и пневматической связи со всеми остальными столиками, особенно с теми, что были заняты прелестными молодыми женщинами.

Активность Лео Дженаузо не ограничивалась рестораном «Райзи». Он имел свою долю и в доброй дюжине других заведений Гамбурга. Говорили, что он контролирует еще несколько десятков ночных заведений Кёльна и Дюссельдорфа. Этому уличному мальчишке из Гамбурга, дезертировавшему из вермахта в 1945 году, представился случай попасть в лапы к американцам. В результате он приобрел, наряду с прекрасным знанием языка, большой опыт в искусстве развлечения сначала оккупантов, а впоследствии и своих соотечественников.

В любую другую историческую эпоху он был бы в Пруссии владельцем кабаре и одновременно сводником невысокого полета. Послевоенное время и германское чудо канцлера Эрхарда сделали из него бизнесмена.

Рядом с ним сидел Людвиг Леер, главный акционер «Фемины» и четырех других заведений, один из совладельцев «Центра Эроса», напоминающий врача из шикарных кварталов или, если немного подумать, модного психиатра. Он выглядел так, словно сошел с витрины магазина на лондонской Севиль-роу. Холеные руки были великолепно ухожены. Очки без оправы усиливали его пронизывающий, жестокий взгляд.

Четвертый участник встречи несколько дисгармонировал с этой компанией истинных джентльменов. Это был маленький и невзрачный человечек, утонувший в глубине своего кресла. Он разменял пятый десяток, и его звали Карл Вениг. Светлый галстук и отмеченное шрамом изможденное лицо четко определяли его место. Этот человек был бандитом, но не из крупных. Он идеально соответствовал роли подручного, телохранителя, выполняющего деликатные поручения без проявления ненужной щепетильности, верного помощника, пунктуального исполнителя.

Пятого участника мы специально оставили напоследок. Луи Брингбек относился к тем людям, которые не остаются незамеченными. Американец до кончиков ногтей, он, однако, давно покинул стада тех туристов в светлых шляпах и разноцветных галстуках, которые в разгар сезона обрушиваются на Европу, как саранча на сахарские оазисы. Ясный взгляд, мощная челюсть, вылепленная в результате длительного процесса пережевывания нескольких десятков тысяч порций жевательной резинки, — он был истинным представителем самой богатой нации в мире.

Луи Брингбек был великолепным образчиком деятельного бизнесмена — внимательным, зорким, обладающим той несравненной непринужденностью, которую обеспечивает неограниченная поддержка доллара.

Лео Дженаузо был гостеприимным хозяином. Щелкнув пальцами, он велел Карлу Венигу предложить гостям услуги вращающегося бара. Не вдаваясь в детали, он представил присутствующих друг другу.

* * *

Через приоткрытые двойные шторы соседняя реклама вновь бросила в комнату кровавый отблеск. В стаканах с виски «Катти Сарк» негромко позвякивали кусочки льда. Наконец Дженаузо прервал молчание, начинавшее становиться напряженным.

— Макс, — сказал он, обращаясь к французу, — мы все здесь деловые люди. Вы приехали из Парижа. Наш друг Луи в свою очередь совершил путешествие из Чикаго для того, чтобы оказаться сегодня вечером с нами. Я не буду ходить вокруг да около и выложу карты на стол, что устроит всех, так как всем важна прежде всего эффективность.

Мы — я и мои помощники — изучили ваше предложение и результатом этого изучения явилось обращение к нашим американским друзьям.

Естественно, вы знаете, как организовано наше дело по ту сторону Атлантики. Оно контролируется, в основном, тремя большими трестами, зоны влияния которых строго распределены. «Западная Организация», как ее называют, работает на западном побережье, в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, а также в Неваде. «Коза Ностра» распространяет свое влияние на восточные штаты и атлантическое побережье, ее штаб-квартира находится в Нью-Йорке. «Синдикат» контролирует центральную часть страны с Чикаго, Милуоки, Сент-Луисом, Канзас-сити, если говорить только о главных городах.

В большой битве капиталов, которую американская экономика предприняла для того, чтобы победить на главных международных рынках, наши американские друзья, в отличие от нас, европейцев, проявили большую мудрость в том, чтобы объединиться и разделить работу. Они поняли, что это не только в их интересах, но и в интересах их страны, а также способствует росту ее престижа…

Наступила тишина. Чувствовалось, что перед мысленным взором каждого из присутствующих шуршали складки звездно-полосатого флага.

— Совершенно естественно, — продолжал хозяин ресторана «Райзи», — что «Западная Организация» распространяет свое влияние на Гавайские острова, острова Тихого океана, Дальний Восток, где ей пришлось выдержать жестокую борьбу с японским капиталом. «Коза Ностра» и «Синдикат» обратили свои взгляды на Европу, конечно, на Западную Европу. Шесть стран Европейского Экономического Сообщества в совокупности представляют рынок, насчитывающий около 190 миллионов потребителей. Что же касается небольшой зоны свободного обмена, то если не принимать в расчет Великобританию, только один игорный бизнес, с точки зрения торгового оборота, стоит на пятом месте в экономике этих стран. Если не считать Францию, шовинизм которой хорошо известен, мы хорошо знаем, что наших капиталов недостаточно для того, чтобы обеспечить такую активность, какую мы имеем основание ожидать в эпоху экономического подъема, равного которому Европа никогда прежде не знала.

Лео Дженаузо жестом остановил протест Макса де Руйе:

— Мне кажется, что следует закончить это отступление. Естественно, что «Коза Ностра» по латинской традиции вкладывает свои капиталы в Италии и средиземноморских странах. «Синдикат», который здесь представляет наш друг Луи Брингбек, выбрал Великобританию, Германию и страны Бенилюкса.

— И Францию… — улыбнувшись, закончил Макс де Руйе.

— Я еще вернусь к этому, — заверил немец.

С самого начала своего выступления он пользовался английским языком, рабочим языком различных совещаний. Его американский акцент был безукоризненным, но интересно отметить, насколько изменился сам его язык. Жаргон воровского мира решительно остался в прошлом. С двусмысленными формулами и смелыми речевыми оборотами было покончено. Сегодня принималась во внимание только эффективность. Особенно, когда речь шла о мероприятиях международного масштаба.

— Я еще вернусь к этому, — повторил Дженаузо. — В настоящий момент Франция представляет особый случай. С сожалением приходится констатировать, что страна Декарта отказывается от рационального анализа ситуации. В век информатики, когда анализ перспектив бизнеса превращается в науку о будущем, французский индивидуализм обрекает вас на примитивное ремесленничество.

— Позвольте, — прервал его Макс де Руйе. — Само мое присутствие здесь говорит об обратном. Впервые в данной ситуации во Франции было проведено тщательное изучение рынка.

Он также говорил по-английски, но этот английский происходил из пользовавшихся хорошей репутацией заведений по ту сторону Ла-Манша. Несмотря на французский акцент, он говорил как выпускник Оксфордского университета, не признающий никаких американизмов.

— Вы правы, — кивнул тевтон, — и мне хотелось бы воздать должное прозорливости вашей группы. Несмотря на то, что мы уже изучили всю вашу информацию, мне хотелось бы, чтобы вы повторили основные моменты нашему другу Луи…

Вместо ответа Макс де Руйе открыл свой атташе-кейс, извлек оттуда тонкую папку с бумагами, закурил сигарету и начал, обращаясь главным образом к американцу:

— Совершенно понятно, — сказал он, — что в данном случае речь идет только о достаточно ограниченной инициативе, относящейся к узко локальному сектору. В какой-то мере это своего рода эксперимент. По крайней мере, мне он представляется интересным, и я надеюсь, что вас это также заинтересует, так как это является первым во Франции случаем научного и рационального подхода к рынку в нашем секторе экономики.

Лицо Луи Брингбека стало жестким. На нем обозначились глубокие морщины, говорившие о том, как напряженно он слушает. Речь шла о бизнесе, а это было священным делом. Нетерпеливым жестом он отмахнулся от вступительной части. Он лучше, чем кто-либо другой, знал, что за этим первым контактом, если он окажется положительным, должна последовать целая серия американских инвестиций.

— В течение приблизительно девяти веков, — продолжал Макс де Руйе, — Центральный рынок назывался «Чревом Парижа». Вокруг этого большого рынка во все времена кишел преступный мир.

Лео Дженаузо одобрительно кивнул, на его упитанной физиономии промелькнула тень улыбки. Ему нравилось отточенное сообщение, подготовленное Максом де Руйе, который прошел во Франции науку большой коммерции. Он был одновременно и большим экономистом, и интеллигентом. Лео Дженаузо очень гордился умением переводить грязные проблемы среды, своей среды, на уровень некоей абстракции и, более того, на уровень абстракции национального и международного масштаба.

— Последние годы были особенно удачными, — продолжал француз. — Никогда еще дела рынка не были в таком блестящем состоянии.

Тут он снова обратился к своему досье.

— Давайте рассмотрим, — предложил он, — только сектор проституции. Только в этом одном квартале функционируют десятки отелей для визитов, как их называют в Париже, каждый из которых обслуживает от двадцати до двадцати пяти женщин. Возьмем в качестве средней цифру двадцать три. Каждая из них осуществляет в течение дня минимум двадцать сделок со средней стоимостью 20 франков. Это составляет оборот в размере 920 000 франков или 184 000 долларов в день. Это без учета стоимости комнат, которая входит в сумму неизбежных затрат, связанных с охраной отеля.

В большинстве расположенных вокруг этих отелей кафе охотно играют в покер. В настоящее время это любимое развлечение составляет одну из важных перспектив рынка. Рассмотрим хотя бы достижения французских властей в такой области, как ставки на скачках. Вы мне скажете, что они обладают таким средством, как телевидение, но в то же время они сумели успешно одурманить всю нацию и получают на этом деле каждую неделю миллионы долларов.

Не будем слишком самонадеянными, давайте рассмотрим только отчисления от тех огромных сумм, которые переходят на рынке из рук в руки каждую ночь. У продавцов и покупателей всегда есть свободное время. Причем они, конечно, не требуют, чтобы их научили играть в такие игры, как железка, студ-покер или вуар де крап — карточную игру, которая произвела фурор в лондонских кругах.

— Почему вы не сделали этого раньше? — прервал его Луи Брингбек, который, впрочем, уже знал ответ.

— Вы коснулись самого существа проблемы, — серьезно ответил ему Макс де Руйе. — В нашем секторе экономики во Франции всегда царил самый жесткий индивидуализм. Он всегда приходил в ужас от рекламы. Нам предстоит доказать, что эпоха случайных импровизаций миновала.

Среди четырех слушателей пронесся легкий ропот одобрения. Им явно понравились слова «месье». Встреча принимала характер солидного заседания административного совета.

— В связи с перестройкой рынка нам предоставляется удобный случай, — пояснил Макс де Руйе. — Вы наверняка читали газетах, что большой рынок переезжает из центра Парижа в предместье Ранжис, неподалеку от аэропорта Орли для того, чтобы превратиться в прекрасно оборудованный национальный рынок. Вместе с рынком в Ранжис переехали или собираются переехать и около сорока тысяч работников различных категорий, начиная от владельцев и доверенных лиц и кончая случайными грузчиками и возчиками.

Для большинства коммерсантов, работавших вблизи старого рынка, для большинства мелкооптовых торговцев это означает разорение. А для нашего сектора это означает трудную перестройку.

Некоторые, и только некоторые, захотят перейти в другие сектора, в которых уже сейчас существует огромная конкуренция, что приведет к значительному снижению прибыли. Другие попытаются связать свое будущее с Ранжис и последуют за переездом рынка, но они намерены делать это в индивидуальном порядке, неорганизованно, возможно, что иногда эти решения будут очень интересными и красивыми, но я убежден, что это будет абсолютно неправильно с точки зрения эффективности вложения капитала.

— Именно в этот момент мы и вмешаемся, — заметил Лео Дженаузо, забегая вперед. — Мы добились неплохих результатов здесь, в Гамбурге. Наш «Центр Эроса» вызывает восхищенные комментарии по всей Европе. Аналогичное заведение в Кельне превзошло, по крайней мере, по первым оценкам все ожидания. Короче говоря, у нас есть опыт, есть квалифицированный персонал, и для нас наступил момент начать поиски выхода на новые рынки. Совершенно естественно, что эти рынки должны образовать наш собственный Общий Рынок.

Наверное, у сидящего в своем кресле президента банка «Чейз Манхеттен Банк», если бы ему предложили войти в новую нефтяную компанию, было бы такое же выражение лица, как у Луи Брийгбека.

— Совершенно естественно, — продолжал Дженаузо, — что для успешного осуществления такого мероприятия нужно выполнить два условия. Во-первых, нужны достаточные инвестиции, для того чтобы обеспечить успех с самого начала; а во-вторых, следует разумным образом исключить конкурирующие группы, чтобы гарантировать доминирующее положение нашей организации на рынке.

— Что, впрочем, в принципе запрещено законами европейского Сообщества, — с тонкой улыбкой подчеркнул Людвиг Леер.

Это были его первые слова за весь вечер. Он очень плохо говорил по-английски и сказал это только для того, чтобы каким-то образом напомнить о своем присутствии.

— Вы забыли об информации, — заметил Луи Брингбек.

— Кстати, об информации, — согласился Макс де Руйе. — Мы ничем не пренебрегли. Я передам вам копию нашего исследования рынка, и вы убедитесь, что оно было проделано весьма серьезно. Герр Дженаузо собрал все данные и обработал их на компьютере IBM 360…

— Мы работали в том же режиме, что и крупнейшие фирмы Гамбурга, — закончил немец. — И анализ, проведенный компьютером, дал положительные результаты.

Брингбек был убежден в этом с самого начала. Однако он не удержался, чтобы не заметить:

— Я полностью доверяю вам в том, что касается использования компьютеров, — сказал он, обращаясь к Луи де Руйе. — Но каковы были ваши источники информации?

— Они безукоризненны, — заверил француз. — Вам может показаться странным, но в Париже нашелся человек, который стал каким-то образом нашим предшественником и который понял эту проблему. Очень осторожно он начал осуществлять казалось бы малоприбыльные инвестиции, которые тем не менее полностью оправдались. К несчастью, он умер несколько месяцев назад, но его место занял другой. Это ему мы обязаны всей нашей информацией.

— Почему он сам не занялся этим делом?

— По двум существенным причинам, — ответил Макс. — Он не специалист в этой области и, кроме того, у него нет достаточно солидной поддержки. По этой-то причине мне и было поручено установить контакт с герром Дженаузо.

— И так как вы являетесь нашими естественными партнерами в европейских делах, то мы, в свою очередь, представим его вам, — закончил немец.

Луи Брингбек вновь кивнул.

— Все это представляется мне достаточно солидным, — заметил он. — А что вы можете сказать относительно исключения конкуренции? Необходимо создать прочную систему, чтобы обеспечить в перспективе полную свободу маневра.

— Совершенно с вами согласен, — заверил его француз. — Человек, о котором я вам говорил, если бы он скоропостижно не умер, был бы очень ценным партнером. Мы имели возможность убедиться в его поддержке. Его непосредственный помощник отнюдь не обладает таким размахом. Тем не менее, чтобы достичь согласия, я обратился к нему, и результат оказался совершенно отрицательным. Я бы даже сказал, что отношение оказалось откровенно враждебным.

— И как вы предполагаете обойти это препятствие?

— Мы предполагаем, — вмешался Дженаузо, — просто полностью исключить его из игры. Кстати, это будет совсем не трудно. Макс уже сказал вам. Единственный достойный партнер в настоящее время мертв. Все остальные — просто мелкие сошки.

Луи Брингбек поднялся, подошел к бару и, не обращая ни на кого внимания, налил себе полный бокал «Катти Сарк». Затем сделал несколько шагов к окну, прикрытому двойными шторами. На короткое мгновение реклама ресторана «Райзи» осветила жесткие черты его лица ковбоя с Дикого Запада.

— Ладно, — бросил он, вновь занимая свое место. — Давайте обсудим, каким образом будет осуществляться мобилизация капитала…

— Я согласен, — сказал немец. — Но, так как нельзя терять времени, мне кажется, что нужно запустить машину в действие. Карл, старина, — добавил он по-немецки, — настало время для тебя приняться за работу. Главное — ввязаться в драку… А там — пусть проигравший плачет…

Вениг, который за все время не проронил ни слова, вынырнул из своего кресла. На помятом лице этого маленького бандита мелькнула улыбка, обнажившая слишком белые зубы — протез, уже давно заменивший настоящие.

Он также шагнул к вращающемуся бару, налил себе полный бокал шнапса и опрокинул его одним махом.

— О’кей, — кивнул он.

И так как этим были исчерпаны его познания в английском языке, то добавил, приподнимая шляпу:

— Auf Wiedersehen — до свидания!

И направился к двери.

Глава первая

В павильоне ЕЗ национального рынка в Ранжис вовсю орудовала команда уборщиков. В пустынном центральном проходе небольшие моечные машины заменили моторные тележки и погрузчики. Оптовые покупатели сложили маленькие велосипеды, которые были одной из достопримечательностей, хотя и не единственной, рынка в Ранжис, и вернулись в свои лавки в Париже или в предместьях. В центре павильона экраны телевизоров, на которых в часы работы рынка появлялась информация об основных курсах купли-продажи или отдельные предложения, снова стали серыми и тусклыми до следующей ночи. Стук половых щеток и перетаскиваемых ящиков гулким эхом разносился под высоким сводом этого кафедрального собора из бетона и стали. Сильный и тяжелый сладкий запах апельсинов подавлял все остальные запахи.

В конторах разных компаний задержавшиеся бухгалтеры склонялись над счетными машинами, подводя итоги прошедшего дня. В фирме Гюстава Пеллера Виктор Корню снял свою рабочую блузу, аккуратно повесил ее на плечики, посмотрел через застекленный широкий проем на балет, исполнявшийся моечными машинами и вращающимися щетками.

Он положил свою авторучку во внутренний карман, надел пиджак, сменил комбинацию на замке сейфа и опустил ключ от него в карман. Затем снял с вешалки и надел пальто, повязал шарф, бросил последний взгляд на идеальный порядок в бюро, на большой металлический стеллаж, в котором аккуратными рядами стояли расчетные книги, документы клиентов и поставщиков, и вышел.

Было 10 часов утра. Для Виктора Корню рабочий день закончился. Все было правильно, так как он приступил к работе в час ночи. Это был невзрачный мужчина лет пятидесяти, отличавшийся, однако, необычайной эффективностью в работе. Он работал у Пеллера уже двадцать лет. Его пунктуальность и честность вошли в поговорку.

Корню широкими шагами перешагивал лужи и струи воды, бежавшие по полу. Он спешил к выходу из павильона, к отдаленной стоянке для автомашин, на которой оставил свой «рено 8». Он не мог не вспомнить клетушку в ветхом нездоровом жилом доме на улице Берже, неподалеку от Центрального рынка, в которой должен был трудиться всего несколько месяцев назад.

Правда, теперь он стал похож на американского бизнесмена, которому приходится долго и сложно добираться до своего жилья. Конечно, у него не было ни «шевроле», ни «крайслера», но фирма Пеллера, учитывая это, после переезда в Ранжис предоставила ему компенсацию на транспорт.

Ледяной, пронизывающий северный ветер перехватил дыхание. В эти первые мартовские дни зима еще и не думала сдаваться. По ночам еще сильно подмораживало. Небо, тяжелое от снежных облаков, нависало над Ранжис. Неожиданно его прорезал «Боинг 707», приближавшийся к посадочной полосе аэропорта Орли.

Виктор Корню нашел свою маленькую машину, одинокую и грустную, в центре раскисшей автостоянки, заваленной грудами этикеток и ящиков, шкурками от апельсинов и огрызками; и большие, и маленькие грузовики в этот час отсутствовали.

Меньше чем тридцать минут спустя, почти ровно в 11 часов, мощный взрыв потряс павильон ЕЗ. Свидетели потом говорили, что телевизоры, укрепленные под сводами крыши, качались, а некоторые даже утверждали, что видели, как шатался металлический каркас сооружения.

Двое из команды уборщиков, находившиеся ближе всех к бюро Пеллера, были брошены взрывной волной на землю и оставались там некоторое время, уткнувшись носом в поток несущихся отбросов, убежденные, что началась война и что воздушный налет имеет целью уничтожить Ранжис. Правда, они достаточно быстро пришли в себя.

В течение нескольких секунд штаб-квартира Пеллера выплюнула наружу содержимое своих бюро, папки с документами и все бумаги. Поток строительного мусора, облака белой пыли от штукатурки поднялись после взрыва, словно раскаленный пепел, неизбежно поднимающийся после извержения вулкана.

Затем в мертвой тишине атмосфера постепенно прояснилась. Цистерна фирмы «Фенвик» и электрическая уборочная машина фирмы «Центавр» лежали на боку, как поверженные слоны. Бетонный пол покрывали груды всевозможного мусора. Металлический каркас одного из складов был разрушен, в том месте, где двойные ворота вели в подвал.

Первые уборщики начали подниматься, оглушенные и растерянные, в тот момент, когда вдали послышались сирены полицейских автомобилей.

* * *

— Мой дорогой друг, вы не можете себе представить, до какой степени мне дорога ваша симпатия. Особенно при этих обстоятельствах, когда бедная беззащитная женщина нуждается во всех своих друзьях, особенно в самых верных, таких, как вы.

Такое заявление вызывало глубочайшее изумление. Леонтина Пеллер вовсе не напоминала бедное беззащитное создание.

Ей едва перевалило за пятьдесят. Она относилась к тому типу женщин, о которых мужнины сначала говорят: «Боже мой! Как она была хороша в юности!», а затем, подумав немного, добавляют про себя: «Черт возьми… она все еще весьма недурна!»

Не толстая, она была женщиной довольно дородной, ростом несколько выше среднего, и солидность фигуры прекрасно гармонировала с ее лицом: орлиный нос, решительный подбородок, твердый без признаков слабости рот. И помимо всего прочего, подлинное величие.

Леонтина Пеллер была одета в строгий, но дорогой костюм сиреневого цвета, соответствующий скромному выражению горя, хотя серебристые волосы свидетельствовали, что ее прически коснулась рука очень большого мастера.

И, наконец, сам момент только подчеркивал все величие этой личности. Леонтина Пеллер восседала в шикарном салоне на улице Ренуар в хорошо известном шестнадцатом районе Парижа. Пастельные тона мебели в стиле Людовика XVI гармонировали с бледно-зеленым цветом обоев и дорогих драпировок, заставляя думать о принцессах королевской крови.

Изабелла Пеллер, ее дочь, как придворная дама, стояла возле кресла. Ей было 24 года, и вполне можно было согласиться с теми, кто находил ее восхитительной. Прекрасные каштановые волосы, готовые вспыхнуть карие глаза, нахально вздернутый носик, несколько модных веснушек — кисть художника ничего не могла бы добавить, а кроме того, высокая стройная спортивная фигура, которая была вполне достойна принять участие в международном конкурсе красоты.

Мать и дочь обе обладали той естественной уверенностью, которую давала привычка к богатству. Чувствовалось, что в ходе ожесточенной борьбы выковались их стойкость и их мораль. Тем не менее голосом, прерывающимся от волнения, Леонтина постаралась показать, как велико охватившее ее горе.

— Ах! Мой дорогой Селестин, — говорила она, — такого покушения не произошло бы, будь мой бедный Гюстав рядом со мной. Он вызывал одновременно и уважение, и благотворный страх. Боже мой!.. Какой человек!.. Но что же вы хотите?.. Рынок — это была вся его жизнь. Он был рожден, как и его отец, торговцем. Он провел на рынке все свое детство и юность. Он и не мечтал ни о чем другом за всю свою трудовую жизнь.

Ее слова были прерваны коротким рыданием. Затем она продолжила:

— Что же тогда удивляться, что он стал жертвой сердечного приступа в тот момент, когда наступил срок неизбежных платежей за переезд В Ранжис…

— Бедный Гюстав! — эхом откликнулся Селестин Деф, словно античный хор. — Никто лучше меня не мог понять его растерянность, так как я тоже вырос в Чреве Парижа.

Да, действительно, он очень хорошо понимал растерянность покойного Гюстава Пеллера, так как говорили, что Селестин Деф воспринял как несчастье то, что ему пришлось пережить большой переезд его фруктов, овощей, рыбы и сливочного масла, яиц, сыров.

Это был человек небольшого роста, на несколько лет старше Леонтины Пеллер, с голым черепом, круглым лицом, но острым носом — крестьянин, который сколотил себе состояние в столице. Его антрацитово-черный костюм говорил о том, что он не скупится на оплату своего портного, и в то же время он лучше смотрелся в рабочей блузе с карандашом за ухом, с располагающей улыбкой на лице, споро управляющийся со множеством торговых сделок независимо от того, насколько срочными они являются.

Он был торговцем фруктами и овощами, как и муж Леонтины, но находил в ресторанном деле естественный выход для тех товаров, которыми занимался; о его активности и страсти к наживе ходили легенды. В данный момент он казался необычайно взволнованным. Схватив руки Леонтины Пеллер, он сказал:

— Я знаю, что вы страдаете. Очень часто после смерти Гюстава я думал о вас и сказал сам себе, что это огромное дело по полному переезду с Центрального рынка в Ранжис — слишком тяжелая ноша для хрупких женских плеч. Я знаю, как Гюстав баловал вас. Вам нужен человек, который мог хотя бы частично поддержать вас. О, конечно, не как муж, такого исключительного человека, как Гюстав, заменить невозможно, но как помощник…

— Как вы добры, мой дорогой Селестин! — сказала вдова Пеллер, деликатно высвобождая руки.

Наступило молчание, вновь прерванное торговцем.

— К счастью, — произнес он, — взрыв не повлек за собою человеческих жертв. Только представьте себе, что случилось бы, если бы взрыв произошел в часы работы рынка…

— Не говорите этого, мой друг, — кивнула она, вытирая глаза. — К счастью, было 11 утра и в помещении находились только люди из команды уборщиков. Двое из них были брошены взрывом на землю, слегка контужены, но и только. Однако убытки оказались весьма значительными.

— Знаю. Я уже вернулся к себе, но снова помчался в Ранжис, как только узнал эту новость. Это было ужасно. Напоминало сцену бомбардировки. Знаю, трудно предположить, что это был просто несчастный случай, но враждебный акт также представляется мне маловероятным. Вы думали над этой стороной проблемы? Можете ли вы предположить, что существует кто-то, кто в такой степени…

Леонтина Пеллер пожала все еще красивыми плечами.

— Что же вы хотите?.. Когда кто-то богат и, кроме того, владеет крупным делом, это порождает врагов.

— Вы должны кое-что знать, — добавила она после некоторого раздумья. — Дело Гюстава Пеллера было одним из самых крупных в Париже. И кроме того, мой бедный муж разыгрывал карту Ранжис. Работая целыми днями на улице Берже, он все подготовил и здесь. Он ставил на будущее, на плановую экономику завтрашнего дня. «Те, кто цепляются за прошлое, — часто говорил он мне, — обречены». А вы так же хорошо, как и я, знаете, что многие торговцы и оптовики в самом деле оказались обречены в результате переезда в Ранжис.

— Да… это может быть одной из причин, — согласился Селестин Деф. — Ну, а полиция, что она думает по этому поводу?

— Не говорите мне о полиции! Она начала расследование случившегося почти пять часов спустя после взрыва, и единственное, что удалось установить комиссару — это то, что бросилось мне в глаза сразу после того, как я прибыла на место: что бухгалтерия полностью уничтожена. До того, чтобы подумать, что я сама это устроила, остается один шаг. Не исключено, что мне будет предъявлено обвинение в том, что я сама подложила взрывчатку.

— Это смешно! — возмутился торговец.

— Этого я вам не говорила. Во всяком случае, после первого осмотра он обнаружил остатки пластиковой бомбы с часовым механизмом.

— О!.. Это уже интересно.

— Да. И они допросили уборщицу. Она была очень решительна в своих высказываниях. Она не заметила ничего необычного, когда вчера после обеда, как и каждых день, убирала в конторе. Она уверяет, что убирала весьма тщательно, и я склонна этому верить, так как она всегда так делала.

— Значит, бомбу, если вообще она была, подложили вечером или ночью.

— Ночью это сделать невозможно. В конторе всегда кто-то есть, хотя бы этот замечательный Корню. Нет, по моему мнению, покушение было подготовлено вчера в промежуток между уходом уборщицы около шести часов вечера и началом работы рынка в полночь. Человек спрятал бомбу где-то среди мебели и установил часовой механизм на утро.

— Это означает, что он не планировал убийства?

— По крайней мере, так думает полиция, которая видит тут акт мести, направленный против меня.

— Леонтина! — возмутился Деф. — Кто может думать о мести женщине, которая делала всем окружающим только добро?

— Я сама задумываюсь над этим…

Торговец поднялся, чтобы откланяться.

— Во всяком случае, мой самый дорогой друг, — сказал он, — располагайте мной, если это будет вам нужно и если я смогу быть вам полезным. Гюстав, вы знаете, был моим лучшим другом, и я всегда испытывал по отношению к вам чувство самого глубокого почтения. Совершенно понятно, что в ближайшие дни фирма «Деф и компания» будет безо всяких условий в полном распоряжении вдовы Гюстава Пеллера, в вашем полном распоряжении. И если вы испытываете необходимость немедленно опереться на коммерческую организацию, которая положительно зарекомендовала себя, то скажите мне об этом без колебаний. Мы все организуем. И еще раз поверьте в мою дружескую и горячую симпатию.

Он с чувством поцеловал ей руку, расцеловал Изабеллу в обе щеки и направился к двери. Молодая девушка, которая за время встречи не произнесла ни слова, сделала несколько шагов, чтобы проводить его.

— Ну, мама, — сказала она, возвращаясь. — У меня складывается впечатление, что тебе было сделано предложение о сотрудничестве в хорошей и надлежащей форме.

— Ах!.. Этот бедняга Селестин слишком взволнован, это очевидно. Он предложил только быть полезным.

Жестокая усмешка, промелькнувшая в ее взгляде, опровергала тон ее слов. Изабеллу это не могло обмануть.

— Неужели? — воскликнула она. — Он принял тебя за полную дуру и будет счастлив воспользоваться сложившимися обстоятельствами и захватить наше дело.

Леонтина Пеллер с некоторой строгостью посмотрела на свою дочь.

— Изабелла, — сказала она, — я знаю, что тебе уже двадцать четыре года и что ты — невеста, но тем не менее тебе нужно следить за своими выражениями. Что же касается месье Дефа, то это человек, отличающийся высокой моралью. Его семья и он сам регулярно посещают мессу и придерживаются самых почтенных взглядов.

— Уж ты скажешь! — бесцеремонно перебила Изабелла. — Во всяком случае, папа его терпеть не мог.

В этот момент в дверь осторожно постучали. Не дожидаясь ответа, в салон вошел слуга.

— Мадам, — сказал он вкрадчиво, — вас хочет видеть месье Локар.

* * *

Взгляд Леонтины Пеллер остановился на дочери.

— Моя дорогая, — сказала она, — будет лучше, если теперь ты меня оставишь одну.

— Почему? О каком Локаре он сказал? Владельце бистро с улицы Инносан?

— Да… Он очень хорошо знал твоего отца и…

Изабелла уселась перед креслом своей матери с не терпящим возражений видом.

— Милая мама, — сказала она, — мы одни, мы совершенно одни, ты и я, чтобы противостоять обстоятельствам до тех пор, пока мой муж не усилит нашу команду. Независимо от того, что тебе скажет этот месье Локар, я уже достаточно взрослая, чтобы это слышать.

Леонтина довольно долго колебалась, но затем приняла решение:

— Хорошо, пусть будет так, — сказала она наконец. — Следует смотреть в лицо реальности.

И повернувшись к слуге, произнесла:

— Бенджамин, проводите сюда месье Локара.

Было около пяти часов вечера.

В дверях появился Фернан Локар и, осторожно ступая по шикарному ковру, двинулся вперед. Он не стал отдавать свое пальто Бенджамину и держал фетровую шляпу в руках, вид у него был взволнованный и удрученный, его живописный нос был покрыт прыщами. Маленькие живые и веселые рыскающие глазки оживляли физиономию этого разбогатевшего менялы.

— Ах, мадам Леонтина! — начал он без всякого вступления. — Какое произошло ужасное несчастье! Я проснулся сегодня после обеда, как всегда около четырех часов дня, вы же знаете, как я провожу ночь, и узнал эту новость. Нет нужды говорить вам, что во всем квартале около Центрального рынка только и говорят об этом. Я немедленно оделся и поспешил сюда.

Он как-то мямлил, бормотал и вздрагивал, этот бедный Локар. Однако он не побоялся признаться себе:

«Эта жена Гюстава покажет мне зубы. У меня их было несметное количество, этих баб. Но в этой что-то есть. Она вызывает к себе уважение».

Изабелла улыбнулась. Она знала Фернана Локара с детства. Когда она отправлялась повидать своего отца на Центральном рынке, если его не было на складах на улице Берже, то была весьма высока вероятность найти его с клиентом или поставщиком у стойки в принадлежавшем Локару кафе «Фламбе» на улице Инносан.

— Садитесь, Фернан, — сказала Леонтина Пеллер, ведя себя как гранд-дама. — Конечно, это тяжелый удар, но жертв не было, и я надежно застрахована, мой бедный Гюстав позаботился об этом. В частности, на случай беспорядков эта страховка предусматривала все, особенно после событий в мае, вы же знаете. Во всяком случае, это было очень любезно с вашей стороны навестить меня.

— Но… мадам Леонтина, — пробормотал весьма смущенный владелец кафе. — Вы знаете, что Гюстав… э… месье Пеллер и я, у нас были хорошие отношения. Ну, я говорю это не только для того, чтобы объяснить мою симпатию к вам, но…

— Но что, Фернан? — доброжелательно подбодрила его Леонтина.

Владелец кафе растерянно посмотрел в сторону Изабеллы.

— Я прошу вас, — продолжала настаивать вдова. — Моя дочь уже взрослая. Вскоре она выходит замуж и к тому же она наследница своего отца. При ней можно говорить обо всем.

Локар мял шляпу в своих крупных руках и не знал, с чего начать. Наконец он словно нырнул в холодную воду.

— Ну, хорошо, мадам Леонтина, — храбро начал он, — я думаю, что знаю, кто нанес удар. Дело в том, что я всегда добираюсь до сути.

Глава вторая

Изабелла Пеллер после ухода Селестина Дефа удобно устроилась в кресле, скрестив ноги. Она только собралась зажечь сигарету, взяв со столика маленькую дорогую золотую зажигалку, когда Локар ошеломил их своим заявлением.

Потрясенная, она замерла с поднятой рукой. Больше всего ее поразило то, с каким олимпийским спокойствием восприняла эту новость ее мать. Ведь было совершенно невероятно, чтобы такой «храбрец», как Локар, вмешался в дело, касающееся Пеллеров. Правда, тут все зависело от точки зрения.

Однако Леонтина ограничилась тем, что оперлась подбородком на элегантно сложенные руки.

— Я вижу, что вы страшно потрясены, мой дорогой Фернан, — сказала она. — Успокойтесь, садитесь в это кресло. Изабелла нальет вам хорошего виски, и я ей потихоньку все объясню по мере того, как вы будете рассказывать мне вашу историю. Так что же произошло? Почему вы думаете, что вам удалось что-то обнаружить в… происшествии на фирме Пеллера?

Локар, не заставив себя просить, бросил пальто на ближайший диванчик, проглотил большой глоток виски, отказавшись от добавки, предложенной девушкой, и машинально прищелкнул языком, как человек, привыкший к дегустации.

— Это было в прошлую среду, мадам Леонтина, — начал он. — Может быть, во вторник. Прошло… около восьми дней. Я сидел в своей конуре на улице Инносан. Вы же знаете, где я там обитаю. И потом… я перееду в Ранжис только в последнюю минуту. Там я еще не чувствую себя дома. Короче… я собирался встать и заняться своим туалетом. Было примерно то же самое время, что и сегодня. Я спустился вниз, свежий и отдохнувший, зашел за стойку, намереваясь пропустить стаканчик. Смеркалось. Давно уже горели уличные фонари. Вот тут в бистро и появился тот малый.

Изабелла, заинтригованная началом рассказа, пыталась хоть что-нибудь понять. Она была женщиной современной и считала, что жаргон имеет определенное право на существование как великолепное по своей эффективности средство выражения мыслей, но тут был язык другой эпохи.

— С первого взгляда на него я сказал себе: «Смотри в оба, Фернан, вот человек, о котором не следует судить по его внешнему виду. Он намерен осведомиться о состоянии твоего счета и уговорить тебя продать твою „Альфа-Ромео“».

Он был одет как бизнесмен. Безупречное пальто цвета морской волны, черные перчатки, белая сорочка, галстук в горошек и атташе-кейс в руках.

— Вы — Фернан-Игрок? — вежливо спросил он меня.

«Игрок» — это прозвище, которое у меня осталось, так как нужно вам сказать, что до того как я остепенился, картишки дорого мне обошлись. Я поклялся, что больше никогда к ним не притронусь, и единственное, что осталось, так это название моей конуры: «Фламбе» — «Притон игрока».

— Ну и что из того? — спросил я, оставаясь настороже.

— Прекрасно, — сказал он, — меня зовут Макс. Макс де Руйе, и я хотел просить вас уделить мне несколько минут.

Не знаю почему, но мне показалось, что это важно. Я проводил парня в боковушку и приказал Жоржетте, моей официантке, быть начеку. И тут мой клиент выдал мне такую историю, в которую трудно поверить.

— Фернан, — сказал он мне, — переезд Центрального рынка в Ранжис будет для вас по-настоящему тяжелым ударом.

— Черт возьми, — осторожно заметил я, — но и со всеми торговцами в нашем квартале та же история.

— Вы прекрасно понимаете, что я говорю вовсе не об этом, — ответил он. — И говорю о вашем настоящем деле, а не о вывеске. Взгляните фактам в лицо. Переезд поставщиков цветов, овощей и фруктов, а также молочных продуктов уже кончился. Что касается мяса, субпродуктов и птицы, то когда они тоже переедут в Ранжис, что же вам останется, кроме как хныкать и играть в гляделки? Три дюжины скупых, хоть и живописных, оборванцев и закрытые железными решетками «витрины» по всему кварталу. Вас зарезали, старина, и вы это знаете. Потому что тридцать или сорок тысяч бездельников, которые гнули спину в этом районе и которые делали большую монету, монету, тут же переходившую из рук в руки, слиняют отсюда и вместе с ними все, кто крутился вокруг них, — кутилы и гуляки, простаки и разини.

— Я, мадам Леонтина, слушал этого болтуна и у меня чесались руки. Но я сдержался. А Макс де Руйе продолжал говорить.

— Я не думаю, что вы пропадете, — сказал он. — Я думаю, что вы мечтаете перебраться в Ранжис. Доказательством этому служит, что вы уже открыли там бистро с тем же названием, что и здесь, для того чтобы не растерять клиентов. Тогда как остальные останутся с носом. Ранжис, этот, рынок 2000 года, лишен удобных переулков, темных подворотен и маленьких отелей для визитов. Я уверен, вы, конечно, найдете что-то там, что-то здесь, найдете какое-то решение, как-то прорветесь, но это будет лишь мелочевка, кустарничество, если хотите.

Я продолжал внимательно его слушать, но в какой-то момент заметил:

— Не понимаю, почему вы мне все это говорите.

— Ну как же, все понятно, — возразил он. — И вы это сами очень хорошо знаете. Вы не последний человек в этом квартале, Фернан, и более того, вы не пропадете. Ну хорошо, я буду говорить с вами современным языком. В каком-то роде даже завтрашним.

Вы ведь знаете, что такое информация, не так ли? Все канарейки кричат об этом. Информация касается и вас, так как наш компьютер знает все о ваших делах.

— М-м!.. Что вы сказали… Компьютер?

— Полностью. Больше не существует индивидуальных предприятий, и бизнес перешагивает границы. Для того и создан Общий рынок в рамках Европейского сообщества — для свободной циркуляции капиталов, людей, барахла и девочек. Одним словом, вы не сможете решить проблему Ранжис в том, что касается женщин, азартных игр и создания соответствующей организации, так как у вас нет ни капиталов, ни надлежащих специалистов.

— А у вас они есть? — спросил я его.

Тогда он наклонился ко мне, выждал некоторое время, чтобы раскурить сигару, и ответил:

— Безусловно, Фернан. У группы, которую я представляю, есть все. Вы видите перед собой представителя Европейского консорциума. Наш консорциум контролирует квартал Сан-Паули в Гамбурге, предприятия в Кельне и Дюссельдорфе. Это именно консорциум создал «Центры Эроса» в Гамбурге и Кельне, о которых вы, несомненно, читали в газетах. Здесь в Париже еще не вышли на европейский уровень. Просто жаль видеть, как такие важные в национальном масштабе отрасли, как проституция, азартные игры, защита честных коммерсантов остаются делом банд мелких преступников, которые тратят время на вооруженные ограбления и перестрелку.

Откровенно говоря, Фернан, в Семидесятые годы такое просто недопустимо. Наступают большие времена, и мы надеемся в перспективе вписаться в эту систему.

Леонтина и ее дочь выслушали этот рассказ внимательно и терпеливо. Вдова Гюстава Пеллера начала понимать, куда клонит Локар. Изабелла, захваченная рассказом, ждала продолжения, как в интересной передаче по телевидению, и уже заранее заплатила вперед, наполнив стакан рассказчика.

— Существует человек, — продолжал Макс де Руйе, — который, как нам показалось, достоин принять участие в этом крупном проекте, и этот человек — вы, Фернан, так как вы уже монополизировали большую часть такой деятельности в вашем квартале и получаете от нее свою долю. Вы можете оказаться для нас очень ценным человеком. Вот почему я пришел, чтобы предложить вам сесть в поезд будущего и прогресса.

— Но честное слово, мадам Леонтина, на меня это не произвело никакого впечатления. Все, что я понял, так это что боши предлагают нас колонизировать. Я не стал скрывать от него ход моих мыслей. Я ведь старый участник Сопротивления, мадам Леонтина, и старый легионер, кроме того. Я сказал ему, что я сражался против бошей всю войну и не буду продавать им мою страну двадцать пять лет спустя.

— Браво! — с энтузиазмом воскликнула Изабелла.

— И как он воспринял это? — спросила Леонтина, патриотизм которой был значительно более трезвым.

— Довольно неважно. У него исчезла его великолепная представительская улыбка, голос сделался резче, а взгляд похолодел. Тут я понял, что имею дело с уголовником, настоящим преступником, несмотря на его внешность солидного делового человека.

— Фернан, — сказал он мне тогда, — я боюсь, что ты не понял. Парни из консорциума — это не нищие полукровки. Они ворочают большими деньгами, у них счета в банке и им открывают такие кредиты, которые ты даже не можешь себе вообразить. Будешь ты стараться или нет, они все равно для начала обоснуются в Ранжис, так как это вытекает из анализа стратегии, проведенного компьютером, а ты останешься с носом, как и все остальные.

Одним словом, выбирай одно из двух: или ты идешь с нами или против нас. Среднего пути нет. Если ты идешь с нами, то тебе гарантировано место в административном совете, доля среди учредителей, привилегированные акции, документы на право присутствия и место в свите самого дьявола.

— А если я откажусь?

Он скорчил рожу под простака.

— Если ты откажешься, — сказал он мне тогда без всяких эмоций и без всякой злобы, — то тогда тебя придется прикончить, это тоже просчитал компьютер.

— Я, мадам Леонтина, боюсь угроз, и я очень вспыльчив. Разумеется, я не выдержал и заорал:

— Видал я твой компьютер, скажи ему, что я его…! — вот что я ему сказал. — Сколько я живу на свете, еще ни один колорадский жук не навязывал мне свои законы. И в твоих интересах поскорее смотаться отсюда, пока я действительно не рассердился.

Вот тогда взгляд Макса де Руйе стал совершенно ледяным.

— Хорошо, Игрок, — сказал он мне, — если ты намерен разыграть свои карты таким образом, это твое дело. Но я уверен, что ты выбрал плохую партию. Ясно одно, скоро ты получишь хороший урок. И после этого я приду опять. Я уверен, что ты изменишь свою точку зрения.

— Сволочь, — убежденно прокомментировала Изабелла.

— Вы просто мне не поверите, мадемуазель, — продолжал Фернан Локар. — Этот разговор заставил меня задуматься. Я сказал себе: «Они уже взяли за задницу североафриканцев, затем проделали то же самое с югославами. А теперь фрицы решили заняться рэкетом». В тот же вечер я принял свои меры предосторожности. Я расставил людей по местам для того, чтобы они глядели во все глаза и защитили мою конуру на улице Инносан, а также и здесь в Ранжис, а кроме того, и еще несколько заведений, в которых у меня есть интерес. Прошло несколько дней. Я уже начал говорить себе, что, может быть, этот Макс де Руйе всего лишь вульгарный болтун, а его консорциум… прошу прощения, мадам, но в этот момент консорциум нанес удар там, где я этого не ожидал.

— Да, это вполне возможно… — пробормотала вдова Пеллер. — Ну, хорошо! Из всего того, что вы рассказали, я начинаю смутно понимать, в чем дело…

* * *

На этот раз Изабелла Пеллер всерьез задумалась.

— Вся эта история полна напряжения, — прокомментировала она, — как в настоящих черных романах. Но признаюсь, что я не вижу связи с фирмой Пеллеров. Может быть, мама, ты мне кое-что объяснишь? Ведь я вижу, ты совершенно не удивлена.

— Моя маленькая, — серьезно сказала Леонтина, — тебе двадцать четыре года, в самом ближайшем будущем ты выйдешь замуж за очаровательного и симпатичного молодого человека, которому принесешь большое приданое, а некоторое время спустя и большое состояние. Будет справедливо, чтобы ты знала, откуда оно взялось.

И, заметив заинтригованное выражение лица молодой девушки, она продолжила:

— Профессия торговца на Центральном рынке всегда была очень прибыльной, особенно в том случае, когда он стоял во главе большого дела, как твой бедный отец, который играл одну из главных ролей на рынке торговли экзотическими фруктами во Франции. Но как следует оглянись вокруг себя. У нас есть эта квартира и еще несколько жилых домов в Париже. У нас есть Бенджамин и остальная прислуга. У нас есть «бентли», на котором мы можем ездить в наш маленький замок в Рувре или на виллу в Антибе. Ты одеваешься у Диора, для поездок у тебя есть твой «порше». Тебе никогда не приходило в голову, что это не так уж плохо, особенно для торговца с Центрального рынка?

— Да, конечно. Я думала, что папа — просто гениальный бизнесмен и что он очень умно вкладывает свои капиталы.

— Ну ладно, моя маленькая, это все правильно. Когда твой отец унаследовал дело Марселина Пеллера, своего собственного отца, шла война и наследство оказалось весьма скромным. Просто лавочка среди прочих мелких торговцев. Ты скажешь мне: это все получилось благодаря черному рынку, с которого он затем сумел с достоинством уйти. Но что же сказать о тех, которые накопили огромные состояния во время военных действий, а затем оказались на песке, не сумев приспособиться к трудным условиям мирного времени…

Она вздохнула. Фернан Локар поднял глаза к небу, призывая в свидетели Господа.

— Твой отец сумел найти выход. Доведя свой профессионализм до совершенства — а он стал виртуозом в своем деле, — он изучил ситуацию вокруг себя, в этом старом квартале, расположенном вокруг Центрального рынка, где он находился практически все свои дни. Он провел, как говорит твой жених, критический анализ рынка. И быстро обнаружил, что параллельно с официальной торговлей в павильонах и за витринами лавочек идет другая торговля, особенно в соседних улочках, с которой ты быстро познакомишься, если не будешь закрывать на нее глаза.

Да, конечно, я хорошо понимаю. На первый взгляд, это не очень красиво. Но грехи людей существуют с того времени, как стоит этот мир, и у твоего отца не было призвания реформатора. Для всех этих людей также не замедлили наступить трудные времена. Они верили, что золотой век наступит с освобождением Парижа в августе 1944 года и с приходом американцев, и они повели себя как стрекоза из известной басни, вместо того чтобы вести себя разумно, как пресловутый муравей. Так получилось, что вместо того чтобы начать все сначала, снова раскрутить дело…

— Да, многие вылетели тогда в трубу, — заключил с сожалением и важностью Локар.

— И именно тогда проявился гений твоего отца. У него были не только капиталы, у него были база, связи и организаторские способности, что и определяет талант. Самым искусным его ходом был союз с Фернаном, в кафе у которого собирались люди. Сам Фернан также обладал авторитетом и пользовался доверием окружающих.

— И он возобновил борьбу. Он купил бистро, начал играть на бирже, — добавил Локар.

— У него были компаньоны. Твой отец помогал людям, не скупился на советы. Фернан поддерживал порядок. И через несколько лет все, что происходило в районе между улицей Рамбюто и улицей Риволи, в той или иной степени проходило через нашу фирму…

— И наш квартал, мадемуазель, — с жаром добавил Локар, — никогда не знал подобного периода процветания и мира. Никогда никаких неприятностей, никаких историй. Настоящий маленький рай. Но когда закон набрал силу, нашлись необходимые пути, чтобы должным образом отреагировать на него…

— И на требования рынка, — заключила Леонтина. — Все шло прекрасно. В тесном сотрудничестве с Локаром твой отец вскоре стал располагать капиталами, которые позволили ему овладеть международными рынками фруктов, и он стал одним из самых крупных импортеров фруктов в Европе. Было совершенно нормально, что он тогда выделил Локару определенную долю в предприятиях Пеллера. Ты видишь перед собой компаньона твоего отца, Изабелла.

Хозяин кафе на улице Инносан покраснел, как школьник.

— Я знаю, что вам будет трудно в это поверить, — сказал он, — но я никогда не испытывал пристрастия к роскоши. Я жил в самом сердце Парижа, где я провел большую часть своей жизни. В шестнадцатом районе я буду чувствовать себя, как потерянный.

— Это не помешает мне, — жестко сказала Леонтина, — узнать, откуда возникло это состояние и кто радостно меняет свой счет в банке на счет Фернана.

Затем она с беспокойством добавила:

— Изабелла, дорогая, я надеюсь, что ты не была… скажем, шокирована тем, что память твоего отца…

Изабелла искренне рассмеялась.

— Мама, пожалей меня, ты опять начинаешь свою старую игру? Это меня всегда в тебе удивляло. Молодежь всегда охотно обвиняют в цинизме, но дело в том, что они учатся этому искусству у твоего поколения. Вот что главное. Эта деятельность… эта побочная деятельность папы? Тебе же не хотелось бы, чтобы я ее одобрила, не так ли? Сознаюсь, что я немного шокирована. Но ведь это ничего не изменит в тех условиях, которые существуют в обществе.

Ладно, что же касается чисто коммерческого плана, то все очень здорово придумано, молодцы! Я просто в восхищении. Все очень просто. Я всегда очень высоко ценила отца как делового человека и руководителя фирмы. Но теперь это зашло слишком далеко.

Говоря это, молодая девушка поднялась. Может быть, на какой-то миг нашу пару жуликов, собравшихся сблефовать в очередной партии в покер, задело не слишком приятное зрелище молодой интеллигентной девушки, намеренной заняться их ремеслом. Но она неожиданно обернулась, очень взволнованная.

— И я думаю, — добавила она, сверкая глазами, — что месье Локар прав. Все, что создал папа, это его дело. Много лет мы пользовались плодами его труда. Теперь наш долг их сохранить. Да, мы должны, мама. И я бы даже сказала больше: на нас лежит священный долг защитить Францию. Если мы позволим немцам завладеть нашим делом, один Бог знает, куда все это нас приведет.

В салоне на улице Ренуар установилась тишина. Леонтина сияла от радости и гордости. Фернан Локар, украдкой смахнув слезу, пробормотал:

— Браво, малышка!..

И немного погодя голосом, прерывающимся от рыданий, он добавил:

— А теперь… мы все вместе…

* * *

Женщина с головой, женщина высокого класса, вдова Пеллер первая вернулась к реальности.

— Патриотизм, — сказала она, — это прекрасно, но вначале все необходимо обдумать.

— Совершенно справедливо, — одобрила ее Изабелла, в свою очередь спускаясь с небес на землю. — Итак, что же мы имеем?

— Хорошо, мадемуазель, — кивнул Фернан Локар. — Так как переезд Центрального рынка был делом решенным, то Гюстав… Э!.. Я хотел сказать ваш отец быстро принял решение:

«Мой дорогой Игрок, — сказал он мне, — мы не можем идти против прогресса. И здесь нечего обсуждать, мы должны развернуть свое дело вновь в Ранжис и не только как торговцы».

Он немедленно принял все необходимые меры, чтобы разместить свою фирму в павильоне по продаже фруктов и овощей. У меня, со своей стороны, были средства, которые я смог вложить в одно из тамошних кафе. Конечно, понятно, что я назвал его «Фламбе».

— Очевидно, это было самое разумное решение, — заметила Изабелла.

— И потом, — добавил Локар, — следовало подумать о прикрытии. Я уже говорил, что мы, Гюстав и я, в какой-то степени афишировали наше желание перебраться в Ранжис. Это было лучший средством не привлекать внимания к другим нашим делам. Но, со своей стороны, я должен сказать, что ваш бедный отец не был настроен слишком оптимистически. По мере того как проходили недели, и видя как идут дела в Ранжис, он говорил мне:

«Игрок, дружище, может быть, дела и наладятся на несколько лет, но затем следует ожидать неизбежного спада».

— Вы только подумайте, мадемуазель, парень, который хочет немножко прогуляться с девушкой, не может обойтись без машины. Ему нужно сделать в оба конца десяток километров. Это приводит к тому, что возникают проблемы. Тогда как в наши времена все было так просто…

Я пытался кое-что устроить, только для постоянных надежных клиентов. Но это все была несерьезная работа. Я полностью разделял точку зрения вашего отца. Нужно было ждать годы, для того чтобы новая атмосфера выработала новые привычки.

— Но и мы, и вы должны знать, чего следует ожидать и в каком направлении двигаться, — заметила Леонтина.

— Ба! Мадам Леонтина, — возразил Локар, — вы же знаете, что я в своей жизни только и делал, что считал деньги. У меня же вкус к удачным и законченным делам, к повседневной работе, к веселой товарищеской обстановке. За всем делом следил Гюстав. Он знал свой квартал до кончиков ногтей. Ни одна девчонка, ни один жулик не могли ускользнуть от него. И потом, он осуществлял общее руководство. Все почтительно снимали перед ним шляпу. Он был «Месье Гюстав» как для простого покупателя, так и для Слима по кличке «Танжерец-убийца». И поверьте мне, он этого заслуживал.

Видите ли, мадемуазель, чувствовалось, что все это исчезнет вместе с переездом в Ранжис. Это была страница его жизни, которую он собирался перевернуть. Но я видел, как он мучается, этот замечательный человек. Вот это его и убило.

— Он видел, как разрывается его сердце, — с достоинством заметила Леонтина.

И словно пролетел тихий ангел.

— Короче, — сказала вдова Пеллер, обращаясь к дочери, — после смерти твоего отца мы обсуждали ситуацию, Фернан и я. Мы пришли к заключению, что торговое предприятие, которое я могу использовать, благодаря нашему прекрасному Корню, и то кафе «Фламбе», которое находится в Ранжис…

— И где цены не такие, как на улице Инносан, уж поверьте мне, — вмешался Локар.

— …что наши два дела, в которых мы взаимно сотрудничаем, в сумме могут в течение какого-то времени обеспечить нам необходимый капитал. Мы решили спокойно переезжать, и Фернану предстояло осторожно заняться восстановлением связей.

— К сожалению, — заметил Локар, — с появлением за спиной этих подонков все изменилось.

— Над нами нависла смертельная угроза, — сурово подчеркнула Леонтина.

— И эта угроза называется консорциум или уж не знаю как, и имеет определенное лицо: Макс де Руйе, — практично сформулировала Изабелла. — Послушайте, кто такой Макс де Руйе?

Фернан Локар беспомощно пожал плечами.

— Я никогда его не видел, никогда не слышал о нем, — признался он. — Следует признать, малышка… О!., мадемуазель: преступники в Париже составляют целый мир. Существуют разные категории, которые работают в различных областях, в различных кварталах. Я — специалист во всем том, что касается Центрального рынка. Я осмелюсь даже сказать, что я чрезвычайно осведомлен. Если что-то произойдет, то я буду знать об этом через десять минут.

Но в других местах… Жизнь ведь продолжается, вы понимаете? За двадцать пять лет, которые я провел на улице Инносан, поколения сутенеров, торговцев наркотиками, спекулянтов сменились от Монмартра до Елисейских полей. Эти типы выстроили свои империи от Сен-Дени до Левалуа. Предместья тоже изменились. Все очень сложно. Подумайте только, большой Париж насчитывает около десяти миллионов жителей. Как же вы хотите, чтобы я знал, откуда он взялся или чем он занимается, этот подонок?

Все, что я могу вам сказать: его трюк с информацией — вовсе не пустые враки. Значит, этот парень достаточно хорошо осведомлен. Атаковав меня своей бандой, точнее мои интересы в деле вашей матери, он тем самым сэкономил бы свой будущий капитал, удайся ему заставить меня покинуть павильон. В то же время он дал мне понять, что знает о нашей организации все. Он угрожает вашей матери в такой же мере, как и мне.

— Да, действительно, все это очень серьезно, — поднялась со своего места Изабелла. — Вы действительно верите, что это он подложил нам бомбу с часовым механизмом?

— Хотелось бы знать, — с горечью сознался Локар. — У меня нет никаких возможностей расследовать это. Вы представляете себе, как мы с вашей матерью явимся под руку в комиссариат полиции и заявим: «Того, кто причинил нам ущерб, зовут Макс де Руйе».

«Ах, так! — скажет мне полицейский. — И почему же он ищет с вами ссоры?»

— Потому что мы являемся главарями банды в квартале Центрального рынка…? Ну, и чего мы сможем так добиться? Он уверен в своей безнаказанности, этот Макс, и мадам Леонтина, как и я, оба мы сейчас в полном тумане.

— Как бы не так! — заметила Изабелла. — Ну, ладно! Я, по крайней мере, знаю, что вам нужно. Вам нужен технический консультант. Вам нужен продувной жуликоватый парень, который хорошо разбирается в таких делах. Вам нужен Гедеон Шабернак.

В своем кресле в стиле Людовика XVI Леонтина неожиданно подпрыгнула так, словно обнаружила под своим сидением острую булавку.

— Твой жених? — воскликнула она. — Но я надеюсь, ты не сошла с ума, моя дорогая. Ты же не намерена рассказать ему о всех наших делах?

— А почему бы и нет? — совершенно спокойно спросила девушка.

— Но как ты не понимаешь… Такая семья, как его… Это же приведет к разрыву!

Изабелла стукнула крепко сжатым маленьким кулачком по столу и топнула ногой.

— Ну ладно! С этим я разберусь сама. Разве Гедеон любит меня из-за того, что делал папа, или из-за меня самой? Разве он завтра откажется от денег, составляющих мое приданое? Если он это сделает, то я сама первая разорву помолвку.

Неужели ты думаешь, что то, что ты мне рассказала сегодня, я буду хранить только для себя? Прятать это от человека, который значит для меня больше всего в жизни, как какой-то постыдный секрет? Никогда. Гедеон и я составляем одно целое, как два пальца одной руки.

Затем, несколько смягчившись, она призвала в свидетели Фернана Локара, немного изумленного столь резким высказыванием.

— Послушайте, месье Локар, объясните ей. Пусть у Гедеона Шабернака, моего жениха, немного смешное имя. Его отец — инженер, гениальный исследователь, но совершеннейший чудак, если вы понимаете, что я имею в виду. Он адвентист седьмого дня и решил дать своему сыну имя пятого судьи Израилева, который освободил евреев от ига медианитов и у которого было семьдесят сыновей. Это было в тринадцатом веке до Рождества Христова. Его называют также йороваалом, врагом Ваала, так как он разрушил алтарь, посвященный этому языческому богу.

— Черт возьми! — воскликнул ошеломленный Фернан.

— Как я вам уже говорила, Гедеону скоро тридцать. Сначала он защитил докторскую степень по праву, а затем по экономике. Таким образом, он и юрист, и экономист. Он работает адвокатом в фирме месье Варикура в одной из самых знаменитых частных контор Парижа. Он унаследовал интеллект своего отца. Ему нет равных в поиске решения самых запутанных проблем. Более того, в своей адвокатской конторе он располагает такими средствами для расследования, которых у вас нет. Что вы думаете об этом, месье Фернан?

Локар почесал свои редкие волосы и взглянул украдкой в сторону Леонтины Пеллер. Изабелла продолжала настаивать:

— Вы оба поймите меня. Вы столкнулись с новой проблемой, которая ускользает от вас, так как она выходит далеко за пределы Центрального рынка. То, что вам нужно, — это человек, который сможет посмотреть на эту проблему новыми глазами, непредвзято, который сможет вписать ее в перспективы Европы, так как именно с этой стороны атаковал вас Макс де Руйе. И я уверена, что Гедеон именно такой человек.

— Честное слово, — воскликнул Локар, подчиняясь настойчивому взгляду молодой девушки, — в ваших словах есть резон, Изабелла.

Она повернулась к матери. Леонтина готова была отказаться от своих возражений.

— Пусть будет так, — сказала она. — Введи его в курс дела, но… но строго по секрету, я надеюсь, что это понятно и без слов.

Изабелла бросилась на шею матери.

— Не беспокойся, моя милая мама, — сказала она, обнимая и целуя ее. — Я обедаю с ним сегодня вечером. Скоро ты сможешь оставить свои заботы о наследстве отца. Клянусь тебе, что этот Макс де Руйе еще пожалеет…

Глава третья

Три часа утра… Только чуть распогодилось. Мелкая, холодная изморось окутывала Ранжис, образуя неясные ореолы вокруг неоновых реклам кафе на главной улице.

Мрачный силуэт десятиэтажного административного здания доминировал над океаном теней, отбрасываемых пунктирными линиями мертвенно-бледных флюоресцентных уличных фонарей.

Жизнь концентрировалась вокруг открытых павильонов, словно для того, чтобы лучше бороться с пронизывающим влажным холодом. Покинув стоянки, большие и малые грузовики выстроились в длинные очереди вдоль автострад, пересекающих огромные пустые пространства, заваленные строительным мусором, и строительные площадки. В Ранжис еще оставались некоторые незаконченные строения. «Национальный рынок» еще был немного великоват для своих оборотов.

Напротив, в павильоне ЕЗ сделки шли полным ходом. Гедеон Шабернак оставил свой «мустанг» на автостоянке возле улицы Труа-Марше. Идя следом за Изабеллой, он миновал податливую пластмассовую дверь и широко раскрыл глаза. Как и все парижане, он прекрасно знал Центральный рынок, но в Ранжис попал первый раз. Вместо привычного полумрака он оказался в просторном прямоугольном сооружении, залитом ослепительным светом, где нагромождения апельсинов из Испании, томатов, сладкого перца из Марокко, калифорнийских яблок, бананов из Гвинеи, авокадо из Израиля, ананасов с Мартиники создавали роскошный натюрморт, переливавшийся всеми цветами радуги.

Вместо очаровательной анархии, царившей на Центральном рынке, где полуночники с трудом удерживали неустойчивое равновесие между лужами и ящиками, на этом рынке был строжайший порядок под совсем еще новыми вывесками. По центральной аллее непрестанно двигались электрокары и, нагруженные, исчезали за двойными раздвижными дверями, чтобы, как тот таинственный поезд из известного фильма, тотчас вновь появиться уже пустыми.

Забавную ноту в общую картину рынка вносили закутанные покупатели, разъезжавшие по узким дорожкам на складных велосипедах. Некоторые из них умудрялись, стоя на одном месте, выделывать такие акробатические трюки, которые были вполне достойны цирка братьев Бульоне.

Говор кишащей на рынке толпы, шум разгрузки и погрузки поднимались к безликим сводам из бетона, стекла и стали, которые таинственным образом перемешивали их, перераспределяли и превращали в неразборчивое эхо.

В этой ярко освещенной и шумной звуковой раковине было что-то искусственное и беспокойное. Если кто-то и дрожал в этом помещении, обогреваемом инфракрасными лучами, то не столько из-за температуры окружающего воздуха, сколько из-за ночи, подступившей со всех сторон к павильону ЕЗ.

Старый рынок, старые холодные и мрачные лабазы «Чрева Парижа», несмотря на все их сквозняки, были окружены теплым и живым поясом бесчисленных бистро, где смешивались ароматы свежего кофе, жареного картофеля и красного вина. Повсюду вокруг дышал Париж, как огромный дружелюбный и чувственный зверь.

А через двойные двери этой искусственной вселенной проникал только ветер Орли, ветер Тиэ, свистевший над холодными автостоянками Ранжис…

Помещения фирмы Пеллера выглядели довольно странно. Разбитые витрины и изуродованные оконные и дверные проемы контор были заколочены картоном и фанерой. Виктор Корню и двое бухгалтеров, очень стесненно чувствовавшие себя в пальто, работали за временными столами с вычислительными машинами, принесенными из дирекции рынка.

Груды ломаной мебели были расчищены и продажа велась с помощью оборудования, присланного другими торговцами, проявившими дружескую солидарность в связи с тяжелым ударом, обрушившимся на одного из них. Что же касается клиентов, то они были тут как тут. Они толпились вокруг предлагаемых продуктов, энергично обсуждая произошедшее накануне. В том, что они выбрали именно эту ночь для покупок, известную роль сыграло и любопытство.

Рассекая толпу, Изабелла проложила себе дорогу к штаб-квартире Пеллера, сопровождаемая верным Гедеоном Шабернаком. Не без некоторых трудностей она добралась до Виктора Корню и была вынуждена повысить голос, чтобы ее услышали.

— Виктор, я хочу представить вам своего жениха, месье Шабернака, который хотел бы познакомиться с оценкой размера убытков.

Мужчины пожали друг другу руки. Контраст между ними был поразительным. Потрепанный, слегка сутулый пятидесятилетний ветеран почти на целую голову возвышался над молодым адвокатом. Но именно смешной и нелепый наряд этого последнего здесь, в самом центре сделок выглядел анахронизмом. Гедеон Шабернак был одет в пальто цвета морской волны типично британского покроя. В вырезе пальто была видна безукоризненная сорочка со стоячим воротником и галстук в полоску. Узкая черная шляпа с приподнятыми полями заставляла вспомнить о Сити, так же, как и черные башмаки на тонкой подошве.

Однако несмотря на всю суровость внешнего вида типичного бизнесмена открытое улыбающееся лицо молодого человека вызывало естественную симпатию. Из-за стекол очков в роговой оправе сверкал взгляд, полный юмора.

— Добро пожаловать, мадемуазель, месье, — сказал Корню. — И хотя повреждения еще не совсем заделаны, но вы можете пройти сюда, за деревянную перегородку…

— Во всяком случае, — с удовлетворением констатировал Гедеон, — торговля не пострадала. И так бывает каждую ночь?

— Почти, — с гордостью ответил старший приказчик. — Фирма Пеллера — одно из самых крупных здешних предприятий. Наша клиентура многочисленна и постоянна, так как покупая здесь, они получают надежную моральную гарантию: легендарную честность покойного отца мадемуазель Изабеллы.

Должен, однако, признаться, что в эту ночь мы побили все рекорды. Вы же знаете, каковы люди… Все выглядит так, словно после взрыва бомбы, и каждый считает необходимым сделать покупку именно у Пеллера. Действительно, дела идут блестяще. Единственное неудобство заключается в том, что каждый клиент ждет, что вы с ним немного поболтаете и расскажете ему, что здесь произошло.

— Черт возьми… поставьте себя на их место, — воскликнул Гедеон Шабернак с обезоруживающим простодушием. — И, между нами, вы ведь сами — герой всего события, так как, если верить Изабелле, вы чуть было не пострадали.

Он был неотразим. Его вид новичка, студента одного из привилегированных учебных заведений, вроде Эколь Нормаль, просто вызывал на откровенность. Виктор Корню важно выпятил грудь.

— Да, месье, — сказал он, — не говорите! До сих пор при мысли об этом я покрываюсь холодным потом. Вы только подумайте! Обычно я ухожу в 9 часов 30 минут. Но вчера, во вторник, выдался очень напряженный день. Я отпустил персонал и для того, чтобы привести в порядок все счета минувшего дня, не покидал павильона до десяти. Сопоставив все обстоятельства, я пришел к выводу, что взрыв прогремел, когда я еще не добрался домой. Представьте себе, если бы тот мерзавец ошибся при установке механизма чертовой бомбы…

— Понимаю, — сочувственно поморщился Шабернак. — А почему вы уверены, что бомба была с часовым механизмом?..

— Черт возьми!.. Я рассказал все полиции, вы ведь знаете. Следователи думают, что бомба была с часовым механизмом. К счастью для меня.

— Да, это очевидно, — адвокат добродушно и немного глуповато усмехнулся. — Я хотел сказать… вы не думали о том, что кто-то мог подложить бомбу после вашего ухода?

— Ну, этого не может быть, — с категорическим видом заверил Корню. — Уходя, я уношу ключ от конторы с собой. Она вновь открывается только после обеда, и это делает уборщица, которая работает у месье Пеллера более двадцати лет и, конечно, имеет свой собственный ключ. Нет! Это совершенно очевидно. Бомба была подложена вечером после открытия рынка, но до моего прихода. Скажем так… между 9 часами вечера и полуночью. Это как раз то время, когда в конторе работают два человека, которые следят за прибытием грузов и потому оставляют контору пустой и открытой на довольно долгое время.

— И вы всю ночь работали на вулкане! — воскликнул восхищенный Гедеон Шабернак. — Ну, вы — герой, месье Корню. Изумительно. Герой…

Осаждаемый подчиненными и покупателями, Виктор Корню подумал некоторое время, но потом, наблюдая как адвокат удаляется в толпе под руку с Изабеллой, пришел к выводу, что «он немного с придурью», этот жених дочери патрона.

* * *

Молодым людям нужно было только пересечь авеню, освещенную холодным светом флюоресцентных уличных фонарей, чтобы оказаться возле кафе «Фламбе» — вариант Ранжис 1970 года.

Новое кафе Фернана Локара представляло собой функциональное кубическое здание из стекла и бетона, стоящее в потоке света, кульминацией которого была красная вывеска в виде сверкавшей и поворачивающейся под любыми углами стилизованной «морковки», сообщавшей, что именно здесь находятся представители дирекции рынка. Кафе «Фламбе», как близнец, напоминало остальные кафе, расположенные вблизи от рынка: «Албан-Дюпон», «Этуаль», «Ле Марешар», «Ле Грийон», «Ля Мармит» и несколько десятков других. С забитых автостоянок издали были видны эти островки света, представлявшие собой большие прозрачные кубы, за окнами которых люди двигались, как рыбы в аквариуме.

Когда вы входили, то в лицо вам ударяло тепло, наполненное голубоватым дымом и неповторимой смесью ароматов кофе и кальвадоса, к которой примешивался незаметный запах новой краски и дезинфицирующих средств. Он был почти неуловим. Может быть, следовало внимательно принюхаться, чтобы его обнаружить, но он был, как и та черная сырость, оставшаяся за стенами, с которой приходилось бороться несколькими мгновениями раньше.

Казалось, что все человечество собралось у стойки бара. Оптовые торговцы, огородники, их персонал и их клиенты, водители грузовиков и транспортеров, грузчики. Большинство здесь составляли мужчины, но было и несколько женщин, солидно одетых в меховые сапожки и шапки и закутанных в шарфы.

За большой стойкой работало трое официантов. У них не было ни секунды передышки. Все пили неразбавленное вино. Рюмка сухого вина храбро отстаивала свою территорию, соперничая с выпитым кофе, и дискуссии становились все громче, подкрепляемые восклицаниями, междометиями, окликами. Тепло кафе «Фламбе», как и свистевший снаружи ветер, объединялось с алкоголем, чтобы расцветить лица, заставить порозоветь щеки и заблестеть глаза.

В конце стойки на перпендикулярной стороне здания находился зал. Среди столиков, накрытых скатертями в белую и красную клетку, сновали две официантки. Здесь обедали, заказывая луковый суп. Посетители были самыми разношерстными. Несколько торговцев обсуждали сделку за дежурным блюдом. Приехавшие из Парижа ночные гуляки с грехом пополам пытались возродить атмосферу Центрального рынка. В углу Изабелла и Гедеон заметили двух мужчин со смуглыми лицами и мрачными взглядами, явно не принадлежавших ни к первой, ни ко второй категориям посетителей.

— Телохранители Игрока, — прошептала девушка своему спутнику.

Фернан Локар находился за окошечком табачного киоска. Как у дирижера оркестра, у него были уши и глаза повсюду, он бдительно наблюдал за обоими залами, распределяя пачки сигарет, получая деньги из-за стойки, складывая ресторанные фишки.

Увидев вошедшую дочь Гюстава и адвоката, он с трудом слез со своего табурета, жестом передав свои полномочия рыжеволосой девице, которая резала хлеб неподалеку от него у выхода из заведения. Он указал вновь вошедшим на свободный столик, на ходу похлопал по спине одну из официанток.

— Кики, малышка, принеси нам бутылку шампанского. За мой счет, понятно? И последи, чтобы нам не мешали.

Они втроем уселись за столик. Гедеон Шабернак деликатно положил шляпу на стул возле себя, украсил ее парой кожаных перчаток и наклонился вперед.

Он готов был дать свою первую консультацию по делу Пеллера-Локара против консорциума.

Мужчины, молодой и старый, улыбаясь, посмотрели друг на друга. Рукопожатие, которым они обменялись, после того как Изабелла их представила, было крепким и искренним. Несмотря на все их внешнее несходство, один — с внимательным лицом известного доктора права, другой — со своей пресыщенной рожей старого хозяина корчмы, которого уже ничто не может удивить, они понравились друг другу. С первого взгляда между Фернаном Игроком и Гедеоном Шабернаком установилась взаимная симпатия.

У адвоката не было заметно ни тени смущения. Он выслушал без малейших эмоций свою невесту, рассказавшую о несколько неожиданных закулисных сторонах деятельности ее отца. И поскольку она попросила его помощи, он весело ответил:

— Я согласен, моя повелительница. Это внесет некоторое разнообразие в мою деятельность, которая заключается в том, чтобы помогать всяким важным шишкам обманывать конкурентов, если только этим конкурентом не является государство. Что же касается дел, которыми занимались твой достопочтенный отец и его друг Локар, то они не более аморальны, чем те, которыми мне обычно приходится заниматься. И мне кажется, куда более интересны… — добавил он голосом, полным энтузиазма.

— Изабелла ввела вас в курс дела? — с некоторым беспокойством спросил Локар.

— Я думаю, что она ничего от меня не скрыла, — сказал Гедеон. — И мне хотелось бы побывать на месте, чтобы самому оценить причиненный ущерб.

— Следует признать, они неплохо распорядились имуществом, эти подонки, — мрачно прокомментировал Игрок. — Что вы думаете об этом, глядя со стороны?

— Прежде всего, — сказал Шабернак, — необходимо защитить вас от двух опасностей. Немедленно нужно принять меры против повторения покушений, подобных вчерашнему. А в более длительной перспективе — против захвата вас этим так называемым консорциумом, существование которого так драматически подтвердилось. Вы согласны со мной?

— Конечно, — кивнул Локар. — Но мы не знаем, с какой целью все это было затеяно.

— Действительно, в обоих случаях дело сводится к Максу де Руйе. Мне казалось, что он должен был как-то объявиться вчера после обеда.

— Мне тоже, — признался Локар. — Меня удивляет, что он до сих пор этого не сделал. Должен вам признаться, что меня это несколько беспокоит.

— Конечно. Но в любом случае он не станет затягивать с возобновлением контакта. Иначе вся история со взрывом бомбы просто не будет иметь никакого смысла. И если он тянет, то, по моему мнению, просто для того, чтобы вас немного помариновать. Чтобы каким-то образом подчеркнуть опасность и напряженность ситуации.

— Но что я ему скажу, когда мы снова увидимся? Что, несмотря ни на что, мы не сдадимся?

— Я совершенно убежден, что мы не сдадимся, — авторитетно заявил Гедеон. — Я вижу, что у вас здесь есть свои люди. Полагаю, что такие же люди есть и на улице Инносан…

Локар кивком подтвердил.

— Ну, ладно! Когда он возобновит с вами контакт, абсолютно необходимо, чтобы вы постарались выиграть время и заполучить его адрес. Это очень важно. Со своей стороны, я постараюсь выяснить, что удалось установить полиции. Мне это будет достаточно просто. Так получилось, что адвокатская контора, в которой я работаю, консультирует страховую компанию фирмы Пеллер. Я попытаюсь получить их досье.

— Это неплохо. Однако даже если допустить, что я смогу обнаружить этого типа, мне не удастся долго водить его за нос.

— Конечно, нет, — решительным тоном заявил Шабернак. — Лучшим средством защиты является контрнаступление. Для того, чтобы обескуражить этих немцев, следует перейти в контратаку, если только эти немцы действительно существуют, а затем…

— Затем?

— Затем! Идти в ногу со временем, старина. Истратить все, что было отложено в связи с переездом рынка. Смотреть широко и попытаться представить себе сенсационный проект, достойный Парижа и Франции, месье Локар.

И для того чтобы несколько ошеломленный хозяин кафе его понял, он склонился к нему.

— Вы представляете себе, что когда Ранжис начнет функционировать на полную мощность, вас будет здесь, как и раньше в «Чреве Парижа», около тридцати тысяч человек, располагающих значительными капиталами? Вы знаете, что происходит каждые двадцать четыре часа в аэропорту Орли, по ту сторону автострады? Что может быть общего между этими бравыми ребятами и международными путешественниками?

Желание отдохнуть. Вы должны предоставить им эту возможность. Необходимо только немного воображения для того, чтобы связать эти два огромные комплекса, создав самое колоссальное в Европе предприятие разнообразных развлечений, в которое вы, без сомнения, привлечете весь Париж, так как у вас здесь полным-полно автостоянок. Вы не отдаете себе в этом отчета, Локар. При всем своем динамизме это предприятие разорит Монмартр, Монпарнас и Елисейские поля одновременно.

— Ну уж вы скажете, — протянул изумленный Локар. — Однако для непрофессионала вы неплохо соображаете. Это нужно обмыть.

Он вытащил пробку из бутылки «Дом Периньон» и умело наполнил бокалы. Они чокнулись, и Локар со знанием дела прищелкнул языком. Лицо его чуть порозовело.

— Но все это не так просто, — сказал он, — представьте, что нам удастся обезвредить этого Макса де Руйе и его шайку, но где вы найдете те огромные капиталы, которые нужны для осуществления такого грандиозного предприятия?

— Послушайте, месье Локар, — сказал Гедеон, обращаясь к нему как к клиенту. — Кто даст вам взаймы хотя бы су для создания ваших подозрительных отелей на улице Кинкампуа или на улице Сен-Дени? Совершенно очевидно, что никто, и поэтому вы обречены на самофинансирование, иными словами, как вы сами понимаете, на очень скромное существование.

Но с того момента, когда вы начнете получать прибыль или просто разрабатывать нечто действительно крупное, весь мир сразу же окажется у ваших ног, все крупные банки, католические, протестантские или еврейские, французские или американские. Необходимо работать так, словно вы собираетесь построить отель типа «Хилтон» для развлечений. Да, именно типа «Хилтон-отеля».

Однако поверьте, я не ясновидец. В настоящее время самое важное — противостоять противнику, а, как говорят бельгийцы, единство придает силы. Мы обсудили этот вопрос с моей будущей тещей и пришли к выводу, если вы согласитесь с нами, что в принципе необходимо устроить совещание с главными… партнерами в вашем секторе экономики.

— Действительно, мне тоже кажется, что это необходимо, — поддержал его Локар. — Вы наметили, кого следует пригласить?

Гедеон Шабернак вытащил свою записную книжку.

— Видите ли… Речь идет о месье Рене, Рене из Нанта, и месье Морисе, Моряке.

— Да, они основные заправилы в этом рэкете.

— Затем, месье Слим или Селим… я точно не знаю.

— Танжерец-убийца, — уточнил Локар. — Да, это он заправляет почти всеми девочками. У него большой авторитет в своей среде.

Адвокат кивком дал понять, что принял его слова к сведению.

— И наконец, — сказал он, — месье Леони, Тино Леони.

— Главарь всех картежников, — прокомментировал Игрок. — Мне кажется, что это разумно. Мадам Леонтина действительно знает свой мир. Поговорить, чтобы объединиться и создать военный совет. Мне следует их предупредить. На какое время намечена встреча?

— В принципе на послезавтра в поместье мадам Пеллер, о’кей?

— О’кей. К тому времени, может быть, мне удастся повидаться с Максом или напасть на его след.

— Будем надеяться, — сказал Гедеон Шабернак, осушая свой бокал.

Фернан Локар последовал его примеру.

— Знаете, моя маленькая Изабелла, — сказал он, поставив бокал на место, — мне нравится ваш жених. У меня складывается впечатление, что вам посчастливилось найти парня что надо.

Глава четвертая

Совещание состоялось в среду в 15 часов в Рувре в старой усадьбе Пеллеров. Гюстав купил ее в 50-е годы у одной из местных благородных семей, которые вот уже два или три поколения как перебрались в Париж и которых вторая мировая война окончательно разорила. Совершенно очевидно, что для ее восстановления нужно было вложить значительные средства: вся кровля была в дырах, а стены сильно разрушены, но небольшой парк на берегу реки был изумителен. Гюстав в то время уже крепко стоял на ногах и все было у него впереди. В то время ему было всего лишь сорок пять лет. Он делал большие дела, и никто не мог на него пожаловаться.

По-прежнему шел дождь, но в погоде наметилось явное изменение к лучшему. Со стороны реки перед фасадом дома, на дорожке, окаймлявшей газон и посыпанной толстым слоем гравия, были скромно припаркованы автомобили. «Бентли» мадам Леонтины, прибывшей из Парижа в сопровождении Фернана Локара. Им понадобилось менее часа для того, чтобы доехать сюда по автостраде. Далее стоял «мустанг» Гедеона Шабернака. Он приехал вместе со своей невестой. Третьим автомобилем был «мерседес 230», принадлежавший Слиму, вместе с которым приехали и остальные трое участников совещания.

Библиотека Гюстава Пеллера выходила прямо в парк. Пройдя через застекленную дверь, пробитую в старой стене, увитой плющом, можно было спуститься по трем ступеням широкого крыльца. Комната была обставлена в английском стиле с высаженными в кадках пальмами и старинными гравюрами на стенах. Книжные полки были заставлены книгами, приобретенными на распродажах, но благодаря помощи солидных экспертов.

За большим рабочим столом с неоспоримой уверенностью председательствовала Леонтина Пеллер. По правую сторону от нее сидел Фернан Локар. Слева — Гедеон Шабернак, технический консультант и будущий зять. Остальные четыре кресла были заняты представителями сферы обслуживания, поскольку они эффективно осуществляли обслуживание клиентуры, хотя и несколько специфичное.

Наиболее примечательным из всех присутствующих был смуглый субъект с рубцом от ножа на лице. Его стройность граничила с худобой, но у него явно был великолепный портной: его костюм, немного слишком светлый для сезона, выгодно оттенял его фигуру, максимально подчеркивая стройность, но расширяясь на плечах и на груди.

Действительно, для Слима элегантность была характерной чертой. Хотя в данный момент его искаженные черты лица явно отражали дурное настроение, это чувствовалось и по мрачному взгляду. Его звали Слим, что соответствовало его телосложению и напоминало прозвище одного из персонажей Питера Чейни — Слима Кэллагена, фамилия которого была бессовестно присвоена министром внутренних дел лейбористского правительства в Лондоне. Но его с тем же успехом можно было бы звать и Селимом. Так как если одни считали его французом родом из Алжира, то другие были уверены, что он араб, и эта неопределенность так и оставалась.

Совершенно очевидно было лишь то, что прошлое Слима — или Селима — было тесно связано с марокканским городом, расположенным неподалеку от Гибралтарского пролива, еще недавно космополитическим и международным. Это обстоятельство, а также его склонность играть с холодным оружием, дали ему остроумную кличку Танжерец-убийца. Он олицетворял власть в среде сутенеров, чей «персонал» оккупировал тротуары в квартале Центрального рынка.

Рене из Нанта и Морис-Моряк были похожи друг на друга как двоюродные братья, если не как родные. У них был тот характерный вид, который вырабатывается склонностью к насилию и жестоким решениям. И тому и другому было около 35 лет, оба коренастые, с низкими лбами, оба они постепенно прибрали к рукам всю торговлю наркотиками в квартале. Они держали в руках весь рэкет по защите торговцев, который был, конечно, не таким всеобъемлющим, как в городах Соединенных Штатов, но значительно более процветающим, чем представляли себе несведущие люди.

Все хозяева гостиниц или баров в скромных закоулках, все содержатели бистро и девицы, которые вели там свои переговоры, раскошеливались, правда, неохотно. Трудности Рене из Нанта и Мориса-Моряка (прозванного так за его службу в морской пехоте) были не менее очевидны: родившись уголовниками, они ими же и умрут. Они были неспособны подняться над своим окружением. Это уж была особенность их природы.

Совсем по-другому обстояло дело с Тино. Цезарь Леони получил свое прозвище за медовый голос, очень похожий на голос знаменитого тенора, его соотечественника. Леони был небольшого роста, с привлекательным овальным лицом. И если присмотреться повнимательнее, то можно было бы заметить определенную тенденцию к одутловатости по мере его приближения к сорока годам. Он обладал сдержанной элегантностью, характерной для тех, кто привык вращаться в богатых кругах. Его главными качествами, характерными для профессионального игрока, были: спокойствие, хладнокровие, абсолютный контроль за движением каждого мускула.

Такой человек, как Тино, во время последней войны перенес в парижскую среду все авантюрные замашки, характерные для корсиканцев. Если раньше они были бесспорными королями, то теперь их постепенно заменили в контроле за девицами выходцы из Северной Африки. Затем появились югославы, которые постепенно, кусочек за кусочком, отгрызали от их империи, монополизировав сначала марихуану, затем постепенно наложив руку и на героин.

Областью, принадлежавшей почти исключительно сыновьям острова Красоты, еще оставались азартные игры, но и здесь им становилось все труднее сохранять свое место. С вершины, какой являлись элегантные круги из кварталов вблизи Плас Этуаль, цепь игорных домов опустилась до тайной игры в покер в задних комнатах забегаловок в квартале Центрального рынка.

Здесь-то и заключалась основная сфера деятельности Тино. Он не обладал качествами, необходимыми крупному главарю. Он был не слишком интеллигентен и следовал за развитием своей профессии, не переступая ее границ. В результате именно он с наибольшей поспешностью явился на совещание в Рувре. Он почти инстинктивно чувствовал, что его будущее связано с Ранжис.

За маленьким соседним столиком в нише окна скромно сидела Изабелла с блокнотом для стенографирования в руках, представляя тем самым секретариат совещания. Для этого она была прекрасно подготовлена. Ее отец Гюстав Пеллер, который никогда не забывал о реальностях повседневной жизни, сделал так, чтобы она, несмотря на ее состояние, окончила высшую экономическую школу; тогда в случае необходимости она могла бы обеспечить свое существование.

* * *

Леонтина Пеллер бросила взгляд через застекленную дверь на газоны, очищенные на зиму вокруг черных стволов, блестевших под дождем. После того как Гюстав купил эту усадьбу, она вложила немало сил в ее благоустройство. У парка, который представлял собою дикие джунгли к тому времени, когда они стали его владельцами, так же, как и у большого дома, было свое прошлое, которого она не могла себе представить, прошлое, которое было чужим, но с которым она покончила, тогда как вилла в Антибе оставалась только местом, где она проводила отпуск.

В течение последних месяцев за время своего вдовства она много раз размышляла над тем, не угрожает ли переезд в Ранжис существованию усадьбы в Рувре. Опасность стала особенно очевидной после взрыва бомбы…

Но сейчас она быстро взяла себя в руки, оглядела гостей и открыла заседание.

— Господа, — сказала она высоким и чистым голосом, — я взяла на себя инициативу собрать вас всех вместе, так как мы оказались в очень трудной ситуации.

В прошедшие годы между нами установилось весьма плодотворное сотрудничество. В своих делах вы всегда находили необходимую вам поддержку и содействие. В свою очередь мой муж и месье Локар смогли, благодаря вашему доверию, создать организацию, которая, я не боюсь этого сказать, своим благотворным влиянием воздействовала на весь квартал Центрального рынка, следовательно, и на Париж, а за пределами Парижа и на всю страну.

Для всех нас уход из старого квартала Центрального рынка и переезд в отдаленный Ранжис означал очень тяжелый удар. Убежденные в том, что ничто не может остановить прогресс, мы все встретили перестройку со смелостью и реализмом. В то время как мой муж подтвердил неизменность существования своего торгового предприятия, месье Локар перевел туда свое заведение «Фламбе».

В том же, что касалось нашей деловой активности, до настоящего времени мы могли предпринимать только локальные и изолированные действия. В какой-то степени, господа, это означало возврат к кустарничеству и индивидуализму.

В этот момент взгляд Леонтины остановился на Танжерце-убийце, который слушал, стиснув зубы и нахмурив брови.

— Я уж не говорю о том, — подчеркнула она со всей решительностью, — что такая перспектива не могла никому показаться привлекательной. Я прямо говорила всем, что в данном случае их расчет неверен. Во времена огромных монополий индивидуальные занятия на любительском уровне, если и могут принести немедленные прибыли и создать впечатление, что вам удалось удачно выпутаться из игры, непоправимо обречены в долгосрочном плане. Мы должны понимать, господа, что если мы останемся едиными, объединенными в солидной организации и если мы не позволим обстоятельствам взять над нами верх, то мы будем продолжать двигаться вперед.

Она сделала паузу, чтобы подчеркнуть значительность своего заявления. Никто не проронил ни слова, включая и Тино, который попытался аплодировать.

— Все это было справедливо, — продолжала Леонтина голосом, в котором чувствовалось известное напряжение, — до последнего времени. Вы все знаете, что произошло. Месье Локар вам все уже объяснил. Ему нанес визит человек по имени Макс де Руйе, который сказал, что он уполномочен некоей германо-американской группой предоставить ему выбор между полной капитуляцией и простым и окончательным поглощением.

Как вы несомненно уже знаете, месье Локар отнесся к этому визиту как к простой попытке шантажа или рэкета. Он послал своего посетителя к черту. Спустя несколько дней произошел взрыв в торговой фирме Пеллера в Ранжис.

Это доказывает, по крайней мере, три вещи, как хорошо отметил месье Шабернак в своей беседе со мною. Во-первых, что эмиссар, посетивший месье Локара, совершенно не намерен шутить. Во-вторых, что он прекрасно осведомлен, так как очевидно, что он хорошо знает о связях между моим покойным мужем, Фернаном и… всеми вами, господа. В-третьих, совершенно очевидно, что наши противники чертовски умелые люди. Они ударили не напрямую, атаковав не просто вдову, но тот сектор моей деятельности, который следователям будет трудно связать с вами.

— Вы хотите сказать, что этот парень намеревался нас пощадить? — спросил удивленно Рене из Нанта.

— Именно так. Но только сначала, так как все вы являетесь его добычей, его будущим капиталом. Затем он намерен нас разъединить, создав у вас впечатление, конечно, совершенно ложное, что опасность угрожает только мсье Локару и мне.

— Это неправда, — с вызовом заявил Танжерец-убийца.

— Я надеюсь доказать все это вам еще до конца нашей встречи, — возразила Леонтина, собрав в кулак все свое спокойствие. — Во всяком случае, в этих обстоятельствах мы предприняли два необходимых шага. Сначала мы обратились к месье Шабернаку. Я не буду скрывать от вас, что он мой будущий зять, но, помимо этого, он прекрасный адвокат и весьма квалифицированный юридический и коммерческий советник.

Затем мы собрали вас для того, чтобы вы могли себе уяснить, какие изменения произошли в ситуации в последний момент, изучить их и принять соответствующие решения.

Что же касается последних изменений в ситуации, то о них вам доложит Фернан.

* * *

За последнюю неделю Игрок, как говорится, сильно сдал. Он уже выглядел совсем не молодым. Безопасная жизнь в течение последних лет привела к тому, что у него явно ослабло чувство осторожности. Короче говоря, Фернан несколько ослабил свою бдительность.

Это проявлялось в определенной усталости, сквозившей в его выступлении, в куда более глубоких морщинах, прорезавших лицо. Он начал свое выступление охрипшим голосом человека, который слишком много в последнее время курил.

— Между визитом ко мне Макса де Руйе и взрывом у Пеллеров прошло пять дней, — сказал он. — Я несколько успокоился. Я уже думал, что избавился от этого мерзавца. Узнав о взрыве, я тут же понял всю глубину угрожающей нам опасности. Мы имеем дело не с примитивными бандитами, которые наносят случайные удары, а с парнями, которые аккуратно разыгрывают свою партию, продумывая все далеко вперед, как в шахматах.

Я тут же сообщил обо всем мадам Леонтине, а затем месье Шабернаку, который был настолько добр, что согласился представлять наши интересы. Его первый совет показался мне великолепным. Так как я ничего не знал об этом Максе де Руйе, то мне ничего не оставалось делать, как ждать его следующего появления, а для того, чтобы выиграть время, необходимо было выяснить все, что можно, о нем и о людях, которые стоят за ним.

Действительно, вчера в 7 часов утра, когда я уже собирался покидать Ранжис, он мне позвонил. Он был очень любезен. И бы даже сказал, что опасно любезен. Он объяснил, что ему пришлось ненадолго уехать на Азорские острова и он хотел бы знать, что случилось накануне в павильоне ЕЗ. С плохо скрытой иронией он разыграл удивление и спросил меня, обдумал ли я его предложения.

Я осторожно ответил, что у меня было время, чтобы подумать, но я ведь не один, и мне хотелось бы получить дополнительные уточнения. Короче, все это было пустой болтовней.

Потом этот малый, оставаясь по-прежнему весьма любезным, сказал, что он встретится со мною после обеда на улице Инносан.

— Идет! — согласился я.

— Это дало вам время подготовиться, — заметил Гедеон Шабернак.

— И еще как! Я подготовился. У меня есть малый, подходящий для таких дел. Он весьма неплохо знает свое дело и исколесил весь Париж на своем мопеде. Я выдал ему все необходимые инструкции и потом мне только и оставалось, что лечь поспать. К пяти часам вечера я был готов встретиться с этим Максом.

Должен вам сказать, что дело приняло довольно крутой оборот. Через десять минут он понял, что я пытаюсь его обмануть, и тут же прервал переговоры.

«Месье Локар, — сказал он мне самым вежливым и церемонным тоном, — не считайте меня дураком. Я вам уже объяснял, о чем идет речь, что я представляю серьезную и могущественную группу, которой вам просто нечего противопоставить. Вы плохо встретили меня в прошлый раз, однако я тем не менее надеялся, что все устроится. Теперь, — продолжал он, — я не могу больше терять время и немедленно все прекращаю, но в следующий раз, когда я вернусь, поверьте мне, все изменится. И не в вашу пользу».

— После этого, действительно, переговоры весьма достойно закруглились. Признаюсь, что я был совсем не так уж спокоен. Этот тип вызывал у меня определенное беспокойство. Он действует совсем не нашими методами.

— Ну, а парень, который пошел за ним, обнаружил, где он живет? — спросил Рене из Нанта.

— К сожалению, нет, — Локар покачал головой. — Выйдя от меня, Макс сел в свою автомашину, кабриолет «пежо-204», и уехал. Мой парень проследил за ним до Елисейских полей, где тот вошел в дом № 72. Ну, если вы знаете это здание, то можете себе представить, что случилось потом. Там, по крайней мере, две сотни самых разнообразных контор. Все, что ему оставалось сделать, так это записать номер автомашины.

— Зная номер, — предположил Тино, — можно попытаться установить адрес владельца, но для этого нужно иметь достаточно тесные связи с полицией.

— У меня есть некоторые связи в полиции, при моей профессии это необходимо, — вмешался молодой адвокат. — То, что предлагает месье Леони, было проделано сегодня утром. Владельцем автомашины является некий Макс Бонне. Он живет в семнадцатом районе на улице Теодор де Банвий.

— Это наверняка он, — сказал Тино.

— Вне всякого сомнения, мы узнаем это наверняка в течение дня, не так ли, Фернан? — спросила Леонтина Пеллер.

— Да. Мой посыльный взял записку с адресом, которую передал месье Шабернак и, более того, я поручил одному надежному парню, который хорошо знает жителей предместья, навести справки о некоем Максе де Руйе. Теперь следует только ждать’ больше ничего не остается.

Вдова Гюстава Пеллера, посчитав, что Фернан закончил свое сообщение, вновь взяла бразды правления в свои руки.

— Ну, хорошо, — подытожила она, — так что же мы имеем? Группа иностранцев хочет организовать дела в Ранжис на свой манер. Для начала они хотят выбросить нас и, как мне кажется, располагают для этого достаточными средствами. Вот почему я собрала вас, господа, чтобы мы смогли создать организацию для обороны. Благодаря месье Локару и месье Шабернаку, скорее всего мы сможем установить личность этого Макса де Руйе, но это не выведет нас на его хозяев…

Слим, который до этого сохранял хмурое молчание, дерзко прервал ее.

— Мадам Пеллер, — сказал он, — должен сказать вам откровенно. Мне все это напоминает кукольный театр. Совещание в загородном доме, ваш галантный зять, вы — играющая даму из высшего общества… Я вовсе вас не критикую; пожалуйста, если вам это нравится. Но не забывайте и нашу точку зрения на все эти вещи. Мы заключили с Гюставом ряд соглашений. Он был уважаемым человеком, который знал, как заставить уважать свою волю. Он первым организовал дела на Центральном рынке, и каждый мог найти свой интерес в той ситуации.

Сегодня все изменилось. После смерти Гюстава мы согласились продолжать сотрудничать по-прежнему из-за дружбы с Игроком, из уважения к вам, и затем, если хотите, в память о хороших былых временах.

К сожалению, хорошие былые времена прошли. Они умерли и похоронены. Прежде всего, больше нет прежнего Центрального рынка и затем больше нет Гюстава, который мог заставить себя уважать. Нам нужны доказательства. Вы рассказываете нам о некоем Максе де Руйе, который якобы цепляется к вам из-за пустяков, и будто бы это имеет к нам какое-то отношение. Мы хотели бы вам поверить, но кто нам докажет, что этот Макс де Руйе не является простым вымогателем, который хочет обделать свои делишки и поэтому придумал эту несуществующую группу?

Гедеон Шабернак жестом остановил свою будущую тещу, собравшуюся было ответить.

— Позвольте мне, месье Слим, — сказал он. — Мне хотелось бы ответить вам пункт за пунктом.

Прежде всего, шантажист, как вы изволили выразиться, который сумел взорвать торговое предприятие в Ранжис известным нам образом, как мне кажется, заслуживает определенного внимания.

Затем я не разделяю вашего мнения о так называемой фальшивой «несуществующей» группе. В Соединенных Штатах, в Англии, в Германии, откуда родом все эти бравые ребята, порок давно стал мощной промышленностью, располагающей огромными средствами. Об этом известно всему миру. Что же касается Германии, то в данном конкретном случае эта промышленность является в какой-то степени отражением всей национальной экономики, в какой-то мере экспансивной, в какой-то мере «перегретой», ищущей новых рынков сбыта. В соревновании с этим тевтонским экспансионизмом, серьезным и методическим, латинский индивидуализм просто не может выстоять. Я боюсь, что Франция и Италия — не первые среди тех, кто попал в переделку.

Особенно я стал опасаться после вчерашнего дня. Признаюсь вам, что я не знал ваших… профессий. Когда я начал заниматься этой проблемой, то я не предполагал, что дела обстоят настолько плохо. Адвокатская контора, к которой я принадлежу, имеет прекрасных компаньонов в Гамбурге, и я их хорошо знаю. Поэтому я обратился к одному из моих друзей там, и он подготовит мне детальное сообщение по данному вопросу. Но уже теперь, после длительного телефонного разговора с ним, я могу сказать вам следующее: те круги в Гамбурге, которые связаны с заведениями в квартале Сан-Паули, обладают огромной финансовой мощью. Они объединились в форме анонимного товарищества для того, чтобы создать «Центр Эроса». Это очень плодотворная коммерческая операция, а с другой стороны, это потрясающая операция с недвижимостью. Она пользуется поддержкой наиболее уважаемых банков, которые осуществили с теми же клиентами аналогичную операцию в Кельне.

— Все это подтверждает сказанное мне Максом де Руйе, — заметил Локар.

— Прекрасно. Более того, в хорошо информированных кругах в Гамбурге ходят слухи, что парни из квартала Сан-Паули активно намерены развернуть дела за границей. Они провели исследование рынков в большинстве крупных городов Европы, и американский капитал готов осуществить инвестиции в это предприятие.

Я вижу, месье Слим, что вы по-прежнему скептически относитесь к моим словам. Это обусловлено тем, что вы рассуждаете в масштабах Центрального рынка. Экономическое развитие Европы представляет огромный процесс, одновременно вызывающий и определенное беспокойство. По-видимому, вы привыкли в какой-то степени жить сегодняшним днем. Но никому не известные технократы занимаются созданием моделей 2000 года как в области использования космического пространства, так и в области более или менее допустимых развлечений. Вот что мне хотелось бы вам сказать.

Что же касается вашего мнения о том, что мадам Пеллер и месье Локар оказались единственными, кто подвергается опасности, и что это дело вас не касается, то, я уверен, вы глубоко ошибаетесь. Мадам Пеллер и месье Локар представляют единственную организацию квартала Центрального рынка. Когда эта организация исчезнет, то я убежден, что для той группы, которая стоит за Максом де Руйе, будет просто детской игрой удалить вас одного за другим, причем если понадобится, то это будет сделано и силой.

Мы же вам предлагаем организовать сопротивление, перейти в контратаку, опередив немцев и создав вместо них предприятие, которому суждено большое будущее.

Морис-Моряк пожал плечами.

— Создать «Центр Эроса» в Ранжис? Учитывая взгляды нынешнего правительства? Вы часом не переутомились, мой друг?

Гедеон улыбнулся.

— В каждой стране существует свой образ действий, — сказал он. — Даже при самых добропорядочных режимах существуют процветающие заведения…

Однако настроение присутствующих не улучшилось. Только Тино выразил неуверенную поддержку великолепному выступлению Шабернака. Леонтина Пеллер это хорошо почувствовала.

— Господа, — сказала она, — мы не требуем, чтобы вы приняли решение немедленно. Обдумайте ситуацию в течение ближайшего уик-энда, и Фернан проконсультируется с вами, скажем… в начале следующей недели. Договорились?

Участники совещания перешли в соседний салон, вежливо выпили три бутылки «Мумм Кордон Руж» и отправились в столицу.

* * *

Изабелла Пеллер и ее жених вернулись на улицу Ренуар только к половине девятого вечера. Леонтина пригласила своего будущего зятя поужинать, чтобы обсудить разочаровавшую ее ситуацию.

Она встретилась с молодыми людьми в салоне, отделанном в стиле Людовика XVI.

— Танжерец-убийца вне себя от ярости, — начала она без всякого предисловия. — Его дом в Шевийи-Ларю был взорван сегодня в конце дня…

Глава пятая

По природе своей обладавшая олимпийским спокойствием, вдова Гюстава Пеллера в этот вечер была чрезвычайно возбуждена. Гедеон Шабернак напряженно размышлял.

— Мадам, — сказал он, — как мне кажется, эта новость сильно взволновала вас, но я не вижу, какое она имеет отношение к тому делу, которым мы заняты.

— Это правда, мама, — заметила Изабелла. — Шевийи-Ларю? Я даже не знаю, где это.

Мадам Леонтина провела молодых людей в салон, где Бенджамин уже подготовил все для аперитива.

— Мое дорогое дитя, — сказала она своему будущему зятю, — присядьте. Я вам все расскажу.

За последние сорок восемь часов отношения между вдовой торговца и молодым адвокатом значительно упрочились. От статуса «вполне приемлемой партии для обеспеченной молодой девушки» Гедеон перешел на положение советника, даже компаньона в работе над очень трудным делом. Пока Изабелла занималась напитками, вдова перешла к изложению событий дня.

— Сегодня после обеда в Рувре, — объяснила она, — вы, возможно, заметили, что я намекнула на некоторые события, которые успешно скрывались в течение длительного времени. Следует сказать вам, что месье Локар слышал разговоры о заведении Танжерца-убийцы.

Этот бизнесмен пользовался авторитетом среди своих клиентов, некоторых крупных торговцев или покупателей рынка, которые первыми переехали в Ранжис. Чтобы не потерять их, он предпринял меры для того, чтобы их обслужить. Вот почему он арендовал дом в Шевийи-Ларю, предместье, расположенном в непосредственной близости от рынка в Ранжис, и поселил там трех девиц, которые обеспечивали часть его доходов.

Он считал, что поступил очень хитроумно, так как одновременно с этим он освободился от обязательств, которыми был связан с Гюставом.

— И вы не реагировали…

— Мы довольно долго обсуждали эту проблему с Фернаном. Но каким образом мы могли бы оказать давление на Танжерца-убийцу, скажите?

— Да, конечно… И это объясняет одновременно его замешательство и враждебность во время встречи в Рувре.

— Совершенно справедливо. В любом случае факты таковы. Приехав на наше совещание, Слим уже знал о катастрофе: дом был буквально разнесен в щепки, и судя по тому, что я знаю, взрыв сильно напоминает тот, который произошел в фирме Пеллера.

— А жертвы? — спросила Изабелла.

— Легко ранена одна из девиц. Это просто чудо, — сообщила Леонтина. — Ее взрывом выбросило на улицу. Пришлось отправить в больницу. Две другие девицы в это время отсутствовали. Впрочем, к их счастью.

— В котором часу это произошло? — спросил адвокат.

— Приблизительно в 17 часов 30 минут, как сказал мне по телефону Локар. Ах, дети мои, не скрою, что я ждала вас с большим нетерпением. Я бы предложила поехать на место, чтобы самим убедиться в том, что произошло.

Гедеон Шабернак с задумчивым видом посмотрел на свой бокал, затем взглянул на часы и сказал весьма категоричным тоном:

— Я решительно не советовал бы вам это делать. Там поблизости наверняка находится полиция. Возможна проверка удостоверений личности. Думаю, что не в наших интересах, чтобы полиция заподозрила какую-то связь между этими двумя инцидентами.

— Но ведь нужно, — возразила Изабелла, — чтобы мама смогла получить самую полную информацию. Она не может ждать, пока ей сообщит об этом месье Слим…

— Я тоже так думаю, — сказал молодой человек, вставая. — Вот почему я поеду туда сам. Сейчас почти девять вечера. В это время мне понадобится не более получаса, чтобы добраться на место. Я разыщу соседей и получу у них всю необходимую информацию. Предлагаю вам поужинать без меня, но потом дождаться моего возвращения. Я наверняка успею вернуться часам к одиннадцати.

Он подхватил свой плащ, оставленный в холле, отклонил любезную помощь Бенджамина, сбежал по лестнице и направился к своему «мустангу».

* * *

Самым сложным оказалось разыскать улицу Сталинграда. Настоящий Сталинград вряд ли был мрачнее этой темной улочки в предместье, идущей параллельно ограде рынка Ранжис.

Стало еще холоднее. Мелкий дождь уже много часов падал с темного неба. Изгибавшаяся дугой улица была скупо освещена несколькими фонарями, свет которых отражался в лужах черной воды, текущей из водосточных труб. По обе стороны тянулись пустыри и скромные домики из серого цемента, крытые светло-коричневой черепицей, которая днем должна была выглядеть столь же унылой и печальной, как и все остальное.

За каменными заборами и металлическими решетками угадывались грязные и голые по-зимнему палисадники, ожидающие хмурой весны, которая наверно никогда не придет. Днем взгляд мог наткнуться на расположенные неподалеку стены заводов, дворы торговцев ломом, кладбища автомобилей. В голову невольно приходили мысли о безнадежных полотнах Вламинка.

Гедеон Шабернак проехал улицу Сталинграда, оставил машину в точно такой же улочке, отходившей под прямым углом к ней, и прошел пешком сотню метров. Окрестности были пустынны. Однако даже дождь не смог прогнать трех-четырех зевак, которые разглядывали разрушенный небольшой домик, перед тем как обменяться впечатлениями в тепле скромного бистро, выходившего фасадом на тротуар метрах в тридцати оттуда.

Ближайший фонарь находился довольно далеко. Даже подойдя поближе, Гедеон разглядел не так уж много: домик выглядел настолько банальным, насколько это было возможно. Палисадник перед ним был зацементирован для удобства посетителей и оставалось только совсем немного открытого места, чтобы могли выжить четыре рахитичных куста шиповника, требовательные корни которых местами прорвали дорожное покрытие. У дома не было подвала. Он был просто поставлен на бетонированную площадку, которая вся теперь была завалена кучами строительного мусора и обломков.

Дом, в котором было по одной комнате с каждой стороны от входа, и одна наверху, был буквально сметен с лица земли, вывалив наружу все потроха: крытый плюшем диванчик, буфет в стиле Генриха IV, какие делали перед последней войной, не говоря уже о множестве волнующих вещей, которые обычно стыдливо прячутся в бедном жилище. Кровать была выброшена в палисадник, вывернув наружу металлические пружины матраса и ватные подстилки.

Полицейский агент постукивал каблуками по тротуару. Он подозрительно посмотрел на светлый непромокаемый плащ адвоката, но воздержался от вопросов.

Гедеон, в свою очередь, присоединился к группе соседей, тихо делившихся впечатлениями от происшедшей катастрофы, и ненавязчиво сопроводил их до ближайшего бистро.

В заведении сложилась обстановка, без сомнений, непривычная для такого времени дня. Заведение называлось «Встреча друзей». Это было написано на старинный манер на его наружной витрине буквами из белой эмали.

Внутри стояли мраморные столики и диванчики из искусственной кожи, как и тридцать лет назад; время, казалось, остановилось в своем движении в этом маленьком уголке парижского предместья. Единственными уступками современности были: цинковая стойка, предшественница которой наверняка не смогла бы пережить во время войны охоту за цветными металлами, и телевизор, укрепленный на стойке, привинченной к стене в глубине комнаты. В данный момент он работал при общем к нему безразличии.

Вокруг стойки плотно толпились люди. В основном это были местные жители и герои дня — свидетели драмы, число которых было невелико, так как взрыв произошел в такой час, когда трудовое население Шевийи-Ларю было занято на заводах или в конторах. Гедеон заметил среди двух десятков посетителей двух молодых репортеров, фотографа и еще одного человека, которого он определил как полицейского офицера в штатском.

Основное внимание было сосредоточено на хозяине, человеке лет пятидесяти в свитере с отвернутым воротником, с сероватым лицом и угасшим взглядом. Вдобавок один его глаз был скрыт дымом зажатой в зубах сигареты.

Гедеон Шабернак решил выдать себя за агента компании, застраховавшей домик. Однако ему не пришлось воспользоваться этим замыслом, так как он оказался свидетелем интервью, которое хозяин бистро дал газете «Пари-Жур».

— Была половина шестого, — объяснял он в восторге от своей неожиданной популярности. — Я как раз собирался укладывать бутылки, которые только что доставили с фирмы «Чинзано».

Он закрыл второй глаз из-за фотовспышки. Репортер спросил:

— В доме жили три женщины, не так ли? Вы знали их?

— Чисто внешне. Они жили здесь всего несколько недель и не были моими клиентками. Только одна зашла как-то на днях, на прошлой неделе, и попросила разрешения позвонить по телефону. Из ее разговора я понял, что они работают по ночам на рынке, и работают очень много. Вот почему им трудно приезжать из Парижа и возвращаться обратно. Потому они объединились втроем, чтобы арендовать домик Видаля, — он отставной офицер и большую часть времени проводит у своих детей в Неврэ.

— И как они выглядели?

— Молодые женщины. Все трое. Достаточно симпатичные и я бы сказал, что… достаточно пухленькие. Но они вели себя довольно прилично, мда… Я бы не решился еще что-нибудь сказать о них. Я даже не знаю, как их зовут.

Журналист делал заметки в своем блокноте. Он старался держаться несколько свысока, понимая интерес, который проявляют к нему люди, которые не преминут прочитать его статью в завтрашнем номере газеты.

— Было 17 часов 30 минут и вы укладывали свои бутылки, — подсказал он.

— Да. Мне вдруг показалось, что дом зашатался. У меня не было времени, чтобы спросить, что случилось. Страшный взрыв потряс весь квартал. Стекло в двери вылетело. Просто удивительно, как выдержали витрины.

Как в хорошо сыгранном ансамбле, все взгляды обратились на дверь, стекло в которой было заменено картоном от коробки «Чинзано».

— Я не успел ничего сделать, — продолжал он. — Сразу бросился наружу. Единственное, что я там увидел, это облако, огромное облако пыли, в котором исчез домик Видаля.

Послушайте, месье. Вы слишком молоды для таких вещей, но я во время войны был депортирован в Германию. На принудительные работы. Ну, ладно, а кроме того, я присутствовал при бомбардировках. И тогда все было именно так. Я просто окаменел. Поверьте, я был совершенно ошеломлен. Я был просто не способен ни что-то сказать, ни сделать. Облако пыли медленно рассеялось и то, что я увидел, повергло меня в ужас. Домик практически сравняло с землей. Груда руин. И посреди улицы стояла кровать.

Хозяин бистро не хотел выглядеть невеждой. Он выждал некоторое время, тщательно подбирая слова.

— Да, это было, — сказал он, — одновременно и страшно, и смешно. Кровать была разгромлена. В общем-то, она не так уж сильно пострадала от удара. Но в водосточной канаве лежал труп. Труп женщины в ночной рубашке.

— Труп? — удивился репортер. — Мне казалось…

— Подождите немного, — авторитетно прервал его хозяин бистро. — Сначала я не подходил близко. Это произвело на меня страшное впечатление. Я побежал к себе, позвонил в полицию и сказал им, что произошел взрыв и что имеются жертвы. А затем я вновь подумал об этой бедной молодой женщине. О ее раздетом теле, распростертом на улице. Это неприлично, я надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать. Я побежал в свою комнату, схватил одно из одеял и вернулся на место.

Он снова выждал некоторое время, перевел взгляд на своего помощника, чтобы окружающие могли сказать:

— Ну? Вы видите, каков наш Марсель, смелости ему не занимать.

Затем он наполнил по очереди шесть бокалов красным вином, нацедил стаканчик пива и налил Гедеону Шабернаку рюмку коньяку.

— В этот момент, — продолжал он, — на месте появились первые зрители — мадам Вердю, здешняя старушка, и Тайлефер, которые здесь присутствуют. Они были самыми первыми. С одеялом в руках я направился к бедной девушке. Я говорю вам сущую правду: они все это видели. Я набросил одеяло на тело. И тут мне показалось, что она еще жива.

Я позвал Тайлефера, чтобы спросить, что он думает по этому поводу, но думать уже не было времени: приехала полиция. И не теряя времени, бригадир и шестеро полицейских взяли дело в свои руки. Затем, буквально через две минуты, прибыла карета скорой помощи и пожарная машина.

Девушка начала приходить в себя, когда санитары положили ее на носилки. И сразу начала кричать, что ей плохо. Ничего удивительного в этом не было. Полицейский, который потом зашел ко мне выпить рюмочку кальвадоса, сказал, что у нее были сильные ушибы и рука сломана.

— А других жертв не было? — спросил представитель газеты «Пари-Жур».

— Нет, и это просто чудо. Две другие женщины, которые жили в этом доме, подумайте только, отправились прогуляться в Париж. Так как они начинают свою работу только часов в одиннадцать или двенадцать, у них было довольно много времени, не правда ли? Одним словом, хорошо то, что хорошо кончается. Бедная девушка, которая осталась дома, ее уложили в больницу «Питье». Правда, пострадала она не очень сильно. Что же касается папаши Видаля, то ему нужно будет только разобраться со страховкой и он сможет купить совсем новый домик.

— Да? — протянул молодой человек из «Пари-Жур». — Но, все-таки, как вы считаете, что послужило причиной взрыва?

Хозяин бистро пожал плечами и сказал назидательным тоном:.

— Ну, видите ли, это будет очень трудно выяснить. Скорее всего, утечка газа. Я сразу же это заметил. Газом так и шибало в нос, когда я подошел поближе. И если после взрыва не начался пожар, то только благодаря тому, что шел дождь. Совсем не так сложно сообразить…

— А у полиции такая же точка зрения? — спросил молодой журналист.

Сидевший в углу полицейский никак не отреагировал.

— А что же вы хотите, чтобы это было? — спросил хозяин бистро, прикуривая новую сигарету от окурка предыдущей. — Ведь вы же не думаете, что старина Видаль стал жертвой террористов, не так ли? Ну, прежде всего, откуда тут террористы?

— Конечно, — согласился газетчик из «Пари-Жур», побежденный неоспоримой логикой.

Что же касается Гедеона Шабернака, то он провел в бистро еще несколько минут, чтобы погреться в человеческом тепле, ощутить душный воздух, наполненный непередаваемой смесью запахов дешевых сигарет «Галуаз бле», пива и кальвадоса. Когда он направился в Париж, была половина одиннадцатого. В Ранжис вовсю разгружались грузовые машины и трейлеры…

* * *

— У меня есть новости, — сказала Леонтина Пеллер, вышедшая лично открыть ему дверь. Она отпустила Бенджамина и несколько мгновений спустя они оказались вместе с Изабеллой в маленьком салоне с телевизором, в котором Эллиот Несс очередной раз побеждал порок и преступление в восемнадцатом эпизоде новой серии «Неподкупных».

— Я слушаю вас, мадам, — сказал адвокат, беря в руки бокал джина с тоником, который протянула ему невеста.

— Вечером Локар видел Танжерца-убийцу. Тот рассказал ему детали происшедшего. Действительно, он устроил трех дамочек в домике в Шевийи-Ларю. Одна из них — его собственная сожительница, симпатичная девица, которую зовут Анджела, по прозвищу Прунелия — терновая ягодка. Второй он тоже покровительствует. Это некая Мари-Лу. Именно на имя Мари-Лу заключен контракт на аренду дома. Что же касается третьей, то ее, кажется, зовут Вера. Это вольная птица, если вы правильно понимаете, что я хочу сказать. Танжерец взял ее на подмогу, так как опасался, что первые две не смогут удовлетворить его клиентов. Они договорились, что он будет получать с нее определенный процент. Со своей стороны, она тоже не осталась внакладе. Она не хотела рисковать, работая на панели.

— И он выдавал их за работниц из Ранжис, — мимоходом заметил Гедеон.

— Вот именно. Он организовал им незаконно выданные удостоверения, что они работают официантками в трех разных кафе. Это доказывает, до какой степени он лжив, этот Танжерец, ведь он не стал обращаться за этой услугой к Фернану.

— Во всяком случае, выдумка весьма недурна.

— Да, но тем не менее Слим крепко пострадал. Разбираясь с этим делом, полиция не упустит возможность проверить личности двух других съемщиц, отсутствовавших в момент взрыва. И одна из них, Анджела, или Прунелия, как вам больше нравится, зарегистрирована в известной картотеке.

Пытаясь выбрать метафору поприличнее, вдова Гюстава Пеллера выглядела весьма комично, старательно избегая самой возможности сказать «проститутка».

— Да, я понимаю, — согласился адвокат. — И какова же была реакция Слима?

— Он разбушевался, — ответила Леонтина. — Как мне представляется, он устроил совет с Рене из Нанта и Морисом-моряком, которые обладают репутацией парней грубых и жестоких, и они решили прикончить так называемого Макса де Руйе.

Шабернак поморщился.

— Скорее всего, это не лучшее решение, — сказал он. — В любом случае эскалация насилия не самый подходящий выход. Не следует забывать, что любое сведение счетов ведет к тому, что мы рискуем потерять лицо. Например, не исключено, что полиция объяснит взрыв в Шевийи-Ларю утечкой газа, а взрыв в фирме Пеллера — актом мести какого-то устраненного с рынка конкурента. Но не следует искушать дьявола.

Леонтина Пеллер ответила ему признательным взглядом. Это «мы рискуем потерять лицо» пронзило ее до глубины души. Действительно, будущий зять нравился ей все больше и больше. Изабелла позволила себе улыбнуться краешком губ.

— Я полностью разделяю ваше мнение, — сказала ее мать. — Но в сложившихся обстоятельствах ничто не сможет остановить Танжерца-убийцу. Он не только стремится отомстить, но одновременно он должен поддержать свою репутацию, защитить свою честь. Все, что может сделать в этих условиях Локар, так это порекомендовать ему соблюдать осторожность, посоветовать ему нанести удар умело и скрытно.

— Ну, а тебе, мой дорогой, что тебе удалось выяснить в Шевийи? — спросила Изабелла.

— По правде говоря, ничего. Я видел место происшествия, я почувствовал атмосферу. Познакомился с деталями происшествия. А кроме того, я немного, как говорит наш друг Локар, поразмыслил над ситуацией.

— Что меня прежде всего поразило, — начал он, удобно устраиваясь в кресле, — так это большое различие между двумя покушениями. Первое, в Ранжис, было направлено против вашей официальной деятельности. Оно в какой-то степени не было направлено против капитала, который очень хочет заполучить консорциум. Более того, видна забота о том, чтобы жертв не было. Взрыв был произведен в такое время, когда все работники покинули бюро фирмы.

Во втором случае противник самым решительным образом приступил к существу дела. Он атаковал Танжерца-убийцу и его самую важную сферу деятельности. С другой стороны, его совершенно не интересовали возможные последствия. Молодая женщина… а в самом деле, против которой из них был направлен удар?

— Мари-Лу. Той, которая подписала контракт на аренду дома, — сообщила мадам Пеллер.

— Мари-Лу… Пусть будет так. Нет никакого сомнения, что она чудом избежала смерти. И если бы двум другим не приспичило отправиться погулять, то их бы ожидала та же участь. Таким образом, как я и опасался, мы находимся на пороге эскалации насилия.

Вывод второй: консорциум прекрасно информирован о наших делах. В Ранжис все выглядело так, словно он хотел просто дать нам знак. Ударив по Танжерцу-убийце, он продемонстрировал, что ему известно все о деятельности ваших… компаньонов, даже о самых последних их делах. Это чрезвычайно опасно.

— Что же, следует делать, по вашему мнению?

— По-моему, может существовать два решения. Не три, а два: объединиться с консорциумом, попасть под власть немцев, принять крошки с их стола… или победить их. У вас нет возможности отступить с достоинством, так как ближайшие… инициативы такого рода неизбежно выведут полицию на след всей организации вашего покойного мужа. Я совершено уверен, что вы хотите избежать подобного скандала.

— О чем вы говорите! — пробормотала Леонтина. — Накануне свадьбы дочери…

— Во всяком случае, об объединении или подчинении не может быть и речи, — энергично вмешалась Изабелла. — Мой бедный отец перевернется в гробу, если мы позволим этим тевтонам опутать нас, тогда как он все четыре года оккупации каждую неделю их обманывал. Не так ли, мама? Ведь Господь знает, как он их обманывал, этих фрицев, как он называл их, когда рассказывал о своем прошлом.

— О, какое это было счастье, — вздохнула вдова Гюстава, поднимая глаза к потолку.

— В таком случае вы сами приняли решение. Нужно победить. И для этого нужно действовать методично. Мы не можем рассчитывать на помощь со стороны полиции. Нам придется самим проводить расследование. Нам самим предстоит выявить людей, стоящих за Максом де Руйе, и его пособников, совершивших два покушения.

— Вы не думаете, что он действовал самостоятельно?

— Я убежден в обратном. Этот человек слишком умен, чтобы компрометировать себя непосредственным участием в таком деле. И совершенно очевидно, что ему помогают люди, которых мы не знаем.

— После взрыва в Ранжис он не поленился на следующий день заявить Локару, что вернулся с Азорских островов. Он всерьез озабочен созданием своего алиби на случай расследования. В том же, что касается происшествия в Шевийи-Ларю, нам будет достаточно легко выяснить, участвовал ли он в этом сам, так как Локар мог наблюдать его во время визита Макса на улицу Инносан.

— Это представляется мне весьма разумным, — добавила мадам Пеллер. — Но вы говорите об этом так, словно у нас впереди очень много времени.

— Да, вы правы, у нас этого времени нет. Единственным положительным для нас моментом происшествия в Шевийи-Ларю является то, что Слим должен признать справедливость того, о чем говорили в Рувре. После сегодняшнего удара он пойдет с нами. Солидарность наших друзей, безусловно, окрепнет.

Опасность — вот главное, что я хотел бы подчеркнуть в данный момент. Кровавые брызги… последствия, если вы предпочитаете так их назвать. Ни при каких обстоятельствах сведение счетов не должно коснуться вас. И единственный способ избежать этого заключается в том, чтобы нам самим руководить этим делом, разрабатывая все до мельчайших подробностей.

— Браво, мой дорогой! — восторженно приветствовала его Изабелла. — И я буду помогать тебе изо всех сил. Приказывай, я повинуюсь.

— Прекрасно! В данный момент, моя принцесса, ты должна благоразумно оставаться в своем уголке. Я же завтра, как только предоставится возможность, отправлюсь в больницу «Питье», чтобы поговорить с мадемуазель Мари-Лу.

— Ты действительно не хочешь, чтобы я тебя сопровождала? — спросила девушка с легким беспокойством.

Глава шестая

Из того, что он смог разглядеть упакованным между подушками в безликой белой кровати государственного благотворительного учреждения, он пришел к выводу, что у Мари-Лу золотое сердце. Он улыбнулся своей скромной и немного печальной улыбкой, выражавшей одновременно простодушие и покорность, которые исключали всякий корыстный расчет.

Как адвокату страховой компании, обязанному выяснить обстоятельства случившегося в Шевийи-Ларю, Гедеону Шабернаку было разрешено навестить ее ближе к полудню, после того как пациёнты больницы «Питье» были подвергнуты всем необходимым процедурам.

Танжерец-убийца вмешался очень быстро: Мари-Лу была помещена в отдельную палату окнами в сад, что, правда, ничего не давало, так как со своей кровати в палате на третьем этаже она могла видеть лишь кусочек безнадежно серого неба, такого же мрачного и угрожающего, как и накануне.

Гедеон Шабернак смог заметить, насколько она была симпатична. Каштановые волосы изрядно разметались по подушке. Глаза блестели от удовольствия, так как посетитель поставил на столик у изголовья огромный букет роз. На ней была скромная розовая ночная рубашка, которую ее… коллеги принесли вчера вечером или сегодня утром, но легкое одеяние только подчеркивало красоту плеч и соблазнительные линии груди. У Мари-Лу было все необходимое для того, чтобы преуспевать в своей профессии.

Ее левая рука была упрятана в гипс, а сверху, там, где гипс кончался, был виден большой черный синяк. Молодой человек сделал изящный комплимент в форме мадригала, заставивший порозоветь ее щечки, и продолжил:

— Меня зовут месье Шабернак. Я адвокат страховой компании. Это она прислала вам эти цветы. Я приехал так скоро, как только смог, чтобы записать все ваши воспоминания об этом инциденте, пока они еще свежи. Мне очень важно знать все обстоятельства случившегося.

— Почему? — заинтригованно спросила она. — Компания отказывается платить?

— Ни в коем случае. Все это делается исключительно для того, чтобы выяснить, кто должен платить: компания, застраховавшая вашего хозяина, или газовая компания Франции. Необходимо также определить сумму ваших убытков. При том, что ваша жизнь бесценна, вы же понимаете, моя дорогая мадемуазель.

Это снова доставило ей удовольствие.

— Так что же вы хотите знать? — просто спросила она.

Он осторожно присел на край кровати, положив фамильярно, почти нежно, свою руку на ее здоровое запястье.

— Послушайте, — сказал он. — У меня есть два способа провести все это дело. Хороший и плохой. Для хорошего необходимо ваше полное доверие, ваша полная искренность. Поверьте, я не полицейский.

— Скажете тоже… — отмахнулась она. — Шпик, который принесет мне розы, еще не родился, а его мать умерла.

— Совершенно справедливо. Более того, мы здесь с вами только вдвоем, вдали от нескромных ушей. Хорошо, я скажу вам откровенно. Я точно знаю, что вы делаете в Ранжис, все трое, Прунелия, Вера и вы. Я знаю, почему соглашение об аренде дома подписала не Прунелия, которая является содержанкой Слима. Наконец я знаю, что Слим думает, что взрыв явился результатом покушения, и он подозревает кое-кого, кто мог это сделать.

Наступило длительное молчание, во время которого он внимательно, но дружески смотрел ей в глаза. Рот молодой женщины округлился. На лице ее было написано огромное изумление. Казалось, что она испугалась, затем вдруг сказала:

— Ну, ладно, тогда вы…

Это было все, что она смогла сказать и надолго умолкла. Он чувствовал, что она потрясена и испугана тем, что секрет оказался раскрыт. Он представил себе, каковы будут последствия для нее, если Танжерец-убийца узнает, что она разговаривала с чужаком, с неизвестным.

Водрузив на физиономию улыбку «большого брата», чтобы успокоить биение ее сердечка, которое чувствовалось под нейлоном ночной рубашки, он нежно начал все снова:

— Успокойтесь, поверьте мне. Я друг Слима и Фернана-игрока, — он полагал, что лучше не произносить имя Пеллера. — Я помогаю им, и все, что я знаю, именно они мне сообщили. Послушайте, я знаю также, что контракт на аренду дома был заключен на ваше имя, что вы жили на улице Сталинграда с Прунелией или Анджелой, как вам больше нравится, и что Вера…

Все эти факты наконец растопили ее недоверие. И потом у него была такая братски нежная улыбка, которую ей никогда не дарили мужчины.

— Ну, ладно, — сказала она слабым голосом, — я вам верю.

— И теперь вы должны мне помочь в моих поисках преступника, который пытался вас убить. Послушайте, расскажите мне все, что произошло в Шевийи.

Ее взгляд на несколько мгновений остановился на сером небе, накрывавшем больницу.

— Вы не можете этого знать, — начала она. — Когда я попала в переплет… Да, это Анджела помогла мне попасть в лапы Слима. Но я не сержусь на нее. Она не могла поступить иначе. Мы были подругами с детства. Мы из одной деревни, неподалеку от Лиможа. В любом случае, я знала, что это так кончится. Все равно, он или другой…

Прошел месяц, как он поселил нас в Шевийи. Он объяснил, что здесь нам будет гораздо лучше, чем на Центральном рынке, и что нам не придется топтаться на тротуарах в поисках клиентов. Мы получили клиентов, которых уже знали, и вдобавок у нас появилось жилье.

Анджела все время ворчала. Она была очень привязана к Центральному рынку и к Парижу. При всяком удобном случае она искала возможность съездить туда. Как только представлялась возможность. Это ее и спасло. Я же, понимаете, настроена не совсем так. Я чувствую себя здесь неплохо. Конечно, здесь очень уныло, в этом предместье. Особенно зимой. Иногда непонятно почему нападает тоска. Но здесь, по крайней мере, спокойно. И я ценю это.

С другой стороны, я вам это уже говорила, мы с Анджелой подруги детства, почти сестры. Поэтому мне нравится жить с ней. Я ее очень люблю.

— А Вера?

— Вера — совсем другое дело. У меня не было времени как следует узнать ее, но, в любом случае, я думаю, что мы никогда не будем близки. Она совсем другого сорта. Я никогда не могла понять, почему такая девушка, как она, очутилась здесь. Однако у меня как-то появилась мысль…

— Расскажите мне об этом.

Мари-Лу инстинктивно огляделась вокруг, словно кто-то мог их подслушать, и продолжила тихим голосом:

— Что касается меня, то я часто видела таких девушек в роскошных кварталах. Она рыжая, стройная, с зелеными глазами, очень элегантная. Я бы даже сказала, утонченная. Такие встречаются в зажиточных домах. Те, кто назначали ей свидания, всегда звонили по телефону. Этих девиц называют кол-герлс.

— И она покинула богатые кварталы для того, чтобы стать девицей по вызову в Шевийи-Ларю? — изумился Гедеон Шабернак.

— Ничего невероятного, — кивнула молодая женщина. — Здесь она получила независимость. Ну представьте, что в том районе у нее возникли неприятности. Например, тип, который посылал ее на панель, решил заставить плясать под его дудку. Или еще проще — она попалась на глаза полиции нравов. Так что она могла договориться со Слимом…

— Понимаю, такое действительно возможно, — протянул он задумчиво. — Но расскажите мне подробнее, что произошло вчера после обеда.

— Ну, ладно! Вы знаете, в нашей профессии ложатся спать поздно. Клиенты с рынка имеют обыкновение появляться у нас после того, как закончат свои дела, то есть в четыре или пять утра. Короче говоря, мы встаем обычно где-то около полудня и отдыхаем до вечера.

Вчера после обеда Вера решила съездить в Париж за покупками. У нее «Симка 1100» стоит в гараже, расположенном неподалеку от дома. Она нам сказала, что уезжает. И Анджела тут же подхватилась. Она не собиралась выходить, но не могла упустить случая отправиться в Париж на машине. У меня и у Анджелы нет машин. Нам приходится обходиться автобусом.

Короче, вы можете мне не поверить, но у Веры сразу возникла целая куча возражений. Можно было подумать, что ей надоело всюду таскать с собой Анджелу. Я уже начала думать, что у нее где-то есть мужчина, который ее ждет. Но Анджела продолжала настаивать. Она была просто захвачена мыслью пройтись в районе громадного универмага Самаритен или по Галери Лафайет.

«Подожди меня, — умоляла она Веру, — всего лишь минуточку, я немного принаряжусь. Ты высадишь меня у Порт д’Итали, дальше я поеду на метро».

И наконец, словно сдавшись, Вера сказала:

«Ладно, давай, я возьму тебя».

Гедеон с теплой и нежной улыбкой перебил ее:

— А вы, Мари-Лу, у вас не возникло желания прокатиться в Париж?

— Честно говоря, особого желания не возникло. Я предпочла отдохнуть и послушать свои пластинки. Но, если уж по-честному, я должна была остаться, так как ждала клиента. Хорошего клиента. Он назначил мне свидание.

Сердце молодого адвоката забилось немного сильнее. Ему показалось, что попался горячий след.

— И… ваш клиент в самом деле пришел? — спросил он, наклоняясь к молодой женщине.

Она утвердительно кивнула.

— Анджела и Вера уехали примерно в половине четвертого, — сказала она. — И на это же время у нас была назначена встреча. Он опоздал на несколько минут, появился примерно без двадцати четыре и оставался у меня чуть больше часа. Я уже сказала, это был хороший клиент. Он уехал от меня буквально перед пятью. После этого я решила, так как осталась совершенно одна и никто меня не ждал, отдохнуть в постели до ужина. Я взяла роман в картинках и поставила пластинку.

Прошло примерно полчаса или около этого. Тут как в деревне — днем не просто спокойно, а мертво. Все уезжают вкалывать в Париж или на заводы в предместье. Нет никого, кроме кошек. Время от времени слышен самолет, который садится в Орли, вот и все.

Честное слово, я начала дремать, когда вдруг… Ох, послушайте, я не могу вам объяснить. Это было… как землетрясение. Я почувствовала, как кровать поднимается, и потом меня просто выбросило. Я кричала, я точно знаю, но меня оглушил ужасный шум. Этот взрыв… Этот грохот… Словно дом внезапно разлетелся на тысячи кусочков!

Я с перепугу спряталась под одеяло. И это оказалось правильно, так как, насколько я поняла, меня перебросило через стены.

— Вот именно, — улыбнулся он, — и после этого вы подверглись настоящей бомбардировке обломками дома.

— Да, так и было. Я не могу вам сказать, сколько времени это продолжалось, но потом я почувствовала страшный удар и опять потеряла сознание. Ощутила ужасную боль в руке и в плече, а потом какой-то провал, тьма — и больше ничего. Когда я пришла в себя, то вокруг меня стояли какие-то люди, которые укладывали меня на носилки. Мне было так плохо, что я не могла удержаться от крика.

В самом деле, у меня все болело. Больше всего болела сломанная рука, но раны и ушибы были по всему телу. Посмотрите, я вам покажу.

Без малейшего стеснения с очаровательной простотой она схватила правой рукой одеяло, отбросила его, подняла свою короткую ночную рубашку и открыла прелестное тело, покрытое пятнами марганцовки и бинтами.

Гедеон с живым интересом рассмотрел все это, придав своему лицу выражение, подобающее обстоятельствам.

— Вы счастливо отделались, — сказал он. — Это настоящее чудо, что вы остались живы. Но когда вы пришли в сознание, с чем бы вы могли связать катастрофу?

Она некоторое время поразмыслила над сутью вопроса, потом сказала:

— Я тут же подумала, что взорвался газ. Я вообще никогда не доверяла этим штучкам. Я их всегда побаивалась. В нашем захолустье около Лиможа мы пользовались бутаном, это гораздо практичнее.

— Но вы не чувствовали перед взрывом никакого запаха? Будь это утечка газа, вы бы немедленно почувствовали.

— Конечно. Именно так я и говорю. Я немного размышляла по этому поводу, но не долго. Здесь мне сделали успокоительный укол, и я проспала почти до вашего прихода. Хорошо, так по вашему мнению, это было покушение? Но это же невозможно. Кому это могло понадобиться?

— Это именно то, что я стараюсь выяснить. В начале недели произошел аналогичный взрыв в Ранжис, вы слышали об этом?

— Ну как же! Я слышала, как об этом говорили. У Пеллера, торговца фруктами и овощами, не так ли? Но ведь у него, возможно, были конкуренты, завистники. А у нас их нет. А потом, как он мог это сделать, этот убийца?

— Мне кажется, что точно так же, как у Пеллера, он подложил бомбу с часовым механизмом.

— Невозможно. Ведь никто не приходил…

— Простите меня, — поправил он ее с бесконечной нежностью. — Вы принимали… клиента. Это мог быть только он.

Она пораженно уставилась на него. Сначала ее глаза округлились, рот превратился в прелестную букву «О». Потом ее черты постепенно расслабились. Наконец она рассмеялась радостным смехом,  который каскадами вырывался из глубины горла, Искренне и свободно.

Он задумчиво разглядывал ее, ожидая, пока она переведет дух. Наконец-то она успокоилась и сказала ему с глазами, полными слез:

— Ах!.. Если бы вы знали…

— Что, если бы я знал? — спросил он нетерпеливо.

— Кто был… со мной… вчера после обеда.

— Ну, хорошо!.. И кто же это был?

Она снова прыснула со смеху:

— Я не могу вам сказать, — покачала она головой. — Это профессиональный секрет.

Он призвал на помощь все свое спокойствие, все терпение.

А она опять залилась неудержимым смехом.

— Послушайте меня, Мари-Лу. Будь Слим здесь, он бы приказал вам мне помочь. Мне абсолютно необходимо добраться до человека, который замышлял вас убить, не только вас, но всех троих, так как он, конечно, не предполагал, что вы окажетесь одна. Кроме того, вы не имеете права кого-то укрывать. Вы должны мне сказать, кто был этим клиентом. Я даю вам слово, что вас не выдам.

— Клянетесь?

— Клянусь, — сказал он очень серьезно.

— Ну, ладно! Это один из самых уважаемых торговцев на рынке. Безупречный супруг, отец почтенной семьи, образцовый человек…

— Но все же?

— Это месье Селестин Деф, торговля фруктами и овощами.

Гедеон Шабернак нахмурил брови, напрягая память. Он без труда вспомнил самодовольного, изрекающего прописные истины негоцианта, которого несколько раз встречал у Пеллеров.

— И вы говорите, — удивился он, — что он ваш… постоянный клиент?

— Уже несколько лет, честное слово. Мало того, что он сильно возбуждается, у него еще такое воображение, что трудно поверить. И могу добавить, что часто бываю не одна. Более того, когда нас двое, это нравится ему еще больше. Этот человек очень любит разыгрывать спектакль. Он очень щедр, но… но особенно полагаться на него не стоит. Потому, вы понимаете, когда вы мне сказали, что Ринтинтин…

— Ринтинтин?

— Ну, как же! Era именно так зовут. Сначала это было связано с его именем, а потом, потому что в интимные моменты ему нравится играть в собачку. И когда вы мне сказали, что это Ринтинтин принес сюда бомбу с часовым механизмом…

Она не могла удержаться и снова расхохоталась. Он некоторое время сидел молча, а потом рассмеялся вместе с ней…

* * *

Когда Гедеон Шабернак вышел из больницы, у него еще оставалось время, чтобы зайти в свою контору, привести в порядок текущие дела, перед тем как отправиться на улицу Ренуар, где его ждал деловой завтрак.

Завтрак проходил в довольно интимной обстановке, так как, кроме молодого человека, были только Леонтина, Изабелла и Фернан Локар. Гедеон быстро изложил содержание своей беседы с Мари-Лу, а потом по секрету рассказал, как пропал наметившийся след, так как единственный клиент, которого принимали в тот день в Шевийи-Ларю, оказался вне всяких подозрений.

Имя Селестина Дефа вызвало взрыв смеха у Леонтины и Изабеллы. Игрок оказался единственным, кого данная новость не взволновала.

— Вы же понимаете, — сказал он, — что я давно знал этого Селестина. При всем его почтенном виде и принадлежности к братству Сен-Винсен де Поль, трудно найти большего ловеласа и шельмеца, чем он.

— Вот видишь, мама. Я тебе говорила, что папа не мог с ним объединиться. Этот тип напоминает мне Тартюфа.

— Так вы не верите, что он мог подложить бомбу, чтобы убить бедную девушку, не так ли? — спросил Гедеон.

— Я совершенно уверена, что он не мог этого сделать, — сказала вдова Гюстава Пеллера. — И когда я думаю, что ему приходится испытывать, расплачиваясь за свои маленькие подпольные удовольствия, то мне хочется его пожалеть.

— Ты слишком снисходительна, мама, — мстительно заметила Изабелла. — Мне не нравится, как он меня разглядывает.

— Во всяком случае, два вопроса, которые требуют срочного ответа, остаются открытыми, — заметил молодой адвокат. — Кто осуществил два покушения в Ранжис и в Шевийи — и, кроме того, как? Кто может объяснить это убийство? Так как теперь совершенно ясно, что это было убийство, потому что бедная девушка едва избежала смерти.

Со вчерашнего дня я довольно много думал над этими вопросами и мне кажется, что если мы блуждаем в потемках относительно бомбы в павильоне ЕЗ, так как куча людей могла туда войти и проскользнуть в удобное время в контору, то дело в Шевийи-Ларю выглядит совершенно иначе. В этом случае детали прорисованы значительно четче.

— Действительно, в домике за весь вчерашний день не было никакого постороннего посетителя или, по крайней мере, неизвестного. Потому нужно предположить, что бомба была подложена одним из клиентов в предыдущую ночь.

— Мне кажется, это слишком трудно, — возразил Игрок. — Слим, который не дурак, не даст адрес в Шевийи кому попало. Он дает его только тем людям, которых знает и которым доверяет.

— И к тому же, — добавила Изабелла, нахмурив брови и размышляя над типично женскими деталями, — в доме жили три женщины… и они убирали в квартире.

— Именно то, что я хотел сказать. Остается только один человек: Селестин Деф.

Тройной взрыв смеха приветствовал эту версию. Зрелище торговца в маске, завернувшегося в плащ, как заправский конспиратор, с дымящейся бомбой в руках одновременно пришло в голову Леонтине, ее дочери и Локару. Это было невероятно. Гедеон Шабернак терпеливо выждал, пока они отсмеются, а затем продолжил:

— Именно к этому я и хотел вас подвести. Очень трудно представить, что месье Деф может совершить такое злодеяние.

— О, да, конечно, — кивнула Леонтина. — Я знаю Селестина больше двадцати лет. Полагаю, он способен почти на любой бесчестный поступок, но не на такой. Прежде всего он слишком труслив, чтобы впутаться в такую… террористическую авантюру.

— Тогда вы неизбежно придете к выводу, — спокойно заключил молодой адвокат, — что если никто из посторонних не мог подложить адскую машину, то остается только… одна из этих девиц.

— Нет, не может быть, — протянул огорошенный Локар. — Это никак в голове не укладывается, верно?

— Как раз наоборот, очень хорошо укладывается. Следите внимательнее. Помимо маленькой Мари-Лу, которая не должна была выйти целой и невредимой из этой переделки, одна из этих женщин решила вчера после обеда уехать. Это была Вера, «новенькая», которая решила отправиться погулять в Париж. Она собиралась уехать около трех часов.

Анджела, или Прунелия, решила воспользоваться оказией и попросила взять ее с собой. Вера очень долго колебалась. У нее была, как говорит Мари-Лу, куча возражений. Этим можно объяснить, почему они уехали только в половине четвертого. Четверть часа спустя прибыл Деф и уехал примерно за пятнадцать минут до взрыва.

— Другими словами, если бы не инициатива Анджелы, на которую Вера едва согласилась, то жертвами покушения стали бы, по крайней мере, двое, Анджела и Мари-Лу, а, может быть, даже и трое, задержись месье Деф еще немного в объятиях своей подруги.

— Тут ошибки быть не может, — вскричал Локар. — Это Вера! Ах, паршивая девка, — добавил он.

Гедеон Шабернак жестом остановил его.

— Давайте поостережемся делать скороспелые выводы. Это всего лишь версия, которую следует рассмотреть. Против нашей красавицы есть подозрения, это бесспорно. Но подозрения еще не доказательства. Кто-нибудь знает, откуда она появилась? Как Слим с ней познакомился?

— Я ничего не знаю, но клянусь вам, что серьезно займусь этим, причем не позже чем сегодня.

— Хорошо, но будьте осторожны. Не следует целиком передоверять все это дело Танжерцу-убийце и толкать его на тропу войны. Не забывайте также, что он может помешать нам в наших планах насчет Макса де Руйе. Крайне необходимо, чтобы он действовал рассудительно.

На губах Игрока появилась легкая усмешка.

— Вы совершенно правы, — сказал он. Но на вашем месте я не стал бы слишком портить себе кровь из-за Танжерца. Он не из породы благородных разбойников. Он весьма дорожит своей шкурой, и если прикончит Макса, то сделает это без риска, будьте спокойны.

В тоне Игрока слышалась нотка меланхолии, какое-то сожаление о том, что времена настоящих людей навсегда миновали.

— Хорошо. Этот вопрос мы обсудили, переходим ко второму. Кто может снабжать консорциум информацией?

— Черт возьми! Это должен быть человек, который очень близко стоял к Гюставу и ко мне. Признаюсь, что я много думал над этим после происшествия в Ранжис, но… никого назвать не могу.

— Позвольте, — уточнил Гедеон. — Это не единственное условие. Нужно также, чтобы информатор консорциума хорошо знал Танжерца. Не забывайте, что Танжерец организовал свой небольшой бизнес в Шевийи-Ларю без вашего ведома или, по крайней мере, тайком от вас.

— Да, это правда, Фернан, — вмешалась в разговор Леонтина, пораженная точностью рассуждений адвоката. — Вспомните-ка. Мы узнали, что он приобрел домик неподалеку от Ранжис, но не знали его адреса.

— Это точно, — кивнул Локар, в свою очередь убедившийся в этом. — Таким образом, вы считаете, что источником информации может быть не один и тот же человек?

— Вот именно. Я думаю, что консорциум и его представитель Макс де Руйе подготовили свое дело куда более тщательно, чем мы можем даже предположить. Мне кажется, что они ввели по одному из своих агентов в каждую «отрасль» негласного бизнеса в вашем квартале Центрального рынка.

— И если речь идет о Слиме, — сказала Изабелла, — то таким агентом была Вера.

— Во всяком случае, так мне представляется, — кивнул ее жених.

Леонтина Пеллер наблюдала за ними с некоторым беспокойством. То, что молодая девушка из высшего общества и адвокат, у которого впереди многообещающее будущее, спокойно и самым естественным образом обсуждали между собой дела сводника и трех проституток, совершенно не вязалось с ее представлениями о приличиях в обществе.

Ей не приходила в голову мысль, что большая часть ее состояния обязана именно такому роду деятельности. Но, если уж говорить об этом, то самый добродетельный из наших государственных мужей не выразит возмущения тем фактом, что совсем немалая часть государственного бюджета обязана своим происхождением азартным играм или алкоголю. Наиболее уважаемые правительства, перед тем как посадить кого-то в тюрьму, не преминут взять комиссионные с суммы, которую экономка похищает в кассе своего хозяина, чтобы поиграть на скачках, да и каждая пьянка в конечном счете приводит к небольшой дополнительной выручке. Вот так-то…

Скажем просто, Леонтина отстала от жизни.

— Во всяком случае, — заключил месье Шабернак, — мы должны направить наши поиски именно в этом направлении, если вообще у нас еще есть время, так как может оказаться, что консорциум нанесет новый удар, и в этом случае, мой бедный месье Локар, вам не удастся отделаться от вашего друга Макса только словами…

Глава седьмая

Макс де Руйе подвинул к метрдотелю явно завышенный счет, к которому прибавил еще и щедрые чаевые, и поцеловал тонкие пальцы своей спутницы. Это была восхитительная женщина под тридцать с прекрасными каштановыми волосами с рыжеватым оттенком, сверкающими зелеными глазами и чувственными губами. Она была рискованно декольтирована, а великолепную шею украшала тройная нитка жемчуга.

Макс взглянул на часы. Стрелки указывали на половину двенадцатого. Он помог своей даме встать и проследил, как та легким и гибким шагом, который придавал особое очарование ее великолепной фигуре, направилась к вестибюлю и туалетам.

Его взгляд остановился на собственном отражении в зеркале. Этому человеку было чем гордиться. В свои тридцать лет Макс де Руйе находился на вершине своей элегантности и привлекательность. Он был высокого роста, строен, спортивен, с легким загаром, как у человека, привыкшего заниматься зимними видами спорта. Чтобы завершить этот несколько приукрашенный портрет, нужно было бы упомянуть портного, продавца рубашек и обувщика самого высокого класса.

И они действительно работали над ним и были такой же частью его облика, как и этот тихий, но роскошный ресторан, как эта сопровождавшая его ослепительная молодая женщина. Макс де Руйе жил в роскоши, как рыба в воде, как бабочка среди цветов.

Он тоже направился в вестибюль и задержался перед телефонисткой, пока разыскивали его пальто.

— Вызовите мне номер 272–32-22, — сказал он.

Большие доходы не даются сами по себе, и представительство гамбургского консорциума в Париже налагало определенные обязательства.

— Алло! Это Игрок? — спросил он, после того как их соединили.

— Кто у аппарата? — донесся с другого конца линии неуверенный голос Фернана Локара.

— Ладно, ладно, — засмеялся Макс, — вы прекрасно знаете, кто говорит.

Тон его был остер, как нож, и холодный голос стал одновременно странно ласковым и пугающе опасным.

— Ну, хорошо, вы готовы разговаривать со мной? Или нужна еще одна демонстрация?

Наступило молчание. Затем Локар со вздохом произнес:

— Я думаю, что нам нужно встретиться.

— Вот это уже разумное решение, — успокоенно произнес Макс. — Хорошо, так как никогда не нужно откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня; я подъеду к вам прямо сейчас.

— Сюда? В Ранжис?

— Почему бы нет?.. Я уверен, что вы найдете уголок, в котором мы сможем спокойно поговорить. А кроме того, ведь в это время у вас еще не наступил час пик, не так ли?

— Ну… Хорошо!.. Я вас жду.

— Дорогой мой Локар, я приеду через полчаса, — заверил его Макс.

И повесил трубку. Легкая улыбка скользнула по его губам. Все эти парижские преступники всего лишь мелкие мошенники, не гангстеры, а просто рохли… В конце концов оказалось достаточно всего двух петард, подложенных в нужные места, чтобы поставить их на колени. Макс представил себе панику, которая распространится среди гангстеров квартала, когда они узнают, что Танжерца-убийцу поставили на место. Что же касается этого бедного старины Локара, то если он хотел сохранить те небольшие комиссионные, которые получал во времена Пеллера, для него сейчас было самое время сдаться.

Кроме того, по голосу в телефонной трубке достаточно ясно было, что он понял, откуда дует ветер.

Именно в этот момент появилась его дама, закутанная в норковую шубку. Он с улыбкой посмотрел на нее, восхищаясь ее элегантностью, высоким классом, высокой ценой. Луи Брингбек из Чикаго или Лео Дженаузо из Гамбурга наверняка не пренебрегли бы ею. Это были совсем иные люди, чем те, которых Макс собирался поставить на колени.

Короче говоря, это были люди его круга.

Он велел вызвать такси, и они вместе вышли на тротуар авеню Георга V. Стало немного холоднее. Дождя больше не было. Метеосводки осторожно указывали на приближение весны. Тем не менее молодая женщина зябко прижалась к нему.

Машина подъехала к кромке тротуара. Он нежно поцеловал спутницу в губы, распахнул перед ней дверцу, наклонился и заглянул внутрь, пока она устраивалась на заднем сидении.

— Завтра? У меня? — спросил он.

Она ответила ему взмахом ресниц и сказала шоферу адрес. Пока такси отъезжало, она послала ему воздушный поцелуй.

Макс де Руйе продолжал галантно стоять на месте до тех пор, пока такси не отъехало в сторону Елисейских полей. Он вытащил сигарету из портсигара, закурил и бодрым шагом человека, у которого все идет как нужно, направился к улице Квентин-Бошар, где оставил свою машину.

Пришло время сменить декорации. В Ранжис его ждало совершенно новое королевство, королевство, которым он будет править от имени консорциума.

* * *

Вдоль тротуара вытянулась длинная цепочка автомобилей, поблескивавших в темноте хромом. По сравнению с Елисейскими полями, залитыми светом, и хорошо освещенной авеню Георга V улица Квентин-Бошар была почти полностью погружена во мрак, магазины закрыты, а из баров проникали только слабые лучи света.

Кабриолет «пежо 204» стоял между большой американской машиной и «зодиаком» с номерами Великобритании. Эти машины изменили направление мыслей Макса де Руйе. Самые мелкие из преступных элементов сегодняшнего дня считают себя обязанными раскатывать, по меньшей мере, в «мерседесе» или в «бьюике» с откидывающимся верхом, за исключением тех, которые совершают свои налеты на «DS-19».

Он пожал плечами, по губам скользнула тень презрительной улыбки. Показуха — вот что обычно губит людей. Они все время должны отстаивать свою индивидуальность с помощью восьми цилиндров и кричащих драгоценностей.

Макс относил себя к новой волне тех серьезных людей, которые завтра организуют всю эту шпану, тогда как старики разбивают ее на мелкие шайки. Они уже обладают осторожностью, сдержанностью, хорошим вкусом тех больших людей, которыми намереваются стать.

Он обошел автомашину, вынул связку ключей и открыл левую дверцу. Свет внутри зажегся автоматически, осветив роскошную кожу сидений. С довольной улыбкой Макс де Руйе проскользнул внутрь, закрыл дверцу, включил зажигание и на мгновенье прислушался к шуму мотора, одновременно нервному и солидному. Для того чтобы проверить его, дружески подтолкнуть, он слегка нажал на газ.

В этот момент послышался слабый свист, словно газ выходил из горелки, и тут же — негромкий хлопок, похожий на шум воздуха в вентиляционной шахте лифта. Огромный сноп пламени в считанные доли секунды охватил весь автомобиль.

Те же доли секунды Макс де Руйе был словно парализован. Он пришел в себя очень быстро, попытался нажать на ручку дверцы, чтобы выскочить наружу. Однако жар распространялся с фантастической быстротой, и яростное дьявольское пламя становилось все выше. Макс понял, что имеет дело не с аварией и не с обычной бомбой. Эта новинка называлась напалмом и была одной из тех смертельных штучек, которыми заряжались огнеметы и которая в два счета могла уничтожить автомашину. Он оказался в западне.

Он пытался закричать, когда первый язык пламени укусил его за живое тело. Исступленно рванув ручку, он смог открыть дверцу, но одновременно впустил свежий поток воздуха. В мгновенье ока стена пламени окутала его. Обезумевший от ужаса и боли, он закричал еще громче, предпринимая отчаянные попытки выбраться из машины.

* * *

Ошеломленный унтер-офицер парашютных войск, проходивший по противоположному тротуару, увидел, как над машиной на высоту семи-восьми метров взметнулся столб яркого пламени. Ему понадобилось всего несколько коротких мгновений, чтобы понять, что внутри находится человек, крики которого были слышны сквозь рев пожара.

Все произошло так внезапно, что у него даже не было времени подумать. Бросив руку своей спутницы, он метнулся на другую сторону улицы, удачно ускользнув от автобуса, у шофера которого не хватило реакции вовремя затормозить, и склонился к дверце как раз в тот момент, когда Макс де Руйе сумел ее открыть. В это трудно поверить, но к тому мгновению жар достиг такой силы, что даже сквозь кожаные перчатки металл жестоко обжег руки пришедшего на помощь человека.

Погрузившись в этот истинный ад, не обращая внимания на то, что его форма загорелась, с глазами, ослепшими от пламени и дыма, он ухватил человеческую фигуру, корчившуюся на сидении в попытках избежать смерти, впился скрюченными пальцами в плечо и рванул изо всех сил, упершись ногами в кузов автомашины. Он испугался, что может сам стать добычей огня, но все же продолжал бороться не только за свою жизнь; его ум, наполовину парализованный напряжением, не мог подсказать естественное логическое решение: оставить этого человека, для которого наверняка уже было слишком поздно.

И затем все произошло в одно мгновение. Унтер-офицер почувствовал, как теряет равновесие, откинулся назад, потащив на себя человеческое тело, и вместе с ним откатился на середину проезжей части.

Полицейский, свистя во всю мочь, бросился к месту трагедии. Второй патрульный помчался к ближайшему сигнальному устройству, которое вскоре принялось издавать сигнал тревоги.

Два, потом три автомобиля резко затормозили. Первый водитель, сообразив, что остановился слишком близко от пожара, торопливо сдал назад и разбил радиатор следовавшей за ним машины. Несколько редких прохожих, оказавшихся в этот момент на улице Квентин-Бошар, оцепенели от испуга. Из баров и ресторанов начали выскакивать люди.

Языки пламени были видны с Елисейских полей, откуда также начали подходить любопытные. Прибывший первым на место полицейский оцепенело смотрел на унтер-офицера, который пытался завернуть в свою шинель все еще продолжавшего гореть Макса де Руйе. Вместе с подбежавшим вторым полицейским они постарались как можно дальше отодвинуть зевак.

В это время послышался шум первой подъезжающей полицейской машины и скорой помощи, которые пытались расчистить себе дорогу яростными сигналами и ревом полицейской сирены. Через пять минут после начала пожара улица Квентин-Бошар превратилась в сущий ад.

Полицейский офицер, сопровождаемый двумя санитарами с носилками, наконец-то смог взяться за работу.

— Я не знаю, выживет ли он, — задыхаясь произнес унтер-офицер. — Он ужасно искалечен.

— И у вас не очень-то хороший вид, вы тоже пострадали, — заметил офицер. — Вам тоже следует отправиться в больницу.

У спасавшего вид и вправду был ужасный. Закопченное лицо, обгоревшие волосы, форма в клочьях — казалось, он только что вышел из самой жестокой сцены американского фильма о войне. Спутница рыдала от страха, схватив его за руку.

Санитары с носилками уже отошли в сторону машины скорой помощи. Полицейский подхватил унтер-офицера под руку и решительно повел его к машине.

Другие полицейские со второй машины принялись рассекать толпу. Полицейский офицер громко отдавал приказы. Со стороны улицы Франциска I подъехала первая пожарная машина. Полицейские постарались расчистить для нее место, оглашая улицу яростными свистками, и решительно растащили владельцев двух помятых автомобилей, заставив их сесть за руль.

Остальные оттесняли толпу, заставляя ее отступить на противоположный тротуар, подальше от пожара.

К тому времени пламя несколько приутихло, но столб дыма по-прежнему продолжал подниматься высоко вверх. Языки пламени продолжали лизать капот стоявшего позади американского автомобиля. Каска первого пожарного сверкала в темноте улицы. Он работал огнетушителем. Позади него другие пожарные готовили батарею более мощных средств.

Но именно в этот момент кабриолет «пежо 204», а вернее то, что от него осталось, взорвался, разбросав горящие обломки и раскаленные добела куски металла на двадцать метров вокруг. На ближнем тротуаре толпа в ужасе закричала и отпрянула назад, сбив с ног одну из женщин. Та истошно завопила, потому что в слепом стремлении убежать как можно дальше зеваки ее затоптали.

Кусок горящего сиденья рухнул на капот американской машины, на которую пожарник направил струю углекислотной пены. Две новых машины с большой лестницей во всю мочь гудели на перекрестке, торопясь добраться до места битвы. Брандспойты наконец были подключены к колонке, и вода пошла. Нужно было срочно потушить шесть-семь очагов пожара, возникших от разлетевшихся обломков «пежо 204», чтобы спасти остальные автомашины.

Вскоре водосточные канавы улицы Квентин-Бошар превратились в реку, наполненную черной водой, черной от золы, сгоревшего масла и расплавившейся пластмассы. Тротуары были затоплены белыми полосами углекислотной пены, извивавшимися, словно болезненно-бледные пресмыкающиеся. Стоявшие поблизости автомашины были перепачканы черной грязью, которая залила и витрины соседних магазинов.

Улица Квентин-Бошар меньше чем за двадцать минут превратилась в удручающую свалку, по которой с мрачной решимостью шлепали десятка три пожарных и примерно столько же полицейских.

* * *

Гедеон Шабернак теперь привычно чувствовал себя в Ранжис. В первые два-три приезда он легко терялся в лабиринте бесконечных рядов и запрещающих указателей, искусно расставленных гениальным архитектором. Это в какой-то степени была цивилизация будущего: когда дюжина павильонов поднялась в огромной пустыне, рассеченной широкими авеню, автостоянки для автомашин, громадные, как взлетно-посадочные полосы, превратили гигантское пространство в лабиринт, исчерченный стрелками указателей, запрещающими надписями, сплошными и пунктирными линиями.

Для того чтобы найти поставленную цель, нужно было существенно обновить остатки знаний по математике. Здесь существовали только обозначения типа «В» или «ЕЗ» на горе тому, кто забыл номер места, где он оставил свою машину. Гедеон с любовью подумал о тех мелких торговцах с Центрального рынка, ориентиры которых были так симпатичны. Улица Ракушек или улица Доказательств, улица Дня или улица Жулья, где был знаком каждый квадратный метр тротуара.

А кроме того, чтобы покинуть Ранжис, пожалуй, следовало вооружиться гирокомпасом, чтобы не перепутать северный и южный выходы.

В бесконечной и враждебной тьме ночи жених Изабеллы Пеллер нашел место для своего «мустанга» между грузовичком крупного ресторана и вонючим фургоном поставщика свежевыловленной морской рыбы. Затем он пошел пешком по осклизлому асфальту. Менее чем в двух сотнях метров перед ним ярко сверкала пурпурными огнями вывеска заведения Локара «Фламбе».

Была почти полночь — еще относительно тихий час, когда торговцы расставляли по местам свое оборудование, заключали первые сделки. Необходимость в теплом кофе, легком завтраке, стаканчике вина появится немного позже. Что же касается первых «модных» парижских ночных гуляк, которые принесли в Ранжис снобизм завсегдатаев Центрального рынка, то они появятся только к двум часам утра.

— Его еще нет? — спросил Гедеон Шабернак, подходя к кассе.

Фернан Локар отрицательно покачал головой. У него был мрачный и озабоченный вид. Было совершенно очевидно, что предстоящее испытание не доставляло ему никакого удовольствия..

— Он звонил в половине двенадцатого и сказал, что немедленно едет.

— Тогда где же он?

— Он не уточнял время. А может быть, он и не выехал сразу. И если он был в каком-нибудь заведении на Монмартре, то ему понадобится время, чтобы выбраться оттуда. А вы, напротив, приехали необычайно быстро.

— Я был у мадам Пеллер. И с улицы Ренуар, если ехать по кольцевой автодороге…

— Ну как же, ясно. Во всяком случае, я бы предпочел, чтобы этот Макс задал свои вопросы до наплыва посетителей к завтраку, потому что позже будет не очень легко что-либо обсуждать.

— Эта… беседа вас беспокоит, не так ли?

— Поставьте себя на мое место. Что я могу сказать этому типу? Выиграть время — прекрасно, но мы не очень-то далеко продвинулись с позавчерашнего вечера.

— Это точно. Мы не узнали ничего нового, кроме того, что красавица Вера каким-то образом причастна к событиям в Шевийи-Ларю. Да, кстати, вы не видели Слима по этому поводу?

— Да, и все то, что предположила эта малышка Мари-Лу, оказалось верным. Вера работала как девушка по вызову в одном из заведений шестого района. Она объяснила, что рисковала нарваться на неприятности с полицией и решила переждать какое-то время за городом, а так как у нее не было средств для того, чтобы смотаться подальше, то она и стала искать подходящий подпольный бордель. Какой-то непонятный приятель Танжерца свел их — и готово.

— И за спиной этого «непонятного приятеля» стоял Макс де Руйе. Совершенно очевидно, что у вас нет никаких новостей, никаких следов этой девицы.

— Ничего, — удрученно подтвердил Локар.

Именно в этот момент негромко зазвонил телефон.

Локар рванулся было схватить телефонную трубку, находившуюся рядом с кассой. Однако взял себя в руки, подождал пока звонок не прозвенел три раза, а затем поднял трубку.

— Локар у аппарата, — произнес он.

— Привет, Игрок, — послышался голос Танжерца. — Что я хотел сказать… Ты не должен был на этих днях встречаться с Максом де Руйе?

— Я жду его с минуты на минуту, — ответил хозяин кафе, который не видел причины скрывать это. — Он звонил меньше часа назад и сказал, что сейчас приедет.

— Ясно, — лаконично бросил сутенер. — Ну, ладно… не утруждай себя напрасным ожиданием.

— Почему? — спросил заинтересовавшийся Локар. — С ним что-то случилось?

— Он мертв, — мрачно буркнул Слим.

И повесил трубку.

Глава восьмая

Макс де Руйе еще не был мертв. Об этом можно было прочесть на следующее утро в газетах. Они описывали под кричащими заголовками храбрость и героизм достойного офицера, который с риском для жизни спас от ужасной смерти парижского автомобилиста.

Детали отсутствовали, так как следует учитывать час, в который произошло событие, но основное было сказано: пожар автомашины марки «пежо 204», вызванный еще не совсем выясненными причинами, на улице Квентин-Бошар, водитель, оказавшийся зажатым внутри, унтер-офицер, вытащивший его, пострадавшие увезены скорой помощью.

Сержант парашютных войск был отправлен на лечение в больницу в Ларибуазьер, и его состояние не вызывало никакого беспокойства. Владелец автомашины-кабриолета «пежо 204», Макс Бонне, как называла его пресса, был отправлен в ожоговый центр в больнице Кошен.

Для Локара и Гедеона Шабернака, которые уже знали о случившемся из несколько театрально лаконичного сообщения Танжерца-убийцы, эти детали были весьма ценными, но они существенно не меняли ситуацию, которая сложилась прошлой ночью и которую они, Игрок и советник Леонтины Пеллер, обсуждали после неожиданного телефонного звонка Слима.

То, что покушение на Макса де Руйе было организовано Танжерцем, или то, что первый оказался на несколько недель прикованным к больничной койке, не меняло существа проблемы: мало шансов на то, что гамбургский консорциум, который не колеблясь организовал два взрыва, чтобы оказать давление на своих будущих «компаньонов», оставит этот счет неоплаченным.

* * *

Конец недели прошел в ожидании, в размышлении, в изучении, в атмосфере кануна войны. Национальный рынок в Ранжис был закрыт. В пустынных павильонах раздавались только шаги охранников и обслуживающего персонала, которые громко отражались от металлических сводов. На пустынных автостоянках свистел пронзительный северо-восточный ветер, не пытавшийся задержать зиму, но еще не способный принести теплое освободительное дыхание весны. Он морщил лужи, оставшиеся от последнего ливня, играл забытыми этикетками апельсинных ящиков с красными и зелеными цветами Марокко.

Старательно переданные Локаром сведения о событии на улице Квентин-Бошар достигли улицы Ренуар. Теперь там знали, по крайней мере, в основных чертах, обстоятельства происшествия, в котором пострадала шкура Макса де Руйе.

Следовало признать, что, учитывая особенности нрава Танжерца, тот сполна уплатил свой долг за Шевийи-Ларю. Ведь его задача состояла в том, чтобы отомстить самым ярким образом, таким, который подтвердил бы лестное прозвище, присвоенное ему окружающими. Человек такого типа не мог позволить дерзко себя обойти, как рассчитывал представитель консорциума.

С другой стороны, не могло быть и речи о том, чтобы он рисковал своей собственной жизнью или поставил под угрозу свою собственную безопасность или свободу с перспективой провести несколько лет в центральной тюрьме.

Он решил эту проблему с помощью некоего Медара Люкена, больше известного под кличкой «Крысенок», присвоенной не столько из-за его северо-африканского происхождения, сколько из-за вытянутой мордочки, бегающего взгляда и общей внешности.

Крысенок, тесно связанный с Морисом-моряком, был гениальным пиротехником. Эта страсть обнаружилась у него в Индокитае, где он обращался со взрывчаткой с такой ловкостью, что не знал себе равных. Он начал использовать ее против вьетнамцев в те времена, когда был капралом алжирских стрелков, а затем втянулся в это дело. Для него стало удовольствием помериться силами с желтолицым народом, интеллект против интеллекта, хитрость против хитрости, сноровка против сноровки.

Когда пришла демобилизация, он оказался на парижской мостовой со страдающей душой, лишенный своих любимых ловушек с гранатами, своих оригинальных мин, если не считать тех дьявольских вещиц, которые он наворовал. Однако его вскоре узнали, и Медар быстро овладел ситуацией. Когда кому-то из громил нужно было открыть сейф, проделать отверстие в железной решетке или «сорвать банк», они находили у Крысенка все необходимое — заряд пластиковой взрывчатки или нитроглицерин, точно дозированные для данного мероприятия. Этот мастер взрывных дел любил повторять: «У меня никогда не бывает ничего готового заранее, ничего лишнего».

Однако существовала одна вещь, которой недоставало Крысенку: возможность посоревноваться с по-настоящему сильной командой противника. Представленный Моряком Танжерцу-убийце Крысенок выполнил его задание. И устройство, которое он создал в соответствии с поставленными условиями, было настолько тонким, что в виде исключения он должен был установить его сам.

Конечно, ни у кого из окружающих не возникло никаких сомнений в истинных причинах покушения на Макса де Руйе. Это был ответ одного главаря другому, и жертве, изжаренной как перепел, нечего было жаловаться. Однако для официальной полиции, чьи следователи обладали достаточно тонким нюхом, все выглядело просто несчастным случаем.

После того как ему была изложена суть проблемы. Медар нашел гениальное решение: небольшая самовозгорающаяся штучка на основе напалма, от которой буквально ничего не останется после того, как ее пламя нагреет объект до температуры в несколько тысяч градусов.

Более того, поскольку Медар знал, что он выполняет задание для особо недоверчивого клиента, то не воспользовался наиболее простым способом запуска своего устройства: можно было просто подключить его к мотору автомашины. Он сделал так, чтобы устройство срабатывало при нажатии педали газа. А кроме того, оно было совершенно бесшумным. Бомба не взрывалась и не разлеталась на кусочки, которые могли бы дать пищу для размышлений проницательных следователей. Корпус бомбы здесь исчезал после взрыва, но это происходило при интенсивном выделении тепла в результате сгорания автомобиля.

Сложнее всего Крысенку было найти возможность установить устройство в автомашину как можно раньше. Оно не должно было находиться снаружи. Поэтому в среду после полудня была установлена тщательная слежка за передвижениями Макса де Руйе. За ним следовали при всех его поездках, прослеживали все его встречи. Его видели в двух небольших элегантных барах, но не приступали к делу до тех пор, пока не обнаружили, что он комфортабельно устроился в роскошной компании в ресторане на авеню Георга V.

Медар Крысенок не сомневался, что Макс там задержится. Был, однако, определенный риск: могло случиться, что он вернется к своей машине в сопровождении спутницы и тогда вместо одной жертвы будет две. Однако, как справедливо сказал философ, опираясь на мудрость нации, нельзя сделать омлет, не разбив яиц.

К счастью, Макс пришел к машине один, но, к сожалению, тут подвернулся и профессиональный герой, который выручил его из беды.

Что делать, бывают дни, когда вас преследует невезение.

* * *

Существовал лишь весьма незначительный риск вмешательства полиции. Там терялись в догадках, возможно, подозревали обмен взаимными ударами между двумя противниками, но чтобы доказать что-либо, было уже поздно. Что же касается отпечатков пальцев, оставленных Крысенком, то, как недаром говорится, огонь очищает все…

Оставался Макс де Руйе, которого следователи с удовольствием бы… слегка поджарили, если бы чудеса современной хирургии предоставили им эту возможность. Однако следовало учитывать, что скорее всего ой не станет жаловаться. Он был слишком замешан в покушениях в павильоне ЕЗ и в Шевийи-Ларю, чтобы запеть под сурдинку, как говаривал Фернан Локар, который использовал несколько устаревший блатной жаргон.

Кроме того, в двух других случаях у полиции также было довольно мало шансов на успех. В Ранжис покушение было очевидным, но о его возможных причинах мало что можно было сказать. Понятно, что перемещение Центрального рынка в южное предместье осуществлялось далеко не в сердечной атмосфере. Среди торговцев и их персонала считалось хорошим тоном ругать это новшество, и те, кто его поддерживали, слыли двурушниками, в какой-то мере даже коллаборационистами.

Но для того чтобы их взорвать, следовало найти причину повесомее, а тут полиция продвигалась весьма нерешительно. Комиссар, которому было поручено расследование, продолжал упорно настаивать на том, что во время катастрофы погибла большая часть финансовой документации фирмы Пеллера. Он устраивал для вдовы торговца и Виктора Корню, доверенного лица фирмы, постоянные нервотрепки, иногда превращавшиеся в простые и примитивные провокации. Если комиссар скрипел зубами от злости и упорствовал, то Леонтина переносила все эти неприятности с идеальным спокойствием и ангельским терпением. Ей угрожали более или менее открыто жесткой проверкой со стороны налоговых органов, до которой ей не было никакого дела.

— Мой бедный муж всегда говорил мне, — рассказывала она Гедеону: «Я всегда живу по закону. Налоги с торгового оборота, налоги на заключение сделок, налоги на прибыль — я плачу все вплоть до последнего сантима. Я не намерен компрометировать себя ради удовольствия украсть у сборщика налогов двести или триста тысяч франков». Эти господа могут искать сколько угодно, они найдут меня с головы до пят неподкупной и честной.

Что же касается происшествия на улице Сталинграда, то полиция ни на минуту не поверила в утечку газа. Карточка Анджелы, «средства к существованию» Слима заставляли ее только морщиться. Она тщательно проверяла уплату по счетам. Но все это оставалось только теоретическими рассуждениями.

В любом случае это было дело Танжерца. Было не так уж плохо, что его стремление играть в вольного стрелка доставило ему некоторые неприятности, правда, не слишком серьезные, так как «крыша» у трех девиц, снимавших домик у папаши Видаля, была солидной. Они все официально числились на работе.

В конце концов существенным было то, что оба расследования не продвинулись слишком далеко. До настоящего времени ими занимались две различные бригады, и никому не приходило в голову обнаружить связь между павильоном ЕЗ и домиком в Шевийи-Ларю.

Мари-Лу вышла из больницы в субботу, на следующий день после покушения на Макса де Руйе. С закованной в гипс рукой она потеряла возможность свободно двигаться в течение шести или семи недель. Очень большой ее поклонник, месье Жюль обещал устроить ей отпуск на юге, но она не была особенно уверена в том, что это обещание будет выполнено.

Анджела, она же Прунелия, была вынуждена свернуть свою активность. Локар на взял ее помощницей официантки в «Фламбе» в ожидании того момента, когда репортеров перестанут интересовать похождения этой соблазнительной красотки. Девицы, которые выбираются наверх ценой честного и изнурительного труда, существуют… только в романах.

Что же касается Веры, исчезнувшей в среду в 15 часов 30 минут — за два часа до взрыва на улице Сталинграда, то она нигде не появлялась. Последней, кто ее видел, была Анджела, которую та высадила из своей «симки» на площади Италии. Все поиски не давали результатов. Последний адрес, который она сообщала Слиму при заключении с ним «контракта», принадлежал студии, которую она делила как «рабочее место» с подругой. Но никто не знал адреса, по которому она жила. Танжерец считал, что она отправилась на побережье и поэтому объявил боевую тревогу всем своим связным от Ниццы до Марселя.

Гедеон Шабернак считал, что Вера скрывается где-то в Париже. Ни дешевые, ни дорогие проститутки, это новое поколение деловых женщин, организованных на основе хорошо определенной и спланированной деятельности, никогда не смешивали работу и свою частную жизнь.

* * *

За эту неделю автомобиль жениха Изабеллы Пеллер проехал немало километров. После того как девушка окунулась в дела покойного отца, ее жизнь совершенно переменилась. И если раньше ей казалось, что жизнь пройдет в тоске сухого обсуждения спорных балансов, поддельных счетов на эксплуатацию и дутых контрактов, то теперь она окунулась в живую, богатую, бурлящую жизнь, в мир, о котором до сих пор знала только по книгам или кинофильмам. Здесь было тревожное ожидание и действие. И молодой адвокат рьяно включился в игру, его возбуждали эти живописные фигуры Центрального рынка, которых беспощадные огни Ранжис высвечивали как бабочек на булавках у энтомолога.

Больше того, после разговора с гамбургским знакомым тот прислал ему прекрасно документированное исследование индустрии развлечений в крупнейшем немецком порту. У жениха Изабеллы появилась возможность посетить квартал Сан-Паули. Он познакомился со знаменитым стриптизом в самых крупных заведениях квартала. Благодаря отчету немецкого адвоката Гедеон Шабернак с известной долей восхищения познакомился с финансовым механизмом и техникой организации подобной деятельности.

Различие между новыми тевтонскими буржуа и их занятыми аналогичной деятельностью парижскими конкурентами, остававшимися на дне общества, оказалось потрясающим. Гедеон Шабернак был вынужден задать себе вопросы, которые ранее никогда не приходили ему в голову.

Прежде всего главное: каково различие между законными предприятиями и подпольной деятельностью? Является ли государство, основанное на определенных философских или религиозных критериях, которое закрывает глаза на проституцию, вместо того чтобы запретить ее, более добропорядочным, чем те, кто ее организуют и устанавливают расценки? Клиент, который договаривается о цене под инфракрасными лучами в «Центре Эроса» в Кельне, является ли он более респектабельным, чем тот, который украдкой ныряет с девицей в такси на улице Венето?

Относительность греха стала темой его интенсивных размышлений. Немедленно по возвращении Гедеон Шабернак задал себе вопрос, а не должны ли все парижские девицы, фланирующие по улице Риволи, потребовать, чтобы их внесли в коммерческий регистр или приняли во всеобщую торговую ассоциацию.

Ведь по сути дела, что мешает тому, чтобы эти девицы и преступные элементы были приняты в обществе? Сомнительная привилегия платить налоги и брать кредит в банке…

Весь свой уик-энд Гедеон Шабернак провел в мечтаниях и изложении своих мечтаний на бумаге. Боясь потерять ночную клиентуру Центрального рынка, ответственные лица в Ранжис предусмотрели «район развлечений» с ресторанами, барами и ночными заведениями. Следовало шагнуть дальше в смелой реализации официальных установок. То, что прежде было всего лишь шуткой, возникавшей в разговорах, начало приобретать в мозгу молодого адвоката черты реальности.

Он уже видел, как на пересечении дорожных развязок возникает суперказино, объединяющее под одной крышей все возможности для отдыха и развлечений. Он уже просчитал небывалый коэффициент полезного действия этого заведения, работающего двадцать четыре часа в сутки и обслуживающего клиентов национального рынка и парижских ночных гуляк, уступающих в первые утренние часы свое место транзитным пассажирам аэропорта Орли. Для того чтобы обеспечить его полное использование, следовало только осуществить точную стыковку и связь между площадками Ранжис и Орли. Тут был заключен неисчерпаемый источник прибылей, своеобразный Лас Вегас для деловых людей, который авиакомпании не забудут включить в число своих услуг. И продавцы местной капусты, и торговцы мясом будут отдыхать там посменно с дипломатами из ООН.

Он обдумывал грандиозные планы. Он набросал основы устава акционерного общества. Он наметил первые цифры, оценил необходимые начальные капиталовложения и составил перечень банковских объединений, которые заполнят эту брешь.

В то время как Изабелла Пеллер звонила по телефону, чтобы договориться о совместной прогулке в воскресенье вечером, Гедеон Шабернак в одной рубашке и с распущенным галстуком трудился над протоколом официального открытия, которое должно быть проведено министром экономики и финансов, с перерезанием трехцветной ленточки и республиканскими гвардейцами…

* * *

Подготовка, предпринятая в ночь с понедельника на вторник, была проведена под знаком всеобщей мобилизации и концентрации сил. Чтобы уменьшить потенциальному противнику возможности маневра, Фернан Локар тщательно закрыл свое любимое бистро на улице Инносан и обосновался в «Фламбе» в Ранжис, как капитан эсминца на мостике.

Однако в половине третьего утра стало ясно, что ничего не произойдет. Гедеон и Изабелла, которые своим присутствием обеспечивали моральную поддержку мобилизованным войскам, начали всерьез подумывать о возвращении в Париж, так как молодому адвокату предстоял напряженный рабочий день в своей конторе. Он окинул взглядом зал. Возле стойки толпилась живописная группа людей в синих блузах и канадских куртках, состоявшая из коренастых торговцев, и одетых в желтые куртки работников павильона по торговле свежей морской рыбой.

Фернан передавал свои команды кассирше, сидевшей за выдвижной кассой и контролировавшей одновременно табачный киоск, стойку и дополнительные залы. Мадо работала у него уже многие годы, женщиной она была крепко сложенной, краснощекой, не лезшей в карман за словом. Сам он присматривал за всем: за двумя парнями, которые работали за стойкой, весело поругивая их, несмотря на расторопность, с которой они обслуживали клиентов; за крикливыми клиентами; за залом, в котором работала Анджела, переставшая из осторожности на несколько дней быть Прунелией и активно помогавшая основным официанткам.

Симпатичная сожительница Слима-Танжерца пользовалась в «Фламбе» не меньшим успехом, чем на панели Центрального рынка. Правда, заметить это можно было только по росту ее чаевых.

В углу возле стойки Рене из Нанта уже давно монополизировал электрический бильярд, затеяв бесконечную партию с Крысенком, исполнителем покушения на Макса де Руйе. В соревновании с этими двумя специалистами компания, обладавшая концессией на эти игры, несла убытки: они с удручающей регулярностью зарабатывали право на бесплатную партию.

Эти два бандита составляли комитет бдительности, созданный в ходе настоящего военного совета, состоявшегося в ожидании возможного нападения со стороны гамбургского консорциума. Но, вообще-то, существовало мнение, что следует считать инцидент улаженным после того сурового урока, который был преподан представителю немцев. Из последних новостей следовало, что он проведет добрых два месяца на больничной койке и выйдет оттуда только с помощью специалистов по пластической хирургии.

Преобладало оптимистическое настроение. Каждый прошедший час только увеличивал его. В течение ночи с прошлой пятницы на субботу хозяева Макса де Руйе не пошевелились. Они упустили случай ковать железо, пока горячо, — возможность нанести сильный удар по какому-либо сектору фронта. Одним словом, они потеряли лицо.

Изабелла и ее жених собрались уходить.

— Пойдем посмотрим, может быть, мама намерена вернуться, — предложила молодая девушка. — Уже поздно. Ей уже трудно в ее возрасте так проводить ночи.

— О, — галантно поправил ее адвокат, — твоя мать выглядит очень молодо и динамично.

— Это правда, — согласилась Изабелла. — После переезда с Центрального рынка она помолодела. Для нее это словно возврат к прежним годам ее жизни с папой, когда она сидела за кассой на улице Берже.

Они шагнули за порог, намереваясь пересечь шоссе и войти в павильон, и в этот момент Крысенок оставил электрический бильярд.

— Послушайте, месье Гедеон, — сказал он фамильярно, — я бы с удовольствием составил вам компанию.

Дело в том, что я еще не видел новый рынок. Я первый раз в Ранжис.

Шабернак улыбнулся. Он познакомился с пиротехником в начале вечера, и ему стоило большого труда связать его с ужасным происшествием с Максом Руйе. Крысенок был весь сплошная улыбка, сплошное добродушие.

Через несколько минут все трое вошли в обширный павильон, огороженный и залитый светом, и неспешно направились к боксу фирмы Пеллер. По дороге Крысенок настойчиво рекламировал складной велосипед, так как страстно хотел попасть в программу кабельного телевидения, чтобы выиграть ораторский поединок с раздраженными продавцами.

Что же касается компании «Деф и К°», то у них дела шли очень хорошо. Селестин дружески приветствовал проходивших мимо молодых людей и тут же реализовал партию томатов из Алжира. Изабелла, которая не могла отделаться от мысли о том, что он спал в объятиях Мари-Лу, громко расхохотался, но, к счастью, торговец не заподозрил истинную причину этого веселья.

Бокс фирмы Пеллер был совсем близко.

— Так это здесь, — спросил Крысенок, — боши заложили пластиковую бомбу?

Он скорчил недовольную гримасу, всем своим видом выражая разочарование. Правда, теперь, спустя неделю, основные следы покушения были уже ликвидированы. Бухгалтеры вновь вернулись в свою контору, обставленную временной мебелью. Разбитая стена была задрапирована полотном, оставалось, правда, еще заменить несколько десятков квадратных метров витрин, но это была уже мелочь по сравнению с той сценой разрушения, которая предстала глазу в прошлый вторник.

Леонтина Пеллер, закутавшись в большой шерстяной шарф, с глазами, сверкающими от удовольствия, с жаром и упорством защищала постоянство цен. Как и сказала ее дочь, она буквально помолодела. Она подарила кокетливый взгляд Крысенку, который воспользовался случаем, чтобы ей представиться, и скорчила гримасу, узнав, что ей предстоит вернуться домой, но, вообще говоря, было уже около трех часов утра.

— Во всяком случае сегодня ничего не произойдет, — решила она.

Виктор Корню подписал ведомость, передал ее в бухгалтерию, сердечно поздоровался с Изабеллой и Гедеоном и неспешно вернулся к другой горячей точке сбыта.

— Хорошо. Ну, ладно, — решила Леонтина, — я поеду с вами, ребятки. Автомобиль не очень далеко отсюда?

Она собрала свою сумку и решительным шагом направилась в сторону центральной аллеи, где небольшие электрокары, нагруженные грудами ящиков, с трудом прокладывали себе дорогу. Изабелла растроганно смотрела ей вслед. На вдове Гюстава Пеллера были сапожки из тюленьей шкуры, на голове меховая шапочка. Ее светлый шарф перекрещивался на груди, а концы его были заправлены за пояс. Она была настоящей коммерсанткой Центрального рынка, с горящими глазами и оживленным лицом.

Изабелла направилась следом.

— Эй, месье Люркен, вы нас оставляете? — спросил Гедеон Шабернак.

Он был еще новичком в этом маленьком незнакомом мире, чтобы сразу же употреблять клички, которые зачастую были точнее, чем настоящее имя.

Но Крысенок, казалось, его не слышал. Привстав на носки, безразличный к тому, что происходило в проходе, он, нахмурившись, рассматривал бокс фирмы Пеллер, погруженный, как это было сразу видно, в глубокое раздумье.

— Ах, так, — пробормотал он, — мне хотелось бы…

В эту ночь так и не удалось узнать, чего хотелось Крысенку. Заглушая невнятный шум, раздававшийся в павильоне ЕЗ, через пластиковые двери павильона буквально ворвался грохот перестрелки, прерываемый криками ужаса.

Глава девятая

Именно в этот момент двери кафе «Фламбе» открылись, чтобы впустить двух оживленно беседовавших оптовых торговцев. Вместе с ними ворвался резкий визг тормозов.

Фернан Локар, пытавшийся достать бутылку с одной из верхних полок стойки, стоял спиной к двери. Он повернулся, спускаясь с табурета, на котором восседал, и закричал, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Прячьтесь же, черт побери!

Из автомобиля, еще покачивавшегося на амортизаторах, выпрыгнуло трое мужчин, которые в несколько шагов пересекли тротуар, направляясь к кафе. Три совершенно безликих силуэта в темных пальто, с надвинутыми на глаза темными шляпами. Непроизвольно фиксируя все происходящее с холодной точностью объектива фотоаппарата, Локар отметил, что они двигались, образовав треугольник: человек, находившийся в вершине треугольника, держал в правой руке, автомат, ствол которого угрожающе торчал вперед, а двое других шли по обе стороны от него на два шага позади, руки их были спрятаны в карманах пальто.

Первый достиг двери, прежде чем она закрылась за двумя оптовиками. Он толкнул ее плечом и оказался внутри.

Не прошло и трех секунд с того момента, как Игрок издал свой тревожный крик. Вопль его прервал все разговоры. В кафе, только что наполненном жизнью и теплом, неожиданно установилась нереальная тишина, тишина, нарушаемая только отдаленными звуками автомобильных гудков да гудением мотора грузовика, поворачивавшего на улицу Труа-Марше.

Двое или трое свидетелей вспоминали потом, что у вновь вошедших не было лиц — точнее, их гротескные черты были искаженными и ужасно деформированными. Для того чтобы обеспечить свою анонимность, они использовали классическое средство — нейлоновые чулки.

Человек в центре открыл огонь, положив конец общему параличу. Он поливал огнем стойку, не имея в виду какую-то конкретную мишень. Звон разбитого стекла аккомпанировал сухой очереди автомата. Большое зеркало позади стойки разлетелось с ужасным грохотом, сопровождаемым тонким звоном разлетавшихся вдребезги бутылок и бокалов.

Один из официантов закричал от боли. Его руки взметнулись в воздухе, как крылья ветряной мельницы, он рухнул на пол, и на его рубашке на уровне плеча расплылось большое красное пятно. Какая-то женщина истерически закричала, крик ее был настолько пронзителен, что почти непереносим для слуха.

Большинство посетителей бросились на пол. Остальные топтали их, мечась в поисках спасения.

Человек с автоматом сделал еще два шага, сменил угол прицела и возобновил обстрел. Теперь он поливал огнем пространство между стойкой и залом, вызывая новые вопли ужаса. Наступила слепая безумная паника. Укрыться от автоматных очередей, спасти свою жизнь любой ценой — стало единственной мыслью всех, находившихся в кафе. Мужчины и женщины, молодые и старые, все они беспорядочной толпой хлынули по обе стороны стойки, причем каждый отчаянно боролся, не боясь затоптать соседа, пока не затоптали его самого.

Фернан Локар, прячась за стойкой, пополз к выдвижной кассе, где он держал пистолет калибра 11,43. По дороге он наткнулся на бедра, лихо выставленные кассиршей Мадо. Та одобрила его торопливое решение и позволила ему проползти позади своего табурета, правильно оценив, что малейшая попытка подняться представляет опаснейшую ошибку.

Под напором группы людей одна из стеклянных перегородок кафе неожиданно рухнула. Вопя от ужаса, четверо посетителей бросились через смертельно опасную завесу из разбитого стекла. На мраморных плитах расцвел кровавый цветок, причем никто не знал, обязан ли он своим происхождением одному раненому или многим.

Рене из Нанта оказался первым, кто правильно среагировал на крик Фернана Локара, и спрятался за электрическим бильярдом. Но пока он вытаскивал пистолет, оказался на линии огня человека с автоматом и потому был вынужден скрыться позади бильярда и отложить ответный удар на потом. Шальная пуля врезалась в сложную систему ручек и лампочек и вызвала нелепый и смешной перезвон.

За каких-то пять минут кафе, бывшее только что уютным, ярко освещенным и приветливым островком, превратилось в поле боя, кровавое и сумрачное, так как многие люминесцентные лампы были разбиты. С точки зрения нападавших операция была закончена. Автоматчик, сжимавший еще дымившееся оружие, попятился к двери. Два его сообщника прикрывали отход, сжимая в руках огромные пистолеты типа парабеллума.

Человек с автоматом должен был оглянуться назад, чтобы увидеть выход. Спрятавшийся за электрическим бильярдом Рене из Нанта только того и ждал. Поднявшись вровень с бильярдом, он выстрелил в ближайшего из трех налетчиков. Тот отреагировал на выстрел изумленным ворчанием, в котором слышалась боль, повернулся, схватился за ближайшую опору возле двери и вышел, шатаясь, вслед за автоматчиком.

Его сообщник отреагировал с быстротой, свидетельствовавшей о долгой тренировке. Прежде чем Рене успел скрыться за бильярдом, он снял его одной пулей и в свою очередь быстро отступил назад.

Автоматчик бросился к машине. Обе ее дверцы с правой стороны были открыты. На месте водителя был виден неясный силуэт, склонившийся над рулем. Раненый гангстер неверной походкой шел как пьяный по середине тротуара, ярко освещенный кровавыми огнями неоновой вывески. Второй стрелок с пистолетом схватил его и буквально втолкнул в машину. Фернан Локар, опираясь на стойку, вскочил, сметя на ходу полдюжины бокалов и чашек.

Он подбежал к двери в тот момент, когда шофер гангстеров дал полный газ. Последняя очередь остановила его в мертвом пространстве, образованном стойкой, отделанной стеклянными плитками, предназначенными для того, чтобы отражать многочисленные огни заведения. Все огни погасли, автомобиль нападавших мгновенно скрылся за приехавшим на погрузку огромным грузовиком. Игрок какое-то мгновение стоял неподвижно, держа в руках свое бесполезное оружие с опущенным к земле стволом. Он неожиданно почувствовал себя старым как мир, и вся усталость этого мира, начиная с его сотворения, навалилась на него.

Пришлось сделать невероятное усилие, чтобы вернуться в кафе, которое еще две минуты назад было его гордостью. Создавалось впечатление, что там пронеслось стадо бизонов. Все стекло было разбито вдребезги, столы и стулья перевернуты или сломаны. По углам стонали клиенты. Позади стойки согнулся один из официантов, пытаясь поднять другого, по всей видимости, серьезно раненного.

Все возгласы слились в один вопль, словно эта толпа, в буквальном смысле слова разметанная по углам кафе, неожиданно освободилась от своего ужаса, словно она неистово пыталась наверстать несколько минут молчания. В это же время начали подниматься некоторые из посетителей. Две группы людей плотно сомкнулись вокруг стойки. Снаружи были слышны сирены полицейских машин.

Толпа двинулась к нему. Игрок наклонился к полу, поднял небольшой прямоугольный футляр и сунул его в карман.

Этот простой жест помог ему прийти в себя. Он все еще продолжал действовать как автомат, но уже был человеком, полностью осознающим ситуацию. Он снова стал командиром эсминца, он снова был на мостике. Полицейские должны появиться с минуты на минуту. Важно было только это. Он бросился к табачному киоску, наклонился над отделанным мрамором прилавком и сунул свой пистолет под двойное дно выдвижного ящика. Стоящая на четвереньках Мадо медленно поднималась.

— Они ушли?

— Да, моя красавица. Ты можешь подняться. И поторопись, так как ты мне будешь нужна.

Он раздвинул толпу, теперь уже галдящую, как публичный дом, ставший жертвой коллективной лихорадки, подошел к разбитому бильярду и склонился над ним.

Рене из Нанта больше уже ничего не было нужно. Он получил пулю прямо в лоб. Позади левого виска вытекала серая гуща мозга, смешанная с небольшой струйкой крови. Его широко открытые глаза смотрели в потолок, как бы призывая неизвестно какого святого в свидетели несправедливости всего происшедшего.

Вообще говоря, Рене не верил ни в Бога, ни в черта.

Локар пожал плечами и занялся своими клиентами. Именно им он должен был посвятить все заботы. Раненых было много, но основной причиной ранений явилась давка и порезы от разбитых витрин. Он протянул руку, чтобы снять телефонную трубку аппарата, стоявшего возле кассы.

Но это было уже ни к чему. Душераздирающий звук сирены полицейской машины достиг максимальной громкости и замолк. Полицейские в форме выскочили на тротуар. Свистки раздавались очередями, как ураган: силы порядка взяли дело в свои руки. В то же время с другой стороны улицы, из павильона ЕЗ повалила толпа, словно греческий хор после предсказания оракула о землетрясении. Сопровождаемый Изабеллой Гедеон Шабернак, прижав локти к телу, прокладывал себе дорогу, стараясь опередить первых любопытных. Медар Люркен по прозвищу Крысенок следовал на шаг позади него.

Теперь, когда свистки и полицейские сирены, частенько ненавидимые, но всегда придающие уверенность, заменили мрачную дробь автоматов, толпа бежала и со стороны автостоянок, побросав тяжело груженные фургоны и платформы для того, чтобы успеть узнать новости.

Сталкиваясь со множеством вновь прибывших, те, кто находились внутри кафе, буквально боролись за то, чтобы выйти. После тревожного напряжения предыдущих минут возникла естественная реакция, напоминающая коллективную и неудержимую клаустрофобию.

Находившийся на тротуаре полицейский бригадир в форме с золотыми галунами оказался между двух огней, рискуя потерять контроль над ситуацией. Он реагировал соответствующим образом, быстро отступив к своей машине и схватив трубку радиотелефона:

— Алло, центральная! Немедленно две машины с подкреплением к кафе «Фламбе». И если возможно, вызовите комиссара. Здесь очень серьезное происшествие.

Он повесил трубку, но потом передумал:

— Да, и вот что еще: немедленно перекройте все выезды из Ранжис. Впредь до нового приказа не выпускайте ни одной машины ни в ту ни в другую сторону. Комиссар подтвердит это распоряжение. Конец связи.

— Вас понял. Конец связи, — прогнусавил голос в динамике.

Бригадир поспешно принялся за работу. Сопровождавшие его четверо полицейских также почти автоматически взялись за дело. Один из них встал у двери кафе, не позволяя выйти тем, кто еще не успел этого сделать, что вызвало внутри бурю протестов. Трое остальных пытались, хотя и без большого успеха, удержать на расстоянии толпу, собравшуюся возле кафе. Это было безнадежно — стало совершенно очевидно, что их сомнут буквально через минуту.

Но подкрепление было уже в пути. Бригадир вошел в кафе. Фернан Локар неподвижно стоял все на том же месте в центре битвы. Полицейский знал его несколько недель, с тех пор как они оба заступили на свои посты в Ранжис. Они молча приветствовали друг друга, и бригадир огляделся, чтобы оценить ситуацию.

Раненый официант сумел подняться. Очень бледный, он опирался на остатки зеркала. Кассирша Мадо ударом ножа разрезала ему рубашку и перевязала плечо столовой салфеткой. Было видно мертвенно-бледное тело и кровь, капавшую мелкими каплями в такт с ударами его сердца. Двое посетителей возились возле женщины, которую они усадили в кресло. Она была без сознания, голова клонилась на левую сторону, спутанные белокурые волосы покачивались в такт движениям. Казалось, что она ранена, так же, как и мужчина в разорванной одежде, тяжело стонавший. Он был весь покрыт кровью — именно он прошел сквозь разбитую витрину.

Бригадир сделал два шага вперед. Клиенты, которые не успели выйти, растерянно хлынули обратно в зал, толкая друг друга, — и парижские ночные гуляки, и работники Ранжис. В первом ряду оказалась странно выглядевшая среди группы людей, одетых в голубые блузы и свитера с круглым воротом, молодая женщина в черном мини-платье, очень хорошо одетая так, словно в начале вечера она намеревалась отправиться в театр. У нее были очень красивые длинные ноги, но лицо было как искаженная маска: она рыдала, слезы смывали тушь с ее ресниц и образовывали черные бороздки на щеках. Зрелище было ужасным.

Все присутствующие сбились в плотную толпу, чтобы оставить как можно больше места между собой и электрическим бильярдом, у основания которого, переломленное пополам спинкой стула, свисало тело Рене из Нанта, мертвые глаза его по-прежнему смотрели в потолок, а мозг продолжал медленно вытекать.

Бригадир не сказал ни слова. Он повернулся к двери, прошел в щель, оставленную его подчиненными, вышел на тротуар и снова взялся за радиотелефон.

— Две или три машины скорой помощи, — потребовал он. — И предупредите начальника. Есть один убитый. Убит выстрелом в голову. Конец связи.

— Вас понял. Конец связи, — лаконично подтвердил голос на другом конце линии.

Бригадир вернулся в кафе. Снаружи нарастал вой полицейских сирен. Толпа увеличивалась — теперь прибежали уже и из других павильонов. Весь Ранжис хотел видеть…

* * *

Комиссар Симонен был невысокого роста. Это не мешало ему обладать авторитетом, который, кстати, никто и не собирался оспаривать. Специальный комиссар Ранжис, он являлся безусловным хозяином национального рынка Франции. Он представлял Порядок и Закон с большой буквы и уверенно выполнял свои обязанности.

Бригадир доложил ему о своем решении перекрыть все выезды.

— Вы поступили совершенно правильно, — коротко сказал комиссар. — Я подтверждаю ваше распоряжение вплоть до нового приказа. Сначала наведите порядок. Поставьте восемь человек в оцепление вокруг бистро. Так, чтобы никто не приближался на расстояние менее десяти метров. Очистите полностью тротуар. Выполняйте.

Бригадир ушел с прибывшим подкреплением. Несколько раз свистнув и отдав приказы, он расставил людей.

— А вы, Морель, — сказал комиссар, — возьмите двух людей и выпускайте всех по одному, проверяя удостоверения личности, и полностью освободите кафе. Понятно?

— Да, месье комиссар. Жендрон, Гарсия, пошли!

Симонен наконец вошел в здание и осмотрел представшую перед ним картину. Его взгляд остановился на Игроке.

— Ну, итак, месье Локар, — констатировал он. — Вы попали в серьезную переделку. Это настоящая бойня.

Локар устало махнул рукой.

— Поверьте, месье комиссар, что я здесь ни при чем.

— Конечно, я также надеюсь на это, месье Локар, — заверил его полицейский. — Но мы вернемся к этому позже. В настоящее время самым важным является эвакуация раненых.

Первая машина скорой помощи пробралась через толпу, оттесненную теперь на приличное расстояние, въехала на тротуар и остановилась перед разбитой витриной. Чтобы не терять времени, двое санитаров с носилками прошли прямо через витрину. Через пять или шесть минут трое раненых — официант, женщина и клиент — покинули место бойни, причем каждого сопровождал санитар. В дверях кафе бригадир Морель и двое его помощников записывали имена, адреса, номера удостоверений личности тех, кому было разрешено выйти.

Комиссар Симонен по-хозяйски завладел телефоном. Он разговаривал с людьми в своем бюро:

— Да. Криминальную бригаду. И экспертов с картотекой, фотографиями, отпечатками пальцев и со всем их имуществом. Понятно? Хорошо. Так, теперь я хочу знать ситуацию на выездах из района. Мне нужен полный отчет о всех подозрительных автомобилях, которые выехали из Ранжис за пять минут до приказа о блокировании выездов. Пошевеливайтесь!

Глава десятая

В ожидании криминальной бригады и экспертов комиссар Симонен приступил к опросу свидетелей. Меньше чем через десять минут он понял, какое разочарование его ожидает.

Свидетелей было превеликое множество. Прежде всего ими были все посетители, которые находились у стойки кафе в момент нападения. В последовавшие за этим секунды у всех у них была лишь одна единственная мысль: убежать отсюда как можно быстрее и как можно дальше. Освободившиеся теперь от своего страха и напряжения, они собирались маленькими группами на тротуаре и разглагольствовали к великому удовольствию вновь прибывших, которым не повезло присутствовать при схватке.

Постепенно паника исчезла. Наоборот, возникло отвращение и возмущение. Теперь остались только герои, которые в момент опасности с холодной проницательностью оценивали все аспекты возникшей ситуации. Чувствовалось, что отныне они будут годами говорить на эту тему. В их воспоминаниях их собственная позиция не замедлила трансформироваться и возвеличиться. В конце рассказа в более или менее отдаленном будущем окажется, что уже не один из них рисковал своей жизнью, чтобы обезвредить гангстеров.

К несчастью, когда речь заходила о деталях, возникала весьма примечательная путаница и сумбур. Время нападения комиссар Симонен смог установить с точностью до нескольких минут по времени его людей на месте происшествия. Когда же разговор заходил об обстоятельствах происшествия, то дело выглядело совершенно иначе.

Например, автомобиль. По мнению некоторых, он был определенно черным. Другим показалось, что он был темного цвета: синего, бордового или каштанового. Ну уж относительно марки машины, навернете, не было никаких проблем? Отнюдь. Большинство сходилось на том, что это был «пежо 404», но «рено 16» тоже имел своих сторонников. Бесполезно говорить, что никто не заметил номера машины. Низкорослый рыжий торговец, работавший у Дефа, который, казалось, замечал все на свете, утверждал, что у машины вообще не было номера.

Кроме того, весьма странным было свидетельство одного молодого человека, которое, казалось бы, априори должно было быть самым точным. Он выходил из павильона ЕЗ, чтобы выпить в кафе чашку теплого бульона, так как был на ногах уже много часов и совершенно окоченел. Случилось так, что он выходил из павильона в тот момент, когда автомобиль остановился перед кафе. Он видел все сзади в течение очень короткого промежутка времени и при полном свете. Ему показалось, что это была машина «пежо 404», но потом его поразила одна деталь: он утверждал, что номерная табличка, как и весь автомобиль, была черной.

Черная или нет, комиссару Симонену было наплевать. По крайней мере, с того момента, когда он понял, что это не поможет ему узнать номер…

Он прервал работу, вновь позвонил в свое бюро и спросил о ситуации на выездах их Ранжис. Судя по ответам, она была достаточно взрывоопасной. На каждом выезде с обеих сторон на сотни метров вытянулись длинные очереди автомашин. Требующие подкрепления полицейские подвергались оскорблениям. В полицейском участке не осталось ни одного свободного человека, так как все были заняты патрулированием рынка и поиском нападавших на бистро «Фламбе».

С большой неохотой комиссар Симонен отдал приказ пропускать в обоих направлениях грузовые автомашины, но по-прежнему задерживать легковые. Своему подчиненному, который робко протестовал на другом конце линии, он в кратких выражениях объяснил, чтобы тот шел… в течение ближайшего получаса.

Он вернулся к опросам и возне со свидетелями, которые уже переругались между собой, сравнивая свои версии происшедшего. В отчаянии комиссар решил провести отбор. Сначала он допросил всех тех, кто находился в зале, отложив допрос персонала заведения и тех, кто находился непосредственно у стойки, так как они были лучше расположены стратегически, чтобы наблюдать всю сцену. Затем в этой последней группе он исключил троих или четверых, чье состояние показалось ему неподходящим, чтобы получить от них существенную помощь. И его страдания продолжились.

Сколько было нападавших? Трое. По крайней мере, в этом наблюдалось полное согласие. Они были высокие? Маленькие? Толстые? Худые? И вновь здесь открылся полный простор для фантазии. Описания были на любой вкус. Свидетельства были очень неточными, особенно в отношении четвертого, оставшегося за рулем машины, чтобы в любой миг рвануться вперед.

В результате комиссар должен был довольствоваться следующей основной информацией: автомобиль остановился. Появилось трое замаскированных мужчин с неопределенными приметами. Они были вооружены. По крайней мере, один из них был с автоматом, это не подлежало сомнению, если судить по нанесенному ущербу. Но куда и как он стрелял? По мнению одних, он направлял автоматную очередь просто перед собой. Другие считали, что все трое стреляли в толпу. Находились некоторые, кто утверждал, что нападавшие разыскивали конкретного человека, но не могли сказать, кого именно.

Полицейский, помогавший комиссару, заполнил уже своими заметками целый блокнот. Второй устанавливал личности свидетелей и вручал каждому приглашение в полицейский участок на следующий день для более детального разговора после того, как инспектора справятся с более срочной работой.

Полностью деморализованный комиссар Симонен кончил тем, что рухнул на стул и обратил свой усталый взгляд в сторону Фернана Локара. Тот спокойно наливал пиво.

— Хотите стаканчик, месье комиссар?

Полицейский машинально кивнул, наблюдая за движениями хозяина кафе, а затем неожиданно сказал:

— Может быть, вы мне расскажите, как все произошло? — перед тем как опустить свой нос в большой золотистый бокал, который Мадо только что поставила перед ним.

Игрок посмотрел на него с насмешливым видом, как бы говоря: «На вашем месте, комиссар, я бы начал с этого». И он простым жестом указал на тело, которое люди из скорой помощи накрыли одеялом:

— Как мне кажется, это тот, которого они искали.

* * *

У Игрока было время тщательно подготовить свою версию, как хозяйка готовит рагу из говядины с луком. Он приготовил такую, что можно было облизать пальчики.

— Здесь не было еще самого большого наплыва посетителей, — объяснил он, — но уже была работа. Я пришел помогать официантам. Как раз взобрался на табурет, чтобы достать бутылку кальвадоса. У меня замечательный кальвадос, месье комиссар. Мне его присылает одни из моих кузенов. Из Ульгата, где он живет. Он не имеет ничего общего с купоросом, которым торгуют в Париже.

Комиссар слушал его с мрачным видом, уставившись в свой бокал, словно пивная пена могла открыть ему секреты будущего.

— Как раз в этот момент, — невозмутимо продолжал Локар, — я повернулся спиной к двери. Но зато оказался лицом к зеркалу. В нем я видел посетителей позади меня и в то же самое время через витрину — освещенный тротуар. Именно в этот момент я увидел, как резко затормозила машина. Дверцы были уже открыты, и эти подонки выскочили из нее.

В первый момент я подумал об ограблении. Я уже был однажды жертвой подобного налета… много лет назад. Это страшно травмировало меня. С тех пор у меня осталась непроизвольная реакция. Идиотская, должен вам признаться, потому что это все равно ничего не может изменить. Я закричал: «Прячьтесь, ради Бога!» или что-то в этом роде и свалился с табурета.

Когда я спрятался позади стойки, то мне пришла в голову мысль схватить свой пистолет, лежавший в выдвижном ящике у кассы. У меня есть разрешение на ношение оружия, месье комиссар.

Короче, теперь, когда я поразмыслил, мне очевидны все последствия моей глупости. Мои клиенты замерли как вкопанные. Они были ошеломлены, а что вы хотите, чтобы они делали, эти несчастные? Нашелся только один, кто последовал моему совету, один, который отреагировал мгновенно. Это был бедный Рене. А почему? Все очень просто — он знал, что ему угрожает.

Глаза комиссара похолодели и сузились. Теперь он внимательно изучал лицо Игрока.

— Этот Рене… вы его знали? — спросил он.

Локар был слишком пронырливым жуликом, чтобы не знать, что самой убедительной является та ложь, которая опирается на правду.

— Естественно, — сказал он. — Его все знали. Этот парень постоянно был на рынке.

— Он уголовник, не так ли?

Локар сделал великолепный жест, выражавший полное безразличие.

— Меня, вы же знаете, — сказал он целомудренно, — не интересует частная жизнь моих клиентов.

Глаза комиссара уставились в одну точку и превратились в узкую щель, на дне которой прятался его взгляд.

— Итак, по вашему мнению, это был именно тот уголовник, которого искали. Это было сведение счетов?

— Я ничего не знаю, — невинно сказал Локар, — но что же другое это могло быть? Я виноват в том, что мой крик предупредил Рене об опасности: трое бандитов обратили свою месть против меня, разгромили мое кафе, причинили ущерб моему персоналу и моим клиентам. По крайней мере, двое из них были ранены. И потом один из нападавших заметил Рене. Правда, тот выстрелил первым. Он поймал свою жертву на мушку, и тот был ранен, мне это кажется несомненным, но второй был начеку и он его кокнул, вот и все.

— Ну, что ж, неплохая история, — задумчиво сказал Симонен. — Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали мне ее еще раз в полицейском участке.

Между тем прибыла группа криминалистов, состоявшая из людей с энергичными и серьезными лицами. Одеяло было убрано, и присутствующие снова увидели теперь уже остекленевший взгляд Рене. Защелкали затворы фотоаппаратов.

К комиссару присоединилось двое полицейских офицеров, одетых в штатское. Они-то и составляли то подкрепление, которое было запрошено из Орли: один был из полиции, а другой — из службы безопасности. Они прежде всего прошли в центральное здание рынка Ранжис.

— На выездах возобновилось движение, но под строгим контролем, — доложил один из них. — Во всяком случае, полицейские на выездах настроены весьма решительно и твердо. Ни одна машина марки «пежо 404», или «рено 16», или похожая не выезжала с территории Ранжис в течение минимум десяти минут перед вашим приказом о введении контроля на выездах.

— Тогда, — сказал комиссар Симонен тоном маршала империи перед началом решающего сражения, — это доказывает, что они не покинули рынка. Это только подтверждает мое мнение — мы столкнулись с чисто внутренним делом. Я думаю, что следует частым гребешком прочесать Ранжис.

И он вышел, сопровождаемый своим штабом, бросив на Фернана Локара взгляд, обещавший тому массу неприятностей.

* * *

— Симонен явно связывает это дело со взрывом бомбы в помещении фирмы Пеллер, это очевидно, — сказал Игрок. — Он предполагает, что сводятся счеты между конкурентами, переехавшими в Ранжис. Это не его вина. Он здесь новый человек. Его перевели сюда из Фонтене-о-Роз или из какого-то подобного захолустья. Он не знает местных условий.

Снова был час завтрака на улице Ренуар. Помимо Леонтины и ее дочери здесь в ожидании трапезы отдыхали Гедеон Шабернак и Фернан Локар.

Испытания минувшей ночи сурово отразились на лицах всех четверых. Это было понятно, так как они больше не спали, после того как консорциум нанес очередной удар, предназначенный Ранжис. Леонтину Пеллер, которая вспомнила суровые времена своей работы в молодости, с трудом удалось затащить в кафе. Лишенная своего обычного продолжительного отдыха, с темными мешками под глазами, она постарела буквально на глазах у Фернана Локара.

— Поставьте себя на его место, — ответил Гедеон Шабернак. — Это честный полицейский со строгим логическим мышлением, которому приходится разбираться с перестрелкой. Он перекрыл все выходы с рынка, вы на его месте сделали бы то же самое, и никто не попытался Ранжис покинуть. Естественно, он приходит к выводу, что стрелявшие все еще находятся здесь.

Сомневаюсь, что я смог бы прийти к другому выводу, если бы у меня не было доказательств существования гамбургского консорциума.

Игрок кивнул, внимательно разглядывая свою рюмку с виски. Казалось, что он, как в театре, подготовил свой торжественный выход.

— Вы можете не сомневаться, мой дорогой, — сказал он. — Вот что я подобрал, после того как ушли незваные гости.

Он протянул молодому адвокату маленький прямоугольник из черной кожи. Заинтригованная Изабелла склонилась над плечом своего жениха. Ее мать ждала с олимпийским спокойствием. Из этого футлярчика Гедеон вытащил прямоугольную пластиковую карточку с рельефным изображением на ней.

— Это кредитная карточка, — сказал он. — Карточка «Дайнерс клаб». И она выдана на имя Людвига Леера из Гамбурга.

Ошеломленный, он повернулся к Локару.

— Как эта карточка оказалась в вашем кафе?

— Я могу без труда ответить на ваш вопрос. Она, без сомнения, находилась во внутреннем кармане одного из нападавших, того, кто был ранен. Я видел, как после того как в него попала пуля, выпущенная Рене, он шатаясь приблизился к одной из колонн возле двери и схватился за нее. Возле той колонны я и нашел эту штуку.

Беседа была прервана, так как все перешли к столу. Бенджамин подал закуски и удалился с присущим ему достоинством.

— Во всяком случае, — констатировала Леонтина Пеллер, — это еще одно доказательство того, что немцы шутить не намерены. Рене прикончил их Макса де Руйе, и они, не колеблясь, организовали карательную экспедицию, прибыв для этого из Гамбурга.

— И эскалация продолжается, — добавила Изабель. — Так, если Макс рисковал убить трех человек, взрывая домик в Шевийи-Ларю, то операция в кафе была куда более грязной.

— Меня же, — задумчиво сказал Локар, — больше всего интригует то, как они нанесли удар. Я просто не могу себе представить, что эти типы все еще находятся в Ранжис. С пяти часов утра не менее двух сотен агентов прочесывают все снизу доверху. С другой стороны, я уверен, что, по крайней мере, один из них не смог уехать. Тот тип, который получил пулю от Рене, был очень плох и едва смог бы перенести путешествие. Его сообщники буквально на руках донесли его до автомашины.

Только один Гедеон Шабернак не говорил ничего. Он хранил молчание, рассеянно разглядывая содержимое своей тарелки. Уже несколько дней, особенно последние несколько часов, он испытывал нараставшее раздражение, оттого что наткнулся на факт, который маячит у него перед глазами, и, тем не менее, он его не видит.

Изабелла мягко положила руку ему на запястье. Видя, что он погружен в глубокое раздумье, она улыбнулась:

— Мой дорогой, у меня складывается впечатление, что следует на некоторое время отложить твои грандиозные планы о создании суперказино на стыке между Орли и Ранжис. С одной стороны, эти убийцы из консорциума, а с другой…

Она вдруг замолчала — Гедеон Шабернак не слушал. Его глаза расширились, лицо просияло. Он оттолкнул свой стул…

— Ах, черт возьми! — воскликнул он, ударив себя крепко сжатым кулаком правой руки по левой ладони. — Вот же решение…

Она взглянула на него со смутным беспокойством, как любящая жена смотрит на переутомившегося мужа.

— Какое решение, мой дорогой?

— Послушай, ты что-то сказала? Повтори, пожалуйста.

Заинтригованные Леонтина Пеллер и Фернан Локар замерли в ожидании с вилками в руках.

— Но… — заколебалась молодая девушка, — я сказала только, что твой грандиозный проект…

— Какой проект?

— Твой проект создания казино на стыке между Ранжис и…

— И Орли. Дело именно в этом.

Он встал.

— Изабелла, найди мне детальный план парижских предместий. Иди. Это куда важнее завтрака.

Леонтина Пеллер поняла.

— Подождите, — сказала она. — Я пойду сама. В письменном столе Гюстава есть план района Ранжис.

Несколько мгновений спустя она принесла его и положила на стол, а Фернан Локар тем временем сдвинул в сторону тарелки.

— Вот, — пояснил Гедеон, — совершенно точно. Посмотрите на южный выезд из Ранжис. Он отделен от территории аэропорта только автострадой. А что еще вы видите?

— Черт возьми, — Локар, надел очки, — вы хотите сказать, что железнодорожный путь…

— Совершенно верно. Он огибает Орли, перед тем как пройти через ограждение Ранжис. Я уверен, что существует, по меньшей мере, один проход, который избежал бдительного контроля комиссара Симонена. И если я не ошибаюсь, мадам, то мы одновременно сможем объяснить и механизм нападения на вашу контору.

— Вы думаете, эти убийцы проникли в Ранжис прямо из Орли?

— Мне кажется, это совершенно очевидно. Фернан, старина, быстрее доедайте и пошли. У меня складывается впечатление, что теперь мы вступили на тропу войны.

Игрок вздохнул. Сегодня отдохнуть явно не удастся.

Глава одиннадцатая

В полдень Ранжис не имел ничего общего с прежним Центральным рынком. В старом квартале в центре Парижа, как только последний торговец опускал свой ключ в карман, как только последний мусорщик покидал четырехугольник старых павильонов, на смену приходила жизнь другого сорта. Севастопольский бульвар, улица Риволи, проходившие совсем рядом, жили интенсивной жизнью, которая быстро заливала весь район Центрального рынка.

В Ранжис все происходило совершенно по-другому. Пустынные автостоянки казались еще огромнее. Запертые павильоны напоминали пустые тюрьмы и, если на востоке был слышен шум автострады А6, то на западе царила мертвая тишина, тишина Тиэ.

Погода за последние сорок восемь часов намного улучшилась. Дождя больше не было. По-весеннему сияло солнце. Западный ветер гнал по небу белые облака, на которых «каравеллы» рисовали выхлопами своих двигателей темные полосы.

Сначала они прошли в кафе «Фламбе». У Локара были связи с подрядчиками, и те быстро принялись за дело. Рабочие были уже заняты заменой стеклянной стены. Кассирша Мадо находилась на своем посту, дожидаясь доставки большой партии стеклянной посуды, заказанной утром хозяином. Понятно, что большое зеркало может быть восстановлено только через несколько дней: его нужно изготовить на заказ по определенным размерам, но если не считать этой детали, то Игрок надеялся начать нормально работать уже сегодня вечером.

В пустынном кафе, где чувствовался запах мастики и краски, два человека занимались подсчетом убытков. Они были немалыми. Около двадцати пуль попало в стену за зеркалом и в стойку. Работа полицейских экспертов по их извлечению совсем даже не улучшила их вид. Локар, однако, рассчитывал, что выручка ближайших нескольких вечеров, по крайней мере, частично компенсирует убытки. Он всерьез подумывал о бесплатном шампанском, по крайней мере, для любопытных.

Гедеон Шабернак не мог удержаться, чтобы не бросить взгляд на электрический бильярд, где, по мрачной шутке, которую он услышал сегодня утром, Рене проиграл свою последнюю партию. Место, где оставались следы крови и мозга убитого, было уже вычищено, но словно для того, чтобы напомнить о происшедшей драме, оно оставалось пустым.

В половине четвертого адвокат сел за руль своей автомашины. Рядом с ним устроился Локар, разложив на коленях план. Они направились к северному выезду и, начиная оттуда, начали огибать рынок со стороны автострады, стараясь ехать как можно ближе к ограде.

И здесь бросались в глаза огромные различия по сравнению со старым Центральным рынком. Там каждая улица открывалась в свой собственный мир и предоставляла возможность немедленного бегства, здесь же был мир, напоминающий концентрационный лагерь. Не хватало только светловолосых немцев, сторожевых вышек и стальных касок.

Они довольно быстро достигли юго-восточного угла, повернули налево и направились к точке пересечения с железной дорогой. Перед ними бесконечно тянулась печальная и серая стена, над которой возвышался ряд черных тополей с совершенно голыми стволами: ограда кладбища.

В нескольких метрах от железной дороги Гедеон остановил машину. Они вышли и дальше пошли пешком. Две параллельных железнодорожных колеи входили в ворота Ранжис, а потом распускались целым снопом, как на сортировочной станции. Их огибала асфальтированная дорожка. Дизельный локомотив маневрировал на путях, доставляя к месту разгрузки цепочку вагонов: это были первые поставки на рынок после минувшей ночи.

Гедеон шел впереди, сопровождаемый Локаром. Он резко остановился перед металлической решеткой, которая должна была преграждать доступ к ограде рынка. Сейчас она была открыта, чтобы пропустить вагоны. Одновременно открывался и доступ к асфальтированной дорожке.

— Пошли, здесь можно проехать, — решил Шабернак, возвращаясь к машине.

Пока «мустанг» проезжал мимо, железнодорожники, сидевшие на ступеньках вагонов, проводили их равнодушными взглядами. Раз люди оказались на частной дороге, значит имеют на это разрешение.

Асфальтированная дорожка шла вдоль железнодорожного пути. Через двести метров она ныряла в тоннель под автострадой. Справа находился старый перекресток с дорогой на Белль-Элине. Асфальтированная дорожка делала дугу, поворачивая направо. Небольшой крутой подъем соединял ее с национальной автострадой номер 7. Со стороны этой автострады доступ на асфальтированную дорожку преграждал только запрещающий знак с надписью «Тупик».

На автостраде номер 7 Гедеон прибавил скорость и через минуту перед транспортной развязкой уже поворачивал на съезд, ведущий к аэропорту Орли.

— Ну, вот, оказалось, что нет ничего проще, — констатировал он, глаза его блестели от удовольствия. — Мне кажется, наш друг Макс де Руйе прекрасно подготовил налет. Перед тем как начать свое рискованное предприятие, он подружился с заслуживающими доверия парижскими уголовниками и обеспечил в случае необходимости возможность вмешательства своих немецких хозяев.

Дорога с односторонним движением заставляла его продолжать движение. Наконец они приехали на автостоянку аэропорта, где в этот час и в этот дань недели он без труда нашел свободное место.

— Это дело нужно обмыть, — торжественно заявил Игрок. — Пойдемте, я угощу вас стаканчиком в баре. Мне пришли в голову некоторые новые мысли. А потом я навещу этого ненормального комиссара. Что-то он мне не понравился. У него, пожалуй, слишком длинный нос.

Они взяли входные билеты, поднялись на второй этаж и некоторое время смотрели на длинную цепочку стоящих на земле самолетов, эмблемы на которых представляли добрую половину мира. Гедеон Шабернак был по-прежнему погружен в свои мысли.

— Это был великолепный трюк, — сказал он. — Я представляю себе того первого гангстера, который явился сюда, чтобы положить бомбу в контору Пеллер. Вероятнее всего, он сошел с самолета. Его цель была не далее километра отсюда. Он спокойно прошел туда, сделал свое дело и вернулся в аэропорт. Держу пари, что это вообще был транзитный пассажир.

— Да, — проворчал Локар. — Но, чтобы проделать это, нужно было знать местность как собственный карман…

— Или чтобы его проводили.

— Возможно. С другой стороны, бомбу в Шевийи подложил наверняка не он.

— Нет. Мы почти точно знаем, кто поработал там. Это Вера. Знаменитая Вера, с которой нужно обязательно покончить, как только мы до нее доберемся.

— Да, мне тоже очень хочется это сделать, — проворчал Локар, пока они устраивались за столиком в баре. — Я имел глупость вам противоречить, хотя именно я нашел эту штуку с карточкой «Дайнерс клаб», которая подтверждает все ваши слова. Но, тем не менее, кое-что я никак не пойму.

— Что?

— Ну, например, как они ушли, эти убийцы, которые напали на меня прошлой ночью? Они ушли не пешком, у них была машина. Значит, должен быть кто-то, кто поджидал их здесь.

— Наверняка. С самого начала Макс де Руйе тщательно изучил местность, сделав второй ключ от решетки, что совсем не трудно. Он хорошо знал, что в случае какой-то передряги полиция перекроет выезды, но не подумает об этом маленьком служебном выходе.

— Да. Но этой ночью их сопровождал не Макс де Руйе, который давно в больнице.

— Это точно. Потому возникает вопрос о сообщнике, которого мы пока не знаем.

— И это не единственный вопрос. Поверьте мне. Я умею смотреть по сторонам и немного разбираюсь в драках. Ну, ладно! Я продолжаю утверждать, что парень, получивший пулю от Рене, был не в состоянии вылететь обратно на самолете. Или, по меньшей мере, им пришлось бы грузить его на носилках.

— Знаю… — задумчиво протянул Шабернак. — Это невозможно объяснить.

Он долгое время сохранял молчание и смотрел, не видя, на обычную космополитическую толпу, заполнявшую Орли и пульсировавшую в такт мелодичным объявлениям диктора аэропорта. Потом неожиданно сказал:

— У меня есть одна мысль. Покажите-ка мне эту кредитную карточку. Как его зовут, этого вашего субъекта? Леер… Людвиг Леер. Хорошо, подождите меня здесь или пойдемте вместе, но держитесь подальше.

— Что вы хотите сделать?

— Проверить версию, согласно которой ваши ночные клиенты спокойно улетели в Гамбург, и посмотреть, что здесь можно сделать.

В справочном бюро он провел добрых пять минут, детально изучая расписания большой группы авиакомпаний, летающих через Орли, а затем он решительными шагами направился к эскалатору, спустился в большой зал на первом этаже и двинулся к стойке компании «Люфтганза».

* * *

Девушка была белокурой и розовощекой, на вид лет двадцати пяти. Скромная прическа и форменный голубой жакет авиакомпании скрывали под натянутой блузкой массу интересных вещей.

Увидев, что к ней направляется элегантный посетитель, она инстинктивно поправила прическу. Для себя она тут же решила, что этот парижанин одевается в Лондоне и что одежда прекрасно подчеркивает его атлетическую и мужественную фигуру. Кроме того-, он был обладателем великолепной улыбки и в совершенстве говорил по-немецки.

— Фроляйн, — начал он таким теплым голосом, словно собирался немедленно предложить ей вступить в брак или, по крайней мере, лечь в постель, — я очень сожалею, что вынужден вас побеспокоить. Меня зовут Шабернак. Мэтр Шабернак. Я адвокат, вот моя визитная карточка.

Симпатичная девушка наверняка привыкла к знакам внимания со стороны мужчин. Тем не менее у нее был несколько неуверенный голос, когда она спросила:

— Что… что я могу для вас сделать, мэтр?

Он не торопился с ответом, беззастенчиво разглядывая ее блузку, под которой гордо торчали крепкие груди, и линию бедер, часть которой мог увидеть через стойку. Совершенно ясно, что дальше он мог проэкстраполировать. Она почувствовала, что краснеет от смущения и удовольствия.

— Видите ли, — сказал он наконец, неторопливо снимая одну перчатку. — Я вернулся сегодня утром после отдыха в горах. Заехал к себе в бюро, и секретарша сказала, что трое моих немецких клиентов были вчера в Париже проездом и хотели со мной встретиться. Так получилось, что мы с ними разминулись.

У него был очень удрученный вид. Большие, как блюдца, голубые глаза выражали ему полное сочувствие. В семи или восьми метрах от них Фернан Локар с восхищением наблюдал за исполняемым номером.

— Я думаю, фроляйн, что вы могли бы мне подсказать, улетели они или остались в Париже. Может быть, вы могли бы заглянуть в ваши записи…

Она потупила глазки и проворковала:

— Это не совсем по правилам…

— О! Это не так важно… И потом, вы так прекрасны и кажетесь такой милой…

Она вздохнула, побежденная, и направилась к полке с документами.

— Да, у вас есть шансы это узнать, — сказала она. — Мы сохраняем записи в Орли сорок восемь часов, а затем отправляем в наше городское агентство. Так, вчера… рейс 265. Как зовут ваших друзей?

— Для начала поищите герра Леера, Людвига Леера…

Ярко-красный ноготь прошелся вдоль списка пассажиров и остановился против одной из фамилий.

— Герр Леер. Да, действительно, — кивнула она. — Он летел транзитом и должен был вернуться сегодня утром в Кельн.

Она занялась другим списком.

— Странно… Он не улетел.

— О!.. — воскликнул Шабернак. — Это значит, что не встретившись со мной вчера вечером, он решил остаться в Париже. Прекрасно! Я уверен, что он позвонит сегодня после обеда. Но… он же был не один. Его спутники должны были остаться вместе с ним.

Девушка, горя желанием помочь такому симпатичному молодому человеку, внимательно сравнила оба списка.

— Было трое транзитных пассажиров, летевших из Гамбурга в Кельн, — сказала она. — Это довольно необычно — ведь у нас есть прямой рейс между этими городами. Видимо, они не хотели терять время и решили провести вечер с вами, а утром оказаться в Кельне.

— А его спутники, они тоже остались?

— Я не знаю, были ли они его спутниками, — сказала она, улыбаясь. — В списке пассажиров ничего об этом нет. Все, что я могу сказать — что тремя транзитными пассажирами в Кельн были: герр Леер, герр Дженаузо и герр Вениг.

— Да, да, совершенно верно, это они, — воскликнул Гедеон Шабернак. — Дженаузо и Вениг. Они тоже остались в Париже?

— О, нет. Они улетели сегодня утром в Кельн, как и планировали.

— Да, я понимаю. Они не могли задержаться. В конце концов ничего не потеряно, так как герр Леер все еще в Париже. Ах! Как я вам признателен, фроляйн! Фроляйн?..

— Люшке. Ильза Люшке, — ответила она замирающим голосом, томно глядя на него.

Он решил быть с ней ласковым.

— Ах, Ильза, — сказал он. — Если бы вы разрешили мне как-нибудь позвонить вам…

Она торопливо протянула ему маленькую визитную карточку компании с номером телефона.

* * *

— Вы были совершенно правы, старина, — заявил Гедеон Шабернак Игроку несколько минут спустя, когда они встретились на автостоянке. — Ваш друг Леер, которому наверняка крепко досталось от пули Рене, остался в Париже. А кроме того, у меня теперь есть имена его компаньонов, это некий Дженаузо и некий Вениг.

Гедеон Шабернак был счастлив. Первый раз в своей жизни он вел настоящее детективное расследование и результат превзошел все ожидания. Он вступил в игру, сожалея, что не располагает возможностями полиции.

Игрок же совершенно не торжествовал. Он мрачно забился в свой угол.

— В любом случае, мы никуда не продвинулись. Все, что мы знаем, так это то, что нам на голову свалился еще один враг, тот неизвестный, который провожал наших убийц сегодня ночью, и еще один немец, находящийся в Париже, который не собирается носить благодарность нам в своем сердце. Следует ожидать, что эти друзья примчатся сюда, чтобы отомстить за него. Жаркое будет дело.

— Мы не будем совать обе ноги в один башмак, — заверил его адвокат. — Я сегодня же вечером подключу к этому делу моих знакомых в Гамбурге. Нужно узнать все об этих бандитах.

Локар ограничился тем, что хмыкнул.

— Во всяком случае, — сказал он, — за номер с охмурением этой девицы я снимаю перед вами шляпу. Я ничего не скажу Изабелле, но, на ее месте, я бы не был так спокоен.

Гедеон Шабернак расхохотался.

* * *

В половине восьмого он все еще был в своем кабинете на улице Варикур. Ему пришлось потратить несколько лишних часов на то, чтобы привести в порядок свои дела, из-за времени, потраченного на дела его будущей тещи.

Телефонистка на коммутаторе уже ушла. Он сам снял трубку, когда телефон зазвонил.

— Мэтр Шабернак у аппарата, — сказал он самым официальным тоном.

— Гедеон? Это Локар. Послушайте, нужно, чтобы вы срочно приехали.

— Куда?

— Ко мне, на улицу Инносан. Есть новости.

— Ладно. Я приеду через пятнадцать минут, — согласился адвокат.

Он не стал продолжать телефонный разговор с человеком, который был мало похож на обычных клиентов его конторы, собрал бумаги, вышел из кабинета, надел в холле свой непромокаемый плащ и почти сразу поймал такси.

Атмосфера на улице Инносан в восемь вечера за последний год существенно изменилась. Магазины оставались на своих прежних местах, как всегда в этот час их шторы были опущены, ставни закрыты. Оставались открытыми еще несколько кафе, из окон которых на темный тротуар падали прямоугольники света, но тем не менее сразу чувствовалось, что сегодня вечером ничего не произойдет и что эскадра тяжелых грузовиков и флотилия маленьких тележек не запрудит улицу, обреченную на тишину и молчание…

Гедеон Шабернак расплатился с таксистом и толкнул дверь кафе «Фламбе». Там тоже что-то изменилось. Он не мог сказать, что именно, но это чувствовалось. Стены остались прежними, не изменились скамейки, отделанные красным пластиком, и длинный бар. Но запах табака остыл. Да, это было так: «Фламбе», старея, в конце концов стал напоминать старую хорошо обкуренную трубку, которую давно не курили.

И может быть, больше уже никогда не закурят.

Четверо коммерсантов играли в белот в углу возле окна, на котором, как и в прежние времена, можно было прочитать: «Вина и ликеры». Двое молодых людей что-то обсуждали возле стойки. Третий получал удовольствие от непременного электрического бильярда. В двух шагах от него, в углу сидела девица с панели, обычно неторопливо топтавшая тротуар перед окном кафе, которая зашла ненадолго погреться, перед тем как снова занять свой пост неподалеку.

Заметив адвоката, Фернан Локар положил руку на плечо миловидной девушки, которая мыла посуду в алюминиевой кухонной раковине, и сказал ей несколько слов на ухо. Она кивнула в знак согласия, хозяин скользнул к концу стойки и направился в глубину зала, сопровождаемый Гедеоном.

Там было пусто, если не считать одинокого мужчины, сидящего за столом с бутылкой «Чинзано». В глубине узкая винтовая лестница вела к туалетам и телефону. На какое-то мгновение Гедеон подумал о тех многочисленных сделках, которые заключались здесь между торговцами и их поставщиками и клиентами, о всех тех доверительных беседах, которые велись здесь между влюбленными в их самые счастливые часы, о всех тех более или менее аморальных соглашениях, которые здесь заключались, о безумных проектах, о расчетливых планах, о потрясающих партиях в покер…

При появлении двух мужчин со своего стула поднялся Крысенок. Его маленькое остренькое треугольное личико выражало нетерпение, что резко контрастировало с неподвижной маской Игрока.

— Говори, Медар, что ты хотел, — ободрил его Локар.

— Хорошо, — кивнул искусный пиротехник. — Вы помните, что прошлой ночью в Ранжис в тот самый момент, когда мы услышали звуки перестрелки, я хотел вам кое-что сказать, месье Гедеон?

Жених Изабеллы Пеллер нахмурил брови, пытаясь вспомнить.

— Да, — сказал он наконец. — Я вспоминаю. Вы стояли посреди центрального прохода павильона. Мне показалось, что вы рассматриваете повреждения, нанесенные взрывом бомбы, и вы задумались.

— Да, — сказал Крысенок, в восторге от того, что ему удалось привлечь внимание такого важного собеседника как месье Шабернак. — Но вы не совсем правы. Я рассматривал не контору, меня заинтересовал один тип. И я пытался вспомнить, где я его видел.

Шабернак наклонился вперед, внезапно весь подобравшись.

— Мужчина… из фирмы Пеллер?

Крысенок утвердительно кивнул головой.

— Совершенно верно, — сказал он. — Этот тип был одет в куртку и шляпу, в очках. Он занимался продажей.

— И где же вы его видели перед этим?

Медар Люркен ожидал этого момента для того, чтобы насладиться своим триумфом. Он специально подготовил этот эффект.

— Вы помните прошлую пятницу, тот день, когда я подложил мой маленький подарок в тачку Макса де Руйе? Хорошо! Мне пришлось тогда весь день следить за ним, не так ли?

— Да, действительно, мне говорили об этом.

— Так вот, около полудня я караулил перед бистро на улице Теодор-де-Банвий, в которое он зашел, и видел, как он вышел. Но он был не один. Его сопровождал этот малый. Они вместе сели в машину Макса, но этот тип поехал не очень далеко. Руйе высадил его возле станции метро Курсель.

Ну, я, конечно, не стал им заниматься — меня интересовал Макс. Но когда я снова увидел его той ночью в Ранжис, то его лицо показалось мне знакомым. У меня не очень хорошая память. Какое-то время я не мог его вспомнить. Однако потом, когда кончилась свалка у Игрока, это все не выходило у меня из головы.

И только сегодня после обеда я проснулся и вспомнил. Тут же я приехал сюда, чтобы рассказать все Локару.

— И ты чертовски хорошо сделал, — заверил его Фернан Локар.

Однако Гедеон Шабернак смотрел недоверчиво.

— Послушайте… Куртка, шляпа, очки. Но ведь это не кто иной, как Виктор Корню, доверенный человек Гюстава…

— А теперь Леонтины, — добавил Локар. — Это невероятно, вот все, что я могу сказать. Единственно только, что тогда это все объясняет. Корню работает с Пеллерами больше двадцати лет. Он в курсе всех торговых дел фирмы. Вполне возможно, что сунул свой нос и в остальное…

— Но мадам Пеллер доверяет только ему, — запротестовал Шабернак.

— И в том, что касается фруктов и овощей, она права, — возразил Локар. — Но кто может сказать, что происходит в душе у другого? Может быть, смерть Гюстава навела этого типа на некоторые мысли…

— Во всяком случае, — заключил адвокат, — нужно получить доказательства. Он встречался с Максом де Руйе. Если считать этот факт не подлежащим сомнению, то нужно действовать. Но прежде всего — поговорить с мадам Пеллер. Что вы думаете по этому поводу, Фернан?

В ходе этих богатых событиями дней связи между женихом Изабеллы Пеллер и тайным сообщником человека, который не успел стать его тестем, существенно окрепли. Фернан утвердительно кивнул.

— Я полностью полагаюсь на ваше мнение, — сказал он. — Но я бы предпочел не покидать немедленно мою конуру. Не хотели бы вы сделать это сами и предупредить меня, если будет принято какое-то решение?

— Договорились, — согласился Гедеон Шабернак. — Я позвоню вам сегодня вечером. Но, в любом случае, нужно действовать быстро. Немцы не будут сидеть сложа руки.

— Это именно то, чего я боюсь, — мрачно подтвердил Локар.

Глава двенадцатая

Виктор Корню, как и каждый вечер, в 23 часа 30 минут покинул свою квартиру в четырнадцатом районе Парижа неподалеку от улицы Алезия. Переезд Центрального рынка заставил его отказаться от метро и начать пользоваться автомашиной. Во всяком случае дорога не составляла для него больших проблем. Он быстро выезжал на кольцевой бульвар, а оттуда уже по автостраде добирался до Ранжис.

Через несколько мгновений за ним ловко пристроился «мустанг». Он следовал за его машиной на почтительном расстоянии, пока не втиснулся рядом на тротуар возле площади Шатийон, совершенно пустынной в этот час.

В первый момент Виктор Корню почувствовал лишь раздражение. Он не ощутил беспокойства, даже когда какая-то фигура вынырнула из-за большого автомобиля. Но в следующий момент доверенное лицо фирмы Пеллер понял всю серьезность ситуации: перед его ветровым стеклом появилась угрожающая физиономия Фернана Локара, дверца машины распахнулась.

Игрок не дал ему времени отреагировать, схватил за воротник и вытащил наружу.

— Давай немного пройдемся, Виктор, — сказал хозяин кафе, почти не разжимая губ. — Мы хотим немного поговорить с тобой.

— Но… моя машина… — попытался возразить Корню.

— Она может спокойно постоять там, где она стоит сейчас. В это время ты ничем не рискуешь. Давай, пошевеливайся!

— Но… моя работа… Я опоздаю.

— Ничего с тобой не случится, мой милый, — саркастически ухмыльнулся Локар. — Хозяйка предоставит тебе небольшой отпуск.

Пересадка в «мустанг» была осуществлена с такой быстротой, что даже внимательный наблюдатель ничего не заметил бы. Гедеон Шабернак тронулся с места, но путь оказался очень коротким. Он переехал площадь, немедленно повернул направо, а затем налево. В темной улице ближайшего предместья их ждал «бентли» Леонтины Пеллер.

* * *

В свете автомобильного плафона Виктор Корню выглядел мертвенно-бледным. Скорчившийся и испуганный, он являл собою жалкую фигуру. Он весь дрожал и машинальным движением, напоминавшим нервный тик, постоянно поправлял очки на своем носу.

Он присел на одно из откидных сидений. Локар, севший рядом с ним, не спускал с него глаз. На губах Гедеона Шабернака появилась улыбка. Происходящая сцена представлялась ему, который только на прошлой неделе был всего лишь мирным адвокатом по гражданским делам, весьма живописной. У него складывалось впечатление, что он играет в «Неподкупных».

Перед ним возвышались массивные плечи Бенджамина, мажордома, который при необходимости выполнял также функции шофера и телохранителя. Тот не поворачивал головы и, казалось, ничего не видел и не слышал.

Леонтина Пеллер сидела в заднем левом углу. Очень спокойная, выглядящая как светская дама, она молча курила. Она сидела, скрестив все еще великолепные ноги, и ее будущий зять не мог не восхититься элегантностью и представительностью этой женщины, способности которой адаптироваться к любым обстоятельствам были воистину потрясающими.

Сам он сидел на заднем сиденье рядом с ней, но наблюдал в основном за Корню, так как его в какой-то степени тревожила возможная реакция этого растерянного человека.

— Итак, — холодно сказала Леонтина, — у меня сложилось впечатление, что вы хотите занять мое место, дорогой Виктор.

Доверенный человек фирмы положил руку на грудь. Он выбрал в качестве защиты роль невинного и в высшей степени удивленного человека. Однако, прежде чем он успел ответить, довольно жестко вмешался решивший не терять времени Фернан Локар:

— Скажи-ка нам, что ты делал днем в пятницу на улице Теодор-де-Банвий с неким Максом Бонне…

Корню посмотрел на него, его глаза расширились от страха. «Так вот в чем дело», — казалось, сказал он себе. Крупные капли пота выступили у него на лбу, несмотря на холод. Леонтина взирала на него с холодной иронией из глубины своего мехового манто. Корню понял, что дальше ловчить бесполезно. Глядя на всех взглядом загнанного зверя, он стал одновременно болтливым и кающимся:

— Нет, мадам Пеллер, — заверял он. — Нет, я не предавал вас. Я всегда пользовался доверием месье Пеллера и могу сказать, что я его оправдывал…

— Тогда что же ты делал с этим негодяем? — настойчиво и жестко спросил Локар.

— Я… я его не знаю. Честное слово… Я увидел его впервые. Он предложил мне… пригласил меня, чтобы… передать мне одно поручение.

— Передать тебе поручение! — передразнил Игрок, скорчив живописную гримасу. — А что еще? Ты что делаешь из нас дураков, мерзкий подонок! Ну, ладно, я тебя проучу, покажу тебе, какой ты пакостный мерзавец!

Гедеон Шабернак вздрогнул. У Фернана Локара действительно был ужасный вид. Он явно был способен в гневе привести свою угрозу в исполнение. У Гедеона появилась смутная мысль, не играет ли он с огнем в течение этой последней недели, не окажется ли он в конечном счете замешанным в мрачную и кровавую драму.

Кровавую… Она еще не стала такой в роскошном «бентли» Леонтины Пеллер, однако мрачной она уже стала. Растерявшийся и дрожащий Виктор Корню соскользнул с откидного сидения. Теперь он стоял на коленях перед хозяйкой, умоляюще сложив руки.

— Мадам… Мадам Пеллер, — заикался он. — Не позволяйте ему. Вы же знаете, что у меня четверо детей. И я двадцать лет совершенно честно служил вашему мужу, каждый день, каждое мгновение.

Нажав кнопку, вдова Гюстава Пеллера опустила занавески на окнах лимузина. Они замкнули всех четверых в нереальном мире, как в пьесах Сартра. Леонтина молча разглядывала своего бухгалтера с таким презрением, что Гедеон Шабернак почувствовал желание закричать, чтобы снять напряжение, воцарившееся в этой маленькой уютной кабине. Но она сама прервала молчание, опустив свою прекрасную ухоженную руку в шелковую сумочку.

— Вы верно служили двадцать лет, Корню, — сказала она холодным резким голосом. — Потому что вам не оставалось делать ничего другого.

Она вытащила сложенную вчетверо бумажку и сунула ему под нос.

— Вы узнаете это, Корню, я уверена. Вспоминаете, как вы устроили кражу со взломом на улице Берже в 1949 году и как заграбастали содержимое кассы? В том случае, если вы этого не помните, то все написано здесь вашей рукой и подписано вами.

Он зарыдал.

— Я был так молод, мадам. Это… это ошибка. С тех пор я полностью искупил свою вину.

— Да, вы были молоды, Корню, — саркастически прокомментировала Леонтина, — но проститутки с Центрального рынка уже обходились вам дорого, не так ли? Вам повезло, что вы имели дело с Гюставом. Он провел свое расследование немного быстрее, чем полиция, и если она не смогла найти взломщиков, то только потому, что он ничего не сказал. Кроме того, это ведь он выручил вашу сообщницу. Как ее звали, эту маленькую шлюшку с такими большими грудями? Лулу, не так ли? Когда я думаю, что она сегодня супруга почтенного провинциального врача…

Ведь тогда он спас вас. И вы знаете почему? Потому что Гюстав разбирался в людях. Он мне всегда говорил: «Корню — человек недалекий. Он не способен ни на какую личную инициативу, но зато великолепный исполнитель». Поэтому, вместо того чтобы выдать вас, он, наоборот, помог вам выпутаться. Он создал вам прекрасные условия, серьезно помог вам с вашей женитьбой. Но он был не дурак. Он заставил вас подписать это маленькое признание вместе с признанием долгов. Он хорошо знал, что после этого, если вы окажетесь перед выбором между вашими правильно понятыми интересами коммерческого директора фирмы Пеллер и боязнью скандала, вы выберете правильный путь. Так, собственно, и произошло, — закончила, улыбаясь, Леонтина.

Виктор Корню перестал рыдать. Он с мрачным видом, как загипнотизированный, смотрел на бумагу, которая трепетала между кончиками пальцев хозяйки. Локар был готов схватить его, если он попробует завладеть этой бумагой.

— Но тот, кто споткнулся однажды, — философски продолжала Леонтина, — будет всегда спотыкаться, по крайней мере, так утверждают моралисты. Следует признать, что они правы. В течение этих двадцати лет, проведенных возле Гюстава, вы ведь хорошо разобрались в делах, не так ли, Корню? И коль скоро хозяин умер, более того, умер неожиданно, вы спросили себя, не пришло ли подходящее время привести в порядок свои собственные дела, тем более, что его вдова, эта бедная дурочка, все равно ничего не понимает. Тогда вы решили разыграть свою партию в одиночку, как большой человек, чтобы унаследовать после хозяина все. Разве я не права, Корню?

Главный бухгалтер все еще стоял на коленях на коврике автомашины. Он опустил голову. Его понурое молчание было красноречивее любых признаний.

Леонтина Пеллер искусно затянула паузу. Это стало настолько невыносимо, что Гедеону Шабернаку показалось, что он слышит стук собственного сердца в груди. И затем она неожиданно перешла в атаку. Изо всех своих сил она залепила несчастному такую пощечину, от которой тот и не подумал защититься, а когда был вынужден поднять голову, она грубо бросила ему:

— Вот так! Я не верю вам, Корню. Я слишком доверяю суждениям моего бедного Гюстава. Вы действительно хороший исполнитель, но в остальном вы просто ничтожество. Вы способны только мечтать о том, чтобы влезть в сапоги вашего хозяина. Они слишком велики для вас.

Было слышно только тяжелое дыхание Локара, словно он ждал Бог весть какой развязки.

— Я знаю, — беспощадно продолжала Леонтина, — что вы и на этот раз оказались всего лишь пешкой. В 1949 году вы были пешкой в руках этой девицы. А теперь, двадцать лет спустя, кто вами манипулирует, Корню?

Он смотрел на нее, глаза его расширились от страха. Рот был полуоткрыт. В уголках губ показалась тонкая струйка слюны.

— Нет… нет… — умолял он. — Теперь это зашло слишком далеко. Нет, я умоляю вас, мадам Пеллер!

Он ломал руки. Он готов был кататься по полу. Гедеон Шабернак отвернулся. Он больше не мог этого выдержать. Он отдал бы что угодно, лишь бы оказаться где-нибудь в другом месте, а не в этом шикарно отделанном салоне посреди холодных и мрачных теней предместья.

Леонтина прекрасно знала, что ей нужно. Ее голос снова стал спокойным и тихим. Тем не менее чувствовалось, что сейчас она произнесет приговор.

— Слушайте меня внимательно, Корню, — сказала она, — я тщательно обдумала ситуацию и вот как мне представляется это дело. Все, что вы узнали за время работы с Гюставом в течение этих лет, вы рассказали кому-то, несомненно, взамен на какую-то компенсацию и обещания. И вот этот кто-то решил стать наследником дела Гюстава. Но так как кусок показался ему слишком большим, чтобы в одиночку проглотить его, он обратился к бандитам из Гамбурга, не так ли?

Ничего не говорите, Корню. Выслушайте меня до конца. То, что мой муж уже сделал для вас однажды, я сделаю еще раз. Вы мне скажете, на кого вы работали. Вы мне это напишете. Это будет небольшое признание, уже второе. У вас уже есть опыт, как писать такие бумаги. И знаете, что я сделаю в обмен, Корню? Ладно! Я верну вам первое.

И вы сделаете это, мой дорогой. Потому что в противном случае еще до конца сегодняшнего вечера ваша жена и четверо ваших детей будут знать все, причем с доказательствами в руках.

— Все это не помешало тебе, — добавил Фернан Локар, — оказаться в самом центре войны между бандами, и что касается меня, то я поступлю с тобой как с мерзким животным, которым ты и являешься.

Виктор Корню поднялся на ноги и присел на самый краешек откидного сидения. Его потрясенный взгляд переходил с одного мучителя на другого, с мрачно жестокого Фернана Локара на беспощадно улыбающуюся Леонтину Пеллер.

— Так на кого же? — повторила вдова Гюстава Пеллера с пугающей нежностью.

Главный бухгалтер был сломлен. Он колебался не более двух секунд, в течение которых, по-видимому, взвешивал возможную опасность, а затем, опустив голову, сказал:

— На месье Дефа.

* * *

Леонтина Пеллер даже не моргнула глазом, но Фернан Локар издал какой-то негромкий звук, напоминающий хрип захлебывающегося человека.

— Нет, этого не может быть, — произнес он, когда обрел дар речи. — Ты опять из нас дураков делаешь? А Макс де Руйе, причем тогда здесь он? И боши? А ты, чего же ты тогда болтался на улице Теодор-де-Банвий, ну?

Виктор Корню, скорчившийся на кончике откидного сидения и напоминавший мешок с картошкой, теперь был уже не мертвенно-бледным, а просто серым. Он открывал и закрывал рот, как рыба, вытащенная из воды. Гедеон Шабернак, неожиданно почувствовавший жалость, протянул ему свой портсигар и зажигалку. Доверенный фирмы Пеллер поблагодарил и закурил. Он понимал, что в ситуации, в которой он оказался, у него есть только один выход: играть на стороне Леонтины с полным и самым искренним признанием.

Глухим голосом он заговорил:

— В течение многих лет я был в курсе той роли, которую играл месье Гюстав и… месье Фернан среди завсегдатаев Центрального рынка. И я никогда ничего не говорил. Как вы уже сказали, мадам, мне нечего было жаловаться на месье Гюстава. Совершенно верно, он крепко держал меня, но он и хорошо платил. Я делал рутинную работу в его фирме, что позволяло ему заниматься другими вещами. Он признавал это.

Но в течение многих лет у месье Гюстава был конкурент, и конкурент весьма настойчивый, в лице месье Дефа. Фирма «Деф и К°» является такой же крупной фирмой, как и ваша, мадам Леонтина. И тем не менее месье Деф скоро заметил, что его состояние несравнимо меньше вашего. Тогда он начал собирать информацию. Или, точнее говоря, он начал искать источники информации. Он что-то пронюхал, но не слишком много. Он несколько раз пытался сблизиться с месье Гюставом. Он предлагал ему образовать ассоциацию. Но месье Гюстав избегал обсуждать этот вопрос. Он ведь не был дураком, не так ли?

Затем месье Деф принялся за меня. Несколько раз он предлагал мне продать моего патрона. Но я отказывался…

— Так как вы не могли сделать ничего другого, — подчеркнула Леонтина. — Потому что Гюстав крепко держал вас на крючке.

— Если хотите, можно считать и так, — смиренно согласился Корню, пожав плечами. — Но после того… несчастья, которое вас постигло… так неожиданно, положение вещей изменилось. Тогда я подумал, что смерть месье Гюстава открывает возможность, и потом здесь в Ранжис ситуация должна быть совершенно иной.

— Короче говоря, вы поставили на пустой номер, — презрительно бросила Леонтина.

— Я рассказал ему кое-что из того, что знал. Я думал, что после того, как месье Деф узнает все, чего достиг месье Гюстав, он сможет здесь в Ранжис развернуть деятельность такого же рода. К несчастью…

— К несчастью? — вмешался живо заинтересовавшийся Локар.

— Да… — продолжал Виктор Корню, понижая голос, словно посторонние уши могли услышать его признание. — Месье Селестин, э… месье Деф — порочный человек. Женщины… У него их очень много. Главным образом это проститутки. Он от них без ума. Мари-Лу, например, вы ведь знаете ее?..

Но у него была еще и любовница. Любовница, которая крепко держала его в руках, которая им командовала. Ее зовут Вера. Вера Гляйзман. Она полуфранцуженка, полунемка. Я думаю, что ее мать зачала ее во время оккупации с каким-нибудь фрицем, у которого, надо отдать ему должное, был неплохой вкус. Короче…

— Хватит, Виктор, — прервала его Леонтина. — Я могу представить себе остальное. Прекрасной Вере было мало этого старого борова Селестина. У нее, в свою очередь, был любовник. И им, вне всякого сомнения, был Макс де Руйе. Она немедленно подключила его к этому делу, а вместе с ним и этих бандитов из Гамбурга.

— Нет, мадам Леонтина, — робко пояснил Корню. — Вера действительно подключила его к этому делу, но именно у Макса были связи с Гамбургом. Он работал там несколько лет крупье в одном из игорных домов, познакомился там с нужными людьми. И понял, что в Ранжис можно организовать значительно более крупное дело, чем это представлял себе Селестин Деф.

— Что я и говорил, — пробормотал Гедеон Шабернак.

— Но все это не объясняет, что ты делал в прошлую пятницу на улице Теодор-де-Банвий, — продолжал настаивать Фернан Локар, не желавший расставаться со своей идеей.

— Я не хотел туда идти, — оправдывался несчастный бухгалтер. — Мы договорились с месье Дефом, что он передаст мне одно поручение. Речь шла о размерах торгового оборота. Еще кое-что относительно отчислений за эксплуатацию нефтепровода. Но я ни в коем случае не должен был показываться.

Единственное, что вам помогло, так это некоторое отсутствие координации. Месье Деф не знал, что Вера, которая работала на Макса де Руйе и консорциум, решила ввести в их организацию этого сутенера, которого вы называете Танжерцем-убийцей. А Вера, в свою очередь, не знала, что месье Деф увлекается Мари-Лу… и некоторыми другими девушками.

Леонтина расхохоталась.

— Прекрасно, — сказала она весело, — что этот любвеобильный Селестин уберег свою шкуру от взрыва той бомбы, для которой он, хотя бы и несколько косвенно, послужил приманкой.

— Именно так, мадам, — с готовностью подтвердил Виктор Корню. — Он не мог сам установить контакт с этим Максом. Но он испытывал страх… И затем все дело начало приобретать такие масштабы, которых он и не мог себе представить. Он не ожидал этих взрывов, этой войны бандитских группировок.

— Да, он оказался в этом деле новичком, — наставительно прокомментировал Гедеон Шабернак.

— Пожалуй, это так, — согласился главный бухгалтер. — Одним словом, он послал меня на встречу с месье Бонне… э!.. Максом де Руйе для того, чтобы я объяснил тому причины его беспокойства. Вот почему я должен был встретиться с ним в прошлую пятницу. Это было в первый раз…

— Ну ладно! — сказал Фернан Локар. — Это нас кое-чему научит. Я не мог себе даже представить ничего подобного. А вы, мадам Леонтина?

— Должна признаться, что меня это совершенно не удивило. По правде говоря, я ожидала обнаружить предательство в своем ближайшем окружении. Это действительно так. То, что этот несчастный оказался на службе у Селестина, совершенно не удивляет меня. Этот дурень, этот лицемер способен на все, кроме героического поступка.

Гюстав, который хорошо разбирался в людях, как я вам это уже говорила, держал меня в курсе всех предложений, которые он получал от Селестина. Но сам Он чурался его как чумы. «Он играет на всех столах, — говорил он мне. — У него одна нога в алтаре, а другая — в котле у дьявола».

— Хорошо, — заключил Игрок. — Во всяком случае, сейчас не следует терять времени.

— И весьма вероятно, что эта мадемуазель Гляйзман знает укрытие Леера, того члена команды, который не смог улететь.

— Совершенно справедливо, — кивнул Локар. — Нам следует спросить ее об этом.

Виктор Корню очень странно отреагировал.

— Но… — сказал он, — а как же павильон? Должен же кто-то быть там сегодня ночью.

— Пусть это вас не беспокоит, Корню, — ответила хозяйка. — Слава Богу, с меня уж хватит вашей работы. Месье Локар найдет место, где вы сможете отдохнуть до тех пор, пока мы не примем решения на ваш счет.

Она постучала в стекло лимузина.

— Поехали, Бенджамин, — сказала она. — Нам нужно успеть в Ранжис.

Гедеон Шабернак тотчас же вышел, чтобы вернуться в свою машину.

Глава тринадцатая

Изабелла первой оказалась в Ранжис, прежде чем кто-либо из семьи Пеллер успел добраться туда, чтобы взять на себя в эту ночь руководство фирмой. Именно она была послана в соседнюю фирму Селестина Дефа, чтобы передать ему, что ее бедная мама находится в затруднительном положении и нуждается я его помощи.

Он был одет для того, чтобы провести долгие ночные часы среди своих ящиков, коробок с овощами и ранними фруктами, среди своего персонала, которым он дирижировал, и своих многочисленных клиентов: толстый пуловер под твидовым пиджаком, теплые мягкие сапоги на ногах и смешная круглая шапочка, впрочем довольно грязная, в которой его видели уже многие годы.

Он тяжелыми шагами поднялся по лестнице, ведущей в контору, сопровождаемый Изабеллой, толкнул дверь… и окаменел. За столом, который занимал Корню после смерти Гюстава, за столом, который был перенесен покойным предпринимателем с улицы Берже, так как он считал его своим талисманом, сидела, меряя его холодным взглядом, Леонтина. В кабинете бухгалтера лицом к нему сидел еще и Фернан Локар, торжественный и мрачный, как судья. В самом удаленном от двери углу комнаты, скрестив ноги, покачивался на стуле Гедеон Шабернак, протирая свои очки.

Деф оглянулся, словно пытаясь отступить назад, но стоявшая позади него Изабелла уже закрывала дверь. На лицо Селестина Дефа медленно вернулся его естественный цвет.

— Вы… вам была нужна моя помощь, дорогая? — спросил он не очень уверенным голосом.

Леонтина положила на стол свои прекрасные руки, украшенные только обручальным кольцом и кольцом с крупным бриллиантом, блеск которого говорил, что оно стоит полудюжины других колец.

— Да, это так, Селестин, — сказала вдова Гюстава Пеллера сухим голосом, не повышая тона. — Мне нужны сведения, которые, как мне кажется, можете дать только вы.

Он проглотил слюну, облизал пересохшие губы и поискал взглядом стул: она не предложила ему сесть.

— Я слушаю вас, — сказал он.

— Так вот, — сказала Леонтина. — Мне нужен адрес Веры Гляйзман.

Казалось, что невидимый боксер ударил его прямо в лицо. Он слегка покачнулся, инстинктивно поднял руку, словно пытаясь защититься, затем с трудом овладев собой, сказал:

— Веры… Гляйзман? Но… я не понимаю… Почему?

Несомненно, он хотел осторожно заявить, что не знает этой женщины, но у него не оказалось на это времени. Фернан Локар решительно вмещался в разговор:

— Почему? Потому что у нас есть основания полагать, что она прячет некоего Людвига Леера, одного из тех, что навестили прошлой ночью мое кафе и убили Рене. И мы также думаем, что ты знаешь адрес Веры Гляйзман, — добавил он, слегка ухмыляясь.

Торговец повернулся к Игроку.

— Но я действительно не понимаю… — сказал он, — почему эта молодая женщина имеет какое-то отношение к этому делу.

Потом с неожиданной смелостью он добавил:

— И мне не нравится, как ты задаешь мне вопросы, Игрок. Я…

— Хватит! — прервала Леонтина Пеллер. — Вы здесь не для того, чтобы изображать клоуна, Селестин, а мы — не для того, чтобы терять время. Мы получили полное признание от Виктора Корню. Смотрите, вот оно. Оно подписано и под ним стоит дата. И он готов подтвердить его лично, если в этом возникнет необходимость. Он находится у нас и крепко заперт в подвале кафе «Фламбе».

Она спокойно закурила, а Селестин Деф уставился на нее глазами загнанного зверя. Затем она встала, сделала к нему три шага и выпустила тонкую струйку голубого дыма.

— Селестин, — сказала она, тыкая пальцем в его живот, — не следует считать меня ни слабой беспомощной женщиной, ни дурой. Посмотрите на тех, кто меня окружает. У меня есть Фернан, мой компаньон и верный друг. И он больше не один. Вы это знаете лучше, чем кто-либо другой. У меня есть моя дочь и адвокат, который является также моим будущим зятем и который стоит четырех таких, как вы. Более того, я знаю о вас все.

В течение многих лет вы завидовали Гюставу. На рынке он был вашим главным конкурентом. И вам оставалось только пускать слюни от зависти. Прежде всего потому что вы отчаянно нуждались в деньгах, в больших деньгах, так как ваши милые подружки обходились вам слишком дорого, что превышало ваши возможности.

Вы многократно пытались завести общие дела с Гюставом. Но он всегда держал вас на расстоянии. «Селестин Деф, — объяснял он мне, — это лицемер и жулик». Да, Селестин. Вот ваш портрет, нарисованный человеком, который обладал авторитетом, естественным обаянием, которого вам всегда не хватало.

И единственное, что вы могли делать, это шпионить, покупая секреты у бедняги. У человека той же породы, что и вы, у Виктора Корню.

Это он, работая рядом с Гюставом, кропотливо изучал весь механизм его деятельности. И это вы его купили, когда Гюстав умер, вы увидели в этом указание свыше. Подумать только, что это значило для такого набожного человека, как вы! И вы решили примерить сапоги покойного. Но они оказались слишком велики для такого ничтожества, как вы, Селестин. Вы совершили большую ошибку, поговорив — на ушко, по секрету — с вашей любовницей Верой Гляйзман. Она, должно быть, крепко держит вас в когтях, эта пантера. Именно она сразу поняла, что ее друзья смогут извлечь из этой ситуации. Сначала это был ее маленький сводник Макс де Руйе, а затем и негодяи из Гамбурга, с которыми они оба были в сговоре.

И вы, так как у вас не было ни необходимого капитала, ни достаточного нахальства, чтобы стать главарем банды в Ранжис, и потому что у вас оказался слишком длинный язык, — вы вынуждены были согласиться.

Селестин Деф рухнул на табурет в углу комнаты. Он скорчился на нем точно так же, как некоторое время тому назад это сделал Виктор Корню в «бентли», но, похоже, он еще не сдался, как можно было бы ожидать. Он пытался возражать:

— Все это не совсем точно, Леонтина… — сказал он мрачным голосом. — Я… я не знал, как будут развиваться события. Он просил меня только о техническом и финансовом содействии. Несколько лет назад я был в Гамбурге по делам о поставке апельсинов и…

— И ты решил заглянуть в квартал Сан-Паули, ты старый мерзавец, — ухмыляясь сказал Игрок. — И это натолкнуло тебя на мысль, не так ли?

Торговец приложил все усилия, чтобы сделать вид, что не заметил этой насмешки. Он обращался только к Леонтине:

— Я уверяю вас… мне будет… легче, да, именно легче, если вы все узнаете. Вот уже несколько ночей, как я не могу уснуть. Я даже представить себе не мог, к чему все это приведет. Я думал, что Макс… сможет вас победить. Что Игрок решит — в его интересах договориться с консорциумом. Но после того как произошли эти взрывы, я был… потрясен.

— И больше всего тем, — подчеркнул Фернан Локар, — что произошло в Шевийи-Ларю, когда ты нежился в объятиях Мари-Лу, так как это не было предусмотрено программой.

Деф опустил голову.

— Я понимал, — буркнул он мрачно, — что все должно было кончиться очень плохо, так как вы перейдете в контратаку, и что Макс…

— Кто тебе сказал, что мы имеем что-то общее с несчастным случаем, который произошел с Максом? До этого мы даже не знали о существовании дома в Шевийи-Ларю, — закричал Локар.

Но Селестин Деф, казалось, совсем не слышал его, продолжая свой монолог:

— Что же касается убийства, произошедшего прошлой ночью, — продолжал он, ломая руки, — то оно буквально перевернуло меня. Я мирный человек, я…

— Хватит с нас этой мелодрамы, Селестин! — решительно прервала его Леонтина. — Вы играли с огнем. Вы пытались управлять людьми, которые оказались сильнее вас. Даже если бы дела пошли по-хорошему, как вы говорите, ваши германские друзья безжалостно выкинули бы вас. Этого бы не случилось, только если бы вы вложили в дело несколько миллионов. Уж не думаете ли вы, что они могли поделиться и сделать вас соучредителем? Хватит, нечего терять время. Адрес Веры — и быстро.

Торговец извивался как рыба, попавшая в сети.

— Но я клянусь вам, моя дорогая Леонтина, что она здесь ни при чем. И, с другой стороны…

— А, довольно с нас твоего хныкания. Адрес, тебе говорят!

Игрок вскочил и обрушил свой кулак на загривок Селестина Дефа.

— У мадам Пеллер, может быть, действительно чувствительные нервы, — сказал он, сжав зубы. — Но я, после того, что произошло прошлой ночью, не намерен цацкаться. Я просто тебя убью и сделаю это очень просто.

Он схватил Дефа за воротник пуловера и начал с каждой секундой усиливать свой нажим. У торговца не было сил сопротивляться.

— Улица Деланд, восемь, — выдавил он едва слышным голосом. — Это в районе улицы Гобелен. Старая улочка с деревенскими домами. На втором этаже в глубине двора.

Локар с отвращением отпустил его и толкнул. Селестин Деф, обмякший, как тряпка, с жалобным стоном ткнулся носом в крышку стола.

— Примем к сведению, — сказала Леонтина.

— Одну минуту, — неожиданно вмешался Гедеон Шабернак. — Попросите еще у месье номер телефона этой дамы.

Локар с удивлением посмотрел на него. Оставаясь до этого совершенно нейтральным, жених Изабеллы не раскрывал рта.

— Ты слышал? — угрожающе рявкнул он, поворачиваясь к торговцу.

— Гобелен 98–03, — со вздохом произнес конкурент Гюстава Пеллера.

Наступило молчание. В тесном кабинете был слышен только приглушенный шум павильона ЕЗ. Изабелла машинально бросила взгляд поверх занавесок, наполовину закрывавших окно: четверо продавцов фирмы Пеллер занимались со своими клиентами. Обычная картина для крупнейшего рынка Парижа.

— Хорошо, — решил Фернан Локар. — Пора сказать парочку слов этой девице и тому бошу, которого она прячет. Дайте мне только время найти Крысенка, Моряка и еще парочку ребят, и вы увидите, как я справлюсь с этим делом.

Судорожно уцепившись за стол, Селестин Деф стучал зубами. По искаженному лицу Игрока можно было предвидеть предстоящую резню. Было совершенно ясно, что еще до наступления нового дня прольется кровь. Завсегдатаи Центрального рынка, переехавшие не по своей воле в Ранжис, вновь встали на тропу войны.

— На самом же деле, — сказал Гедеон Шабернак тихим, но твердым голосом, — ничего этого делать не следует.

Леонтина Пеллер с дочерью изумленно уставились на него. Фернан Локар замер с открытым ртом, не в силах произнести ни слова. Казалось, он не верит собственным ушам. Селестин Деф наконец выпрямился. Он провел рукой по лицу, в нем, казалось, затеплилась слабая надежда.

— Возможно, настало время повести себя как взрослые люди и обратиться к хорошему адвокату, — объяснил Гедеон, не повышая голоса. — В настоящее время мы имеем, с одной стороны, два взрыва пластиковых бомб и одну перестрелку, а с другой — одну зажигательную бомбу и один револьверный выстрел. Баланс: один убитый, большой пожар, один тяжело раненный Леер и одна легко раненная Мари-Лу, не считая так называемых «гражданских лиц», если мне будет позволено так выразиться.

Если продолжать и дальше в том же духе, даже если это не кончится всеобщей резней, то вы все окажетесь в тюрьме, так как полиция, хоть она и не блещет умом, кончит тем, что раскроет правду.

С другой стороны, что ищут сегодня разумные люди? Мирное решение путем переговоров на основе отвода войск на исходные позиции — скажем, те, которые они занимали перед атакой людей из Гамбурга на фирму Пеллера. Кроме того, не забывайте, что консорциум ищет возможности для вложения своих капиталов.

Таким образом, вот результаты, каких можно добиться. Учитывая информацию, которую удалось получить в эти последние часы, мы оказываемся на равных с консорциумом и, более того, у нас может появиться заложник, при условии, что наша гипотеза насчет того, что Вера Гляйзман прячет у себя Людвига Леера, окажется правильной, не так ли?

Итак, то, что вам нужно сейчас — это человек для переговоров. Вы ничего не выиграете, пустив в ход бомбы, револьверы и автоматы, а только наживете неприятности. Оружие должно молчать! Говорить должны доводы разума!

Пока четверо его слушателей ошеломленно молчали, он подтянул к себе телефон и набрал номер, который сообщил Селестин Деф. Он довольно долго ждал и, пока на линии раздавались только отдаленные гудки, посмотрел на часы: двадцать минут первого… Наконец все услышали, как он приглушенном голосом произнес по-немецки:

— Фроляйн Гляйзман? Я прибыл из Гамбурга.

И после паузы продолжал:

— Да… Я — адвокат из Гамбурга. Я понимаю, что это не совсем подходящее время для звонка, но я приехал по поручению герра Дженаузо и мне абсолютно необходимо встретиться с герром Леером… Он может меня выслушать?.. Да?.. Уверяю вас, фроляйн… Это чрезвычайно важно. Мои клиенты в Гамбурге рекомендовали мне связаться с вами немедленно по прибытии в Париж… Понял. Я достаточно хорошо знаю Париж, но скажите мне ваш адрес. Хорошо… Спасибо. Шофер такси найдет. Я буду у вас через тридцать минут. До свидания.

— Если я вас правильно понял, вы намерены очертя голову лететь туда? — спросил Локар. — Старина, вы совсем свихнулись. Вы собираетесь сунуться в волчье логово. Они не выпустят вас живым. Получится так, что у них окажется заложник.

Гедеон Шабернак улыбнулся.

— Ничто не мешает вам прикрыть меня, мой дорогой. Скажем так, если к двум часам утра я не выйду от мадемуазель Гляйзман, то вы можете использовать ваши собственные аргументы. Договорились?

Слегка побледнев, Изабелла взяла его за руку. Она уже смирилась с тем, что может произойти самое худшее, и не осмеливалась противоречить.

Леонтина Пеллер не могла прийти в себя. Этот молодой, несколько бесцеремонный интеллектуал показал себя опасным соперником. Ее восхищали уверенность, решительность, властность, которые он проявил. На ресницы у нее навернулись слезы. Может быть, Гюстав Пеллер нашел в своем зяте достойного наследника?

Она быстро поборола мгновенный шквал эмоций, стукнула по столу и бросила на своего коллегу и конкурента такой презрительный взгляд, что тому захотелось провалиться сквозь землю.

— Ладно, Селестин, — повелительно сказала она. — Идите продавать ваш салат. Серьезно. А потом возвращайтесь к вашей примерной супруге и добропорядочным детям. Но помните, что я не спущу с вас глаз до тех пор, пока вся эта история не уляжется. Не советую вам пытаться предать нас еще раз — если вы это сделаете, то клянусь вам, что я не оставлю камня на камне от фирмы «Деф и К°». Убирайтесь!

Селестин Деф вышел, не проронив ни слова. Ярость и стыд боролись в нем со страхом. Но еще несколько часов страх был сильнее.

Только позже, значительно позже торговец вновь начал строить свои запутанные комбинации.

* * *

Добравшись до перекрестка авеню Гобелен и бульвара Порт-Ройяль, Гедеон Шабернак, засунув руки в карманы своего демисезонного пальто, пешком углубился в совершенно незнакомый ему квартал. Он несколько запоздал по сравнению с тем, что обещал Вере Гляйзман, так как ему пришлось подождать, пока будут приняты меры по его защите. Прежде чем он оставил свой «мустанг» на бульваре Араго, «мерседес» Слима пристроился на подступах к дому девушки.

Погода наконец-то решила исправиться. Полная луна бросала театральный свет на странную сцену, по которой двигался молодой человек: задник образовывали огромные современные здания из стали и стекла, окна которых были погружены в темноту, но на улице, спускавшейся под уклон к речке Бьевр, давно уже спрятанной под землю, стояли дома, выстроенные еще в прошлом веке. За этими двух-трехэтажными домами скрывались тайные дворы и неожиданно просторные садики.

Было еще холодно, но легкий ветерок, покалывавший лицо, уже нес тонкие запахи весны. Адвокат еще раз посмотрел на часы. Было чуть больше десяти минут второго. С момента нападения на кафе «Фламбе» прошло менее двадцати четырех часов и это казалось невероятным, настолько был насыщен прошедший день. Гедеону Шабернаку удалось поспать всего лишь несколько коротких часов в начале утра. Он оставался в своем кабинете до самого вечера, готовя ночную экспедицию.

И более того, несколько разных экспедиций, так как с того момента, когда они устроили засаду на Виктора Корню, события начали развиваться в ускоренном темпе.

Продвигаясь к улице Деланд, которую он отметил на своем плане, молодой адвокат продолжал прокручивать в голове различные аспекты проблемы. Он намеревался броситься в волчье логово, как сказал недоверчивый Фернан Локар. Волк был тем более опасен, что ранен. И сравнительно недавно. Он размышлял относительно тяжести ранения Людвига Леера, той медицинской помощи, которую смогла оказать ему Вера.

В глубине души его самого поразило его решение. Конечно, он всегда был спортивной и смелой натурой, но и для него самого оказалось известной неожиданностью собственное предложение о переговорах, на которые он сейчас направлялся. Эти несколько дней, проведенные в странном и неизвестном ему до сих пор мире его будущей семьи, решительным образом изменили его. Он, скромный юрист, почувствовал вкус к действию, который его правовые упражнения и начальные шаги карьеры только маскировали.

Существовал и другой аспект вопроса, который он пока еще запрещал себе рассматривать: он попробовал, хотя еще и не отдавал до конца себе отчета, дивный наркотик, пьянящее действие которого было несравнимо ни с чем другим. Он почувствовал свое влияние на людей, людей твердых, жестких и жестоких, но необразованных. Находясь в среде Фернана Локара и его друзей, он неожиданно проявил свой естественный авторитет, который был спокойно принят и который сделал его руководителем этих людей.

Руководителем, которому впервые предстояло столкнуться лицом к лицу с реальной опасностью. Придя на улицу Деланд, он спустился в воровской мир, где счета подписывались кровью, а за ошибки следовало платить жизнью. Но он был убежден, что его досье составлено верно. Его картезианская логика только подтверждала рассуждения. Столкнувшись с делом, которое предложил ее старый любовник Селестин Деф, Вера Гляйзман, если она действительно играла основную роль, могла довериться только минимальному количеству людей. Этим минимумом и был Макс де Руйе. Участие других французских уголовных элементов стало бы опасным.

Макс выбыл из игры, он не смог взять дело в свои руки. Совершенно ясно, что элегантный уголовник провел взрывника из Орли в Ранжис, чтобы тот взорвал контору Пеллера, но команду убийц в кафе «Фламбе» вел кто-то другой. Кто? Логика подсказывала: Вера Гляйзман. Несомненно, именно она сидела за рулем машины марки «пежо 404» в роковую ночь. А немного погодя осталась с раненым Леером на руках.

Досье было здесь. У него в голове, и в кармане тоже. Только следовало не упустить случая использовать его. Для этого было нужно без насилия проникнуть в дом к Вере Гляйзман.

Он остановился перед домом номер восемь. Старый арочный проход под вторым этажом открывал доступ в мощеный дворик, в котором торчали два голых ствола. Второй флигель был одноэтажным, окруженный палисадником, стены его были увиты плющом. Этот укромный уголок старого Парижа днем должен был таить старинное очарование провинции.

Двор был освещен луной. В ее свете можно было прочитать вывеску переплетчика, мастерская которого занимала первый этаж. Действительно, коридор, в который вошел Шабернак, пах клеем и кожей. Единственный огонек горел на втором этаже, скромно спрятавшись за занавесками.

Молодой человек стал осторожно подниматься по лестнице. Ничто не позволяло предположить, что он направляется в жилище девицы по вызову. Кроме того, он слышал разговоры о том, что раньше, до того как прийти на подкрепление в Шевийи-Ларю, Вера работала в седьмом районе. Всему этому можно было найти только единственное объяснение: девушка тщательно соблюдала дистанцию между своей профессиональной жизнью и своим собственным миром.

Он нашел автоматический выключатель, осмотрел лестничную площадку, облицованную старинной плиткой, поддерживаемой в прекрасном состоянии, и двустворчатую дверь, украшенную маленькой медной дощечкой:

«Вера Гляйзман Декоратор»

Он улыбнулся, глубоко вздохнул, чтобы побороть подымающееся смутное опасение, и осторожно нажал кнопку звонка.

Прошло несколько секунд, прежде чем он услышал легкие шаги по паркету. Снова наступила тишина. Видимо, через дверной глазок, помещенный над медной табличкой, хозяйка осматривала лестничную клетку. Он предупредительно отодвинулся, чтобы она могла его рассмотреть и убедиться, что его никто не сопровождает.

В конце концов одна створка двери приоткрылась.

— Фроляйн Гляйзман?

— Ja, — ответила она по-немецки. — Kommen Sie herein — входите.

И тщательно закрыла за ним дверь.

* * *

Он оказался в довольно просторном квадратном холле, из которого вели три двери. Здание относилось к началу прошлого века, но вестибюль был отделан со сдержанным великолепием: над комодом в стиле Людовика XVI красовалось зеркало в позолоченной раме. Кресло в том же стиле, несколько картин на стене, закрытой ковром ручной работы, — все это служило прелюдией к весьма комфортабельной и тщательно отделанной квартире.

Но главное, на что стоило посмотреть, — это ее хозяйка.

Вера Гляйзман была прелестным созданием лет 27–28 и сложена как богиня. Дорогой пеньюар позволял заметить совершенство ее форм, длинные точеные икры, плоский живот, а дерзко торчавшие груди в вырезе тонкой, как паутинка, одежды не позволяли игнорировать тот факт, что больше на ней ничего не было.

На каштановых волосах играли отблески темной меди. Большие зеленые глаза разглядывали посетителя без особой симпатии, но и без неприязни. Чувствовалось, что разглядывая Гедеона Шабернака, Вера Гляйзман старается составить о нем свое мнение.

— Можно видеть герра Леера? — спросил он по-прежнему по-немецки.

Казалось, она вдруг приняла решение и направилась к правой двери.

— Входите, — сказала она просто. — Он вас ждет.

Адвокат сделал два шага в темную комнату, пока молодая женщина нащупывала выключатель. И тут же замер, чувствуя, как по спине прошел озноб. За спиной у него мягко закрылась дверь, совсем рядом он чувствовал дыхание Веры. А прямо перед ним находился человек, который направлял на него револьвер с отливающим синевой стволом.

Тот сидел в кресле, причем вся нижняя часть его тела была закрыта пледом. На нем была куртка от пижамы, слишком узкая для такой могучей груди. Ему было приблизительно 35 лет, серо-стальные глаза на круглом лице были столь же холодными, как и металл его оружия.

— Руки вверх, — сказал он по-немецки. — Вера, обыщи его.

Пока молодая женщина тщательно ощупывала его и извлекала бумажник, он изучал своего противника. На лице человека в кресле, внимательно его рассматривавшего, было странное выражение. Мертвенно-бледный, почти восковой цвет лица, заострившийся нос, искаженные страданием черты. Позади кресла виднелась раскрытая постель. Леер должен был подняться с нее, чтобы встретить его. Это, несомненно, стоило ему немалых усилий, но рука, державшая револьвер, не дрожала.

Голос его тоже не дрожал. Уставившись в глаза Гедеону, немец без обиняков сказал:

— Ты пришел не от Дженаузо. Я это знал с самого начала. Перед тем как расстаться прошлой ночью, они с Верой договорились о пароле, чтобы она могла определить, если кто-то позвонит, прислан тот от Дженаузо или нет.

— Вы кого-то ждете? — спокойно спросил Шабернак.

— Врача, если это тебе может как-то пригодиться, — холодно ответил он. — А теперь, кто ты такой? Отвечай! Быстро!

— Гедеон Шабернак, адвокат из юридической фирмы на улице Варикур, — ответила за него Вера, просмотрев содержимое бумажника. — Ну, месье адвокат…

— Если быть точным, — сказал Шабернак, — то я адвокат мадам Пеллер и ее… компаньонов. Я использовал данный повод только для того, чтобы встретиться с вами без инцидентов. Если бы я согласился с моими клиентами, они прибыли бы сюда сами… что могло причинить известный ущерб.

— А мне все равно, — усмехнулся гамбургский бандит. — Я не могу позволить, чтобы кто-нибудь узнал, где мое убежище. Ты был слишком глуп, заявившись сюда. И теперь ты выйдешь только, ногами вперед.

И ствол пистолета уставился в лоб Шабернаку.

С трезвым реализмом оценивая ситуацию, одна часть сознания говорила Гедеону, что первый этаж флигеля пуст, а на втором эта квартира единственная. Притом он решил, что марка пистолета, очевидно, «люгер», хотя он и не был уверен в этом, так как ничего не понимал в марках оружия.

А другая часть сознания Гедеона играла в восхитительную игру со смертью.

— Ну нет, я не выйду отсюда ногами вперед, — услышал он свои слова. — Подумайте минутку. Вы ранены. Рана должна быть достаточно серьезной, если судить по выражению вашего лица. Если вы меня убьете, то всюду останутся кровавые следы. Мадемуазель Гляйзман в доме одна. Ей придется одной убирать все следы произошедшей драмы, одной избавляться от моего трупа. А кроме того, куда это вас приведет? Если даже мои клиенты не придут сюда отомстить за меня, то не забывайте, что вас разыскивает полиция за вооруженное нападение и убийство некоего Рене. Таким образом, раз уж так получилось, что я говорю по-немецки, вам стоит меня выслушать — это будет гораздо разумнее.

Леер ничего не ответил. Уже небольшая победа. В комнате воцарилось глубокое молчание. Шабернака не беспокоило то, что он слышал за своей спиной дыхание Веры. Та выглядела подавленной. Ему показалось, что она очень взволнована и расстроена…

Он рискнул медленно опустить руки, и немец не стал возражать.

— Мои клиенты жаждут крови, — начал Гедеон. — Они хотят отомстить за смерть одного из своих людей. Они жаждут вашей головы. Я же им советую сделать совершенно противоположное. Я против насилия. Не в силу излишней добродетельности, уверяю вас, но просто потому, что это самый надежный способ привлечь внимание полиции. А она у нас во Франции работает очень эффективно. Поэтому мы заинтересованы урегулировать наши проблемы между собой и как можно скорее.

Я получил от мадам Пеллер, месье Локара и, благодаря их влиянию, от остальных компаньонов карт-бланш на ведение переговоров с вами. Переговоры — это моя профессия. Вот почему я здесь.

— Как вы узнали, что он здесь? — перебил его из-за спины хриплый голос Веры Гляйзман.

Он воспользовался этим, слегка, повернувшись так, чтобы держать обоих своих собеседников в поле зрения.

— Моя дорогая мадемуазель, — заявил он со всей любезностью, на какую был способен, — есть две вещи, которые обеспечивают адвокату успех при ведении дела: интуиция и информация.

Интуиция? Я знаю на основе своего личного расследования, которое провел в Шевийи-Ларю, что только вы могли организовать покушение, происшедшее в прошлую пятницу. Потому вы попали в центр моих интересов. И знаете, я не сожалею об этом, — добавил он, без излишней скромности разглядывая глубокое декольте красотки.

Она сделала гневный жест, но он успокоил ее, продолжив:

— Информация? С этой стороны у меня тоже был неплохой шанс. Бедняга Деф был настолько потрясен взрывом в Шевийи, жертвой которого он чуть было не стал, что отправил к месье Бонне своего верного Корню, чтобы тот объяснил ему его беспокойство. Так случилось, что один из моих клиентов, который весьма интересовался местопребыванием месье Бонне, видел, как Корню входил и выходил вместе с ним. Да, кстати, дорогая мадемуазель, я надеюсь, что у вас есть новые сведения о состоянии бедняги Макса…

— Хватит! — вскричал Леер.

Но он переоценил свои силы. Его голос сорвался, а лицо исказила гримаса боли. И продолжил он уже на несколько тонов ниже:

— Говорите, что вам нужно, и покончим с этим.

— Вы правы, — сказал Шабернак, посмотрев на часы. — В нашем распоряжении отнюдь не вся ночь. Чего я хочу? Или точнее, чего мы хотим, так как я говорю от имени моих клиентов… Одного — достичь соглашения с вами.

— На какой основе?

— Очень простой. Консорциум, насколько я представляю, подверг компьютерному анализу результаты исследования рынка в Ранжис. Это прекрасно, рационально и… типично по-немецки. Я просто боюсь, что данные, заложенные в машину, недостаточно учитывали человеческий фактор. И ваши первые действия по запугиванию (да и последующие также) в действительности привели к объединению конкурентов, а не к их разъединению. Сегодня вы увязли в войне, из которой вам не выбраться, так как здесь мы не в Гамбурге и не в Чикаго.

— Ну! — пролаял Людвиг Леер.

— Вот основные условия, которые мы предлагаем: консорциум полностью отказывается от всех притязаний на Ранжис.

И так как его собеседник попытался протестовать против столь полной капитуляции, он остановил его жестом.

— Подождите. В обмен мы приходим на помощь мадемуазель Гляйзман и вам. Мы вас лечим и обеспечиваем вашу эвакуацию. Это, что касается самого ближайшего будущего. В том же, что касается остального: вы привезли идею, которая еще должна материализоваться. Мои клиенты приняли решение… в свою очередь рационализировать свои действия и покончить с кустарными методами.

Дайте им время — и потом мы сможем выработать условия разумного и плодотворного сотрудничества, на первом этапе — франко-германского, а затем — почему бы и нет — и в рамках Европейского Общего рынка.

Глаза Людвига Леера слегка заблестели. Разве не эти слова вошли в новый язык дельцов немецкого подпольного бизнеса? Но ответить он не успел. Вера Гляйзман испустила крик ярости.

— Луи, — закричала она по-французски, — не позволяй этому мерзавцу произносить красивые слова. Разве ты не видишь, что он хочет тебя усыпить. Ах!.. Они хотят отомстить за Рене. А за меня? И за бедного Макса, который вот уже пять дней находится между жизнью и смертью. Кто отомстит за него? Раз вы можете только болтать, как бабы, я сама прикончу его, этого гаденыша, и немедленно!

Раненого она устроила в собственной комнате, поэтому ей не понадобилось много времени, чтобы выхватить из ящика небольшого секретера второй револьвер, американский полицейский револьвер 38-го калибра, и наставить его на адвоката. Ее глаза яростно сверкали, палец дрожал на спусковом крючке.

Гедеон Шабернак должен был немедленно спросить себя, как решить возникшую проблему, причем в наикратчайший срок, и после этого на всю оставшуюся жизнь его уважение к вычислительным машинам существенно ослабло.

Эта сумасшедшая намеревалась всадить в него пулю. Совершенно очевидно. С другой стороны, следовало помнить и о втором действующем лице с его «люгером», который в случае потасовки, вынужденный выбирать, несомненно, станет на сторону хозяйки. Нужно было любой ценой обеспечить его нейтралитет, прежде чем заняться этой пантерой, и сделать это за оставшуюся секунду, не более.

Ему некуда было отступать. Непосредственно позади него находился туалетный столик Веры. Он оперся на него левой рукой и изо всех сил выбросил ноги вперед. Носок его правого ботинка ударил по кулаку Леера, который испустил крик боли. «Люгер» отлетел, разбив при этом одну из ламп в изголовье.

Звон разбитого стекла и фарфора совпал со звуком выстрела. Стреляла Вера. Пуля пролетела точно там, где только что находилась голова Гедеона Шабернака, просвистела мимо головы Леера, заставив того выругаться, и попала в центр рисунка на бумажных обоях.

Потерявший равновесие жених Изабеллы Пеллер опрокинулся на спину и оказался практически беспомощным, как кролик перед разинутой пастью терьера. Он снова подтянул ноги, задрав их над головой, — прекрасное упражнение для мышц живота, — и обеими руками уперся в палас, покрывавший пол комнаты. Так у него появилась возможность достать пяткой плеча девушки в тот момент, когда она выстрелила второй раз. Вера покачнулась, пуля разбила флакон с духами на туалетном столике.

Шабернак, который уже успел вскочить на ноги, бросился к девушке, чтобы выбить оружие. Она выстреляла в третий раз, на этот раз пуля ушла в потолок, но он уже схватил ее за руку. И с огорчением обнаружил, что не может разжать кулак девушки. Та стонала от боли, продолжала сопротивляться, сжав зубы, но через некоторое время револьвер 38-го калибра все же упал на пол.

Она вывернулась как змея, пытаясь освободиться из его крепких объятий и царапая левой рукой. Он почувствовал, как ее ногти ожгли ему щеку, сумел схватить ее за руку, почувствовал ужасный удар ногой по голени, взвыл от боли и рухнул вместе с ней на ковер.

Вера сражалась с безумной яростью. Все, что он мог сделать, это держать ее за руки, тогда как она, извиваясь как угорь, искала возможность нанести болезненный удар ногами или пыталась укусить его.

Ее пеньюар распахнулся и разорвался еще в первом раунде схватки. Гедеон Шабернак оказался в невероятной и нереальной ситуации, когда ему приходилось бороться с обнаженной женщиной.

Все усиливая натиск, он стал чувствовать под собой ее великолепное тело, его грудь прижималась к напрягшимся грудям, живот — к плоскому животу, покрытому золотистым пушком.

В сантиметрах от своего лица он видел искаженное ненавистью, прекрасное лицо, горящие гневом глаза, пухлый рот с ослепительно белыми зубами, страстно стремившийся его укусить…

Ему уже почти полностью удалось нейтрализовать ее. Но у него осталось единственное оружие: его собственный рот. И тогда грубо и беспощадно он впился в губы Веры.

* * *

Он оставался в таком положении до тех пор, пока в легких оставался воздух, ощущая, как ее губы постепенно обмякают, пока укус не превратился в страстный поцелуй. До тех пор пока Вера Гляйзман, укрощенная и побежденная, не оторвалась от него в странном наслаждении от поражения.

Он почувствовал, что она вся дрожит. Казалось, молодая женщина все забыла. Свою ненависть, смертельное оружие, которое она держала в руках всего несколько мгновений назад, и присутствие Людвига Леера. Теперь это была всего лишь женщина, жаждавшая, чтобы ее заключили в объятия.

Гедеон Шабернак медленно привстал, оперся на колено, приподнял и притянул Веру Гляйзман к себе. Совершенно обнаженная, так как остатки халата давно упали с плеч, та не сопротивлялась. Она стояла на коленях, полностью раскрывшись, грудь ее вздрагивала, бедра были призывно раздвинуты. Она медленно подняла к нему лицо со смущенным и зовущим взглядом. И тогда, отпустив наконец ее руки, он отвесил ей две пощечины, вложив в каждую всю тяжесть своего тела.

* * *

— А если я откажусь? — спросил Людвиг Леер.

Прикованный к своему креслу, будучи не в состоянии дотянуться до оружия, разбросанного по комнате, немец невозмутимо наблюдал за перипетиями борьбы, вплоть до ее развязки, которая, казалось, не вызвала у него ни малейшего удивления.

Остановившись перед ним, Гедеон Шабернак вынул платок, смочил его одеколоном, который взял с туалетного столика, приложил к царапине на щеке и осмотрел опустошения, причиненные этой битвой, подумав о том, что трудно будет объяснить все это Изабелле.

— Если вы откажетесь? — переспросил он. — Все будет очень просто. Я уйду, но вы останетесь здесь, лишенный возможности двигаться. И в течение ближайшего часа наш пиротехник продемонстрирует вам, что он умеет. К несчастью, вам не удастся наблюдать результаты этой демонстрации.

Как бы случайно он подобрал «люгер» и «кольт» и спрятал их в карман. В напряженной тишине он услышал, что Вера Гляйзман, распростершись у подножья кровати, разразилась глухими рыданиями. Между прочим, Гедеон Шабернак отметил, что у нее великолепная спина и замечательные ягодицы.

— А если я соглашусь, — спросил немец, — каковы будут… практические условия соглашения?

Гедеон Шабернак улыбнулся. Развязка постепенно приближалась.

— Сегодня вечером, — сказал он, — я совершенно случайно изложил это на бумаге.

Он поднял свой бумажник, лежавший на секретере, и вынул оттуда два сложенных вчетверо листочка.

— Вот, — сказал он. — По-французски и по-немецки. Здесь два экземпляра. Вы парафируете их на лицевой стороне и подпишете на обороте…

Эпилог

Леонтина Пеллер позвонила в маленький серебряный колокольчик, звоном которого она обычно вызывала горничную. За маленьким столиком склонилась над стенографическим блокнотом Изабелла.

— Господа, прошу вашего внимания…

Апрель подходил к концу. Маленький парк поместья в Рувре был полон молодой зелени. Через открытое окно теплый уже ветерок доносил запахи свежеподстриженных газонов и цветущих вишен. Два молодых английских спаниеля гонялись друг за другом по лужайке.

Вокруг длинного стола сидели Слим по прозвищу Танжерец-убийца, Морис-Моряк, Тино Леони, Фернан Локар. На дальнем конце — взволнованный Медар Люркен по прозвищу Крысенок.

— Я предоставляю слово, — сказала Леонтина, — нашему администратору и советнику, адвокату мэтру Шабернаку.

Гедеон прочистил горло, открыл свое досье и окинул взглядом аудиторию. С момента последнего совещания в Рувре общий вид участников немного изменился. Кроме Люркена, нового кооптированного члена, все мужчины были в темных костюмах и галстуках сдержанных тонов. Но в конце концов основное различие заключалось в природе встречи. Если два месяца тому назад они собирались на военный совет, то теперь это было заседание административного совета.

— Месье, — начал адвокат, — в повестку дня нашего заседания необходимо включить обсуждение ситуации в плане проведения общего собрания компании. Следует обсудить решения, проект которых вам предложат президент и администратор, и которые надлежит принять с учетом перспектив на будущее.

Он сделал паузу, чтобы убедиться, что предложенная повестка дня не вызвала возражений.

— Мы убеждены, что с начальным капиталом в 3 миллиона франков мы сможем принять участие в эксплуатации центра развлечений и кабаре, открытых недавно в районе национального рынка в Ранжис.

Как вы также знаете, мы недавно приобрели земельный участок в коммуне Ранжис, на котором предполагаем построить суперотель с казино в соответствии с проектом, основные положения которого разработаны месье Жаном-Луи Розьером, известным архитектором Министерства национального просвещения и архитектуры в Париже.

Проект, как вам известно, грандиозен. В общих чертах он включает десятиэтажное здание, первые три этажа которого резервируются под казино, о котором я уже говорил, вместе с залами для игры. Два этажа будут заняты апартаментами для… кратковременного пребывания. Остальные этажи будут отведены под офисы, которые деловые люди смогут арендовать для осуществления сделок, что освободит их от необходимости ехать в Париж. Эти офисы будут оборудованы оргтехникой и совершенными средствами телекоммуникаций. Два кабаре, одно в цокольном этаже, а второе — на предпоследнем этаже под рестораном с панорамным обзором, плавательный бассейн и так далее.

Совершенно ясно: чтобы данный проект имел успех, необходимо, чтобы наш комплекс был соединен с одной стороны с Ранжис, а с другой — с Орли специальными съездами с автострады. Предполагается также создание вертолетной посадочной площадки для тех клиентов, которые особенно спешат.

Реализация такого проекта, завершение которого планируется через два года, требует средств, далеко превосходящих наш начальный капитал, а также средства, находящиеся на текущем счету, поэтому некоторые члены акционерного общества, в частности, месье Селестин Деф из фирмы «Деф и К°», настаивают на том, чтобы мы открыли наши расчетные книги.

Однако я счастлив сообщить вам, что перед началом реализации указанного проекта я получил весьма ценную поддержку. Мне представилась возможность доказать министру финансов после тщательного научного изучения работы рынка и предстоящих направлений его развития, что первые пять лет эксплуатации проекта принесут годовой доход в сто миллионов франков, причем 75 % этого дохода будет в иностранной валюте.

По этому вопросу состоялось заседание межминистерского комитета в отеле Матиньон — резиденции Совета министров, в результате которого было принято решение о том, что Министерство общественных работ примет на себя создание инфраструктуры и обслуживание дорожной сети.

Министерство внутренних дел и Министерство финансов примут специальные меры, принимая во внимание интересы иностранных клиентов. Наш комплекс будет рассматриваться как транзитная зона и будет освобожден от таможенных пошлин. И, наконец, Министерство социального обеспечения предоставит дотацию, так как я сообщил, что мы создаем около тысячи новых рабочих мест для мужчин и… женщин.

Опираясь на эту поддержку, мы — ваш президент и я — обратились к ведущим банкам города и теперь можем сообщите, что отныне быстрая реализация всей совокупности проектов нашего общества будет пользоваться доброжелательной и благосклонной поддержкой руководства нашей страны.

По небольшой аудитории пронесся ропот удовлетворения. Даже Крысенок, которого кооптировали в знак уважения к памяти Рене из Нанта, другом которого он был, выглядел весьма важно, как вновь избранный на основе всеобщего избирательного права депутат в Бурбонском дворце.

Леонтина Пеллер неожиданно позвонила в колокольчик.

— Месье, прошу вас… Теперь необходимо перейти ко второму пункту повестки дня и выслушать сообщение месье Шабернака.

Она бросила на своего будущего зятя взгляд, в котором смешались одновременно гордость и нежность. Со своей стороны Изабелла ловила буквально каждое его слово. Теперь она поняла что ее мужчина — просто гений.

— Месье, — сказал Гедеон, — я могу закончить первую часть своего сообщения, констатировав, что проекты, которые мы обсуждали на нашем последнем заседании, находятся в стадии реализации. Мы получили необходимую поддержку. Вопрос всего нескольких месяцев — и в конце этого года мы сможем начать частичную эксплуатацию комплекса.

Сейчас самое время обратить наши взгляды в будущее, в то будущее, которое мы должны предвидеть, будущее в масштабах нашего континента или, по крайней мере, в рамках нашего Европейского сообщества.

Вы должны знать, что после заключения соглашения, происшедшего после трагической ночи, когда погиб Рене из Нанта, я многократно встречался с Людвигом Леером до его возвращения в Германию, с Максом де Руйе, выздоровление которого благополучно завершилось, и с мадемуазель Гляйзман.

В воздухе запахло грозой. Глаза Изабеллы Пеллер вспыхнули гневным пламенем, но ее жених спокойно продолжил:

— Кроме того, я и месье Локар инкогнито побывали в Гамбурге, чтобы лично изучить работу различных… учреждений этого большого города. И, наконец, мы получили от сотрудничающих с адвокатской конторой, к которой я принадлежу, специалистов исчерпывающее исследование по вопросу различных экономических, финансовых и налоговых аспектов той отрасли сферы обслуживания, которая нас особо интересует.

Крысенок наклонился к Леони, чтобы тихо спросить у него, что подразумевается под сферой обслуживания. Корсиканец важно прошептал, что имеется в виду та сфера, которая отличается от производства сырья и его превращения в средства производства и товары потребления. Крысенок с умным видом кивнул.

— Все эти данные, — продолжал Гедеон Шабернак, — мы заложили в вычислительную машину Национального общества инвестиций, чтобы оценить, при каких условиях будет возможно и целесообразно нашей стране осуществить естественную экспансию на Восток путем общего развития экономического сообщества. Итак, я должен сообщить вам, месье, что ответ машины был в высшей степени положительным. Вот почему в настоящее время я предлагаю вам принять участие в создании нового общества холдингового типа, которое позволит нам продвинуться на германский рынок и закрепиться там, по крайней мере, на основе взаимного сотрудничества.

Среди участников административного совета пронесся легкий вздох. Идея была крайне соблазнительной.

Она была встречена со всем тем интересом, которого заслуживала.

Тино Леони, самый нерешительный из всех членов совета, счел, однако, нужным вмешаться:

— Я не отрицаю, — сказал он, — что осуществление этой идеи — наш долг. После той затеи, которую прокрутили немцы тут у нас, Франция должна сделать выбор на будущее и нести иностранцам свет, который… свет, которого…

— Который обеспечит культурный престиж страны, — подхватил Гедеон Шабернак., — Я встречался по этому поводу с министром иностранных дел. Мы в некотором роде будем представлять миссионеров французского влияния в Европе.

— Совершенно справедливо, — с признательностью заметил Тино. — Ведь немецкая затея провалилась благодаря нам. Потому что создавая свои программы для вычислительных машин, их консорциум не принял во внимание человеческий фактор, нашу реакцию на…

— Нашу способность объединиться, — сказала Леонтина. — Это точно.

— Действительно, это правильно, — ответил Гедеон Шабернак, — и я благодарю месье Леони за его замечание. Я знаю, что вы здесь представляете десятки акционеров, охватывающих всю специфику нашего производства. К сожалению, я не могу позволить вам связаться с ними, чтобы уточнить условия, которые мы должны реализовать. Ознакомить с ними я могу вас и только вас, да и то при закрытых дверях.

Он взглянул на массивную двустворчатую дверь кабинета Гюстава Пеллера.

— Консорциум недооценил нашу реакцию, и в результате этой ошибки он только раздразнил нас, как укол бандерильи. Взрыв бомбы на фирме Пеллера также был всего лишь укусом. Ущерб там составил всего около 30 000 франков. Взрыв дома в Шевийи-Ларю обошелся примерно в 50 000 франков, а затраты на лечение Мари-Лу были оплачены обществом социального страхования.

Потому этот результат, оказавшийся губительным для консорциума, только растревожил нас и подтолкнул к объединению. Он нам не повредил. Мы повели себя совершенно иначе. Сразу после того, как наш новый филиал будет юридически утвержден, скорее всего на будущей неделе, я вступлю в контакт с герром Дженаузо и его компаньонами и вежливо предложу им выделить для нас место в их организации.

— Как это в свое время сделал Макс де Руйе, — снова встрял маленький корсиканец. — А если они откажутся?

— Если они откажутся? Тогда мы не удовлетворимся метанием бандерилий. Мы уже подготовили двухмоторный самолет типа «Бичкрафт», который в настоящее время находится в аэропорту Гамбург-фюльсбюттель. Этот самолет готов взлететь и, перед тем как взять курс в Северное море, он может пролететь над кварталом Сан-Паули. На нем установлено американское прицельное устройство типа TAV450, что позволит нам сбросить на улицу Гроссе Фрайхайт, где находится заведение Дженаузо, весьма совершенную бомбу, изготовленную нашим другом месье Люркеном. Добавлю, что бомбардировка будет произведена в ранние утренние часы, после закрытия ночного заведения, чтобы избежать человеческих жертв. Вся операция подготовлена исключительно тщательно.

— Я бы посоветовал им, этим бошам, немного улучшить их науку, — со злостью сказал Морис-моряк, который не мог им простить трагическую гибель своего друга Рене из Нанта.

— И тогда, — заключил Игрок с уверенностью араба-фаталиста, отдающегося на волю Аллаха, — пусть проигравший плачет…

Примечания

1

Большой Луи (фр.). (Примеч. пер.)

2

Смэш — скользящий удар (спорт.).

Content

Четвертая пуля

Адам Сен-Моор Похищение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Рене Бурдье Четвертая пуля

Часть первая Четверг

Глава первая «Вы о нем уже позаботились…»

I

II

III

IV

V

Глава вторая Хорошенькое дельце

I

II

Глава третья «Немедленно возвращайтесь, месье Клид…»

I

II

III

IV

Глава четвертая Чертовские неприятности

I

II

III

Часть вторая Пятница

Глава первая Обыск

I

II

Глава вторая Третье имя

I

II

III

Глава третья Дурное настроение

I

Часть третья Суббота

Глава первая Я хочу видеть эту девушку

I

II

Глава II 21 час 21 минута, перрон № 19

I

II

III

Глава III Театральная сцена

I

II

III

IV

V

VI

Глава IV В волчьей пасти

I

II

Часть четвертая К черту клиентов

Пьер Немур Пусть проигравший плачет

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Эпилог

Примечания