Кивинов Андрей Владимирович

Черная метка

ВНИМАНИЕ: В соответствии с проектом закона, внесенным на рассмотрение в Государственную Думу, чтение данной книги запрещено с 10 до 22 двух часов, как содержащей сцены насилия и жестокости.

МЕТКА ПЕРВАЯ

ПОЛНОЛУНИЕ

«Черный юмор – убежище от светлого безумия»

Витаутас Каралюс. Литовский писатель

«…Радио «Нафталин – FM». Реклама. Если диарея застала вас в пути, примите народное средство…»

Я крутанул ручку старенькой магнитолы, убрав рекламу, и попытался поймать музыку или хотя бы новости.

– Зря не дослушал, – сидевший за рулем Никита погладил ладонью выпирающее под рубашкой пузо, похожее на небольшой воздушный шарик, – мы в пути. Вдруг застанет? И не знаешь, что принять.

– Меня – не застанет, – я энергично накручивал ручку, но кроме шипения эфир ничего не выдавал.

– Здесь плохо берет. Поставь кассету. В бардачке лежит. Этого, который «Смак» ведет. И чего их всех петь тянет? Ну, показывал бы, как звезды борщи варят и не лез бы на эстраду. Денег, что ли не хватает?

Никита придуривается. Это в его ключе. С болью в глазах брякнет какую-нибудь чушь, а потом наблюдает за реакцией собеседника. Я распахнул бардачок, отрыл старенький сборник «Машины времени». Тут же заметил потрепанную пеструю книжку из серии «Иронический детектив» со следами машинного масла на мятой обложке.

– Дюдики любишь?

– Да нет, – покачал головой Никита, – подарили. Там бумага хорошая, удобно стекла протирать, когда запотевают.

– Так ты хоть читал?

– Читал.

– И как? Много иронии?

– Хватает. То бабу найдут без головы, то мужика выпотрошенного. Я так смеялся, так смеялся….

Я кинул книгу обратно, воткнул кассету в магнитолу, распечатал пачку чипсов и, пожевывая, снова уставился в раскрытое боковое окно, за которым мелькали живописные родимые просторы. Леса, поля, реки и прочие, воспетые классиками красоты. Золотились помаленьку облака. Пестрые веночки на деревьях, как напоминание о бренности и необходимости соблюдения скоростного режима. Встречный поток теплого воздуха ласково гладил правую щеку, словно ладонь нежной любовницы. Макаревич голосил про «Синюю птицу».

– Я спиннинг на всякий случай захватил, – сказал Никита, – Валерка говорил, у них в реке лещи есть. Завтра с утречка можно покидать. Совместить приятное с полезным. Когда еще в деревню выберемся?

– Лучше за грибами. Я спиннинг ни разу в жизни не держал.

– Можно и за грибами. Сейчас красные идут.

Едем мы вообще-то не на рыбалку и не грибы собирать. А проводить весьма ответственное общественно-политическое мероприятие. Агитировать деревенское население за кандидата в областной парламент. Фамилию выдвиженца я пока так и не запомнил, но это и не главное. Главное, кандидат не был скуп и платил без проволочек. Не то что руководство моего научно-исследовательского института, три месяца мурыжившее коллектив без заработной платы, а на лето и вовсе отправившее всех в неоплачиваемый отпуск. С такими начальниками мы никогда не доживем до развитого капитализма.

В итоге уже третий месяц я парюсь в четырех стенах малогабаритной квартиры, перебиваясь написанием дешевых статей для малотиражного научного журнала. Любимую супругу такое течение жизни, само собой, радует не особо, да и мне, признаться, уже хочется заняться чем-то солидным, значительным, приносящим моральное и материальное удовлетворение в особо крупных размерах. Или хотя бы в средних. Пока ничего не подворачивается.

Зато подвернулся Никита, молодой компьютерщик из соседней лаборатории, озабоченный примерно теми же проблемами. Каким-то образом он сумел забуриться в предвыборный штаб и активно зарабатывал на хлеб агитацией и черным пиаром. А теперь и меня подтянул. Когда нас отправляли в отпуск, мы договорились держать связь, и если кто-то найдет что-то стоящее, обязательно пристроит другого.

Хотя я был на десять лет старше Никиты, у нас сложились приятельские отношения. Мы играли в защите институтской футбольной команды, болели за «Зенит» и частенько захаживали друг другу в гости. Когда весной коллега женился, я сидел на почетном свидетельском месте.

Вчера вечером он позвонил мне и предложил эту командировку. На три дня. По деревням Ленинградской области. Готовить местное население к выборам и знакомить электорат с будущим избранником.

– Давай, сгоняем, Павлон! Хоть развеемся, воздухом деревенским подышим, от города отдохнем! Он мне уже во как осточертел! Прибыль, опять-таки привезем! По сто зеленых на брата.

– А ночевать где?

– Все продумано. Для начала рванем в Запорье, это километров сто от Питера. Там у меня фронтовой друг, Валерка Пряжкин. В одной части службу тянули. Поагитируем и переночуем у него. А остальные деревни рядом. На крайняк, палатку захватим.

На том и порешили. Сама работа была несложной, особой квалификации не требовала. Ходить по деревенским домам, раздавать предвыборные листовки, выслушивать жалобы, уверенно врать о достоинствах будущего слуги народа, обещая рай в подотчетном районе в случае его победы. При желании и умении можно спеть специально написанную народную песню про избранника, но умением мы не обладали, поэтому решили ограничиться прозой. По возвращению должны притащить в штаб отчет о проделанной работе и положить в тощий кошелек полагающееся вознаграждение. Никите вручили деньги на бензин и фотоаппарат, дабы он предъявил в штабе снимки, что мы не пьянствовали три дня в Питере, а честно раздавали листовки крестьянам.

Днем Никита подкатил ко мне на батиной старой шестерке, и через пару часов мы приближались к первой точке на трассе. Стоял сентябрь, ночи не радовали летним теплом, поэтому я захватил рюкзак с теплыми вещами. Компаньон загрузил в багажник три бутылки водки и, как выяснилось, спиннинг.

– Я давненько в деревне не был, – блаженно вздохнул коллега, глядя на мелькавший за окном живописный пейзаж, – лет десять. Хорошо там, наверное.

Я хотел поддержать тему, но не смог – асфальтовое покрытие внезапно кончилось, и Никита резко дал по тормозам. Это не помогло, переднее колесо угодило в ухаб и «шестерку» тряхнуло, словно на американской горке, так, что я прикусил язык. В багажнике что-то подозрительно звякнуло.

– Тьфу, дьявол! – вскрикнул мой друг, ударив ладонью по рулю, – без подвески останешься.

Он вышел из машины, заглянул под нее, проверяя, не отвалилась ли какая детали.

Затем озабоченно посмотрел вперед, на дорогу. Автобан глаз не радовал. Казалось, что в прилегающих к нему лесах до сих пор орудуют шайки партизан, периодически устаивая минные диверсии на трассе. Для таких как мы предупредительная автоинспекция повесила знак «40» в кружочке, хотя тут и двадцать выжимать чревато, если, конечно, ты не на танке. Открыв багажник, мой друг выдал пару реплик из словаря матерных и жаргонных выражений, после чего пояснил причину своего гнева:

– Два пузыря разбились на хрен… Хорошо, если в деревне еще купим. С одним как-то неудобно в гости приезжать.

Выкинув осколки, Никита справил малую нужду в траву и вернулся в машину.

– У меня недавно родственница из Норвегии вернулась, – заметил я, – так вот там вдоль лесных дорог стоят бесплатные биотуалеты. Дабы водители не загрязняли окружающую среду своими производными, а гадили цивилизованно.

– У нас уже нечего засорять… По карте километров пять такой мутоты, – обрадовал он, – час проползем, не меньше.

Не успел он закончить фразу, как нас резво обошел старенький «козлик», обдав «шестерку» мутным облаком пыли. Летел он верст сто в час и, перейдя с асфальта на грунтовку, скорость не сбросил.

– Во, идиот, – сухо прокомментировал Никита, – бухой, небось.

– Это, наверное, местный, – морщась от боли в языке, предположил я, – кажется, я понял их принцип. Они не едут по ухабам. Они их просто пролетают. Можно и нам попробовать.

– Машина не казенная. Батя за нее единственного сына не пожалеет. В смысле – меня.

Я вспомнил дорогу на отцовское садоводство. По качественным характеристикам она не сильно отличалась от той, по которой мы сейчас ползли. Но отец не особо переживал по этому поводу, его мыльница «Запорожец» украинского производства преодолевал ухабы и рытвины, не снижая скорости. Как-то раз батя взял меня с собой, помочь по хозяйству. На трассе нас нагнала крутая спортивная иномарка, что-то вроде «Феррари». Водитель, требуя уступить ему дорогу или прибавить газу, яростно мигал нам фарами и норовил боднуть в зад. Обгон в этом месте был запрещен, и бате пришлось съехать на обочину. Но как оказалось, иномарка направлялась в то же садоводство и вскоре свернула на нашу инвалидную дорогу, заметно сбросив скорость, что и понятно – посадка у дорогой машинки с гулькин нос, рассчитана на правильную трассу. А где в наших садоводствах правильную трассу сыщешь? В итоге мы нагнали «Феррари» через пять минут. И тут родитель отыгрался по полной. Он не только без конца мигал фарами, но и оглашал окрестности диким ревом клаксона. «Уступай дорогу нормальным машинам»! Тому гонщику уступить гордость не позволяет, а скорость добавить не может – тачку жалко. Батя уже в окно орет, а тот чуть не плачет. До первой линии дотянул и свернул. У меня после этого все желание покупать иномарку отпало. Впрочем, и на нашу-то денег нет.

Никитина «шестерка» хоть и появилась на свет в лохматом году, но выглядела вполне ухоженной. Чувствовалась любовь. Даже кузов был отполирован и блестел как сапоги офицера на параде. Поэтому Никита не гнал. Лишь местами, когда дорога все-таки приближалась к допустимым нормам, он прибавлял скорость. Мы проскочили лесополосу с проплешинами браконьерских вырубок, миновали пару деревень с замысловатыми названиями. Возможно, необитаемых. Возле третьей нас ждала засада. Человек с радаром и полосатой палочкой. Звание – лейтенант. Возраст лет сорок пять. Пол мужской. Вид заботливый, на ремне потертая кобура… Государственная автомобильная инспекция, не при детях будет сказано.

– Превышаем, уважаемый.

– Почему? Трасса же. Всего восемьдесят кэмэ шел.

– В населенных пунктах разрешено шестьдесят. Консультация платная.

– А где здесь населенный пункт?

– Как где? Ты в нем находишься. Деревня «Большие Колтуны». Указатель имеется.

Лейтенант радаром указал на столбик с табличкой, оставшийся за нашей спиной. Впереди, шагах в двадцати торчал второй, указывающий, что населенный пункт закончился. Засада была устроена очень грамотно. Вряд ли кто захочет снижать скорость ради тридцати метров. Самое интересное, что единственным строением Больших Колтунов был покосившийся деревянный остов без крыши, в котором, скорей всего, когда-то размещался коровник. Ничего другого, кроме притаившегося в кустах мотоцикла с коляской в окрестностях не наблюдалось. Для Больших Колтунов это не солидно. Ладно б, еще для Малых.

– Виноват, но данный населенный пункт не заселен, – резонно возразил Никита.

– Это совершенно не при чем. Он обозначен на трассе, значит, является населенным. Даже если в нем никто не живет.

С логикой у опытного лейтенанта все было в порядке. Возражение не принимались. Закон на его стороне.

– Будем составлять протокол или пройдем к мотоциклу?

Никита выбрал второе, вылез из-за руля и направился за лейтенантом в кусты. Я отметил, что документов инспектор у моего друга пока не спросил. Через пять минут закулисных переговоров, друг вернулся к «шестерке», распахнул багажник и освободил машину от последней бутылки водки. Которая минуту спустя переместилась в коляску мотоцикла. «Счастливого пути, больше не нарушайте».

– Деньгами не взял, – процедил Никита, когда на дозволенной скорости мы миновали второй столбик, – у них тут, оказывается водка – деликатес. Чего теперь Валерке дарить?

– Надо было листовками отдать. Пусть бы лучше политически развивался… Он у тебя, кстати, права спрашивал?

– Нет. Оно ему надо?

Возле следующей деревни Никита ухитрился напороться на металлические грабли, забытые кем-то прямо на полосе. Да так удачно, что пробил два колеса. Кто потерял грабли, осталось загадкой, деревня, как и Большие Колтуны признаков обитания не подавала. Вторая часть словаря матерных и жаргонных выражений была процитирована Никитой в рекордно короткие сроки. В багажнике лежала только одна запаска, поэтому следующие три часа ушли на ремонт покрышки и камеры. В результате к Запорью мы подъезжали, когда солнышко садилось за косогор. Одним словом, вечерело.

Я, к слову, помимо качества, отметил еще одну особенность дороги. Нам почти не попадалось встречных или попутных машин. «Козлик», окативший нас пылью, был единственным за последний час транспортным средством. Впрочем, я рассуждаю как городской житель. А для местных это вполне нормальный поток. Куда тут ехать?

Запорье, как оказалось, было вовсе не Запорьем, а Задорьем. Просто под буквой «Д» на табличке стерлась палочка, и она превратилась в «П». Я еще с самого начала удивился названию, но уточнять у Никиты не стал. Сразу за указателем горбатился бревенчатый мост через высохшее русло реки. Преодолевали его с максимальной осторожностью, никаких гарантий, что бревна не раскатятся.

– С лещами, похоже, пролетаем, – Никита кивнул вниз, – в Сахаре больше поймаешь.

– А если и однополчанин твой тут уже не живет? И вообще никто не живет?

– Все может быть… Но два года назад еще жил. Он на самосвале лес возит, приезжал в Питер, звонил мне. Встретиться не смогли, по телефону поболтали.

– А дом его где, знаешь?

– Да спросим. Это ж деревня… Валерка обалдеет, наверное…

Проехав еще с пол километра мы затормозили возле первой избушки, утопающей в зелени бурьяна и огороженной жидким частоколом. Со двора доносилось кудахтанье кур и ворчание собаки, а значит, населенный пункт функционировал. В смысле, был обитаем.

– Я сейчас, – Никита вылез из авто и решительно направился к калитке.

Вернулся он быстро. По выражению его довольной физиономии я понял, что в палатке нам ночевать не придется.

– Здесь Валерыч! Зеленый дом сразу за поворотом. Только все мужики сейчас в клубе. День рождения чей-то отмечают.

– Так давай туда сразу.

– Конечно! Заодно и отагитируемся, пока все в сборе. А в штабе я скажу, что специально народ собрали. Глядишь, премию подкинут за рвение.

– Хорошо бы.

– Плохо, без подарка припремся… Не солидно. Магазина у них нет, я спросил. Раз в три дня какая-то автолавка приезжает.

Никита еще раз помянул лейтенанта недепутатским словом.

Клуб располагался на окраине, с противоположной стороны, нам пришлось проехать через всю деревню, что заняло минут пять. Не потому что Задорье было так велико, просто на березе Никита заметил прибитый знак «40». И никаких гарантий, что за поворотом не ждала вторая западня. А денег только на бензин. Зато мы смогли рассмотреть местные достопримечательности и полюбоваться видами.

Говоря откровенно, населенный пункт разительно отличался от того, который недавно показывали в сериале «Участок». Не знаю, как у Никиты, но у меня сложилось полное впечатление, что запорьевцы месяц назад подверглись широкомасштабному социалистическому раскулачиванию и до сих пор не могли прийти в себя. А некоторые дворы, вдобавок к продразверстке, враги обработали танками и зачистили гранатометами. Причем, вместе с домами. По правде говоря, я ожидал увидеть более оптимистичную картинку. Хотя, может, я просто давно не был в деревне? В любом случае, нашему кандидату предстоит много трудов. Если, конечно, он финиширует первым. И если потом захочет сюда приехать.

Собственно, добавить к сказанному нечего. Дом однополчанина в общую картину вписывался гармонично. Не рухнул он только потому, что одну из стен подпирал «Камаз», вероятно тот самый, на котором хозяин возил лес. Еще одна деталь бросилась мне в глаза, когда мы уже подкатывали к окраине. Несмотря на сумерки, я так нигде и не увидел освещенных окон. Либо все были в клубе, либо экономили, либо танки повредили заодно и линию электропередачи.

Клуб мы нашли довольно легко, это было единственное каменное строение в деревне. Прямо за ним начиналось небольшое поле, заросшее иван-чаем и пожухлой травой, а еще дальше чернел непроходимый лес. В свете фар я разглядел протянутый вдоль крыши деревянный транспарант с сохранившимся лозунгом «Пятилетку – за четыре года». Из чего следовало, что либо крышу не ремонтировали лет двадцать, либо капитализм до здешних мест пока не добрался.

В клубе свет горел. Значит, не все так печально. Никита съехал с дороги и заглушил двигатель метрах в трех от каменной стены, не рискнув бросить машину на обочине. «Еще въедет кто-нибудь в темноте».

Покинув салон, я услышал живые звуки гармошки, льющиеся из приоткрытого окна. Больше всего меня удивила мелодия, никак не вязавшаяся с российской глубинкой. Это был старый хит Стиви Уандера «Я звоню, сказать, что люблю тебя…» Не «Одинокая гармонь», к примеру, и не «Вот кто-то с горочки спустился», а Стиви Уандер. Впрочем, всего сто километров от Питера, не такая уж и глубинка. В любом случае, музыка – это прекрасно. Пока люди играют музыку, земля вращается.

Никита отправился на разведку, я остался возле машины вдыхать чистый деревенский воздух. Когда друг скрылся за дверью, гармошка смолкла, а через еще пару мгновений радостный крик потряс старые клубные стены. Я догадался, что Никита благополучно узнан однополчанином. Минутой позже он высунулся из окна и махнул рукой:

– Павлон, заходи!

Я подхватил сумку с листовками и не стал ждать второго приглашения. Едва я оказался в клубном чреве, мой аллергический нос пронзил ядреный дух. Эпицентр газовой атаки. Винегрет, состоящий из дыма дешевого табака, паров ацетона или керосина и свинцового портяночного смрада. Распахнутые окна не спасали. От неожиданности я не удержался и чихнул.

– Будь здоров! Знакомься, это Валерыч. Или гвардии сержант Пряжкин!

– Паша, – я протянул руку коренастому бритому почти под ноль парню с плоским носом и запекшейся ссадиной на левой скуле.

– Валера, – он прижал меня к своей груди словно единоутробного брата, вернувшегося с фронтов после десятилетней разлуки.

Видимо душевный человек. Всегда рад нежданным гостям. Аж кости затрещали.

Вырвавшись из объятий, я бегло оглядел внутреннее пространство клуба. Оно представляло собой одну большую комнату без потолка. В том смысле, что потолок заменяла дощатая крыша, покрытая снаружи рубероидом. Возможно, когда-то потолок был, но впоследствии рухнул и восстановлению не подлежал за ненадобностью. Таким образом, клуб напоминал большой шатер, с купола которого на перекрученном проводе свешивалась лампочка в сорок свечей. В ее свете я разглядел длинный стол, тянувшийся от дверей до противоположной стены, вдоль которого сидело человек двадцать пять деревенских. В основном мужчин, но попалась пара женщин с детьми лет десяти. Одним словом, нормальная корпоративная вечеринка российских фермеров. Все улыбались, а стало быть, наш приезд никого не огорчил. Я тоже улыбнулся, громко поздоровался и пожелал приятного аппетита.

Дальше, как требует протокол, началась процедура представления. Я, вслед за Никитой, пожал руку каждому, по возможности, стараясь запоминать имена. Затем поздравил именинника – Николая Михайловича, мужика лет сорока пяти с порванным ухом и выцветшими белесыми глазами. Мой друг извинился за отсутствие подарка. Наконец, нам с Никитой предложили разделить трапезу и усадили на почетное гостевое место, возле окна, прямо напротив гармониста – крепко спившегося дедка с копной седых волос, добрым взглядом и оттопыренными ушами, напоминавшего Чебурашку. По левую руку от меня оказался рыжеволосый скелет в тельняшке с выколотым на тощем предплечье силуэтом трактора и с блатными татуировками на пальцах в виде перстней. Если я правильно запомнил, звали его Димой-трактористом. Судя по маринованному лицу, он тоже не состоял в обществе трезвости. Далеко не состоял. Как, к слову и большинство присутствующих, в том числе женщины и Никитин однополчанин.

Когда я опустился на доску, заменявшую скамью, в глаза бросилась еще она деталь. Праздничный стол совершенно не ломился от яств и даже не радовал глаз элементарной закуской. Вся сервировка состояла из разномастных стаканов и нескольких пластиковых бутылок из-под лимонада «Буратино». Едва я присел, передо мной возник граненый двухсотграммовый стакан почти до краев наполненный мутной голубоватой жидкостью, по консистенции напоминавшей рисовый отвар, а по запаху – жидкость для мытья стекол.

– Слово дорогим гостям! – пробасил именинник.

Все радостно загалдели, наполняя тару жидкостью из бутылок.

– Простите, – обратился я к Диме-трактористу, пока поднявшийся Никита собирался с мыслями, – а что это?

Я кивнул на стакан.

– Холодок, – ответил тот с такой нежностью, словно назвал имя любимой девушки, – крайне замечательная вещь.

– Водка? – на всякий случай уточнил я.

– Типа того. Только лучше. На родниковой воде. Пей, не бойся.

Я нерешительно взял стакан и осторожно макнул язык в «Холодок». Ого!

Градусов пятьдесят, не меньше. Как бы действительно не охладеть. Насовсем. Не скажу за всех научных сотрудников, но лично я к употреблению крепких спиртных напитков отношусь отрицательно. Особенно в таких дозах и без закуски. Так и не смог приспособить организм, несмотря на тренировки. Мало того, являюсь редактором институтской стенной газеты «За трезвый образ».

– А ничего другого нет? – без особых перспектив уточнил я, – вина или водки?

– А на хрена? – искренне удивился скелет, – матушка беленькая в автолавке сотенную стоит, а «Холодок» двадцатку. Потому как без акцизов. Разницы никакой, чего ж за зря переплачивать, сам рассуди.

Им то, может, разницы никакой, а в реанимацию меня повезут. Если успеют…

Пока Никита толкал спич, я пялился на стакан, прикидывая, как буду это пить. Особенно без закуски и натощак. В брюхе, кроме чипсов, ничего не залежалось. Пару раз бросал взгляд на остальных. Никого, похоже, подобные мысли не терзали. Никиту тоже. Но я так и не рискнул наносить нокаутирующего удара здоровью. Пригублю и сошлюсь на строгую диету.

Сослаться не вышло.

– Первую до дна, – не терпящем возражений тоном потребовал тракторист, заметивший мой маневр.

– Мне нельзя. Диета, – скромно попытался защититься я.

– Какая на хрен диета? Мы ж за здоровье Михалыча пьем! Это ж мировой мужик!

Михалыч, конечно, может и будет здоров, но боюсь, мне такая участь не грозит. Я скосился на Никиту. Тот благополучно опорожнил свой сосуд и, морщась, занюхивал выпитое кожаным ремешком от часов. Замечу, что, он, как и я по жизни предпочитал легкий алкоголь, и сейчас, дабы не обижать фермеров, наступил на горло собственной песенке.

Пришлось наступить и мне. В тот момент казалось, что все без исключения запорьевцы, в том числе и дети, словно экзаменаторы, строго смотрят на мой стакан. Резко выдохнув, я зажмурился и вылил все двести грамм в свой незакаленный тяжелым спиртным рот.

Вылить то вылил, но теперь «Холодок» предстояло проглотить. Сейчас мои щеки напоминали перекачанный воздушный шарик. Пищевод категорически протестовал и не пропускал незнакомую жидкость дальше. Но выбора уже не было. Я силой заставил пищевод освободить дорогу. В следующее мгновенье в чрево ворвался рой разъяренных пчел, жалящих все на своем пути. Дыхание перехватило, жуткое бульканье вырвалось из моей несчастной глотки и почему-то мгновенно похолодели ноги. Напиток оправдывал свое название. Правда, градусов на десять я ошибся. В меньшую сторону.

– Хорошо пошла, – улыбаясь, прокомментировал тракторист.

Запить или закусить, как я уже замечал, было нечем. Оставалось занюхивать. Мои часы висели на металлическом браслете, поэтому я схватил левую руку Никиты и прижал его кожаный ремешок к носу.

Немного отпустило. Я жестом показал другу, что едва не сдох.

– А ты хотел, чтоб тебе карту вин принесли? – прошептал тот, сдерживая слезы.

Дима хлопнул меня по плечу.

– Молодец. Это по-нашему… Стакан-то поставь.

– Я не умру? – инстинкт сохранения жизни велел задать простой, но крайне актуальный вопрос.

– Все когда-нибудь умрем, – развел костлявыми руками тракторист.

– Я имею в виду – от «Холодка»?

– А чего от него умирать? Три года пьем, пока живы-здоровы. И вам того же желаем.

Пчелы потихоньку перемещались из желудка в голову. Резкость изображения ухудшилась, как в ненастроенном телевизоре. Пока картинка не исчезла совсем, я задал еще один важнейший вопрос.

– Из чего вы это гоните?

– Что, понравилось? – одобряюще ухмыльнулся Дима.

– Прекрасная вещь.

– А то…

Он нагнулся, пошарил рукой под столом и выудил пустой стеклянный флакончик с белой крышкой.

– Вот. Родниковой воды добавляешь и всего делов. Ха-ха-ха…

На желтой этикетке мое затуманенное око разобрало уже знакомое название, набранное крупными буквами цвета медного купороса. «Холодок». Над ним краснело строгое предупреждение «Беречь от детей, огнеопасно»! Для чего предназначалась сия жидкость я прочитать уже не смог – мелкие буквы затеяли хоровод. Но, видимо, для местного крестьянства это не имело особого значения. Главное – огнеопасно.

Я по отсталости полагал, что времена всяких «Красных шапочек» и «Огуречных лосьонов» канули в лету. Ан нет – неистребимы культурные традиции. Пьет народ бытовую химию, еще как пьет.

Пока я изучал флакончик, стакан вновь наполнился «Холодком».

– Теперь слово второму гостю!

Никита толкнул меня в бок.

– Давай про кандидата чего-нибудь скажи. Пока при памяти.

В заднем кармане джинсов лежала свернутая листовка. Заранее приготовленная. Но воспользоваться я ей уже вряд ли смогу. Придется своими словами. Со второй попытки я поднялся, крепко сжимая стакан.

– Дорогие запо… Зопа… Запорожцы! Мы приехали к вам не просто так. А по поручению кандидата в областной парламент товарища…

Проклятая память. И фамилия то простая. То ли Прошкин, то Брошкин… А ладно, проскочим.

– Замечательного человека и видного общественного деятеля.

Проскочили.

– Не секрет, что ваша деревня переживает не лучшие времена. Но мы хотим заверить, что в случае победы… как его… нашего кандидата, все изменится на сто восемьдесят градусов. Сейчас я в двух словах познакомлю с его программой.

– Слышь, – тракторист Дима одернул меня за рукав, – давай, наконец, выпьем…

Слово «выпьем» я привожу в литературном варианте, сказано было гораздо проще.

– За Михалыча! – по-генеральски скомандовал Валера, и все сдвинули стаканы.

Второй пошел гораздо легче. Щек я уже не надувал. Адаптация. Правда, на сей раз ударило по ушам. Когда последняя капля исчезла во рту, мне почудилось, что где-то рядом вмазали ломиком по висящему рельсу.

Праздник продолжался. Гармонист грянул «Ламбаду». Хороший у него репертуар. Нехарактерный. Народ весело загалдел. Никита обнялся с Валеркой, и оба предались армейским воспоминаниям. Звон в ушах постепенно уходил, я попытался прислушиваться к разговорам электората. Мое выступление никого не зацепило. Рано мне еще в большой пиар.

– А ты знаешь, что у Михылача медаль есть. Настоящая, – тракторист положил свою руку на мое плечо, – за спасение утопающего. Он лет пять назад из речки городского вытащил. Когда еще вода была. Городской на лодке катался и кувырнулся. Кабы не Михалыч, утоп бы. Так-то.

– А наш кандидат животных любит.

К чему это я сказал?

Перед третьим тостом ряды гуляющих пополнились. В клуб пожаловал знакомый лейтенант ГИБДД. Широко улыбаясь, он вытащил из галифе нашу бутылку водки и водрузил ее на стол.

– Как говорится, от всего сердца!

Именинник вылез из-за стола и, прослезившись, обнял гостя.

– Молодец, Егорыч, – одобрил тракторист, глядя на гаишника, – вот это подарок! Королевский! Водонька… Уважает…

– Еще какой молодец, – зло усмехнулся Никита, – он тоже ваш, местный?

– Ага, – кивнул Валера, – бывший участковый. Хороший мужик.

– Участковый? Не гаишник?

– Не… Так, иногда подхалтуривает на дороге. Палочку сам выстругал из осины и щиплет дуриков городских. А из ментовки еще в прошлом году вытурили.

– А радар у него откуда?

– Да какой там радар? Фен старый.

Третий стакан я проглотил безо всяких комплексов и болевых ощущений. Словно пепси-колу. Инстинкт самосохранения уже не пытался сопротивляться. Адаптация успешно завершилась. Оставалось дожить до рассвета.

Искорки в глазах, Элтон Джон из гармошки в ушах, обрывки странных разговоров…

– Прикинь, Петро, они мне говорят – у тебя наш секретный чемоданчик. Пока не вернешь, не уйдем.

– Кто?

– Кто, кто? Вьетнамцы… Зашли в избу и уселись на пол! Я к Федорычу за подмогой. Выручай, сосед! Топоры в руки и всех до одного порубали! На куски!

– И правильно! Туда им и дорога!… Я вьетнамцев тоже жутко не люблю. Маленькие, красные, хуже греков.

– Точно…

…Какие вьетнамцы? Какой секретный чемоданчик?…

– А Егорыч вчера лису добыл. Прямо за сараем. Повадилась к нему курей таскать. Он и устроил засаду. Большая оказалась, с моего Дружка. И такая же рыжая. Прямо в голову положил, чтобы шкуру не портить. С него причитается.

– Да откуда у нас лисы?

– Сам видел! Во такая! И пятно на спине черное. Ну, точно, как у Дружка! Здоровьем клянусь!

– Здоровьем не клянись! Без здоровья никуда…

– Паша, а вы когда обратно?

Голос женский. Паша, если не ошибаюсь – я. Значит, вопрос мне.

– Зав…Завтра.

– А то оставайтесь погостить… Места здесь красивые, воздух чистый. Успеете еще в своем городе копотью надышаться. За грибами сходите. Сейчас белые идут. Клавдия недавно на семьсот грамм нашла. Да и люди у нас хорошие.

– С удовольствием. Но мы на работе. На работе нельзя.

Это ответил не я, это ответил мой рот. Сам. Я уже не мог отвечать.

Еще через пару минут я понял, что организм все-таки не сдается без боя. Начинает активно отторгать принятое. У организма есть на подобные случаи испытанная модель поведения под названием рвотный рефлекс, не к столу будет сказано. И в ближайшей перспективе меня ждет этот не очень эстетичный процесс. А значит, пора любоваться природой.

Кое-как нахожу ноги.

– Павлон, ты куда?

– Надо. Раз-раз-разгрузиться. Полный бак.

– Гальюн за углом. Только он досками забит. Перебор.

… Ушастый гармонист, битловская «Мишель». Задорный деревенский мат. Лица-лица-лица. Душный предбанник. Дверь. Тощая собачка. Прохлада. Темнота. Белая полная луна. Звезды. Стрекот кузнечиков, травка… Вечерело…Понеслось…

Несется…

Несется…

Ну и запашок!…

Разгрузка закончена. Полегчало…

…Я рухнул в высокую, душистую траву и отдышался. Резкость картинки улучшалась, пчелы из башки улетели, способность к реальному восприятию жизни частично вернулась. Вот, что значит деревенский воздух. А какое красивое небо, какие звезды и планеты. Наверняка там, где-нибудь за сотни световых лет лежит сейчас на зеленой травке такой же перепивший Паша и смотрит на меня… Эй, друг! Ты меня слышишь?

Мне не хотелось вставать и возвращаться в душный клуб, несмотря на холод. Я отполз еще дальше в траву и продолжил одностороннее общение с моим космическим тезкой. Я не засекал, сколько прошло времени, возможно, час, а возможно всего несколько минут. Мне было хорошо, сам не знаю почему…

Разговор… Нет, не из космоса. Со стороны деревянного заведения. Один из голосов показался знакомым. Рыжий скелетик. Я приподнял голову. Так и есть. Тракторист, прислонившись к изгороди, курил и спокойно трепался с молодым парнем в ватнике и керзачах. Придется слушать бесхитростные деревенские разговоры. Подниматься и давать о себе знать я не стал. А то потащат за стол.

– «Холодок» кончился, – по-детски обиженным голосом пожаловался Дима, – обидно, только присели.

– Как кончился? Флаконов двадцать было.

– Все – пусто… Автолавка только завтра приедет. Городские могли бы с собой из Питера привезти. Не люблю халявщиков.

Да, согласен. Неудобно получилось…

– Чего пить-то будем? – чуть не хныча, спросил тракторист.

– У Таньки есть. Она пять флаконов взяла. Сам видел.

– Танька не даст. Даже в долг. Только за деньги.

– Так надо денег найти.

– Где?

Пауза.

– Давай тачку продадим.

– Какую тачку?

– Городских. У них хорошая тачка, резина новая. Вмиг уйдет.

– Как это продадим? А ежели не отдадут?

– ТАК МЫ ИХ, ТИПА, ЭТО… УБЬЕМ…

Последняя реплика была сказана парнишкой в ватнике совершенно будничным, трезвым тоном, без тени иронии. Будто предложение сходить за грибами. Мне показалось, что я ослышался.

– А чо, дело говоришь, – оживившись, поддержал рыжий, – голова.

– Ну, дык, – не без гордости согласился собеседник.

– А как убивать будем?

– Да вон, хотя бы балясиной. Ты их вымани из клуба. Покурить там, или еще что. А я встречу. За минуту управимся.

– Лады.

– Зови их.

– Ага.

Шаги, скрип двери. Я, словно диверсант, приподнял голову. Интересно, что такое балясина? Необычное слово. Парень в ватнике хладнокровно выламывал из покосившихся клубных перил массивную опору, напоминавшую ножку рояля.

Чертовщина какая-то… Они, чего на полном серьезе собираются нас убить и продать машину за пять пузырьков какой-то отравы? Да кому они ее продадут? Ночью, в деревне? Нет, нет, по-моему, это тяжкие последствия «Холодка». Все слишком просто до нереальности. Точно, это глюки. Иного не может быть. Ведь обещал же себе, что не буду пить…

Выломав балясину, парень отошел за сортир и притаился, положив орудие на плечо.

Я ущипнул себя за палец. Больно. Нет, не глюки.

Вой собаки. Полная луна. Полнолуние. Время темных сил.

Неужели, это правда?…

Голос сильно пьяного Никиты. Шаги, скрип дверей.

– Ну, чего за проблемы?

Жердь соскочила с плеча и заняла боевую позицию. Тракторист тащил Никиту к сортиру.

– Пойдем, чего покажу… А где твой кореш?

Кореш протрезвел быстрее, чем в самом фирменном пятизвездочном вытрезвителе.

Что не удивительно. Происходящее все-таки было правдой.

– Не знаю… Вышел куда-то. Может, в тачке.

До гальюна два шага, один…

Ч-ч-черт!

Я вскочил и словно Джеки Чан прыгнул сзади на парня с жердью. Но немного не рассчитал прыжок и промахнулся, лишь слегка зацепив. Но этого хватило, чтобы нарушить планы врага. Тяжелая балясина обрушилась не на темечко несчастного Никиты, а на его хлипкое плечо.

Никита рухнул как срубленная одним ударом березка, не успев произнести даже «блин». Я устоял на ногах, и пока соперник поднимал балясину для второй попытки, въехал ему головой в живот. Фермер, не отпуская орудия, согнулся в поясе, а затем осел на пятую точку, простонав: «Во, бля…»

Я повернулся к рыжему. Тот не ожидал засады и в честный поединок вступать не решился. Попятился назад и скрылся за дверью клуба с криком: «Наших бьют!»

У меня оставался единственный выход. Пока первый боец пытался подняться, я взвалил на себя стонущего от боли Никиту, благо весил он, несмотря на пузо, не больше семидесяти кило и, согнувшись, устремился за клуб, к полю с высокой травой. Лучше смыться. Кто знает этих местных? Сначала затопчут, а после разбираться станут. Или не станут.

Я успел дотянуть вовремя. Когда за спиной послышались возбужденные голоса, я уронил Никитушку наземь и, тяжело дыша, зажал ему рот ладонью, чтобы он не брякнул чего-нибудь сдуру. Высокая трава и темнота скрыла нас от чужих глаз и, можно слегка перевезти дух. Но не тут то было…

– Они туда побежали… В поле! Я видел!

– Давай за ними, далеко не уйдут!

– Егорыч, тащ-щы ружье! Мужики, сюды! Трезор, искать!

Клянусь, последняя фраза принадлежала Никитиному однополчанину. Я выглянул из-за укрытия. Луна, светившая ярко, словно фара мотоцикла, позволила мне увидеть происходящее. Так и есть. Валера стоял во главе десятка деревенских и внимательно вглядывался в поле. Через минуту к ним присоединился еще один человек. С ружьем. Кажется, это был лейтенант.

– Трезор, искать! Ату, Трезор! Чужой!

Трезор найдет! Он, наверно, тоже «Холодок» лакает.

Они, что, всей деревней из психушки сбежали?

– Мужики, ломайте забор!

– А кого ловим?!

– Петухи взбунтовались! На паханов поперли!

Какие петухи? Не видел я тут никаких петухов…«Люди у нас хорошие, места красивые…»! Только с головушками проблемы. Или мухоморов объелись. Н-да, кандидату тут непочатый край работы. Для начала всех вылечить.

Однако рассуждениям на тему умственных отклонений жителей Запорья сейчас не место и не время. Ноги бы унести от хороших людей. Дожить до рассвета. Дотянуть до леса. Там темно, не найдут.

Под руку подвернулся камень, что есть силы я швырнул его подальше. Камень попал точно в канаву с водой, послышался всплеск. Собака с лаем бросилась в сторону. Лейтенант вскинул ружье и пальнул на звук.

– Попал?

– Сейчас узнаем.

– Мужики, окружай поле!

Вот это съездили в командировочку, заработали денежек. Чтоб еще хоть раз в жизни я взялся за кого-нибудь агитировать. Под дулом автомата не пойду. Даже за самого распрекрасного кандидата, платящего нефтедолларами.

Признаться, в подобные переделки я попадал только в компьютерных игрушках. От службы в армии меня уберегла военная кафедра, и воевать в горячих точках мне не доводилось. Придется срочно вспоминать учебные фильмы типа «Рэмбо» и «Спецназ». «Участок» вряд ли пригодится.

Никита подал признаки жизни. Попытался что-то промычать, но я не убирал ладони с его мокрого рта. Возможно, у него перебита ключица, слишком сильный был удар этой, как ее – балясиной. В любом случае, едва я отпущу ладонь, он заорет, и нам крышка. Остается один выход. Левой рукой я вытащил из джинсов листовку, скомкал ее и засунул в рот другу, словно кляп. Будь программа у кандидата поменьше, и соответственно листовка поуже, затея оказалась бы бесполезной. Затем быстро снял ремень и связал Никите руки за спиной, чтобы он не вырвал кляп. Ничего, после еще спасибо скажет.

Подниматься из травы я не рискнул, предательница луна светит не только нам, но и хорошим людям. Кое-как пополз к лесу, взяв Никиту на буксир за шиворот. Со скоростью два метра в минуту. До ближайшей березы метров пятьдесят, нетрудно посчитать, сколько времени уйдет на дорогу. Много. Очень много… Даже прогулочным шагом, они дойдут быстрее.

В ноздрю попадает травина, я успеваю зажать рот, но чихнуть беззвучно не удается. Через секунду гремит еще один выстрел. Громко, аж заложило уши. На затылок осыпаются лепестки иван-чая. Метко бьет. С поля взлетают потревоженные птахи. «Если диарея застала вас врасплох…» Зря не дослушал рекламу. Кажется, застала…

– Да они не там, Егорыч! Не пали зря.

– Вроде шевельнулся кто-то…

– Да это дрозд.

Да, да! Это дрозд! Егорыч, не надо больше сюда стрелять!

В любом случае выстрел придал мне новые силы. Никита таращит на меня глаза, словно рак, на хвост которого наехал трактор. Представляю его состояние. Ситуация даже на трезвую голову выглядит потешно, а уж после трех-четырех стаканов «Холодка»…

Ров. С пол метра глубиной. На дне вода. Я скатываюсь сам, после стягиваю друга. Все, силы закончились. Вытащить Никитушку на другой берег я уже не смогу. Знал бы, что такое случиться, год ходил бы в тренажерный зал.

Поднимается ветер. Я с надеждой смотрю на небо. Если луна сгинет за тучей, мы спасены. Вряд ли у них есть прожекторы.

Спаси, земля русская!

Туча наползает. Но слишком вяло. Прибавь, родная прибавь… Опять Стиви Уандер. «Я звоню, чтобы сказать, что люблю тебя».

Шелест травы, тяжелый топот керзачей о землю. Все ближе и ближе к канаве. В двух шагах, в одном… Я уже вижу страшную тень. Затем черный силуэт с балясиной на фоне красиво мерцающих звезд. Это же оборотень! Натуральный вервольф! Вжимаюсь в ров, накрыв собой пытающегося вырваться Никиту. Еще секунда и хороший парень нас увидит, чтобы сказать, что любит. Вот так люди и пропадают без вести без особых на то причин. Иронический детектив.

– Ну, чо там?

– Вроде, не видать… Темень.

Керзачи потопали обратно. Я поднимаю глаза к небу. Луны нет. Только звезды и прочие блеклые тела солнечной системы. Но радоваться рано. Крестьяне просто так не сдаются. Доносится доброе предложение поджечь траву и выкурить сволочей. Почему мы сволочи? Ну, не привезли водки, и то не по своей вине и что?… Ну, продайте машину, черт с ней, но убивать-то за что?

Пока электорат ищет спички, надо принимать срочные меры по спасению агитационной бригады, иначе народ так и не узнает за кого голосовать. Я выбираюсь из канавы, за шиворот вытаскиваю Никитушку. Намокшая одежда усложняет задачу, но я справляюсь. Через минут десять хватаюсь за березку. Все, мы в лесу. Пусть поджигают.

Но, похоже, крестьяне уже отказались от своей затеи, вернулись в клуб и продолжили банкет. Лишь Егорыч с ружьем некоторое время постоял на краю поля, затем пальнул для очистки совести в нашу сторону и скрылся из виду.

Заряд пролетел мимо… Но рядом.

Я извлек кляп из глотки моего несчастного друга. Минут пять он тяжело пыхтел, выплевывая слюну, после чего его постигла та же участь, что и меня. Рефлекс. Я из вежливости отвернулся. Закончив с очищением организма, он поднял ясны очи и поинтересовался:

– Ты чо?

Я, как мог, не боясь показаться смешным, обрисовал ситуацию. С машиной, балясиной, поисками и кляпом.

– По-моему, ты бухой в жопу, – прокомментировал мой рассказ Никита, пытаясь подняться на ноги, – да мы с Валеркой на соседних койках два года вшей кормили…

– Не пьянее некоторых.

– Пошли в клуб, разберемся.

Напарник сделал два нетвердых шага в сторону поля и заорал:

– Валерыч!… Я тут!

Ответом был залп из винтовки. Посыпались с березоньки листочки. Не ушел, значит, Егорыч. Притаился в засаде. Ночной дозор.

Я прыгнул на Никиту и вновь накрыл своей впалой грудью и яростно прошептал.

– Ну что, убедился?

– Чего, правда, что ли замочить хотят?

– Нет, я за грибочками в лес сорвался. Сейчас, говорят, белые идут.

С пол часа мы сидели на поваленной березе и очухивались, подкармливая собственной кровушкой злых комаров. Можно, конечно, было очухиваться и до утра, но в таком случае, смерть от пневмонии или потери крови нам обеспечена. А еще неизвестно, что лучше, от пневмонии или балясины. В легких рубашках, к тому же мокрых, в ночном сентябрьском лесу мы продержимся от силы до первых петухов, при условии, что будем активно заниматься физической культурой. Здесь не Норвегия, теплых биотуалетов не отыщем.

– А, может, они эти, как их – сатанисты? – делает предположение мой друг, – в жертву нас хотели принести?

– Из Запорья они, – раздраженно отвечаю я, – это многое объясняет. В башках запор… Надо где-то согреться. И переночевать. Шмотки в машине. Вместе с палаткой. Машина у клуба. В клубе народ.

– Не надо машины, – Никита окончательно протрезвел и ситуацию контролировал, – помнишь первый дом, где я про Валерку спрашивал?

– Ну?

– Там нормальный дедок живет. Попросимся переночевать. Должен пустить.

– Думаешь?

– Договоримся. Пошли.

– Через деревню пойдем?

– Опасно. Засекут еще. В обход, по берегу реки. Не заблудимся. Тут рядом.

Я согласно кивнул и поднялся с березы.

Во время похода ничего особо примечательного не случилось, если не считать, что Никита, пытаясь справить малую нужду и поскользнувшись на траве, загремел с крутого берега в реку, но быстро выплыл. Ибо, как я упоминал, воды в речке не имелось.

Зайдя в знакомый двор, Никита постучал в дверь избушки.

– Кто там?

– Бать, это мы, агитаторы. Пусти переночевать. Замерзаем.

Стук моих зубов подтверждал сказанное. Дверь скрипнула, свет керосиновой лампы ударил в наши физиономии.

– Заходьте, сыночки…

Не дожидаясь второго приглашения, мы нырнули в дом и последовали за хозяином.

Дом был протоплен, есть надежда избежать холодной смерти. Распахнув дверь в большую комнату, дедок осветил лампой засланную тахту.

– Здеся легайте. Я на веранду пойду. А то там холодно, не ровен час простудитесь, а мне не привыкать. Печку раз в неделю топлю, с дровами беда. Замерзните, я еще одеяло дам.

– Спасибо, батя, – поблагодарил Никита, – будешь в Питере, я тебя тоже пущу. Хоть месяц живи.

– Может, покушать хотите? У меня капуста есть.

– Нет, не хотим. Уже перекусили. Только не говори никому, что мы здесь, если вдруг спрашивать будут.

Добрый дедок кивнул и исчез вместе с лампой. На ощупь, словно два слепых крота, мы добрались до тахты, скинули мокрую одежду и спрятались под одеяло. Никита через пару минут безмятежно захрапел, а я долго лежал с открытыми глазами, вспоминая красоты и чудеса русской глубинки. Всего сто верст от центра, а словно на другой планете. «Край родной, навек любимый, где найдешь еще такой»? Нигде.

Проснулись мы не по собственной воле. А благодаря истерическим воплям гостеприимного хозяина. Раскрыв левый глаз я зафиксировал дедка возле тахты с гримасой праведного гнева на старческом лице. Раскрыв правый, засек вилы в грубых и натруженных руках. Садовый инвентарь был нацелен точно в мой незащищенный портрет. По правде говоря, после ночного радушного приема я рассчитывал увидеть чашечку кофе на подносе, на худой конец чая, но никак ни вилы. Перевожу взгляд на лежащего у стенки Никиту. Похоже, он тоже готовился к чаю.

– Вы кто такие?!

– Э, э, батя, погоди, – я прикрываю ладонью лоб, – мы агитаторы. Из Питера.

– Какой я тебе батя?! Ослеп, что ли?

Я не ослеп, но чем не понравился «батя» пока не пойму.

– Папаша, спокойно, – подал голос Никита, – вилами не размахивай так, еще в глаз попадешь.

– Вы что ж, сволочи, сговорились? Я хоть и баба, а оскорблять себя не дам!

…Баба. Надо же. Точно баба. Как я не заметил подол, торчащий из-под пиджака? А ночью на «батю» отзывалось. И не обижалось.

Мы с Никитой переглядываемся. Фантастика. Нет. Психологический триллер. Грозные вилы взмывают вверх.

– Да постой ты! Сам же нас пустил!

– Пустила, – поправляю я.

– Да! Ложитесь, пожалуйста, я на веранду пойду. Капустой еще угощал!

Угощала…

– Какую еще веранду! У меня и веранды нет! А ну, убирайтесь, пока не запорола!

Да они тут все сумасшедшие!

Не дожидаясь атаки, мы вскакиваем из-под одеяла, хватаем ботинки и одежду, бережно развешенную возле печки.

– Гляди, мать, ты и одежду нам просушила!

– Пошли вон!

Отступая, я мельком осматриваю помещение, вдруг что забыли. Простынки и наволочки на тахте грязно-серого цвета, словно покрытый автомобильной копотью снег. И испачкали их явно не мы. Бельишко просто не стирали лет десять. Еще мой наблюдательный глаз замечает россыпь пустых пузырьков из-под знакомого «Холодка» и выцветшую фотографию молодой симпатичной женщины на стене…

На улице свежо. До мурашек. Время восемь утра. Башка потрескивает, во рту пожар, в башке сумбур.

– Глянь, Паш, а веранды точно нет. Где ж этот трансвестит ночевал?

– Да хоть в конуре собачьей. Меня это меньше всего волнует. Что делать будем?

– К машине пойдем.

– А вдруг, они не угомонились?

– У тебя есть другие варианты? Не пешком же в Питер чесать.

Машину, я вообще-то увидеть не надеюсь. Продать-то ее, вряд ли продали, но балясинами отрехтовать и с обрыва столкнуть могли запросто.

Обходным путем мы больше не идем. Смело двигаемся к цели по главной улице быстрым шагом. Никакой враждебности, кроме жидкого тявканья дворняг не встречаем. Никита грозится набить фронтовому другу морду.

– Черт! – неожиданно он хлопает себя по карманам, – я, кажись, ключи от тачки посеял! Только этого не хватало!

– А она закрыта?

– Конечно… Если в клубе обронил, есть надежда, а если в лесу… Жопа.

– А запасные есть?

– Не знаю. Наверно. Батя запасливый.

– Можно без ключа завести. Провода замкнуть.

Из-за поворота показался клуб. Я б сказал, ночной клуб. Шоу там посерьезней, чем в заведениях на Невском. Стриптиз отдыхает. На всякий случай я поднимаю валяющееся бесхозное полено.

Машина на месте. Без следов насилия. Никита облегчается. В эмоциональном смысле. Подойдя, дернул за ручку двери. Заперто. Придется курочить замок.

– Давай у сортира поищем, – предложил я.

Никита молча кивнул. Обогнув клуб, из двери которого, будто изо рта пьяницы несет ядреным перегаром, мы замерли, как спринтеры перед стартом. На заднем дворе однополчанин Валера вместе с именинником поднимали с травы по балясине. Тут же, скрутившись калачиком лежал уставший Трезор. Мой озноб мгновенно исчез. Повинуясь инстинкту сохранения жизни, я поднял полено и сделал шаг назад, намереваясь рвануть к лесу, но тут увидел, что наши друзья спокойно, без признаков агрессии, и самое интересное, похмелья вставляют балясину в перила.

– В следующий раз Димку заставим чинить, – недовольно пробасил именинник.

– Он божится, что не ломал.

– А кто же? Не само ж оно…

Пока мы обдумываем линию поведения, Валера нагибается за жердью от забора и тут замечает нас. Лицо со шрамом озаряется такой обезоруживающей улыбкой, что желание набить его пропадает само собой.

– Му-жи-ки… Паш, а ты чо с поленом?…

Бросив жердь, он по очереди обнимает нас.

– Куда ж вы вчера пропали? Мы вас так искали, так искали…

Что верно, то верно. Искали.

– А ты сам не помнишь? – холодно вопрошает Никита.

– Почему не помню? Помню… Сидели за столом, трепались, после Пашка в гальюн отвалил, ты следом. Мы сидели, сидели, потом искать пошли. Переволновались. Вдруг, что стряслось? Тут волки пошаливают. Вот, у Михалыча спросите.

– Точно. Двух овец задрали, – соглашается именинник.

– А потом?

– А чего потом? Еще посидели немного, да разошлись. Где вы-то ночевали?

Судя по интонации и жестикуляции, Валера говорит правду и ничего, кроме правды.

– В крайнем доме. С той стороны, – отвечаю я.

– У Таньки, что ли? – недоверчиво уточняет однополчанин, – и как она вас пустила? Ее как-то обокрали, так она теперь чужаков вилами встречает. А чтоб на ночлег оставить?… Не иначе, приглянулись вы ей.

– Очень.

– А чего с нами не остались? Так хорошо сидели.

Никита вкратце объяснил причину нашего ухода.

– Убить хотели??? Вас?!!! – вытаращив глаза, переспросил Валерыч, – да вы, мужики совсем. Приняли, что ли с утра?

– Трезвее младенца. Вон, балясиной, – кивнул я на перила, – а потом из ружья. Егорыч ваш полоумный.

Валера растерянно посмотрел на забор, потом на именинника.

– Не наговаривайте напраслины, – обижается Михалыч, – что мы, идиоты, по вашему? Кому б мы здесь машину продали, сами посудите? Денег ни у кого нет. А Егорыч мужик тихий, не то, что из ружья, из рогатки никогда не стрелял. Вы, ребят, сами, небось, малость перебрали и сочиняете.

– Такого не сочинить.

– А тогда и тем более быть не могло.

И здесь с логикой полный порядок. Балясиной не пробьешь. Просыпается Трезор и, виляя хвостом, подбегает к нам. Я поднимаю полено.

– Не боись, он ласковый. Не тронет…С тебя, Никита, кстати, причитается, – лукаво улыбнулся Валерыч.

– За что еще?

Друг полез в карман и достал ключи от машины.

– У гальюна валялись. Хорошо, Михалыч заметил.

Валера вернул ключи Никите.

– Вы скоро назад-то?

– Сейчас. Еще две деревни по плану.

– Жаль… А то б остались на пару деньков. Когда еще отдохнуть придется? У меня дом большой, места хватит. В баньке попаримся. Вечером, обратно, в клубе с мужиками. Посидим, поболтаем… Оставайтесь, а?

***

Пока наша «шестерка» не скрылась за поворотом, Валера и Николай Михайлович, улыбаясь, махали нам вслед.

– Ни чего ж себе, корпоративная вечеринка… Дают фермеры.

– Да-а-а, хорошо иметь домик в деревне. Слушай, Павлон, они действительно ничего не помнят? Или прикидываются?

– Попей пару лет стеклоочистителя, узнаешь. Массовые галлюцинации или коллективная белая горячка.

– Разве такое бывает?

– Бывает, я читал. Да и по телеку как-то показывали. Кроме детей, все население страдает.

– А она не заразная? – Никита опасливо косится на меня.

– Когда снова выпьем, узнаем. Но, надеюсь, нет. В любом случае тебя я убивать не стану.

– Валерку жалко. Мужик-то неплохой. В армии мне во всем помогал.

– Они все неплохие… Наверно.

– Да уж, иронический детектив… Расскажи, никто не поверит, – Никита тяжело вздыхает, – как писал мой любимый Марк Твен – сокровенный источник юмора не радость, а горе. На небесах юмора нет.

Он притормаживает, достает из бардачка книгу, вырывает страницу и протирает запотевшее стекло. После разворачивает машину.

– Ты куда? Следующая деревня прямо.

– Думаешь, там пьют что-то другое? Или считаешь, во всем виновато полнолуние?…Черт с этими баксами. Жизнь дороже.

За окнами машины, словно вытканные на огромном ковре, мелькали родные деревенские просторы.

МЕТКА ВТОРАЯ

ТРЕНИРОВОЧНЫЙ ДЕНЬ

– Просыпайтесь, орлы! Заявка висит.

Оставив дверь в комнату отдыха открытой, Евсеев вернулся в дежурную часть, не став дожидаться нашего пробуждения. Правда, я и не спал. Просто лежал с закрытыми глазами на составленных стульях, покрытых полуразложившейся от ветхости шинелью. В отличие от вырубившегося Фарида Измагилова, живописно храпящего на весь отдел. Засыпать в три дня я пока не научился. Оно и понятно – слишком мало опыта. Хотя идея с послеобеденным отдыхом правильная. Есть возможность вздремнуть днем – используй. Чтобы ночью, случись что, не зевать и не клевать носом. Фарид, вон, мужик в этом плане натренированный.

Я поднялся со стульев, влез в свои коричневые ботинки. Форменные, черные оказались малы, приходится таскать цивильные, не уставные. Начальство косится, но гражданское население не замечает, поэтому я не рефлексирую. Нацепив галстук, толкнул Фарида, вытянувшегося вдоль скамьи.

– Господин управляющий, у нас заявка висит. Погнали.

Измагилов проснулся, протер глаза и зевнул, источая ядреный выхлоп сала и чеснока. Мусульманин, но сало в обед трескает, цинично игнорируя предписания Корана. Управляющий он потому, что управляет служебным «козликом». В свободное от отдыха время. Звание сержант, возраст – тридцать три, характер – нордический, местами пасмурный, но без осадков. Склонен к мягкому бытовому пьянству. Хороший ли семьянин и спортсмен, пока не знаю. Болеет за казанский «Рубин».

– Ну и пусть еще повисит. У нас законный тихий час.

– Зато враг не спит.

Дежурный Евсеев азартно рубился в эротический тетрис на оперативном компьютере, складывая на экране обнаженную малолетку. Или, по его выражению, занимался расстановкой нарядов. Расставлялись наряды плохо, едва дело доходило чуть выше коленок, Евсеев сбивался. Это ужасно раздражало дежурного. Его помощник брезгливо досматривал какого-то пьянчугу, пропахшего мочой. Закончив, пинком пригласил его в камеру, после чего окропил пространство освежителем воздуха с яблочным ароматом.

– Ну, что там еще висит? – растирая занемевшую шею, спросил Фарид.

Евсеев, не отрываясь от расстановки нарядов, протянул бумажку с каракулями.

– Вот адрес. Со «Скорой» позвонили. Смерть до прибытия. Мужик, сорок два года. Асфиксия. Якобы подавился пельменями. Сгоняйте, гляньте. Если что-то нечисто, позвоните, я опера пришлю. А если без криминала, то, как обычно.

Как обычно… У меня, вообще-то, первое в жизни дежурство, и что такое «как обычно» я представляю плохо. Теоретически, конечно, знаю, все-таки три месяца учился на курсах участковых инспекторов, но инструкции и приказы одно, «как обычно» – другое. Вида, однако, не подал. Спокойно кивнул, забрал адрес, мол, дело привычное. Если что, Фарид подскажет. Он в отделе второй десяток, подставит плечо.

Мы вышли во двор. Погода вызывала отвращение ко всякой работе. Настоящий триллер. Серые беременные тучи, ехидный дождь, хлюпающая слякоть, стреляющий ветер. Бабье лето резко сменилось мужской осенью. Промокающие коричневые ботинки по части комфорта откровенно проигрывали кирзовым сапогам. Но сапог мне не выдали. Якобы по причине кражи на складе. Хотя, загадка – кому они понадобились?

Измагилов согнал с капота «козлика» грязную ворону и, матерясь, подкрутил проволоку, крепившую бампер дежурного мустанга к кузову. «УАЗ» еще более опытный, чем водитель, потерял в криминальных разборках часть двигателя, получил тяжелое ранение подвески и коробки передач. О мелких царапинах и говорить нечего. Был награжден боевой медалью «За выносливость», подлечился в стационаре и продолжает нести вахту под гордым именем «Гелентваген», начертанном каким-то остряком циником черной краской на желтом капоте.

Разобравшись с проволокой, Фарид погрузился в кабину и протянул мне зигзагообразный ключик, который я вставил под бампер и, собравшись с силами, двумя руками крутанул по часовой стрелке. Ноль на фазе.

– Сильнее! – скомандовал господин управляющий, – это тебе не пиво открывать!

– Ты б его лучше и не глушил.

– Бензина нальешь – не буду.

С четвертой попытки наш верный мустанг завелся, огласив двор радостным ржанием и сизым выхлопом. Я бросил ключ под ноги и прыгнул в седло. Мы тронулись. В путь.

Ехать предстояло не слишком далеко. Территория, подконтрольная нашему отделу, занимала всего гектаров пятьдесят, и проживало на этих гектарах тысяч сто народа. Примерно четверть всего населения города. Пару кварталов которого вот уже вторую неделю в должности участкового инспектора обслуживает ваш покорный слуга. В мои обязанности, помимо сотни-другой пунктов в приказе, входит и периодическое дежурство в суточном наряде. Вместе с милиционером-водителем я должен ездить на всевозможные происшествия, не отличающиеся откровенным криминалом. Бытовые скандалы, пьяные разборки, мелкое хулиганство и прочие аморальные явления, мешающие жить цивилизованным людям. И естественно, не просто ездить, а еще быстро и грамотно реагировать, по возможности в рамках действующего законодательства. И только в крайних случаях – вне рамок.

Как я уже упоминал, сегодня у меня дебют, даже скорее – тренировочный день, и как любой дебютант, я слегка волнуюсь. Тьфу-тьфу, до обеда ничего выдающегося не случилось. Никаких массовых беспорядков и техногенных катастроф. Пара квартирных потасовок и скандал в кафе, где нецензурный гость отказался платить за нагло сожранный заказ. Со всем этими бедами без особых усилий разобрался Измагилов, даже не вынимая из-за широкого милицейского ремня меча Джедая производства завода резинотехнических изделий. Потасовку разогнал, с наглеца монету стряс, применив магические слова «пятнадцать суток». Обычно звездные войны начинаются после шести вечера, когда уставший пролетарий возвращается после трудовой вахты и жаждет снять стресс подручными средствами. Надеюсь, сегодня чудес будет не очень много. Нельзя давать большую нагрузку на неокрепшие плечи с лейтенантскими погонами.

Покойников мне оформлять еще не доводилось. В силу чего сейчас я испытываю легкий душевный дискомфорт. Не очень привык к подобным процедурам. Вернее, совсем не привык. На курсах нас возили в городской морг, но я прикинулся тяжело больным и данное образовательное мероприятие игнорировал. Не хотел рассматривать внутренние органы в натуральном виде. Лучше на картинке в пособии по судебной медицине, а еще лучше совсем никак. Теперь вот пожимаю плоды собственной брезгливости. Фарида подобные проблемы, похоже, не волнуют абсолютно. Насмотрелся за десять лет… Мне еще предстоит. Но ничего не поделать, сам напросился, решив посвятить молодые годы борьбе с бытовой преступностью и получить, если повезет, служебную жилплощадь. А то с родителями и братьями совсем тесно…

Правда, не так давно пришлось побывать на похоронах. Родственник один скончался по материнской линии, восемьдесят семь лет. Стоим у гроба в морге, прощаемся, плачем, само собой. Вокруг еще несколько гробов с усопшими. Вдруг в зал вваливается серьезно пьяный паренек, оглядывается, затем расталкивает мою родню и с криком: «Прощай, мама!» падает на грудь дедушке. Все, кто стоял возле гроба, несмотря на трагичность момента, рухнули со смеху. Я, конечно, тоже не удержался. После все опять разревелись, но плакалось уже не так, как раньше. Слезы сквозь смех, черная полоса, белая полоса…

На площади управляющий притормозил и выскочил купить сигарет в рюмочной с ностальгическим названием «3-62». Кажется, столько стоила водка в моем босоногом детстве. У рюмочной на куске картона мок под дождем нищий, в мегафон призывая публику подать ему на хлеб. Призывал агрессивно, чуть ли не в приказном порядке. «Быстренько подаем на хлеб! Не проходим мимо, оказываем помощь ближнему. Всем зачтется»! На обратном пути мусульманин Фарид опять нарушил Коран. Вместо того, чтобы помочь, как требует пятая заповедь, прогнал попрошайку. Как он это называл – проверил лицензию. Впрочем, тот тут же вернулся.

Дом, к которому на всех парах летел наш интернациональный дуэт, торчал сразу за площадью. Через две минуты «Гелентваген» с молодецким посвистом притормозил у нужного подъезда, возле кареты «Скорой помощи» со спящим в ней водителем. Фарид, помянув мою маму, заглушил двигатель. Оставлять пустую милицейскую машину с работающим движком все-таки опасно. Всегда отыщутся желающие прокатиться. Пускай лучше участковый ручку стартера крутит.

На заплесневелой стене дома я заметил крупную предупредительную надпись, сделанную корявыми белыми буквами. «ПОД БАЛКОНОМ НЕ СТОЯТЬ! ВОЗМОЖНО ОБРУШЕНИЕ!» Спасибо жилищно-коммунальному хозяйству за заботу. На будущий год слово «балкон» надо заменить на слово «стена».

Мы нырнули в подъезд, настолько сырой, что, казалось, будто дождь идет и здесь. Я поехал на трясущемся лифте, Фарид отправился на пятый этаж пешком. Говорят, после одного случая, он страдал «лифтофобией». Как-то на рядовую заявку о семейном скандале решили выехать большие начальники. Проконтролировать, как участковый инспектор будет разбираться с гражданами. Большими начальники были не только по должности, но и по массе. Двое, килограмм про сто двадцать каждый. Плюс сам участковый, тоже не обиженный Боженькой по части жировых отложений, и сам Фарид. Пешком на последний этаж полковники идти не пожелали. Втиснулись в лифт. А тот возьми, да и застрянь на пол пути, не выдержав перегрузки. Как на грех, ни у кого ни мобильников, ни рации. Стали звать на помощь жильцов. Мол, мы из милиции, на заявку спешим, застряли. Вызовите мастера. «Ах, менты?… Ну, так вам, козлам и надо!» Известно, как к нам народ относится, несмотря на героические сериалы. Кое-кто еще и глумиться стал. «Сейчас машину вашу угоним, пока вы тут паритесь». С Фаридом чуть инсульт не приключился. В общем, стояли они в полной темноте между пятым и шестым этажом часа два и молились, чтобы трос не лопнул. Фарид теперь в лифт ни ногой, даже в свой родной, домашний. Пешочком, только пешочком…

Квартира, в которую мы прибыли, самая обыкновенная, рабоче-крестьянская, без евровыкрутасов. Две комнаты, кухонька и узкий коридор. Скончавшийся гражданин лежал в ближней от входа комнате, на своей кровати, куда его с кухни перенесли жена и сын. Супруга, а вернее, уже вдова, не рыдала, как я предполагал, а молча сидела у изголовья и, не отрываясь, глядела на мужа. Шок.

Ситуацию нам объяснил врач «Скорой». Жена с сыном смотрели в комнате телевизор, глава семьи обедал на кухне. Он строитель, забежал перекусить. Стройка рядом, обедать дешевле дома. Опаздывал и, видно, глотал пельмени не жуя. Подавился, хотел прокашляться, падая, разбил тарелку. Когда жена с сыном прибежали на кухню, он катался по полу, сжимая горло. Сын бросился к телефону, жена попыталась вытащить пельмень. Но тот застрял намертво. Асфиксия. Никаких сомнений по поводу причины смерти у врача не имелось. Несчастный случай. Пельмень он извлекал лично.

Оставив нам свои координаты, бригада «Скорой» умчалась на очередной вызов. Я прошел на кухню. Разбитая тарелка на полу, несколько разлетевшихся по углам пельменей – вот и все следы. Наверное, я соглашусь с врачом, специально такое подстроить невозможно при всем желании. Да и незачем. Я, конечно, молодой и неопытный, но, глядя на жену, можно с большой долей уверенности утверждать, что версия с убийством отпадает.

На кухне появился сын, парень лет шестнадцати, бледный, как выцветшая на солнце афиша.

– Я сейчас уберу, – кивнул он на валявшиеся осколки.

– Не надо. Сходи за соседями. Нужны двое понятых. И найди документы отца.

Пока он уговаривал соседей, я отзвонился Евсееву и доложил обстановку.

– Опроси родню, нарисуй, по быстрому протокольчик, – дал указания дежурный, – направление в морг, и дуйте на базу. Скоро заявки пойдут. Труповозку я закажу.

Примерно так я и собирался сделать. Нарисовать протокольчик и опросить родню, как учили на курсах.

Вернулся к комнате. Не заходя, попросил вдову помочь сыну найти документы. Женщина молча кивнула и вышла. Я остался на пороге, не решаясь зайти, и оказаться один на один с мертвецом. Как уже говорил, не привык. Одно дело на похоронах, другое – в домашней обстановке. Нет, я не брезгливый и не суеверный, в оживших покойников не верю, но на память все равно приходят фильмы про зомби. Может, прямо здесь, на пороге протокол составить? Зачем он, вообще, нужен, если все и так понятно? Не убийство же, следы фиксировать не надо. Тем более, тело уже перенесли с кухни, нарушив первоначальную обстановку… Я посмотрел на умершего. Он был облачен в строительную темно-зеленую спецовку, которую обычно носят прорабы. Видимо, действительно торопился и обедал прямо в ней. Бедняга. Врач подвязал ему бинтом челюсть, словно у него болел зуб. Я вдруг представил, что мужик сейчас поднимется, снимет повязку и, улыбнувшись, скажет, что пошутил и пригласит всех за стол.

– Ты чего тормозишь? – раздался за спиной голос Фарида.

– Непривычно как-то…

– Да ладно, не укусит, – он спокойно прошел в комнату и склонился над лицом строителя, – все ясно тут. Сам помер. Не меньжуйся.

Действительно, ведь не укусит…

Подошли приглашенные сыном соседки – две бабули. Как водится, с ахами и охами. Я попросил их пройти в комнату и понаблюдать за осмотром. Сам сел на табурет у изголовья и достал из планшета бланк. Будь это мой сотый выезд, я бы не волновался и нацарапал бы протокол одной левой за пять минут. Но дебют есть дебют. Поэтому на процесс ушло минут сорок. Не хотелось показать свою несостоятельность. Вспомнив полученные на курсах рекомендации, я принялся описывать обстановку от общего к частному, по возможности доходчиво и без орфографических ошибок. Давалось это совсем не просто. Во-первых, я не Лев Толстой, а во-вторых, лежащий в шаге от тебя мертвец вдохновения не прибавляет. Нужные слова не находились, мысли сбивались, в результате я дважды описал в протоколе одежду, в которую был облачен покойный. Но переделывать было некогда, зачеркивать нельзя, и я оставил все как есть. Пару раз заглядывал Фарид и раздраженно торопил. Бабули-понятые не гнали, терпеливо выполняли свой гражданский долг, перешептываясь, каким замечательным человеком был сосед, хотя иногда и выпивал. Я б, наверное, тоже сейчас выпил. Чуть-чуть, для уверенности.

Закончив протокол, я отпустил соседок и перешел во вторую комнату опросить жену. Процесс занял еще минут сорок, женщина находилась в полуобморочном состоянии, что и понятно. На вопросы отвечала односложно: да – нет. Когда она, не прочитав, подписывала изложенную мной на бумаге хронику трагических событий, в квартире появились новые персонажи.

Их было двое. Оба в кепочках-бейсболках и темно-зеленых брезентовых куртках, наподобие пожарных роб. Старший, лет сорока сжимал подмышкой сверток черного полиэтилена. Второй, лет на десять помоложе, держал, словно копье, сложенные носилки. Смотрелись они, как Железный дровосек и Страшила, ибо старший имел комплекцию стропилины, а младший – колобка. Блеск в глазах и характерный запашок указывал на присутствие в крови легкой дозы алкоголя.

– Здравствуй, хозяйка. Из морга мы, – представился первый, – за покойным.

Вдова молча кивнула.

– Забирать можно?

Этот вопрос был адресован уже мне.

– Да, мы закончили.

– А где он?

– В той комнате.

Прибывшие развернулись и скрылись в коридоре, откуда послышался голос Измагилова.

– Чего-то вы быстро сегодня.

– Да денек веселый. Третий жмурик с утра. Вот – собираем гуртом.

Пока они возились с телом строителя, я кое-как объяснил вдове формальности, связанные с оформлением похорон, хотя толком и сам еще их не знал. После набросал сопроводиловку на вскрытие тела и отнес санитарам. Те уже выносили строителя, повесив ему на руку клеенчатую бирку с номером и зачем-то сняв с челюсти бинт. Грустная картина. Вдова осталась в комнате, наверно побоялась, что не выдержит. Сын придерживал двери.

Фарид попросил дернуть тросом наш Гелентваген. Санитары согласились. Вынеся покойника на лестничную площадку, они вернулись в квартиру и позвали вдову.

– Соболезнуем, хозяйка, – снял бейсболку старший и пригладил волосы, – может, помянем? Чисто символически, грамм по сто. Что б все по-людски… Чтоб доехать нормально, да и вообще…

Хозяйка молча кивнула и прошла на кухню. Санитары следом. Мы остались в коридоре.

– А вы не будете? – выглянула с кухни вдова.

– Нет, – ответил Фарид, – мы на работе.

Затем прошептал мне, чтобы я не подписывался на такие вещи, хотя я и так не собирался. Мы попрощались с вдовой и сыном, еще раз пособолезновали и спустились вниз. Погода окончательно ушла в ноль и напоминала мне больного лихорадкой в критической стадии. Вот-вот наступит агония. Мы забрались в служебный джип и стали ждать Дровосека и Страшилу. Их желтый автобус с черной полосой более надежное средство запуска двигателя, чем руки молодого участкового инспектора. Ради этого можно и подождать. Евсеев не соскучится.

Поминали санитары недолго, минут через пять вынесли строителя и погрузили в труповозку. Содержание алкоголя в их крови заметно прибавилось, но ребят это не огорчало и не смущало. Вряд ли их автобус остановит ГИБДД.

Пока мы возились с тросом, длинный сообщил напарнику, что в соседнем районе их ждет еще один клиент, и в морг они заезжать не будут. Соберут всех и отвезут оптом. Так удобней и экономичней. Видимо, как и у нас, у них с бензином тоже перебои.

На обратном пути я мечтал о теплой комнате отдыха, стакане чая и партии в нарды с Фаридом. Но мечты пришлось похоронить. Злобный Евсеев, видимо, так и не сложивший малолетку на компьютере, дожидался на пороге отдела с очередным осенним подарком. В парке на скамейке сидит мертвый доходяга без внешних признаков насильственной смерти и пугает прохожих. По всем приметам – наркоман. Вероятно, не рассчитал с дозой. Вперед, господа, на осмотр и оформление. Если не все чисто, вызывайте опера… Заглушить движок, слава Богу, господин управляющий не успел, и мне не пришлось тратить драгоценную мускульную энергию. Я ее, кстати, вообще на подобные вещи не должен тратить. Ни в одном приказе не сказано, что участковый инспектор обязан заводить служебную машину ручным стартером. С другой стороны, в своих коричневых ботинках я далеко не уйду…

Все вновь оказалось чисто. Опытный Фарид сразу узнал бедного юношу. Местный наркоман с трехлетним стажем и неудавшейся личной жизнью. Врач на вскидку подтвердил версию с передозировкой. Тут же, в траве валялся затертый одноразовый шприц. Вряд ли кто-то силком накачал товарища. Не та птица. Самоликвидатор.

Пока я определялся с версиями и, сидя в Гелентвагене, творил второй протокол осмотра, дававшийся значительно легче первого, подкатил уже знакомый нам желтый автобус с черной полосой.

– Оперативно они сегодня, – заметил Фарид, – иногда часов по шесть ждешь. А жмур на улице лежит, под дождем мокнет. Хотя ему, уже все равно.

Железный дровосек держался на ногах самостоятельно, Страшила Мудрый опирался на носилки. Я ребят не осуждаю, профессия специфическая, малоприятная, без снятия внутреннего напряжения не обойдешься. Да и денек выдался суровым. Сплошные поминки. Поэтому нас они узнали не сразу. Узнав, принялись жаловаться.

– Как прорвало!… Один за другим… Даже на обед не успели заехать. Чего тут у вас опять?

Мы указали на покойника. Страшила бросил носилки перед скамейкой, сам уселся рядом с наркоманом и закурил. Сидеть было некомфортно, и пока напарник привязывал бирку, он пару раз заваливался на плечо соседа по скамье. Устал. Мертвецов ворочать – это вам не подвиги совершать в Изумрудном городе.

Закончив с биркой, труженики черного фронта погрузили наркомана на носилки и, не вынимая сигарет изо рта, поволокли к автобусу. «Мы в город изумрудный идем дорогой трудной, идем дорогой трудной, дорогой не прямой…» Их движения нельзя было назвать легкими и отточенными, но, так или иначе, покойный занял свое место среди собратьев по несчастью.

– На базу, Валек? – поинтересовался Страшила у старшего товарища, являвшегося, судя по всему, в их связке главным.

– На базу пока нельзя. Палыч застукает, что бухие, хайло раззявит. Часиков в девять свалит, спокойненько и вернемся. Если че, аккумулятор сдох. Сейчас заскочим, пообедаем. Заодно позвоним, нет ли еще заявок?

– Как скажешь.

По всей видимости, Палыч служил в морге начальником санитаров и пользовался уважением у персонала.

Когда я вручал Вальку копию протокола осмотра и сопроводиловку, бросил взгляд в утробу автобуса. Но ничего не увидел. Водительские места были зашторены плотной черной тканью. Но и хорошо, что не видел. Зачем знать, что ждет тебя впереди? Надеюсь, далеко впереди.

Валек уселся за штурвал, завел двигатель, и автобус вразвалочку покатил по парковой дорожке.

– Чувствую, еще сегодня встретимся, – проводил его глазами управляющий.

– Тьфу-тьфу… Сегодня хоть и тринадцатое, но не пятница, а вторник.

– Но все же тринадцатое.

На обратном пути по просьбе Евсеева, докричавшегося до нас по рации, мы завернули на площадь, чтобы забрать у постового пьяного. Пьяным оказался тот самый нищий с мегафоном. Кормилец-мегафон был привязан к шее крепкой цепью, чтоб не отобрали. Нищий не сопротивлялся, ему было уже хорошо. Его трудовой день завершился. В отличие от нашего…

Не знаю, закончил ли Евсеев партию в эротический тетрис, но мы с Фаридом сразиться в нарды в тот вечер так и не сумели. Заявки посыпались одна за другой, на любой вкус. И семейные драмы, и жалобы на шумных соседей, и пьяные потасовки в заведениях культурного досуга с применением колюще-режущего оружия. И даже сбежавший, вернее, уползший из квартиры какого-то богатого чудака двухметровый удав, которого мы, разумеется, искать не стали, отослав хозяина к МЧС. Я держался мужественно и, в отличие от опытного напарника, не ныл, ведомый в бой чувством долга и мечтами о служебной жилплощади. При этом считая часы до полуночи, когда тринадцатый день месяца сменит менее зловещий четырнадцатый.

Но темные силы просто так не сдавались, на то они и темные. Нанесли последний удар за пять минут до финиша. Их верный вестник Евсеев влетел в комнату отдыха, когда мы расставляли фишки на доске.

– Хватит дурака валять. Опять жмурик.

– Не, блин, сегодня точно прорвало! – возмутился Измагилов, – дай хоть одну партейку сыграем!

– Партейка подождет. Как бы там не мокруха… Жена домой вернулась, а на пороге мертвый муж. Она, похоже, бухая. Может, сама и замочила. Сгоняйте, проверьте. Если криминал, я опера пришлю. Вот адрес.

Про опера мы слышим, кажется в третий раз за смену.

Двор, дождь, джип, заводной ключик… Через месяц я смогу занять первое место на олимпиаде. По ручному запуску двигателя.

Адрес находился в самой отдаленной точке нашей территории, на улице Красных Строителей, в одном из бараков, возведенных еще после войны пленными немцами. Вернее, это тогда они были бараками. В последствие их немного подштукатурили, подлатали и предоставили гегемону, вернувшемуся с лесоповала и не имевшему собственной жилплощади. Милое и душевное местечко, названное народом Кварталом Синих Фонарей из-за обилия синюшного контингента и разбитых физиономий. Иностранцам там лучше не появляться. Да и своим тоже. Можно не найти обратной дороги по причине потери зрения. Сегодня мы уже ездили в Квартал на дуэль, устроенную местными дворянами. Еле развели господ по углам ринга, отобрав «розочки». Высший свет, одним словом. Сейчас я предусмотрительно захватил фонарик, ибо электроэнергию в большинстве бараков Чубайс давно отключил за злостную неуплату. И в душе настраивался на криминал. Не Чубайс, я.

Джип стойко держался, преодолевая бездорожье. До бараков мы добрались без приключений. Измагилов мыл косточки своему любимому «Рубину» опять кому-то продувшему. «Не пора ли ребятам отдохнуть? Вместе с тренером. Суток пятнадцать. Для резвости. Им хозяева такие бабосы платят, а они даже на червонец не отрабатывают».

Номеров на домах не имелось, но Фарид прекрасно знал территорию и мог найти любой адрес вслепую.

– Какая хата? – спросил он, когда мы подъезжали к подъезду.

– Восьмая.

– Третий этаж, – на автомате выдал справку управляющий, выключая двигатель.

Мы оставили теплый салон джипа. Трехэтажное строение мрачно чернело на фоне еще более черного неба. Красотища. Молний не хватает, стаи ворон, раскатов грома и падающего на фоне этого самолета. Фонарик я захватил не зря. Кое-где в окнах мерцали отблески свечей или лучин. Век компьютерных технологий. Россия, двадцать первый век. Правда, телефон, судя по заявке, еще функционировал.

Я зашел в подъезд первым, освещая путь и распугивая крыс. Не буду делиться впечатлениями о запахах. Замечу лишь, что отходы недельной давности по сравнению с местным ароматом – «Дольче габана». На первой площадке нас приветствовал наскальный текст: «Мертвые ежики уходят на север». Творчество юных наркоманов. Узнаю высокий слог.

Средних лет женщина, вызвавшая милицию, встречала на пороге. Сидя. Прислонившись к стене. С недопитой бутылкой водки в руках. Я попробовал выяснить у нее, что стряслось. Дама пыталась ответить, но язык не подчинялся. Выпито было немало. Да плюс еще стресс. Хорошо хоть смогла набрать «02».

Пока я приводил красавицу в чувство, Фарид включил свой фонарик и отправился в квартиру на разведку. Пробыл он там недолго. Секунд через тридцать вынырнул обратно.

…Крестясь! Мусульманин Фарид крестился!

Я выхватил фонариком его лицо. Паралич! Что он увидел в квартире? Минимум расчлененку!

– Лешка, – утробно прошептал он, – там… там…

– Что?!

– Строитель…

– Какой строитель?

– Первый… Это глюки… За грехи… Аллах наказал.

Я пока не врубался, о чем речь. Какой первый, какие грехи? И причем здесь Аллах?

Отодвинув застывшего у дверей водителя, я решительно перешагнул порог квартиры, зорким глазом заметив, что вместо замка дверь охраняет потертый кушак от халата, привязанный к ручке.

Покойник лежал в коридоре, в метре от входа. Лицом вниз. На нем была брезентовая рабочая роба. Я уже не испытывал утреннего дискомфорта. Привыкаю помаленьку. Без труда приподнял голову уже окоченевшего покойника за волосы и посветил фонариком в лицо…

И тоже начал креститься. Непроизвольно. Чуть не выронив фонарик. Передо мной лежал строитель, подавившейся пельмениной и подробно описанный мной в утреннем протоколе. Ошибки быть не могло. Я посмотрел на его руку. Клеенчатая бирка по-прежнему висела на веревочке.

Я выпрямился и вытер пот с лица. Тихо, спокойно… Глюки у обоих сразу быть не могут. Даже если Аллах очень сильно захочет. Светя фонариком, я двинулся дальше. Двухкомнатная квартира напоминало жилище берберов в пустыне. Минимум обстановки, максимум тараканов, грязи и пустых бутылок. В туалете отсутствует дверь, что в принципе, не страшно. Не так давно я побывал в замке одного благородного дворянина. У него несколько туалетов, и все двери в них стеклянные. Дизайн такой, говорят, очень модно. Особенно хорошо благородным гостям и влюбленным в дворянина молодым дворянкам. Есть где продемонстрировать красивое нижнее белье. Здесь, наверное, тоже дизайн.

Покойников под ногами больше не попадалось. Я попытался отыскать какие-нибудь документы, чтобы узнать, кто здесь обитает, но не смог. Скорей всего, их не имелось вовсе. Вернулся на площадку. Фарид сидел рядом с хозяйкой и тупо смотрел в темноту.

– Вставай, друг. Аллах тебя простил. Пока. Это действительно строитель.

Измагилов ожил.

– Точно?

– Без вариантов. Там бирка есть.

– А чего он тут делает?

– В гости заглянул. Пивка захотелось, пельмешку запить.

Я наклонился к женщине. Она отрубилась окончательно, весело сопя широким приплюснутым носом.

– Ты чего-нибудь понимаешь? – спросил Фарид.

– Буксую, если честно… Она, кажется, сказала, что это ее муж. Но один мужик не может иметь двух жен. Мы не на востоке. И потом, даже если муж, не сам же он сюда пришел. Он же, блин, мертвый!

– Соглашусь. Мертвые сами не ходят.

– Надо позвонить в дежурку. Объяснить… Пусть Евсеев свяжется с моргом и найдет этих долбаных санитаров.

– Попробуй.

– Сначала давай ее перенесем.

Фарид поднялся с площадки, мы подхватили под руки даму, весившую килограммов девяносто и, матюгаясь, перетащили ее в комнату, уложив там на трехногую тахту. Пришлось перешагивать через строителя, лежавшего на пути. Но я уже давно плюнул на все приметы. В той же комнате обнаружил рыжий телефонный аппарат времен социалистической интеграции, набрал номер и объяснил Евсееву ситуацию. Дежурный, как я и предполагал, не понял ничего. Приказал не дурить ему голову и возвращаться в отдел.

Я б и сам, наверное, ничего не понял. Да и никто б не понял.

– Что делать будем? – задал вполне уместный вопрос Фарид.

– Без понятия. Но протокол я писать не собираюсь. Уже написан…

Измогилов закурил. Я стрельнул у него сигаретку и закурил тоже, хотя являюсь сторонником здорового образа жизни и зимой бегаю на лыжах. С минуту мы молчали, обдумывая необычную ситуацию.

– Его здесь оставлять нельзя, – первым заговорил управляющий.

– Предлагаешь Евсееву отвезти? То-то радости будет.

– В морг закинем. Тут рядом.

– Что значит, закинем?

– Погрузим в «стакан» и подвезем. Мужик еще крепкий, не развалится.

Я пока не очень хорошо изучил некоторые обороты милицейской речи, и что подразумевается под словом «стакан» не знал. Но вида не показал.

– А он туда поместится?

– Мы как-то восьмерых запаковали.

– И что мы скажем в морге? – продолжал я пытать Фарида.

– Да ничего не скажем. Труп оформлен, документы у вас. Забирайте. Не возьмут, оставим на пороге.

С одной стороны, перспектива тащить на себе труп постороннего человека радовала не особо, но, с другой, хотелось докопаться до истины и узнать, какими судьбами бедного строителя занесло в квартал Синих Фонарей. Победило любопытство.

– Ладно, давай отвезем.

Дама что-то пробормотала и повернулась лицом к стене. Измогилов пошарил глазами по комнате, после подошел к окну и сорвал одинокую штору, украшенную грязными разводами. Когда мы вернулись в коридор, он попросил меня приподнять строителя и подсунул под него штору.

– Должна выдержать.

Мы взялись за углы импровизированных носилок и на счет «три» оторвали тело от пола. Штора затрещала, но не порвалась. Фарид зажал фонарик подмышкой и шагнул за порог.

– Интересно, – решил я скрасить путь беседой, – сколько санитары имеют за такую работенку?

– А, может, они не за деньги пашут, а за идею, – поддержал разговор Фарид, – меня вот тоже родня достает – что ты забыл в этой ментовке? Ни денег, ни уважухи. А я как представлю себя на гражданке… Да еще без машины… Так и они. Чего ж одними деньгами все мерить?.. Осторожно, здесь ступеньки нет. Не загреми…

Из-за дверей на втором этаже раздался замогильный женский смех, от которого я чуть не выронил штору. Точно, триллер какой-то… Мертвые ежики уходят на север…

Значение слова «стакан» выяснилось, когда мы вырвались из замшелого подъезда на свежий воздух. Это всего-навсего место для задержанных в заднице джипа. Рассчитанное на двух человек. Ну, иногда на восьмерых. А, может, и больше. В любом случае, сейчас строителю будет комфортно.

Мы по возможности аккуратно поместили его на заднее сидение, на второе Фарид швырнул штору.

– Надо хлоркой завтра обработать, – сказал он, закрывая стакан, – а то подцепим еще чего-нибудь.

Сев за баранку, управляющий сразу закурил. Дым сигарет защищал салон лучше всякого дезодоранта.

– Я раньше, когда в области работал, все время жмуров в стакане возил, – с ностальгией в голосе сказал Фарид.

– Зачем?

– Бардак… Морг один – на город и на область. А спецтранспорт обслуживал только город. На область всего одну машину давали. Вечно сломанную. Вот самим и приходилось, если покойник более-менее свежий. Не родственникам же его везти на вскрытие. Помню, разок повезли мужичка одного. Не криминального. Сердечника. По пути в отдел завернули, материал заштамповать. Я чайку пошел попить. А напротив отдела – вытрезвитель.

Фарид газанул, преодолевая глубокую рытвину, наполненную водой.

– Не заглохнуть бы… Генератор на ладан дышит… Да, так я про вытрезвитель.

Ихний шеф частенько у нашего пьяных канючил. Для показателей. Нашему не жалко, меньше народу в аквариуме. Но в тот день никого не было. Начальник «трезвяка» взмолился – ну дай хоть одного, иначе с работы не уйти. Наш шеф и пошутил. Вон, забирай из стакана, только что привезли. Через пару минут из трезвяка выползает сержант с дубиной, открывает стакан и приказывает: «Вылазь». Жмур, само собой, не отвечает. Сержант ему опять: «Чего, не понял, урод? Вылазь, кому сказано!» Тот обратно молчит. Тогда сержант хрясь ему дубиной по башке. Потом по грудянке. Мужик из стакана и выпал. Сержант хотел поднять и тут видит, что бухарик того – не дышит. Прибегает в дежурку, глаза на выкате, что у твоего рака – так и так, ваш клиент помер. Дежурный – что значит, помер? Это ты его дубинкой. Все видели. Придется прокуратуру вызывать. Сержант как ломанет к дверям! И в бега! Два месяца ловили, пока сам не пришел сдаваться. Устал по чердакам и сараям гаситься. Простили на первый раз… С тех пор дубинку в руки не берет.

Мы въехали на мост. Фарид вновь газанул, чтобы вскарабкаться по наклонной, колеса прокрутились на скользком асфальте, и джип заглох.

– Тьфу ты, черт! – водитель врезал кулаком по рулю, – резина совсем лысая! А я передний мост не включил. Давай, поработай.

Он поставил «Гелентваген» на ручной тормоз и протянул мне заводной ключик. Я тяжело вздохнул и вылез под дождь. Но ни с третьего, ни с десятого раза запустить двигатель не удалось. То ли я подустал, то ли джип. Фарид, как всегда матерясь, тоже вывалился из салона.

– До морга рукой подать. Вон, сразу за мостом.

– И что ты предлагаешь?

– До середины моста дотолкать бы, а под горку заведемся.

– Надо тормознуть кого-нибудь. Сами не справимся.

Машин на мосту, как назло, не наблюдалось в связи с поздним временем суток.

Стрелка приближалась к часу ночи. Когда моя форменная куртка заметно отяжелела от дождевой воды, а в ботинках можно было разводить рыбок, возле «Гелентвагена» притормозили «Жигули» гаишников.

– Чего за проблемы, мужики? – опустив стекло, спросил круглолицый лейтенант.

– Не завестись. Толкнуть не поможете? Или дернуть.

Гаишник нехотя вылез из-за руля, обошел «Гелентваген».

– А чего вы мучаетесь? Вон бойца заставьте, – кивнул он на стакан.

– Боец не может. Плохо ему, – пояснил Фарид.

– А кому нынче легко? Эй, товарищ, – лейтенант постучал по стеклу стакана, – ты не оборзел ли? Милиция мокнет, а ты прохлаждаешься. Поработать не хочешь?

– Оставь его, – махнул рукой Фарид, – толку, как от козла молока.

Я понял, что рассказывать истинную историю строителя он не собирается. Вряд ли гаишники что-либо поймут.

– Ну, пусть бы хоть вышел… Лишний вес. Слышь, боец. Выгружайся.

– Не надо, – остановил я лейтенанта, протянувшего руку к двери стакана, – он резкий, опять убежит…

Джип завелся как раз напротив морга. И тут же его пришлось заглушить. Гаишники отказались нас дожидаться, укатив на заработки. Мы с Фаридом подошли к центральному входу и нажали звонок. Пока дожидались ответа, я прочитал небольшое промокшее объявление слева от двери, сделанное на принтере. «Салон ритуальных услуг. Адрес, телефон. Дешево. Оптовым покупателям скидки».

Оптовым, это как? При покупке трех гробов, четвертый даром? Мрак. Они б еще написали, что входящие – бесплатно…

За дверьми послышались шаги, в глазке мелькнул свет.

– Кто?

– Милиция. Клиента привезли, – ответил Фарид, демонстрируя в глазок кепочку с кокардой.

Заскрипел замок, дверь отворилась, тленный аромат вырвался наружу. На пороге с пистолетом в руке стоял пожилой муж, по всей видимости, ночной сторож. Убедившись в наших дружественных намерениях, воткнул пистолет за пояс.

– Боевой? – полюбопытствовал бдительный водитель.

– Газовый, – пивное амбре указывало, что пенсионер не скучает на дежурстве, – кого вы еще привезли?

– Говорю ж, клиента. Куда выгружать?

– Нет, ребятишки, – замотал головой сторож, – морг закрыт. Оформите человека, как положено, и в восемь часов милости просим. Палыч придет, ему и сдадите. А пока гуляйте.

Похоже, дедка совершенно не удивило, что покойного привезли не на спецтранспорте. Видимо, на чем только не привозят.

– Слышь, командир, да он оформленный уже! – попер буром Фарид, которого совершенно не вдохновляла мысль, что строителя придется возить в «Гелентвагене» до восьми утра, – еще утром его вашим отдали! Вон, и бирка на руке!

– А у вас то он тогда откуда?

– На дороге, блин, нашли! Может, выпал… Короче, батя. У тебя тут не магазин с восьми до девяти. Куда тащить?

Сторож недоверчиво посмотрел на наши мокрые рожи и попросил показать ему труп. Что и было сделано. Убедившись в правдивости слов, в недоумении пожал плечами и кивнул.

– Ладно, заносите… Наверное, и правда потеряли. Спьяну… Идиоты.

Мы повторили манипуляции со шторой, в результате которых многострадальный строитель в очередной раз переместился в пространстве.

– В холодильник тащите, – скомандовал дедок, когда мы оказались в царстве мертвых, – я покажу.

Слава Богу, идти оказалось недалеко. Иначе я рисковал заработать грыжу. Сторож распахнул широкие двери, щелкнул выключателем.

– Прошу. На свободное место кладите.

Нас обдало холодом морозильной установки. Вот она – предпоследняя остановка на пути в вечность. Последняя – кладбище. Скажу откровенно, если бы я оказался здесь утром, нервная система наверняка дала бы программный сбой и зависла. Но сейчас психика немножко адаптировалась, и это спасло меня от тяжкого душевного расстройства. В подобных местах мне еще бывать не приходилось. Сторожу-то хоть бы хны, привык. Но на меня столы и полки, заваленные мертвыми телами, произвели самое тягостное впечатление. Особенно, учитывая, что внешний вид многих был совсем не эстетичным, и некоторые умерли далеко не естественным образом. Например, вот этот, чья нога лежала отдельно от всего остального. Сразу вспомнился голливудский фильмец «Обитель зла», который недавно крутили по ящику. Там такие же вот ребята взяли, да ожили. И не просто ожили, а стали приставать к нормальной публике, норовя полакомиться свежатинкой…

Люминесцентные лампы в холодильнике несколько искажали натуральный цвет, делая засохшую кровь на некоторых телах ярко красной. Прекрасные впечатления на всю жизнь. Мне в такой ситуации оставалось абстрагироваться и повторять волшебные слова Фарида «не укусят». Действительно, чего я переживаю? Это всего-навсего умершие люди. Они тебе ничего не сделают. Лежат и лежат. Когда их показывают в каком-нибудь боевике, никто же не бросается выключать телевизор. Вон, Фарид – никаких эмоций. А у меня зубы стучат. Правда, это, скорей всего, от холода. Ног я уже совсем не чувствую.

Часть покойных была в одежде, вероятно, их привезли недавно и еще не приступали к обработке. Водитель отыскал свободное место на дальнем столе, пододвинул одной рукой лежавшую на нем старушку и закинул туда ноги строителя. После помог мне затолкать все остальное. Штору обратно не забирал.

– Порядок.

Разворачиваясь, он зацепил прислоненные к полкам носилки, которые с грохотом упали на ведро с половой тряпкой.

…То, что произошло дальше, моментально согрело и ноги и душу лучше любой сауны и водки. Будь на моем месте инфарктник, дело закончилось бы еще одним протоколом. Для начала я выдержал мощнейший взброс адреналина в кровушку. Первый прыжок с парашютом – удовольствие по сравнению с тем, что я испытал в ту секунду. Крышу может снести метров на двести. Назад ее не пристроят даже в самом современном психиатрическом стационаре. Второй раз за ночь я начал непроизвольно креститься. Впрочем, как и Фарид… И сторож, цвет лица которого напоминал застарелый синяк от удара милицейской дубинки … Так вот ты какая, тетенька шизофрения. Ну, здравствуй…

Один из покойников, мирно лежавший на ближайшем от дверей столе, вдруг зашевелился, прокряхтел вездесущее «бля», после чего с трудом уселся на стол, опираясь на соседа – наркомана, найденного в парке. Лица ожившего я не видел, но особо рассматривать и не хотел…

Перекрестясь, я застыл, боясь пошевелиться, но правая рука при этом автоматически поползла к кобуре, хотя из тех же фильмов я прекрасно помнил, что убить зомбика невозможно, он и так мертвый. Измагилов шарахнулся в дальний, темный угол холодильника и замер в ожидании, что-то шепча про Аллаха… Сейчас исчадие зада оглянется, заметит нас, растопырит лапы и, мыча, двинется за свежей плотью… А после мы превратимся в таких же и вернемся в отдел к Евсееву… То-то он обрадуется. Чего только не лезет в башку. Еще б не полезло…

Я поднял пистолет… Потому что ничего другого в столь трагический момент мне на ум не приходило. А что бы вы сделали на моем месте? Праздничная картинка. В холодильнике городского морга оживает труп. «Приветик, я вернулся!» Мертвец свесил ноги со стола и оборотился ко мне… Палец лег на курок.

От роковой ошибки меня спас жизнеутверждающий мат сторожа. Не буду его цитировать. Скажу, что в ту секунду он был лучше любого магического заклинания Гарри Потера. По крайней мере, я понял, что сторож уже не боится за свое здоровье. Психическое и физическое. Он узнал покойника.

Секунду спустя я тоже узнал. Вернее, его брезентовую робу. А когда он поднял на меня красные бычьи глаза, то и самого. Мудила страшный, ой – Страшила Мудрый. Один из санитаров. Младший по должности.

– Мужики, а чо это вы тут?

Не ответив, я опустил пистолет, Фарид вышел из сумрака. Сторож продолжал материться.

– Тебя как сюда занесло, сукин сын? – он стащил санитара со стола и прижал к холодной трубе, – ты меня под статью подвести хочешь, алкаш несчастный?!

– А Ленка где?

– В … ! – предсказуемо срифмовал страж, – какая Ленка?!

– Жена… Тоже тут?

– Все здесь будем, – мрачно спрогнозировал Фарид, отряхивая куртку от крови какого-то застреленного братка, в которую вляпался с перепугу.

Сторож вытащил санитара из холодильника в теплый коридор. Мы не заставляли себя ждать, выскочив следом. Вдруг, еще кто-нибудь оживет…

В коридоре, усадив Страшилу на деревянную скамью, дедок устроил несостоявшемуся зомби экстренное потрошение, угрожая газовым пистолетом. Мы не вмешивались. Судя по некоторым оборотам речи, сторож когда-то нес службу в подвалах НКВД.

– Да чего ты на меня наезжаешь?! – отбивался санитар, – лучше пива дай… У нас смена закончилась, я и попросил Валька, чтоб домой закинул… Спроси у него сам… Ребят, а где мы встречались?

Бывший чекист не дал нам ответить.

– Здесь я вопросы задаю! Тебя как в холодильник занесло, враг народа?

– Откуда ж я помню?

– А что помнишь?

Страшила прокашлялся, прижимая руку к сердцу.

– Не приболеть бы… Озяб.

– Я спрашиваю, чего помнишь?! Сейчас снова в морозилку запру!

– Погоди ты… Значит, мы с Горького бабку забрали и сюда… Я в салон пошел. Автобуса. Ну, это, прилечь, отдохнуть. Устал сильно, целый день без обеда. Вальку сказал, чтобы разбудил, как приедем, а после домой завез. Ему как раз по пути в гараж… А где он-то сам?

Я повернулся к сторожу.

– Они при вас разгружали?

– Нет. Я в одиннадцать прихожу.

– А им кто-нибудь помогает людей переносить? Из автобуса.

– Еще не хватало… Сами. Им за это деньги платят. Да с черного хода и не далеко таскать. Пока напарника не было, Валентин и один справлялся. Труп на плечо – и в морозилку. Мужик сильный, хоть и пьющий.

В принципе, мне картина ясна. Не надо быть Эрастом Фандориным. Железный Дровосек попытался разбудить напарника, но будил, вероятно, не того. Тормошил строителя в такой же робе. В итоге, плюнул и стал разгружать автобус сам. Разгрузил, после отвез коллегу домой. Тот так и не проснулся, что и понятно. Но не велика беда. На плечо – и в квартиру. Дверь на кушаке, без замка. Открыл, к стенке прислонил, попрощался и отчалил… Жена спьяну не разобралась, что это не муж, а посторонний покойник, в милицию позвонила и тут же помянула.

– Ты где живешь? – уточнил для верности я у Страшилы, – на Красных Строителей? В шестнадцатом доме?

– Ага… А откуда вы знаете?

Одно не понятно. Строитель уже закоченел. Неужели Валек не заметил? Хотя, смотря сколько поминать… А поминали они вчера изрядно.

Фарид, похоже, тоже просчитал ситуацию. Но его озадачило другое.

– Как же ваш Валек в таком угаре автобус водит?

– О-о-о, это для него обычное дело, – улыбнулся сторож, – он пешком пройти не сможет, а за руль садится – словно трезвеет. Опыт.

Из «Гелентвагена» доносились надрывные крики Евсеева. Дежурный требовал выйти на связь.

– Поехали, тут все ясно, – махнул мне рукой Измогилов.

– Мужики, до дома не подкинете? – не открывая глаз, попросил Страшила, – а то пешком только к утру доберусь. Ленка волнуется, наверное.

– Не волнуется, – успокоил Фарид, – успокоительного приняла. Занавеску в холодильнике не забудь.

Запирая за нами дверь, сторож кивнул на оставшегося в коридоре Страшилу и негромко сказал:

– Не везет Валентину на напарников. Одни вредители. Последний знаете, чего удумал? Брал ночью в гараже автобус, полосу черную скотчем заклеивал и от вокзала народ за деньги развозил. Вроде, как на маршрутном такси. Выгнали…Да за такое без суда и следствия надо… Довели страну…

***

Прикорнуть в ту ночь я так и не смог. Если, к примеру, целый день собирать грибы, то, уснув, будешь видеть великолепные подосиновики или грузди. Если просидишь часов пять с удочкой, будет мерещиться прыгающий поплавок. Такой эффект человеческой психики. Я же, едва закрыв глаза, видел угрюмых мертвецов и, разумеется, тут же вскакивал со стульев и опасливо озирался. Но никого, кроме спокойно спящего Фарида не замечал и повторял безуспешную попытку вырубиться.

Часов в шесть комнату отдыха вновь навестил неугомонный Евсеев, так и не выигравший у компьютера.

– Леха, на Строителей надо снова сгонять. К этому санитару из морга. Со «Скорой» позвонили. Чепуха там опять какая-то. Жена из окошка сиганула. С третьего этажа. Переломалась вся, но жива. Он, якобы, полчаса назад домой пришел бухой, в занавеску завернутый, она его увидала и как заорет: «Сгинь, сгинь, сатана!» А потом в окошко… Не нравится мне это. Боюсь, сам ее выкинул, а на сатану валит. Ты прокатись на всякий случай, проверь на месте. Если что, я опера пришлю…

МЕТКА ТРЕТЬЯ

ОТДУШИНА

– Тамара! Вторая кабинка.

– Спасибо, Надь.

Тамара Михайловна поднялась с шаткой скрипучей скамьи, прошла в знакомую кабинку и сняла трубку стоящего на полочке телефонного аппарата.

– Алло.

– Мам, привет, это я! – голос дочери уверенно прорывался сквозь помехи сети, – как у тебя дела?

– Нормально, – сухо ответила Тамара Михайловна.

– Ма, ты не сердись, что не приезжаем. Правда – не вырваться. У Стаса опять проблемы на работе, все выходные там торчит. Разгребет немножко – сразу приедем.

– Да я не сержусь. Понимаю.

– Слушай, ма, тут такое дело… На той неделе Веронику прооперировали, помнишь, подружка моя по институту. Все обошлось, с хирургом повезло. Хороший специалист. Он сейчас в отпуск собрался. На месяц. Хочет из города вырваться в глухомань, чтоб не доставал никто. Книгу пописать. Хобби у него такое. Я подумала, почему б ему у тебя не пожить? На мансарде? Ты ж раньше ее дачникам сдавала.

– Ну, не знаю, – немного растерялась Тамара Михайловна, – там сейчас и кровати то нет. Да хлам свален.

– Ничего страшного, он неприхотливый, и на раскладушке поспит, а хлам не помешает. Лишь бы крыша не текла.

Судя по всему, дочь уже обсуждала с хирургом перспективу отдыха в деревне.

– Он дядька очень хороший, не привередливый. Будет сидеть и роман свой писать. По дому, опять-таки поможет. И тебе повеселей. Понимаешь, я Веронике уже пообещала. Надо отблагодарить человека.

– Ну, хорошо, мне не жалко. Пусть поживет.

– Спасибо, ма. Он послезавтра приедет. На своей машине. Я объясню, как добраться. Звать его Дмитрий Павлович. Не женат, кстати. Я с ним продукты передам. По деньгам с Вероникой сама разберусь. Она оплатит проживание.

– Да ладно, может и бесплатно…

– Зачем, если сами предлагают? Сапоги себе зимние купишь. Тем более, готовить он не будет, придется тебе. Но он не гурман. Что приготовишь, то и приготовишь. Я через недельку перезвоню – как вы там. Да, узнай, ловит ли у вас мобильный телефон, мы тебе тогда трубку привезем, чтоб с переговорами не заморачиваться. Давай, ма, я на лекцию опаздываю. Пока, целую.

Протараторив, дочь отключилась от линии. «Как была балаболкой, так и осталась, – улыбнулась Тамара Михайловна, выходя из кабинки, – опять туману напустила. В глухомань, видишь ли, доктору захотелось. Небось, сама ему и предложила. Нет, чтоб прямо сказать – мам, жениха тебе присмотрела очередного».

– Ольга? – поинтересовалась телефонистка.

– Да. Дачника сосватала.

– Дело хорошее. Я б на месте наших правителей здесь пансионатов понаоткрывала. Какие места пропадают. И погода лучше чем на курорте.

– Да, места славные… Надюш, Ольга спрашивает, берет ли здесь мобильный телефон?

– У нас берет. Недавно антенну поставили. А у вас – не уверена. Могу спросить.

– Спроси, пожалуйста, Надюш… Я б поболтала с тобой еще, да на автобус боюсь опоздать.

– Ничего, Тамар. Еще поболтаем.

Тамара Михайловна покинула поселковую почту и поспешила к автобусной станции. Еще надо успеть заскочить в промтоварный магазин, купить стирального порошка и кое-что по мелочи.

Попытки Ольги устроить ее личную жизнь она не осуждала, наоборот, воспринимала, как заботу. Ну, хочется дочери видеть рядом с матерью опору, что ж в этом плохого? Сама же Тамара Михайловна от разговоров на эту тему уходила, отшучиваясь – мол, ее время вышло, мол, ей и так хорошо, но видимо, дочь чувствовала, что одиночество не самый лучший вариант для матери.

Первого и единственного супруга, Ольгиного отца, она похоронила семнадцать лет назад. Несчастный случай. Убило током на стройке, где он трудился сварщиком. Забыл повесить табличку, чтобы не включали питание на силовом блоке, и полез чинить трансформатор. Потом в ее жизни появился разведенный отставник, но долго они не протянули. Новый спутник скрашивал досуг недельными запоями, несовместимыми с какой-либо трудовой деятельностью, и после очередного его пьяного аттракциона Тамара Михайловна указала на дверь. И в дальнейшем никаких попыток найти свою половину не предпринимала. Хотя считалась женщиной интересной и вполне перспективной в семейном плане.

Они с дочерью жили в Питере, при этом сама Тамара Михайловна была не местной, не питерской. Родилась здесь, в Новгородской области, в небольшой деревне, стоявшей на берегу реки Мсты. Отца она не помнила, со слов матери, он утонул по пьяному делу, хотя, не исключено, что мать выдумала эту историю, потому что могилы его на деревенском кладбище не было. Окончив местную восьмилетку, находившуюся в соседней деревне, Тамара уехала в Питер, поступила в техникум. Потом ткацкая фабрика, свадьба, рождение Ольги, летящие, как курьерский поезд годы. Самая обычная биография.

Четыре года назад скончалась и мама. Ее деревенский дом Тамара Михайловна решила не продавать. Впрочем, его никто и не купил бы. Просто периодически приезжала из города ухаживать за участком. Вроде, как на дачу. А потом уволилась с фабрики и перебралась окончательно, лишь изредка бывая в городе. Сказалось сельское происхождение. Городскую квартиру сдавала, этих денег вполне хватало на жизнь в деревне. Да два года на мансарде селились дачники – женщина с внуком. Небольшой, но доход. Плюс огород и коза.

Тоскливо ей не было, в хозяйстве всегда много работы, скучать не приходится, даже на любимые сериалы времени не остается. Правда, мужской руки поначалу не хватало. Обращалась за помощью к соседям. Залатать крышу, поставить парник, почистить колодец. Но вскоре Тамара Михайловна привыкла и все делала сама. Жить в деревне ей нравилось. Ни городской суеты, ни суматохи, ни копоти, ни шума. Места прекрасные, названные в народе Северной Швейцарией. Деревня на отшибе, до ближайшего райцентра десять километров, но пару раз в сутки ходит автобус. Да и на попутке добраться можно. Здоровье свое поправила. В городе только и мучилась простудами, а здесь, на целебном воздухе, второй год, тьфу-тьфу, никакой хвори.

Обидно, что дочка с зятем не балуют приездами, но они жители городские, им не до деревенских красот. Да и все-таки триста верст от Питера, без машины лишний раз и не вырвешься. Хорошо хоть переговоры заказывают. Дочь заканчивала институт, зять торговал в какой-то фирме бытовой техникой.

Купив порошка и несколько лампочек про запас, Тамара Михайловна прибежала на станцию и прыгнула в уходящий автобус, шедший через ее деревню в Новгород. В пути прикинула, куда денет хлам, сваленный на мансарде. Прошлой зимой под тяжестью снега рухнула крыша в сарае. Восстанавливать ее Тамара Михайловна не стала, разобрала сарай окончательно, а утварь перенесла на пустующую мансарду. Теперь придется искать другое место. Хотелось создать человеку нормальные условия, чтобы не сбежал на второй день.

Автобус весело катил по лесной дороге. Прямо за великолепными соснами сверкала голубая Мста, петляя по полям, словно брошенная гигантская ленточка. На песчаных берегах нежились отпускники и местные жители. «Да, правильно Надежда говорит, пансионатов здесь бы понастроить. Красота какая. Лучше всякой Турции».

Вернувшись в деревню, она замочила белье и полезла на мансарду, готовить «гостиничный номер».

***

Дмитрий Павлович приехал, как и обещал, через день. Ближе к вечеру, на потертых «Жигулях» темно-зеленого цвета. На вид ему было около пятидесяти, хотя волосы почти не тронула седина. Выглядел он поджаро, видимо физкультура играла в его жизни не последнюю роль. Соответствовал и стиль одежды. Спортивный костюм и кроссовки. Тамара Михайловна отметила, что у дочери есть вкус, и абы кого она к ней в женихи не присылает. Если, конечно, это жених.

Она встретила гостя у калитки, они поздоровались и познакомились. Даже по первым репликам, хозяйка поняла, что Дмитрий Павлович человек интеллигентный, причем эта интеллигентность врожденная, а не напускная. Он поинтересовался, куда можно поставить машину, чтобы она не загораживала дорогу. Тамара Михайловна сняла с забора провору и указала на небольшой участок, поросший травой. Загнав туда машину, гость раскрыл багажник и принялся переносить сумки с вещами на крыльцо. Когда он возвращался с последним пакетом, у крыльца, словно подберезовик, вырос улыбающийся местный алкоголик Гена по прозвищу Карабас. Когда-то, до полной алкоголизации, он трудился в колхозе пастухом и, погоняя стадо хлыстом, действительно напоминал Карабаса-Барабаса с его плеткой. Плюс борода, шляпа и высокие сапоги. Только вместо кукол овцы да коровы. С тех пор прозвище приросло намертво. Сейчас, когда от стада остались только рогатые черепа, раскиданные по полям, хлыст был давно пропит, а борода покрылась сединой, ветеран зарабатывал на стакан случайной халтурой да продажей лесных даров проезжающим по трассе горожанам. Но в основном бездельничал, предпочитая материть правительство и канючить у земляков выпивку. Характер у него был не злобный, деревенские его любили и иногда угощали. В том числе и Тамара Михайловна, жалевшая бобыля, который не имел ни семьи, ни детей.

– С приездом, – хитро прищурив глаза, поприветствовал Дмитрия Павловича Карабас, – гостям всегда рады.

– Спасибо, – улыбнулся хирург и протянул руку, – Дмитрий.

– Гена, – экс-пастух несильно, словно боясь напугать гостя, ответил на рукопожатие.

– Очень приятно.

– Однако причитается, – без лишних церемоний зарядил Гена, – За приезд… Чтоб отдыхалось хорошо.

– Конечно, – немного растерялся гость, – мне только надо вещи распаковать.

Тамара Михайловна не дала ситуации зайти далеко. Она схватила Карабаса за бессменный ватник, украшенный значком «Готов к труду и обороне» второй степени, и потащила в избу.

– Дмитрий Павлович, не обращайте внимания, я разберусь. Располагайтесь.

– Ничего, ничего.

В избе она набросилась на Карабаса.

– Ты что, хоть полчаса подождать не можешь?! Человек только с дороги!

– Так за приезд и полагается. По русскому обычаю, – по-прежнему улыбаясь двузубым ртом, простодушно ответил Гена, – приехал в гости – будь любезен.

– Откуда ты знаешь, что он в гости?

– Так все уже знают. Дачник к тебе. Дочка сосватала.

О приезде Дмитрия Павловича знала только телефонистка Надя. Тамара Михайловна в очередной раз убедилась, что местные жители вполне могут обходиться без газет, радио и даже телефонной связи.

– Никого она мне не сватала, – проворчала женщина, снимая с полки бутыль с мутной сливянкой собственного изготовления, – просто отпуск у человека. Захотелось от города отдохнуть.

– Кто ж против?

– На, пей, – Тамара Михайловна, протянула Карабасу стакан со сливянкой, – и чтоб сегодня больше не появлялся. Не до тебя.

– Благодарствую, – Гена, крякнув, опустошил стакан и так же быстро испарился, как и возник.

Хозяйка пригласила гостя в избу. Дмитрий Павлович поставил у порога сумки и нагнулся, чтобы снять кроссовки.

– Ничего, можно и так, – засуетилась Тамара Михайловна, – у меня и тапочек то нет.

– Зачем же грязь заносить? А бахилы я захватил. Ой, Бога ради простите – тапочки.

Он распаковал одну из своих сумок и достал пару полосатых домашних шлепанцев.

Тамара Михайловна показала ему избу, после повела на мансарду, превращенную за вчерашний день во вполне пристойные апартаменты. Пришлось даже собрать старую пружинную кровать, на которой когда-то спала мама. Все-таки кровать гораздо удобней раскладушки.

– Осторожно, не ударьтесь, – указала она на поперечину, между скатами крыши, – вы высокий, можно зацепится.

– Что вы, не беспокойтесь.

Дмитрий Павлович, улыбаясь, оглядел свое будущее пристанище.

– Прекрасно, прекрасно… А аромат какой… Здесь сеновал был?

– Да, – соврала Тамара Михайловна. Не говорить, же, что здесь хранились гнилые доски и баки для навоза.

Хирург выглянул в единственное окно и растаял от блаженства.

– Бог мой, какой вид! Какой вид! Да я тут не одну книгу напишу!

– Нравится?

– Замечательно!

Вид действительно радовал душу. Окно выходило на небольшую березовую рощицу, вдоль которой петляла песчаная дорога, слева от рощицы начиналось усеянное белыми валунами дикое поле, плавно переходившее в берег реки, засаженный высоким кустарником. За рекой просматривались крыши домов соседней деревни. Дальше, до горизонта, простирался величественный сосновый бор, подпирающий серебристые облака. Русская сказка. Казалось, что из рощицы сейчас выйдут Иван-царевич, Василиса, Маша с медведями, выкатится Колобок с остальными и устроят хоровод. Но вместо Колобка по дороге прокатился Карабас и нарушил гармонию.

– Ну, где б я такое в городе нашел?! И погода превосходная. Чем не Сочи? Бархатный сезон!

– Говорят, грибы уже пошли, – показала на рощицу Тамара Михайловна, – здесь и белые есть, и красные. Я сама еще не ходила, дел много, все не выбраться никак.

На самом деле она еще с детства боялась ходить в этот лес. Когда ей было лет семь, один из деревенских мужиков пропал там без вести, отправившись за грибами. Мать утверждала, что он встретил болотного призрака. Лет сто назад местный помещик насильно хотел выдать свою дочь за престарелого купца, но накануне свадьбы молодая невеста сбежала в лес. И не вернулась. Крестьяне, отправившиеся на ее поиски, нашли лишь платок, зацепившийся за куст в самом непроходимом месте болот. Поговаривали, что невеста сама свела счеты с жизнью. Но Господь не принял ее душу, и с тех пор ее призрак бродит по лесу и заманивает заблудившихся в трясину. Вот мужик с ним и повстречался. Заблудился, встретил девушку и рванул за ней… Скорей всего, это было полной чепухой, дочка помещика и мужик банально утонули. Но, как правило, самые сильные впечатления человек получает в детстве, и в дальнейшем различные фобии преследуют его всю жизнь. С Тамарой Михайловной произошло именно это, она до сих пор очень боялась всяких потусторонних товарищей – оборотней, леших, призраков. И даже в сопровождении кого-то старалась в лес не ходить. Мало ли, повстречаешь невесту? Тем более, по слухам, она и сейчас заманивает народ в топи. Человек пять уже погубила. Не угомонится никак, красавица «списанная».

– Дмитрий Павлович, а вы любите грибы собирать?

– Конечно! Как можно не любить лес и грибы? Завтра же схожу! У вас найдется корзинка?

– Вон, выбирайте, – кивнула она на висящие под потолком лукошки, – у меня, кстати, и удочка имеется. Если на рыбалку соберетесь.

– Да, Оля говорила, что у вас рыбные места. Непременно порыбачу.

Настроение Дмитрия Павловича улучшалось с каждой секундой.

– А работать, с вашего позволения, я, наверное, буду здесь, – он положил ладонь на небольшой столик, покрытый свежей скатертью и украшенный вазочкой с полевыми цветами.

– Да, я специально его сюда принесла. Оля сказала, вы пишете книгу.

– Да, пишу. Но скорее, как любитель… До настоящего писателя мне еще далековато. Хотя, уверен – такая обстановка придаст вдохновения.

Дмитрий Павлович поднял с пола принесенный чемоданчик, поставил на стол и откинул крышку. Пишущая машинка. Старенькая, с потертыми клавишами и подразбитым валиком.

– От отца осталась. Сейчас почти все на компьютерах работают, а я так, по старинке. Мне кажется, в ней есть какая-то теплота. Иногда я даже советуюсь с ней. И представьте, она мне подсказывает…

– Я тоже старые вещи не люблю выбрасывать. В хозяйстве все может пригодиться.

– У нас с вами, наверное, родственные души, – гость посмотрел Тамаре Михайловне прямо в глаза, не прекращая улыбаться.

Взгляд его был каким-то уютным, именно такое сравнение пришло в голову хозяйке. Ей показалось, что Дмитрий Павлович ее старинный друг, вернувшийся после длительной разлуки. Она почувствовала себя с ним необычайно легко. Вероятно, гость обладал какими-то гипнотическими способностями.

– Пойдемте, я покажу вам свое хозяйство.

– С удовольствием.

Они вышли во двор, Тамара Михайловна провела его по участку, похвасталась своими цветами, парником и огородом. Дмитрий Павлович искренне восхищался и говорил хозяйке витиеватые комплименты.

– У вас и коза есть? – услышав блеяние, поинтересовался он.

– Есть. Зорька.

Они завернули за угол дома, к небольшой лужайке, на которой паслась пегая коза, привязанная к столбику. Дмитрий Павлович решительно направился к Зорьке.

– Осторожно, – предупредила Тамара Михайловна, – она бодливая.

– А мы с ней ласково.

Гость осторожно положил ладонь между рогов. Потом погладил травоядное животное по голове и потрепал по шее.

– Красавица, хорошая… Прелесть.

Зорька, обычно агрессивная на чужаков, на этот раз смирно стояла и не проявляла никакой агрессии. Дмитрий Павлович и, правда, обладал гипнотическими способностями. А может, просто был хорошим человеком. Говорят, животные сразу чувствуют это.

– Кроме меня никто коз здесь не держит, – сказала Тамара Павловна, – а зря. Хлопот с ней немного, зато молоко свое. Вы любите козье молоко?

– Обожаю. Оно очень полезное.

– Я буду вам приносить по утрам. Хотите?

– Спасибо, – еще немного потрепав козий загривок, гость вернулся на дорожку, – Тамара Михайловна, вы не стесняйтесь. Если что-то помочь по хозяйству, обращайтесь. Руки, как говорится, растут из того места.

– Да что вы… Отдыхайте. Я прекрасно справляюсь…А там у меня банька, – указала хозяйка на небольшой черный сруб, – старенькая, еще до войны построена, но очень жаркая.

– Люблю попариться. От души. Жаль, до речки далековато, а то б после парилки, да в холодную воду.

– Так у меня копанец есть. Вон, в кустах.

– Что, простите, есть?

– Копанец. Ну, пруд небольшой. Еще мать выкопала. Специально, чтоб после баньки макаться.

– Какое необычное слово. Копанец. Надо запомнить. Для книги. Я люблю такие народные слова. Если еще что-то знаете, буду рад.

– Да я сама-то городская, здесь только детство провела, да вот после маминой смерти живу. Но можно с деревенскими поговорить. Наверняка что-нибудь знают.

– А деревня большая?

– Раньше большая была. Даже Суворов здесь именье держал. А сейчас дворов десять всего, да и то одни старики. Молодежь по городам разбежалась. Иногда дачники на лето приезжают.

– Печально, – наморщил лоб Дмитрий Павлович, – теряем традиции. Я читал, за один день в России исчезают две деревни.

– Куда исчезают?

– Совсем. Старики умирают, а молодежь в города бежит. Я пока к вам ехал, сколько домов заколоченных видел. Очень грустно.

– Ой! – спохватилась Тамара Михайловна, – вы ж с дороги проголодались наверное, а я вам тут экскурсии устраиваю!

– Ничего страшного, я бутербродов перехватил.

– У меня ж борщ свежий, специально сварила. Сейчас подогрею. Вы будете борщ?

– Не откажусь. Давайте так сделаем – я на речку прогуляюсь, а вы разогревайте.

– Хорошо. Минут через десять накрою. Если купаться захотите, лучше подальше пройти, там спуск к воде получше.

– Нет, я просто так пройдусь. Подышу.

Тамара Михайловна вернулась в избу, застелила на стол свежую скатерть, поставила на плиту борщ. Украдкой, словно стесняясь, посмотрела на себя в зеркало. Неодобрительно покачала головой, отыскала на трюмо окаменевшую помаду. Подышав на нее, подкрасила губы. (Забыла, когда и пользовалась. А перед кем красоваться? Перед козой или Карабасом?) Быстро сняла платок, распустила волосы и, расчесав, заплела их в игривый хвостик. Поменяла платье на более веселое. Ну, вот, совсем другое дело. Надо было сразу так сделать. По одежке встречают.

Вернувшись с прогулки, гость заметил перемены в облике хозяйки, и еще раз уютно улыбнулся. Прежде чем сесть за стол, он достал из сумки две бутылки вина.

– Я, вообще-то, почти не пью, – похвастался Дмитрий Павлович, – это в подарок. Угощайтесь.

– Ой, да я тоже не любительница. Вот сливянки своей иногда выпью после баньки, и все. Может, хотите попробовать? Она не крепкая, градусов пятнадцать.

– Ну, если не крепкая, то не откажусь. За знакомство.

Тамара Михайловна полезла за бутылью.

– Я по молодости, если честно, выпивал, – признался Дмитрий Павлович, – когда еще на «Скорой» работал. Иногда даже во время дежурства. Но после того как больного по дороге в больницу потеряли, прекратил. И с тех пор держусь.

– Как это потеряли?

– Пьяного одного избитого ночью везли, а заднюю дверцу у машины плохо закрыли. На светофоре водитель резко газанул, носилки и выскочили. Они на колесиках. В больницу приехали, а больного нет. Представляете? Ни носилок, ни больного. Бросились назад. А он как прикатил к обочине, так и лежит. Хорошо, пьяный, не понял ничего. А то б сколько шума было. С тех пор я на работе ни-ни, а потом и вовсе прекратил. Так, по большим праздникам, чисто символически.

Тамара Михайловна вспомнила своего отставника и вздохнула. У того каждый день – большой праздник.

Во время обеда гость немного рассказал о себе. Родом он из Мурманска, мать до сих пор живет там. Отец – в прошлом журналист, умер девять лет назад. После армии Дмитрий Павлович приехал в Ленинград, поступил в Медицинский. Выучился на хирурга. Пару лет работал на «Скорой», женился, но неудачно, через год разошелся. Защитил кандидатскую, сменил несколько больниц, сейчас практикует в небольшой клинике, в центре Питера. Живет в однокомнатной квартире, в спальном районе. Смог получить жилплощадь благодаря влиятельным пациентам. До этого мыкался по общежитиям и съемным комнатушкам, но в Мурманск возвращаться не хотел. О том, что творится на личном фронте в настоящий момент, умолчал. А Тамара Михайловна сочла нужным не уточнять. По крайней мере, пока.

– А книга?

– Книги, если так можно выразиться, мое хобби. Даже больше, чем хобби. Своеобразная смена обстановки, отдушина. Не у меня одного, кстати, такое увлечение. Булгаков, например, Чехов, если помните… Моэм, в конце концов. Психологи советуют периодически менять род деятельности. Например, с физического труда на творческий. И наоборот.

– А медицина настолько тяжелый физический труд?

– Еще какой. Порой приходится стоять у операционного стола по десять – двенадцать часов. В полном напряжении. Вы не представляете, что это такое. И если не разгружаться после этого, можно сойти с ума. Кто-то из моих коллег разгружается с помощью алкоголя, а я вот предпочитаю сочинительство. Небольшие эссе, рассказы, зарисовки. Все, что за день накопилось, выплескиваю на бумагу. Что не удалось сделать в жизни, удается в тексте. Это помогает лучше всяких антидипрессантов. Возможно, без этого я бы давно сломался, если можно так выразиться.

– А почему именно книги, а не музыка или еще что-нибудь?

– И рад бы музыку творить, но, увы… Способностей нет. Ни слуха, ни голоса. А сочинительство это мое. В принципе, говорят, любой человек при желании сумеет написать книгу.

– Как интересно. А ваши книжки выходили?

– К сожалению, нет, – с небольшим оттенком расстройства ответил Дмитрий Павлович, – во-первых, потребность в литературном творчестве возникла у меня не так давно, и написал я еще совсем немного, а во-вторых… Увы, рынок творческих услуг переполнен. Сейчас печатают, в основном коммерческих авторов, а я себя к таковым не отношу. Да мне и не надо, чтобы меня печатали. Главное, самому получать удовлетворение. Вот вы, например, не для продажи делаете такую прекрасную сливянку?

– Нет, конечно. Осенью слив много пропадает, я и использую.

– А могли бы и торговать. Но, видимо, вам это не нужно.

– Не нужно.

– Так и мне с книгами. Возможно, потом, в старости, я что-нибудь и издам, а пока буду отводить душу. Денег на жизнь мне много не надо. Чтоб на еду да на бензин хватало.

Тамара Михайловна еще раз вздохнула, опять вспомнив отставника, которому на жизнь как раз наоборот – вечно не хватало.

После обеда Дмитрий Павлович разложил свои вещи на мансарде и отправился обозревать окрестности. Вернулся он через два часа одухотворенный и счастливый, если, конечно выражение лица соответствовало состоянию души. С прогулки принес три подберезовика и сыроежку.

– Это просто чудо! Какая красотища! Я когда из рощицы к реке вышел Тютчева вспомнил… «Лениво дышит полдень мглистый, лениво катится река, в лазури пламенной и чистой лениво тают облака…» А я еще сомневался, ехать или не ехать? Разве на моем Долгом озере[1] такое увидишь? Да никогда!

Положив грибы на скамейку, он обратил внимание на почерневшую металлическую пластину, прибитую к стене дома. Присмотревшись, разобрал цифры.

– 1907 год… Боже мой, это ведь почти сто лет назад…

– Да, – подтвердила Тамара Михайловна. Мать говорила, здесь раньше купец жил с семьей. Потом верхний этаж развалился, но сруб с тех времен стоит. Представляете, я хотела сток для умывальника пробить, так два дня мучалась. Камень, а не дерево.

– Умели строить… Мастера.

– Дмитрий Павлович, вам баньку завтра затопить или в субботу?

– Как у вас принято, так и топите. Я ни в коем случае не хочу вас обременять. Кстати, если надо съездить за чем-нибудь в магазин или куда еще, не стесняйтесь. Всегда рад. Машина к вашим услугам.

Тамара Михайловна порадовалась про себя, что ей достался такой покладистый постоялец.

– Что на ужин приготовить? Хотите леща? Или котлет?

– Мне все равно. Что вам удобней, то и готовьте… С вашего позволения, Тамара Михайловна, я немного отдохну на мансарде.

– Отдыхайте, сколько хотите. Вы сюда за этим и приехали. Белье свежее, располагайтесь.

Когда Дмитрий Павлович скрылся в избе, за спиной хозяйки скрипнула калитка.

Возле нее покачивался уже изрядно поднабравшийся Карабас.

– Ну, как, Тамар, хороший постоялец? – сверкнул он медным зубом.

– Замечательный.

– Тогда с тебя причитается. По русскому обычаю…

***

Первая неделя после приезда Дмитрия Павловича промелькнула незаметно. Он просыпался рано, часов в семь, делал во дворе зарядку, обливался ледяной водой из колодца, бежал на реку, плавал, затем завтракал и садился за работу. Часов до двух барабанил на машинке, не выходя из мансарды. Потом снова бежал на реку, совершал небольшую прогулку по рощице, обедал и снова писал книгу. Вечерами он сидел на крыльце, любовался закатом либо читал. Один раз отвез Тамару Михайловну в райцентр, у той закончилось растительное масло, а найти попутчика не удалось. (Заодно купила новую помаду, тушь и лак для ногтей). Оттуда же позвонила Ольге, сказала, что все в порядке, Дмитрий Павлович приехал и благополучно отдыхает. Заверения постояльца насчет умелых рук тоже оказались не пустыми словами. Он помог поправить накренившийся от ветра парник, настроил на крыше антенну, спилил засохшие деревья на участке, выкосил бурьян вдоль забора, а сам забор укрепил и подкрасил. И вообще проявлял инициативу по благоустройству ее двенадцати соток. Участок заметно преобразился, и проходившие мимо соседи бросали завистливые взгляды. Характером Дмитрий Павлович обладал на редкость радушным, приветливым, быстро познакомился с деревенскими и уже захаживал к ним в гости. Специально для Карабаса купил в райцентре бутылку водки и каждый вечер наливал ему по стаканчику, при этом советуя не злоупотреблять алкоголем и пугая медицинскими терминами. Но тот не пугался.

Один раз изменил свое расписание и рано утром отправился в рощицу по грибы. Вернулся только к обеду, когда Тамара Михайловна уже начала волноваться. Оказалось, что гость углубился в лес и заблудился, выйдя к болотам. Но благополучно выбрался. Зато грибов принес целую корзину. Хозяйка не стала спрашивать, не встретил ли он в лесу девушку? Зачем пугать человека? Но извинилась, что не предупредила насчет болот. Дмитрий Павлович, ответил, что виноват сам и скрылся на мансарде. Вечером по обыкновению уселся с книгой на крыльцо. Чистившая во дворе грибы Тамара Михайловна поинтересовалась, что он читает?

– Мистика… Приятель посоветовал. Неплохой слог, хотя сюжет напоминает Фауста. Кстати, какая интересная у человека история! Я имею в виду Гете. У его родителей был нарушен генетический код. И дети могли родиться с патологией. Так и случилось. Сам Гете родился с асфиксией, то есть не дышал. Тогда таких новорожденных не откачивали, считая, что в последствии их ждет сумасшедший дом, либо инвалидное кресло. Но родители Гете были знатного рода и не могли просто так отказаться от наследника. В результате ребенка откачали, а он оказался гением! Зато двое детей самого Гете, увы, родились с тяжелейшими отклонениями… Правильно говорят, что от гениальности до сумасшествия один шаг…

Даже литературу Дмитрий Павлович рассматривал под медицинским углом. Видимо, по другому уже не мог.

– Ну, как грибочки? Червяков много?

– Почти нет. Я вам с собой несколько баночек замариную. Будете зимой кушать и вспоминать. Может, на будущий год снова приедете.

Тамара Михайловна лукаво улыбнулась. Ей уже хотелось, чтобы Дмитрий Павлович оставался у нее, как можно дольше. И в сентябре и в октябре… Хотя она и понимала, что это нереально. У человека обычный отпуск, который закончится, ах, уже через три недели. Или раньше. Отпуск пролетает так быстро.

Иногда гость, по просьбе хозяйки вспоминал случаи из своей практики. Как однажды, в середине девяностых девять без перерыва часов оперировал изрешеченного пулями безнадежного парня. Валился от усталости, но вытянул, спас. А утром в реанимацию пришли двое и спокойно добили парнишку… Как оперировал под дулами пистолетов одного бандитского авторитета. Причем на кону стояла его собственная жизнь. Выживет авторитет, выживет и хирург. Как буквально по частям собрал сбитого пьяным рокером мальчишку, как уговорил почти безнадежного ракового больного удалить желудок, и уже двенадцать лет мужик живет без желудка, но живет! Но рассказывал он обо всем этом с неохотой, стараясь беседовать на отвлеченные темы. Оно и понятно. Можно хоть один раз в месяц забыть о работе.

– Со мной лет десять назад произошла одна неприятная история, – как-то раз вспомнил он, – вернее, при моем участии. Лично я то не пострадал… Я про это почти ни кому не рассказывал… Ехал однажды домой из больницы на троллейбусе после ночного дежурства. Народу было немного, час пик уже кончился. И тут садятся трое. Мужчина лет сорока и две женщины. Как позже выяснилось его жена и теща. Все поддатые. Начинают выражаться, шуметь, задирать пассажиров. Пассажиры не отвечали, видимо не хотели связываться. Я не выдержал и сделал замечание, мол, ведите себя достойно, вы не у себя дома. Или покиньте троллейбус. Жена, довольно вульгарная особа, принялась науськивать мужчину. «Ну-ка, выкини отсюда этого выступалу». И в том же духе. Мужчина полез на меня с кулаками. Но он изрядно выпил, на ногах держался нетвердо, я же был выше его на голову и довольно легко справился с ним, опрокинув на пол. Женщины же повели себя довольно странно. Вместо того, чтобы помочь ему встать, они принялись упрекать его, что он не мужик, не может справиться со вшивым интеллигентом, в общем, слабак и рыхля. Мужчина поднялся с пола и выскочил на первой же остановке, понимая, что вряд ли со мной справится. Женщины вышли следом. Через окно я видел, как они долго стояли на остановке и продолжали ругаться. Причем, судя по жестам, дамы по-прежнему упрекали мужчину в слабости, а он пытался оправдываться… Пассажиры смотрели на меня с уважением. Да я и сам чувствовал себя настоящим героем. Не побоялся осадить хулигана…

– Ну и что тут неприятного? – спросила Тамара Михайловна, – вы вполне нормально поступили. Я сама хулиганье терпеть не могу.

– История на этом не закончилась… На следующий день, вечером я смотрел криминальную хронику. Диктор сказал, что накануне за убийство жены и тещи задержан некий гражданин. Он зарубил их топором на почве неприязненных отношений. Взглянув на экран, я замер… На скамейке в камере сидел тот самый мужчина из троллейбуса. Потом показали место происшествия – их квартиру. Жуть… Понимаете, Тамара Михайловна, ведь получается, что мой поступок косвенно послужил причиной убийства. Может, конфликт назревал давно, не хватало последней капли, но этой каплей стал я. До сих пор не могу простить себе этого.

– Да ни в чем вы не виноваты, – успокоила гостя хозяйка, – что ж теперь, если хамить будут, стоять и в тряпочку помалкивать?

– Так то оно так… Но я понял, что слова и поступки материальны. И никто не знает, какие они вызовут последствия.

– Ой, да не переживайте так… Мало ли что случается потом. Что с пьяных возьмешь? Вы поступили, как должны были поступить. Не вы, так кто-нибудь другой надавал бы ему…

Дмитрий Павлович не ответил, но чувствовалось, что доводы хозяйки его не убедили.

Хоть на месяц отвлечься от работы у доктора не получилось. Уже на второй день вся деревня знала о профессии Тамариного дачника. И, конечно же, многие пользовались удобным случаем. Специально в райцентр когда выберешься? А тут прямо под боком городской специалист. Надо сказать, что Дмитрий Павлович никому не отказывал в помощи. Выслушивал, осматривал и давал советы. Порой настаивал, чтобы больной немедленно ехал в райцентр, а лучше в город на обследование.

Каждый день, когда гость уходил на речку, Тамара Михайловна прибиралась на мансарде, хотя прибирать было особо и нечего, кроме как смахнуть пыль и подмести пол. Дмитрий Павлович любил порядок. Вещи аккуратно складывал в шкаф, и даже листы с напечатанным текстом, уходя, каждый раз убирал в чемодан, а не раскидывал по мансарде. Машинку тоже закрывал чехлом, чтобы лишний раз не пылилась.

Как-то раз с приехавшими на каникулы городскими мальчишками он отправился на рыбалку. Но вернулся с пустым ведром. Оказалось, всю добычу выпустил обратно в реку. Добрейший человек.

О своей личной жизни Дмитрий Павлович по-прежнему молчал, хотя Тамара Михайловна несколько раз пыталась вывести его на разговор. Ее любопытство вполне понятно, ей хотелось видеть в госте не просто постояльца. И соответственно, наоборот, она хотела быть в его глазах не просто хозяйкой, сдающей жилплощадь. Теперь каждое утро, прежде чем выйти во двор, она по полчаса проводила у зеркала, ежедневно меняла одежду, несмотря на небогатый выбор гардероба. И пыталась угадать, как к ней относится Дмитрий Павлович?

Угадать было довольно сложно. Он, разумеется, оказывал ей знаки внимания и говорил комплименты. Но кто знает, в силу чего? В силу интеллигентности и широкого характера или…?

Конечно, перемены в облике Тамары Михайловны заметили и деревенские. Тут же зачесались народные языки, поползли слухи, что хозяйка положила глаз на постояльца и желает его окрутить. Эти слухи взбудоражили спокойную деревенскую жизнь и наполнили ее смыслом. Теперь есть пища для разговоров. На целый год. Хозяйка на намеки односельчан не обижалась, пускай думают, что хотят.

Однажды, недели через две после приезда Дмитрия Павловича, к ней заглянула Аннушка – сорокалетняя балаболка, жившая на противоположном конце деревни. Зашла, якобы за лавровым листом, но осталась посплетничать. Доктор в это время сидел на мансарде и барабанил на машинке, Тамара Михайловна чистила печь. Аннушка шепотом принялась подталкивать подругу к откровенному разговору.

– А ко мне тут твой дачник заходил.

– Зачем?

– Ну, не знаю. Водички попросил попить. Мол, идет из лесу, устал… Я его в избу пригласила. Поболтали. Культурный мужчина. Не то, что наши – кроме мата и «дай выпить» ничего не услышишь. Обещал еще зайти…

– Зачем? – вновь переспросила насторожившаяся Тамара Михайловна.

– Да так, навестить… А ты никак ревнуешь? У тебя с ним отношения что ли? Так ты скажи, не стесняйся.

– Какая разница? – с раздражением отмахнулась хозяйка, – человек отдыхать приехал, вот и все отношения.

– Ой, Том… Да я же все вижу, – перекосилась в улыбке толстая разведчица, – а ты-то как ему?

Тамара Михайловна хотела было осадить Аннушку без намеков, но внезапно за стенкой раздался какой-то загробный каркающий смех, перешедший в протяжный демонический стон. Если б здесь был доктор Ватсон, он подметил бы, что так кричит выпь на болотах. Или воет собака Баскервиллей.

Женщины переглянулись.

– Чего это? – испуганно прошептала Аннушка и перекрестилась.

– Дмитрий Павлович, – так же шепотом ответила Тамара Михайловна, – может, ему плохо?

Она вытерла руки о передник и бросилась на мансарду. Аннушка осталась в комнате.

Доктор сидел над машинкой, как ни в чем не бывало и, улыбаясь, читал написанный им текст.

– Дмитрий Павлович, что-то случилось?

– Нет, нет, все в порядке.

– Вы сейчас…, – Тамара Михайловна подобрала нужное слово, – так смеялись. Страшно…

– Серьезно? – сложил брови домиком гость, – я даже и внимания не обратил. А что, действительно, страшно?

– Я думала, вам плохо…

– Извините, ради Бога, Тамара Михайловна. У меня это случается иногда.

Слишком плотно вхожу в шкуру своего героя. Эмоции захлестывают. Не обращайте внимания… Главное, из образа обратно выйти.

Дмитрий Павлович вновь вытянул губы в своей уютной улыбке.

– Может, водички хотите? – предложила хозяйка.

– Нет, благодарю… Я постараюсь вас больше не пугать.

Он снова склонился над машинкой. Тамара Михайловна вернулась в комнату.

– Ну, что там?

– Это он книжку свою пишет. Говорит, в образ вошел, – успокоила хозяйка гостью… Мол, бывает у него такое.

– Да? – недоверчиво посмотрела на подругу Аннушка, – а сам с собой он не разговаривает, случайно?

– Не замечала.

Аннушка поднялась и поплотнее прикрыла дверь.

– А, по-моему, он странный какой-то. Я тебе не хотела говорить, но уж раз такое дело…

Соседка осторожно покосилась на стену мансарды и едва слышно рассказала.

– Третьего дня мой Рыжик домой не вернулся. Обычно к вечеру он к своему блюдцу с молоком как штык, хоть часы сверяй… Я затревожилась. Слышала, у нас волки объявились. Котов таскают гулящих. Я до часа ночи ждала, потом не выдержала, решила ко Мсте сходить, покликать. Он, бывает, на берегу кротов ловит. Взяла фонарь, пошла. Кличу, кличу, нет Рыжика. А луна яркая, небо чистое, все и без фонаря видно. Подхожу к обрыву, знаешь, который напротив старой конюшни, и вижу твоего постояльца! Я хотела, было, поздороваться, и тут замечаю, он как-то руками странно водит. Словно колдует! Вот так.

Аннушка, выпучив глаза и раскорячив пальцы, разогнала воздух круговыми движениями.

– Да тебе не померещилось ли? – изумилась Тамара Михайловна.

– Я его, как тебя сейчас вижу! Стоит, на луну таращится, руками крутит и какую-то абракадабру шепчет! Я тихонько на дорожку, и бегом домой… Рыжик, кстати, до сих пор не вернулся.

– При чем здесь твой Рыжик и Дмитрий Павлович?

– А при том… Не он ли его?

– Что?

– Съел!

– Тьфу ты, типун тебе на язык… Мелешь всякую чепуху!

Тамара Михайловна вновь принялась за печь.

– Ты погоди, – не успокаивалась Аннушка, – у нас в деревне бобыль жил. Сейчас то уж помер. Мне хоть и было семь годков, но я все помню. Вот он запирался в доме и так же, как твой дачник каркал и выл. Сама слышала. И глаза у него тоже зеленые были. А по ночам в лес уходил. В сторону болот. Так вот мать говорила, что он самый настоящий ведьмак. С пропавшей купеческой дочкой дружбу водил. Его вся деревня боялась… И кошки пропадали!

– К чему это ты клонишь?

– А не ведьмак ли твой Дмитрий Павлович?

– Перестань пугать, – отмахнулась хозяйка, – он приличный человек, культурный. Врач, в конце концов.

– А что, культурный и приличный человек не может быть ведьмаком? Это он на людях приличный. А в душу не заглянешь. Обратно, какой нормальный человек просто так, за даром, пишет книжки? Вдруг это заговоры тайные?

– Да какой еще ведьмак? Он же добрый. Мне помогает, людей бесплатно лечит. А книжки для него отдушина.

– Еще неизвестно, что там за отдушина. Ты его всего две недели знаешь. А целиком хороших людей не бывает. Если в чем-то он добрый, значит, в другом – злой. Это я тебе точно говорю. И сердцем чую, нечистое здесь дело. Нечистое.

Аннушка еще раз осенила себя крестным знамением. Тамара Михайловна растерянно посмотрела на соседку.

Тишину вновь нарушил знакомый уже смех. Правда, теперь он был каким-то лающим.

– Да разве может так смеяться нормальный человек? То вороной каркает, то собакой лает.

Аннушка на всякий случай отошла от стены, за которой находилась мансарда.

Суеверная Тамара Михайловна заметно побледнела.

– Точно тебе говорю – ведьмак он. А то и оборотень. Вот уедет, а потом изба сгорит, тьфу-тьфу, – постучала по столу Аннушка, – или, не дай Бог, коза сдохнет. Или картошка погниет. Бабка Настасья, покойница, говорила, что аккурат в первом високосном году нового века появится в наших местах оборотень. А бабке Настасье верить можно, она сколько гадала – никогда не ошибалась.

– Что ж мне теперь его из дома выгнать? А вдруг, глупости все это? И Рыжик твой еще вернется.

– Проверить можно, глупости или нет. Мне мать верный способ рассказывала, как ведьмака выявить. Возьми клочок козьей шерсти и подложи ему под матрас. А утром проверь, на месте ли? Если не будет – значит, ведьмак, к гадалке не ходи! Учуял!

– А почему – козья шерсть?

– Я не знаю, но мать говорила, что, либо овечью, либо козью шерсть класть надо. Овец у тебя нет, попробуй козью. Способ простой, зато сразу все узнаем…

За дверью послышались шаги, дверь открылась. На пороге стоял Дмитрий Павлович. Увидев Аннушку, он доброжелательно поздоровался с ней, потом повернулся к хозяйке.

– Тамара Михайловна, я немного заработался, пойду на речку. Вы у меня пока не прибирайтесь, там, в принципе, чисто.

– Хорошо, – чуть слышно ответила та.

Когда хлопнула входная дверь в избу, Аннушка схватила застывшую Тамару Михайловну за руку и потащила к выходу.

– Вот и момент удачный! Иди, режь шерсть и клади, пока его нет. Попытка, не пытка! Хуже не сделаем. Если боишься, могу я подложить.

На ватных ногах хозяйка вышла в сени, где возле газовой плитки на гвоздях, вбитых в стену, висела кухонная утварь – шумовка, черпак, пара ножей…

Большого ножа не было. Тамара Михайловна прекрасно помнила, что утром он висел на месте. Она его не брала. На всякий случай вернулась в комнату, но не нашла и там. Что за чертовщина? Неужели, Дмитрий Павлович забрал? Обычно он говорит, если что-то хочет взять. Второй, оставшийся нож сильно затупился, пришлось идти в сарай за секатором. Срезав небольшой клок шерсти с козы, вернулась в избу и протянула его Аннушке.

– На, подкладывай.

Вместе они устремились на мансарду. Обстановка там была такой как всегда, приветливо-уютной. Кровать аккуратно заправлена, вещи разложены на полках, машинка закрыта чехлом, на столе стопка чистых листов и копировальная бумага. Тут же ластик и флакончик с белилами для правки текста. На подушке книжка какого-то Брэма Стокера.

Аннушка осторожно приподняла матрас и положила на металлические пружины шерсть. Что-то вдруг заметила, быстро нагнулась и достала из-под кровати листок с напечатанным текстом. Это был второй экземпляр, судя по следам копировальной бумаги. Скорей всего, Дмитрий Павлович нечаянно обронил его, когда убирал свое творение в чемодан.

– У тебя глаза хорошие? – протягивая подруге листок, спросила Аннушка, – а то я очки не взяла.

Тамара Михайловна посмотрела на текст и кивнула.

– Разберу.

– Тогда читай вслух его отдушину…

***

Дмитрий Павлович доплыл до середины Мсты, затем лег на воду, лицом к небу. Сильное течение понесло его, словно на волшебных крыльях. Поблаженствовав минут пять, он лениво погреб к берегу. Выплыл чуть в стороне от того места, где оставил одежду и полотенце. Лег на траву и закрыл глаза. Полностью расслабиться не давали лишь назойливые слепни и мошки. Приходилось отмахиваться сорванным цветком. Как хорошо! На будущий год надо обязательно приехать сюда снова. Лучше всякого курорта. Жаль, отпуск заканчивается так быстро. А потом опять – клиника, бесконечные больные. Тяжелые и не очень… И операции, операции, операции. Сколько их было, сколько еще будет.

Пролежав с полчаса, он поднялся и, приняв нужную позу, принялся медитировать. Дмитрий Павлович увлекся этим год назад, по совету знакомого психотерапевта. Медитация, без сомнения, помогала ему стойко переносить сложные многочасовые операции. Разумеется, медитировал он не во время них. Помогает и сейчас. Словно мощные энергетические потоки проносились сквозь него, забирая усталость и наполняя мозг и тело новым зарядом. Три дня назад он решил помедитировать ночью, при луне. Это было великолепно! Он даже произнес несколько заклинаний на языке древних индусов, выученных еще в городе. Здесь он смело цитировал их, не боясь, что ему помешают…

Завершив процесс, Дмитрий Павлович сделал несколько силовых упражнений и трусцой побежал к одежде. Добежав, достал из кармана шорт часы. Ого, он гулял полтора часа. Пора обедать. Тамара Михайловна готовит превосходный борщ!

И вообще, замечательная женщина. Надо будет ей дверь в баньке приладить, а то еле держится. И копанец почистить…

На обратном пути он свернул в рощицу и нарубил ножом пару березовых веников. Сегодня попарится от души. Сорвал несколько полевых цветов, чтобы украсить мансарду новым пестрым букетиком. Старый совсем завял. Опять подумал о хозяйке. Может, рискнуть еще разок?… Она, вроде и человек симпатичный, да и как женщина вполне…

С личной жизнью Дмитрию Павловичу патологически не везло. Первый официальный брак распался через год, поэтому регистрировать отношения со следующей спутницей он не торопился. И правильно сделал. Та оказалась жуткой ревнивицей и скандалисткой. Хотя он ей не изменял и всячески старался доказать искренность своих чувств. Три года мучений, и терпение лопнуло. Вежливо объяснил спутнице, что теперь она может ревновать кого-нибудь другого. Третья, наоборот, не скандалила, зато проповедовала слишком свободные отношения, сожительствуя, как оказалось, сразу с четырьмя. Или больше. Дмитрий Павлович не желал находиться в ее списке даже под первым номером и попросил освободить снимаемую им жилплощадь. Последнюю же избранницу интересовали одни денежные знаки и подарки, поэтому она быстро поняла, что ошиблась адресом.

После этого вступать в длительные отношения с противоположным полом он не рисковал, несмотря на то, что пол проявлял к нему повышенный интерес. Вскоре он привык к одиночеству и чувствовал себя вполне комфортно, оставаясь убежденным холостяком.

В избе Тамары Михайловны не оказалось. Дмитрий Павлович переоделся на мансарде, вышел во двор и обогнул дом, рассчитывая, что хозяйка кормит Зорьку. Но коза исчезла тоже! Лишь колышек сиротливо торчал из земли. Странно. Может быть, что-нибудь случилось с козой, и Тамара Михайловна повела ее в райцентр, не успев предупредить постояльца? Вероятно, так и есть. Что ж, подождем. Он вернулся в избу, прошел в комнату. Странно. Хозяйка женщина аккуратная, любит чистоту и порядок. А тут зола из печи высыпана на пол и не убрана, на кровати разбросаны вещи из шкафа. Осколки разбитой чашки под ногами. Такое ощущение, будто по радио объявили о надвигающемся урагане и попросили срочно покинуть дома. Похоже, действительно случилось что-то неординарное. Какое-то известие из города от дочки? Но тогда где коза?

Подобрав осколки и выкинув их в помойное ведро, Дмитрий Павлович вернулся на мансарду.

Ждал он час. Потом, когда желудок стал настойчиво требовать заправки, вернулся в комнату, подогрел себе миску борща и съел. Второго не нашел. В холодильнике лежали сырые котлеты, но жарить их гость не стал, решив дождаться хозяйку. Проглотив пирожок с рыбой, он вернулся на мансарду, раскрыл машинку и приступил к работе. Но работа не шла, Дмитрий Павлович терялся в догадках по поводу хозяйки.

К шести вечера Тамара Михайловна так и не появилась. Протопленная банька уже остыла. Дмитрий Павлович, не выдержав, решил на всякий случай сходить к Аннушке, бывшей у нее днем. Наверняка, она в курсе, где подруга.

…Деревня показалась ему не такой, как всегда. Во-первых, странная, пугающая тишина. Не слышно было даже стрекота кузнечиков. Во-вторых, отсутствие народа. Он прошел мимо несколько дворов и не заметил ни души. Исчезли и собаки, в том числе Гаврош Василия Андреевича – злобная овчарка, всегда встречающая прохожих громким лаем.

На стук в двери, Аннушка тоже не открыла. Мгновенье спустя, Дмитрий Павлович заметил огромный замок, висевший на двери. Что за чертовщина? Куда все подевались?

Он вышел на дорогу, прислушался. В одном из домов скрипнула дверная петля. Ага, это, кажется, у Геннадия.

Карабас был, по обыкновению, пьян. Либо с похмелья. С трудом крутил ворот колодца, чтобы добыть воды. Дмитрий Павлович помог ему. Карабас утолил жажду и привычно крякнул.

– Ген, ты не знаешь, где народ?

– Какой еще народ?

– Деревенский. Тамара, Аннушка, Василий Андреевич… Остальные. По-моему, в деревне никого нет. Может, что-то случилось?

Карабас почесал плешь и вытер руку о ватник, словно испачкавшись.

– А хрен его?… С утра все были. Я и к Ваське заходил и к Аньке. Наливали… Погоди, точно никого нет?

– Точно.

– Епть… Как же мне завтра похмелится?

– Геннадий, как вам не совестно?… Вдруг что-то стряслось?

– Да чего тут стрясется? – надулся Карабас, – А без похмелья, разве ж, можно? Ты же доктор, сам должен понимать.

Дмитрий Павлович неодобрительно покачал головой, затем указал на дом через дорогу.

– Может, баба Зина что-нибудь говорила?

– Зинка? – напряг мозг Гена, – дай-ка подумать. Она днем точно заходила. Только вот вчера или сегодня? Сейчас, сейчас…

Наконец он довольно хлопнул себя по лбу.

– Точно! Сегодня! Прибегала днем. Я как раз на лавочку прилег… Перегрелся чутка.

– Так что говорила?

– Да дурость какую-то! Дескать, оборотень в деревне завелся. Бежать надо!

– Какой еще оборотень? – оторопел Дмитрий Павлович.

– Да хрен его знает?… Настоящий, якобы. Сожрать может. Зинка меня с собой звала. А куды я такой уставший побегу… Да и не боюсь я оборотней. Как щелкну, все разбегутся!

Карабас грозно махнул воображаемым хлыстом и клацнул языком.

– А они куда могли убежать?

– Да мало ли… Кто куды… Правда, Зинке верить нельзя! Она в том году тоже кипежь подняла, мол, во Мсте утопленник плавает. Даже спасателей вызывали! А оказалось, мак… манекен из райцентра приплыл, да за корягу зацепился. Бестолковая баба, одно слово. Вот и с оборотнем чего-нибудь перепутала… Откуда у нас тут оборотни? Ежели и водились, так их при советской власти всех вывели. Вместе с кулаками, хе-хе-хе… Палыч, ты мне стаканчик с утра не нальешь? Очень уж денек сегодня жаркий был. Как бы удар не заработать…

– Налью…

… На обратном пути к дому Дмитрий Павлович не встретил никого. Кроме большого рыжего кота, несущего в зубах пойманную мышку.

***

«…Когда обмякшее тело жертвы рухнуло на скошенную траву, он ловким движеньем острого, как скальпель когтя распорол ей живот, вырвал печень, от которой шел белый пар, и жадно, с сумасшедшим наслаждением впился в нее зубами. Печень была с признаками раннего цирроза, но это его не остановило. Проглотив теплый кусок, взвыл от восторга. Зарево горящей избы отразилось в его воспаленных глазах. Как долго он ждал этого момента. Но теперь настало его время! Сожрав все, до последнего кусочка, он сладостно зарычал и снова запустил руку в зияющую на животе рану. Как давно не лакомился свежей человеческой желчью! Разве может быть что-нибудь вкуснее?

Насладившись, он облизнул окровавленные губы, спихнул ногой мертвое тело в мутный копанец, где уже плавала обезглавленная коза.

В соседней избе зажегся свет, в окнах замелькали тени, донеслись крики «Пожар»!

Бросив возбужденный взгляд на пылающую избу, он мрачно засмеялся и вприпрыжку, словно сайгак, побежал в холодный ночной лес. В деревне еще много людей. А, значит, пир будет продолжен…

Над Мстою нависла грозовая ту…

Далее текст плохо пропечатан. Видимо, у Дмитрия Павловича была слишком старая копировальная бумага…

МЕТКА ЧЕТВЕРТАЯ

НИЧЕГО ЛИЧНОГО

– Антон Сергеевич, я здесь…

Маленький человек сделал осторожный шаг и вышел из тени, отбрасываемой козырьком здания.

– Здравствуйте, – поздоровался он, не протягивая руки подошедшему.

Физиономия при этом не выражала радости от встречи. Наоборот, казалось, что человек глотнул водички из стакана, в котором хранится дедушкина челюсть.

– Здравствуй, – Антон Сергеевич тоже не протянул руки, – что-то вид у тебя какой-то фригидный. В смысле, холодный. Чувствую, пришел я напрасно.

Человек виновато пожал плечами.

– Хорошо хоть не бегаешь.

– Да куда мне бежать?

– Тоже верно.

Антон Сергеевич нагнулся, отряхнул брюки и постучал по стене ногой, сбивая грязь с замшевого ботинка.

– Почище места не мог найти?

– Да сейчас везде грязно… А тут тихо. Нет никого.

Двор закрытой на вечный ремонт спортивной школы был действительно необитаем. Он не просматривался со стороны многолюдной улицы и служил отличным местом для конспиративных встреч, если забыть о том, что служил еще и бесплатным общественным туалетом.

Наверно, сегодняшняя встреча, с небольшими натяжками, все-таки являлась конспиративной. По крайней мере, для маленького человека. Он совершенно не хотел отсвечивать на публике в компании Антона Сергеевича, поэтому предложил последнему пересечься здесь, у пустующей спортивной школы.

Антон Сергеевич занимал высокую должность оперативного уполномоченного криминальной милиции местного отдела внутренних дел. Человек не занимал никакой должности. Звали его Русланом. Отчество не имеет особого значения. Днем он обитал на районном вещевом рынке, подъедаясь там мелкой торговлей, ночью в материнском гнездышке – двухкомнатной квартире пятиэтажного дома, построенного в начале шестидесятых прошлого века по проекту архитектора Н. С. Хрущева.

Обоим накапало по двадцать шесть лет. Оба родились в одном городе. Оба стремились к благополучию. Их жизненные пути пересеклись в минувший понедельник, холодным ноябрьским вечером. Поводом для знакомства послужила циничная по своей сути история, приключившаяся днем того же дня.

Некая пролетарская семейка переезжала на новую квартиру. Мама, папа и оболтус сынок. Вызвали машину, грузчиков. Те по муравьиному приступили к работе, вытаскивали скарб во двор и грузили в фургон. Но немного не рассчитали. Выволокли холодильник германского производства, а он в машину не поместился. Как быть? Не тащить же обратно на пятый этаж. Да еще без лифта. Глава семейства велел сынку оставаться и караулить агрегат, пока они с грузчиками не вернуться за второй порцией. Мамаша уехала тоже, следить за вещичками, чтобы не пропали по дороге. Сынок послушно кивнул и уселся на поребрик рядом с холодильником, постелив газетку. Сидеть предстояло часа три, не меньше. Пока предки туда приедут, пока обратно, пока разгрузятся… А юноша человек занятой, временем разбрасываться не привык, особенно, когда друг из соседнего подъезда на пиво и девочек приглашал. Поэтому через полчаса пост был самовольно оставлен. Да и куда холодильник денется? Его и вдвоем то не поднять. Тем более можно за ним из окна присматривать и всегда спуститься, если кто-то покусится на семейное добро.

Примерно так же рассуждал Руслан, проходивший тем же двором. Наверняка за холодильником присматривают, и открыто уволочь его проблематично. Но упускать такую халяву слишком расточительно, а он не привык сорить деньгами. Идею подсказал рыночный опыт. Хоть и небогатый, но рыночный. Расположившись в метре от немецкого агрегата, Руслан принялся вдохновенно предлагать его прохожим за полцены! Мол, деньги срочно нужны, вот, даже на улицу холодильник вытащил для удобства покупателей. Аппарат в отличном состоянии, марка престижная, год выпуска свежий, берите, не пожалеете! Документы, к сожалению, потерял, поэтому и уступаю за бесценок. Хотите, протянем удлинитель, проверим исправность. Что-что, а загружать публику Руслан умел. На рынке этому быстро учат.

На приманку клюнула молодая супружеская пара, недавно сыгравшая свадьбу. Молодожены как раз подыскивали холодильник, чтобы питаться отдельно от родителей. Жажда наживы заглушила осторожность. Правда, прежде чем выложить денежные знаки, спросили, кто им доставит покупку?

– Да какие проблемы, – уже слыша мелодичный шелест купюр, успокоил Руслан, – вон на проспекте грузовик или «Газель» поймайте, за пару сотен любой водила отвезет!

– Мудро, – согласился лопоухий муж, доставая лопатник.

– Если сломается, звоните, – Руслан вывел номер телефона на пустой пачке сигарет, – починю за свой счет. Звать меня Васей. Могу паспорт показать. Ну, не надо, так не надо…

Это окончательно успокоило покупателей, и они со спокойным сердцем отгрузили нужную сумму, по счастью оказавшуюся с собой. Руслан поздравил молодоженов с удачной покупкой и тут же исчез из поля зрения. Супруга осталась охранять приобретенное имущество, супруг помчался на проспект ловить машину, даже не стряхнув лапшичку с ушей.

Оболтус сын, совершенно спокойно наблюдал за сценой, попивая пивко и тиская девчонку. Ну, разговаривают о чем-то люди у холодильника, не забирают же.

В итоге, когда родители с грузчиками вернулись обратно, они застыли в ступоре от возмущения. Какие-то посторонние молодые наглецы спокойно грузили их собственный холодильник в «Газель»! Разумеется, хозяева не собирались им помогать, и, не дожидаясь окончания погрузки, бросились в бой. Молодые люди, однако, заявили, что это их холодильник, они только что приобрели его за довольно приличную сумму у одного паренька. Пожалуйста, он оставил телефон, можно позвонить и убедиться.

Телефон принадлежал магазину «Интим», и Вася у них был только один – силиконовый.

Началась драка, закончившаяся в кабинете Антона Сергеевича. Выслушав обе стороны, он пришел к выводу, что совершено уголовное преступление, взял с граждан заявление и отправился на поиски наглого мошенника. Найти его не составило большого труда. Антон Сергеевич не спеша прогулялся по подъезду, где жили хозяева холодильника, и побеседовал с жильцами – не видел ли кто паренька, стоявшего днем возле немецкого агрегата? И не встречал ли кто-нибудь его раньше? Оказалось, видели. И встречали. На рынке батарейками и фонариками торгует. В третьем ряду.

Для многоопытного Антона Сергеевича, второй год работавшего в уголовном розыске, этого оказалось вполне достаточно. Вечером, забранный прямо с рынка Вася, он же Руслан, уже сидел в его кабинете и дрожащей рукой излагал на бумаге чистосердечное признание. Отпираться было бесполезно, легким тычком в подбрюшье оперативник намекнул, что делать этого не стоит. Плюс неопровержимые улики. Закончив с изложением, упал на колени и принялся умолять пощадить его на первый раз, клянясь, что подобное больше не повторится. Мол, бес попутал, раньше ничего похожего не происходило, короче, люди сами дураки, а дураков учить надо.

Антон Сергеевич минут пять терзался, что выгоднее – срубить палку за раскрытие преступления или иметь своего человека на рынке. А на рынке много интересного, не в смысле товара, а в смысле информации. (Ничего не поделать. Банальная вербовка на компромате. Придумана давным-давно, и еще очень долго послужит мировому сообществу верой и правдой). Но с другой стороны, лучше синица в руках… Судьбу будущего агента решила подкинутая монетка. Выпала свобода.

Пряча чистосердечное признание в сейф, Антон Сергеевич открыто объявил, что оно будет храниться у него как залог дружбы и верности. Прекратится дружба – заявление потерпевших будет заштамповано, и вместе с чистосердечным признанием полетит в следственный отдел. «Ничего личного, старик! Это моя работа…». Для проверки искренности отношений Руслану в срок до субботы предлагалось узнать что-нибудь привлекательное и интересное органам правопорядка. То, что это ему по силам, Антон Сергеевич не сомневался, хотя задержанный начал сопротивляться и отмахиваться. «Да я ничего не знаю, никуда не лезу, торгую и никого не трогаю…» Когда рука оперативника потянулась в сейф, несчастному мошеннику ничего не оставалось, как согласиться. Увы, он не знал, что за фокус с холодильником ему светит лишь условный срок, ибо на первый раз суд слегка оступившегося человека прощает. Но Антон Сергеевич в такие нюансы задержанного не посвящал, наоборот – пять лет тебе с конфискацией! И ни годиком меньше! А до суда – в тюрьму!

Деньги молодоженам Руслан, естественно вернул, и те написали расписку, что претензий к Васе не имеют. Расписка легла рядом с признанием. Что, согласно закону, не освобождало его от уголовной ответственности, а лишь смягчало наказание.

Место предстоящего выхода на связь предложил сам завербованный. Еще не хватало, чтобы его срисовали с милицейским работником в неформальной обстановке. И тем более в формальной. (Выкручивайся потом перед знакомыми, что у нас обычная любовь и никаких тайных дел).

К сожалению, вся оперативная информация, добытая новоиспеченным секретным сотрудником за рабочую неделю, сводилась к тому, что подлые айзеры, торгующие картошкой в продовольственной части рынка, обвешивают простых россиян, подкрутив весы. При желании их можно взять с поличным.

– Это очень серьезно, – констатировал оперуполномоченный, – огромное спасибо. Но для прекращения нашей дружбы маловато. Мог бы ради такой ценной информации и не приходить, а просто отзвониться.

– Вы же телефон не дали.

– Согласен, ошибся. Должен был сам проявить инициативу. Это в твоих жизненных интересах.

«Очень надо», – подумал агент, но благоразумно промолчал.

– Я что-то не понял, – Антон Сергеевич уловил по его глазам направление мыслей, – ты мечтаешь о тюрьме или нет?

– Да не знаю я ничего! Я ж не бандит! Правда!

– Правда у нас одна. «Комсомольская»… Погоди, погоди… Ты хочешь сказать, что на рынке не торгуют наркотиками, не сбывают краденые вещи, не работают карманные воры. Одна только недовешенная картошка!

– Может, и работают. Но я то тут причем? – чуть не плача, канючил Руслан, – я стою, продаю барахло, никого не трогаю.

«Эх, надо было палку рубить. Толку с этого нытика…», – выражение лица Антона Сергеевича говорило, что он разочарован в агенте и сожалеет об упущенной выгоде.

– Конечно, если просто стоять и продавать, информация не прилетит. Это не жаворонок. Где наступательность, где инициатива?

– Что ж мне, объявление на лотке повесить?

– Хоть себе на грудь. Я, между прочим, не меньше тебя рискую. Не дай Бог начальство узнает, что я тебя отмазал… А ты вместо того, чтоб спасибо сказать… Вот и помогай людям.

Руслан виновато опустил глаза, потом, собравшись с духом, шепотом намекнул:

– Антон Сергеевич, может, все-таки договоримся?… Баксов за пятьсот. У меня заначка спря…

– Соловья баксами не кормят, – жестко перебил оперативник, к слову сказать, еще не познакомившийся близко с госпожой коррупцией (мелкое крышевание не в счет), – договариваться будешь со своими барыгами… А мне нужна информация. Понял?

– Понял, – несостоявшийся взяткодатель вновь опустил чело.

– Короче, для облегчения задачи даю вводную, – оперативник щелкнул пальцем, чтобы агент сосредоточился, – завтра, а лучше сегодня, забрасываешь на рынке тему, что есть серьезные люди, желающие купить оружие. Например, автоматы. За ценой не постоят.

– И чего?

– А потом ждешь, кто согласится продать. Назначаешь стрелку. Покупателем буду я. Ничего, в принципе, сложного.

– Да меня ж после этого вместе с лотком сожгут! Живьем! – резонно возмутился Руслан.

– Это уже наши проблемы, как сделать так, чтобы тебя не сожгли. Под удар ты не попадешь. Мы люди грамотные. Возможность убедиться имел… Если все пройдет нормально, так и быть прекращаем дружить. Заяву лохов я отдам тебе на память о чудесно проведенном в камере времени.

Руслан хотел снова возразить, но, взглянув на собеседника, понял, что возражения не принимаются, и чудесное время может повториться.

– Ладно, я попробую, – вяло согласился агент.

«Поздравляем! Вы приняты во всероссийское общество стукачей»! А что делать?

Такая жизнь…

– Не слышу звона в голосе.

– Я не Киркоров.

– Для придания рабочего настроения задача усложняется. У тебя есть три дня.

Сегодня суббота, значит до вторника.

– Как это?!

– А сколько ты хотел? Месяц? Или год?

– А если я не успею?

– Значит, успею я. Отравить материал в следственный отдел дело двух минут. И заметь, никаких угрызений. Все по закону. Это я сейчас, по большому счету, закон нарушаю. Грубо. Будь на моем месте другой, лежал бы ты под шконкой в вонючей камере и нюхал носки соседа сверху. Поэтому, радуйся.

Радоваться Руслану не хотелось.

Трехдневный срок Антон Сергеевич назначил не от хорошей жизни. В понедельник в городе объявили очередную операцию, названную, наверное, в честь знаменитого клуба английской премьер-лиги. «Арсенал». Сроком на две недели. И даже отменили выходные. А значит, к следующему уик-энду предстоит отчитаться о задержанных торговцах оружием, об изъятии партии ракет класса «земля-воздух» или на худой конец о найденном в кармане какого-нибудь бездомного патроне. И если отчет не родится, последуют… Ну, не то чтобы последуют, бояться особо нечего, нынче острый дефицит кадров, на оперативную работу калачом медовым никого не заманишь. Просто душа будет не на месте. Другие отчитались, а ты не смог. Стыдно. Наверное, футбол смотришь в служебное время.

Антон Сергеевич футбол не смотрел, но что напишет в отчете, пока не представлял и близко. Несмотря на гигантский годичный опыт, не имелось у него разветвленной агентурной сети, охватывающей весь вверенный участок, а изымать патрончики из карманов бомжей он считал ниже своего достоинства. Ладно еще из кармана олигарха… Поэтому Руслан с холодильником подвернулся очень кстати. Хочет иметь не замаранную анкету, пускай отрабатывает. Вряд ли, конечно, отработает, но и на старуху бывает порнуха.

– Вот мой телефон, – оперативник протянул источнику информации серую визитку, – время пошло. Надеюсь и верю.

Подняв капюшон куртки (не для конспирации, а потому что дождь пошел), он обогнул лужу и направился к выходу со двора. У сваленной решетки обернулся и, сложив пальцы вилами, повторил:

– Три дня.

Руслан вернулся под козырек, достал пачку сигарет, присел на сломанную шведскую стенку и закурил, пытаясь погасить возмущение. Какие, все-таки есть сволочи… Что, не могли холодильник в подъезд хотя бы затащить, или постоять рядом? Нет – пожалуйста, забирай, кто хочешь… А потом еще в ментовку наглости хватает заявлять. Самих бы их под шконку.

Идя на сегодняшнюю встречу, он в глубине души надеется, что опер махнет рукой и скажет: «Черт с тобой, живи». Не махнул. И всего три дня дал. Попробуй, успей. А придется…

Прикинул, кому можно закинуть удочку насчет стволов. Он ведь не врал Антону Сергеевичу – с криминалом старался не связываться и ничего особо не знал, кроме упомянутой картошки. Есть на рынке пара хачиков, ларьки с секон-хэндом держат и лохотронщиков прикрывают. Ходил, слушок, мол, они любой ствол достать могут. Но Руслан с ними не пересекался. Да и опасно впрямую у таких ребят насчет оружия интересоваться. Мало ли, что опер гарантирует. Он со мной потом круглые сутки с пистолетом наперевес ходить не будет. А хачи сразу просчитают, кто подставил, как не маскируйся. Даже если их посадят, земляки приедут и срубят голову под самый корешок. Да еще уши отрежут. Нет уж, лучше под шконку.

Докурив, Руслан поднялся, окинул осторожным взглядом двор и, справив для конспирации малую нужду под стену, покинул место тайного свидания. Дойдя до остановки, погрузился в троллейбус и поехал домой. Смысла возвращаться на рынок не было никакого, через пол часа он закроется. К подруге, жившей в ценрте, тоже не тянуло. Потянет тут…

Вернувшись домой, он достал из холодильника недопитую со дня рождения матери бутылку питьевой воды «Флагман», опрокинул стакан, завалился на тахту и уставился в потолок, усеянный кровавыми пятнами от прихлопнутых мухобойкой комаров.

***

Рыночный забор встретил Руслана знакомым граффити. Райские острова, соблазнительные девушки, заморские птицы, пестрые цветы. Правда, надпись «Куда приводят мечты» за ночь трансформировалась. Как специально, какой-то остряк подрисовал к букве «ч» палочку. Получалось: «Куда приводят менты». Куда они приводят, Руслан уже знал, дверь с зарешеченным окошком до сих пор маячила перед взором. И не было там никаких цветов и птиц.

Погода соответствовала упадническому настроению. Слякоть и туман. Руслан, пряча от рыночных глаза, (Смотрите, смотрите, стукач ментовский пришел!) дотащился до склада, устроенного в пустом металлическом контейнере, получил разборный столик-лоток, баул с ширпотребом и занял свое законное место в третьем ряду. Товар принадлежал отставному ракетчику, привозившему его на рынок на старой «Ниве». Торговых точек у бывшего офицера имелось несколько, сам он не торговал, нанимая специально обученных людей, вроде Руслана. Естественно, торговля шла без кассовых аппаратов, и в случае визита налоговиков, всю вину на себя должен был брать продавец, а не хозяин. Таковы условия трудового договора. Впрочем, обо всех визитах ракетчик знал заранее, и стычек с фискальными органами у Руслана пока не происходило. Произошло с другими, зар-р-раза!

Он небрежно высыпал товар на столик, хотя обычно аккуратно раскладывал, сел на ящик из-под картошки, хотя обычно стоял, воткнул дежурную табличку «Скидки» и, словно отходную молитву забормотал рекламную песню, хотя обычно зазывал покупателей громче российского соловья Баскова. Ему казалось, что все уже знают о его договоре с оперуполномоченным и смотрят на него с презрением и отвращением, как на позор нации. Сейчас подойдут, плюнут в глаза и перевернут лоток…

«Батарейки, скотч, фонарики, фумигаторы. Дешево, скидки…»

Тьфу, тьфу, пока не плюют… Пухлая тетка долго пытала, какие батарейки подойдут к ее телевизионному пульту, толстые или тонкие? «Которые дороже», – мрачно буркнул Руслан, протянув ей пальчики «Дюрасел».

Таймер тикал… Вчера Руслан не работал, хотя стоило бы. Но по воскресеньям на его место хозяин ставил какого-то родственника студента, чтоб тот имел возможность поднять материальный уровень в свободное от лекций время. До назначенного времени оставалось менее полутора суток. И вряд ли стоит надеяться, что кто-то подойдет и предложит на продажу «Муху» или пистолет имени Макарова.

«Батарейки, скотч, фонарики, фумигаторы… Возможен выгодный обмен на оружие и боеприпасы…»

Может, и правда повесить на грудь табличку «Куплю ствол. Дорого». Вон, ходят же по рынку мужики, скупают ворованные сотовые телефоны и особо не тихарятся. Самому подходить и спрашивать? Не продадут. Я здесь всего третью неделю, человек новый, как следует не изученный. Поэтому не продадут.

Единственным, с кем Руслан успел сойтись на рынке поближе, был парень из его школы, стряпавший в ларьке восточные угощения – хычины, шаверму и чебуреки. Звали его Фаррух, он жил в Питере с рождения. Его отец, узбек по национальности, в студенчестве женился на русской сокурснице, благодаря чему получил распределение и прописку в Ленинграде. Первенца окрестили в честь Фредди Меркьюри, чье родное имя, как известно, было Фаррух. Папаша в молодости фанател от «Queen». (А сыну – отдувайся! Не могли, блин, хотя бы Федей назвать!) Младшей сестре повезло больше, ее нарекли русским именем. Отслужив срочную, Фаррух поступил в институт, но на третьем курсе бросил и теперь зарабатывал на жизнь высокой кухней в ларьке. Благодаря восточной внешности он регулярно становился жертвой милицейских рейдов антитеррористической направленности. Приходилось откупаться шавермой, хотя от террора Фаррух был так же далек, как Фредди Меркьюри от выпечки лепешек. Жил он сейчас у молодой жены, на другом конце города, каждое утро приезжая к рынку на «восьмерке» пенсионного возраста, купленной в долг.

Когда-то судьба свела Руслана с Фаррухом на беговой дорожке. Оба вышли в финал школьной спартакиады. Фаррух прибежал к финишу вторым, Руслан третьим с разницей в секунду, которую победитель украл у соперника, незаметно подтолкнув того на повороте. Золотую медаль завоевал один отличник, впоследствии плотно севший на иглу. Устроившись на рынок, Руслан договорился с сыном Востока насчет обедов со скидкой. Обедал шавермой, запивал чаем и грелся в его кухне-ларьке. До сих пор не отравился.

Руслан опять взглянул на китайский будильник, стоящий на лотке. Фаррух открывает свою ресторацию в одиннадцать, то есть через пол часа. Рискнуть или нет? Ведь однокашник наверное сядет в тюрьму тоже, как посредник… А он парень нормальный, хоть и подтолкнул его тогда, во время забега.

Как и Антон Сергеевич, Руслан в особо ответственных случаях полагался на подброшенную монетку. Будущее восточного друга решил жребий. Выпал орел… Извини, брат Фредди, это обстоятельства. Ничего личного…

Чтобы не вызывать лишних подозрений, Руслан отправился к нему не в одиннадцать, а как обычно, в обеденный перерыв. Фаррух сразу заметил перемену в настроении постоянного клиента.

– Случилось чего?

– Приятеля вчера встретил с бывшей работы. Посидели немного. Теперь башня как из танка подбитая. Еле стою.

– Хочешь бульончика? Бараний, свежий. Все пройдет.

– А барашек твой не мяукал, случайно?

– Старая подколка – не подколка, – угрюмо парировал кулинар, – я если и захочу сэкономить, то обойдусь без кошатины. Собачье мясо гораздо мягче и безопасней. Ну что, наливать?

– Валяй.

Фаррух зачерпнул из небольшой кастрюли немного кипящего бульона, налил в пластиковый стаканчик и протянул продавцу.

– Не обожгись.

Фаррух сегодня тоже не радовал обычными шутками-прибаутками, словно предчувствовал скорые перемены в судьбе. А, может, просто был не в настроении в связи с поганой погодой, понедельником и отсутствием клиентов. Руслан не интересовался.

Как перейти к больной теме, он представлял плохо, хотя прикидывал это в течение последнего часа. Спрашивать в лоб не решался, Фаррух сразу догадается, что дело не чисто, ведь Руслан никогда не был связан с теми, кто мешает нам жить. Зачем тогда понадобится ствол?

Выход подсказал небольшой черно-белый телевизор, укрепленный в ларьке под потолком.

«В Петербурге продолжается операция «Арсенал», направленная на выявление фактов незаконного оборота оружия и боеприпасов. Сегодня при въезде в город сотрудники ГИБДД задержали «Жигули», принадлежащие уроженцу Грузии. В машине обнаружены две тротиловые шашки и охотничья винтовка, на которую не имелось разрешения. Задержанный проверяется на причастность к террористической деятельности…»

На фоне голоса диктора несчастный грузин с синяком под глазом что-то объяснял людям в черном, жестами изображая охотника, целящегося в летящих уток.

– Попал мужик, – сочувственно прокомментировал Фаррух, – съездил на охотку. Бумага-то на ружье наверняка есть, просто не нашли. А с шашками не повезло. Хрен теперь докажешь, что ты не ваххабит, а честный браконьер.

– Кстати, слушай-ка, – вполголоса приступил к делу Руслан, поставив стакан с недопитым бульоном, – приятель мой, ну с которым вчера бухали, одну вещь попросил…

Он сделал паузу, по шпионски выглянул в окошко, словно опасаясь вражеских лазутчиков, потом приглушил звук телевизора и пристально посмотрел на кулинара, строгавшего висящее на вертеле жареное мясо.

– Фаррух, только между нами…

– Клянусь шавермой.

– Короче, он спрашивал, где можно ствол купить? Карабин, или Калаш. А лучше и то и другое. Желательно с оптикой. Я в этом деле не «копенгаген», может, ты что посоветуешь? С деньгами не обидит, он мужик богатый.

– А зачем ему ствол? – Фаррух тут же положил нож и повернулся к Руслану.

– Сказал – бате в деревню хочет отвезти, мол, волки появились, коз дерут.

Версию Руслан родил на ходу.

– Так пусть ружье купит. Вон они, в любом охотничьем магазине висят. И с оптикой и без.

– Я ему тоже предложил. Но с ружьем, якобы, заморочек много. В общество охотников надо вступать, кучу справок собирать, а бате некогда. Да и Калаш надежней ружья. Мне, если честно по барабану, для чего ему ствол. Просто заработать можно. Долларов по пятьдесят срубим – уже хлеб. У тебя никого нет на примете?

– Приятель то твой, не киллер, часом? – без тени иронии уточнил Фаррух.

– Да ну! Обычный коммерс. Сантехникой торгует. На него самого два раза покушались.

«Унитаз у него в ментовке поменять бы не мешало, в такой нужду стыдно справлять».

– На обычных коммерсов не покушаются.

– Сейчас на всех покушаются. Слово не так скажи и лови лимонку. Короче, не переживай особо. Хочет человек ствол и пускай хочет. Не мы ж из ствола стрелять будем.

Фаррух снова взял нож, почесал им за ухом и вполне резонно спросил:

– А ты не боишься потом вместе с ним на нары сесть? Или думаешь, он молчать будет, у кого ствол купил?

– А зачем ему меня сдавать? На крайняк скажет – нашел… Но если не хочешь вписываться – Бога ради. Я на всякий случай у тебя спросил. Вдруг, кто автомат предлагал?

– Да, каждый день приносят… Отбоя нет. У меня что, приемный пункт оружия?

– Ну, смотри, нет, так нет.

Видя, что Фаррух не особо воодушевлен предложением, Руслан решил прекратить торги, допил бульон и поднялся с табурета.

– Погоди, – вдруг притормозил его кулинар, – вспомнил…

Это было уже интересней. Руслан не ожидал поклевки на безрыбье. Он вернулся на прежнее место.

– Есть у меня один знакомый, можно потолковать… За сколько твой друг купить хочет?

– Я, по правде говоря, и не спросил, – растерялся Руслан, – сказал, дорого. Но мы по любому за посредничество по полташке слупим. А там пускай сами договариваются.

– Ладно, я предложу ему… Правда, не уверен, что он продаст. Вон, сам видишь, что творится, – Фаррух кивнул на беззвучный экран, где грузин по-прежнему объяснялся с людьми в черном.

– Предложи, предложи… Согласится – сведем их, пускай торгуются Ты, главное, не тяни с этим, ему ствол срочно нужен. Через пару дней.

– Что, так волки одолели?

– Наверное. Последняя коза осталась.

Руслан встал, включил у телевизора звук.

«… Возбуждено уголовное дело. В эфире «Мир криминала». Оставайтесь с нами».

– Бывай. Спасибо за бульон.

– А шаверму-то будешь?

– Аппетита нет.

***

Едва Руслан скрылся за рядами лотков, Фаррух повесил на амбразуру ларька табличку «Закрыто по техническим причинам», погасил газовую горелку, достал из куртки потертый древний «Эрикссон» и набрал номер.

– Алло. Павел Григорьевич? Это Фаррух, помните?… У меня есть кое-что для вас… Куда? Понял. Хорошо. Выезжаю.

Фаррух убрал мобильник и довольно потер руками. Как вовремя Руслан зашел к нему. И не просто зашел, а именно с тем, чем нужно. Словно, знал.

Он снял белый фартук, усеянный жирными пятнами, набросил куртку, выключил телевизор, запер ларек и, словно на крыльях полетел к припаркованной возле центрального входа машине. Прикинул, что, с учетом пробок вернется обратно через два часа, не раньше. Хозяин ларька, конечно, накатит, где это он шлялся в рабочее время, может даже оштрафует, но ничего… Штраф отработаю.

До назначенной встречи оставалось всего минут пятьдесят, ехать же предстояло далековато, поэтому Фаррух, не прогревая машину, включил подсос и нагло вклинился в плотный транспортный поток.

Павел Григорьевич человек серьезный, занятой, опоздаешь хоть на минуту, ждать не будет. Быстрее, быстрее… Эй, коза на «Шкоде», возьми вправо! Не умеешь ездить, не покупай права!

Неужели, сегодня все закончится? Ведь он обещал…

…А началось все два дня назад, в пятницу, когда Фаррух возвращался с автостоянки домой, неся в правой руке сумку с сэкономленным мясом, а за брючным ремнем кулинарный нож-тесак, длиной с берцовую кость. Нож он воткнул за ремень не как национальное украшение, а для самообороны. На всякий случай. Накануне сторож стоянки предупредил, что какие-то бойцы грабят возвращающийся со стоянки народ. Уже четыре случая. Вот Фаррух и решил не рисковать, захватив из ларька орудие производства, которым строгал мясо для шавермы. Одного вида такой штучки хватит любому грабителю, чтобы выкинуть из головы всякие мысли о преступной наживе. Практически, кинжал, только без ножен.

Грабители в тот вечер восточному кулинару не повстречались. Повстречался бдительная бригада бойцов ОМОНа, состоявшая из двух сержантов и одного старшины. Фаррух, как лицо нехарактерной национальности был остановлен, тщательно досмотрен и препровожден в ближайший отдел милиции за незаконное ношение холодного оружия. Доводы, что это не оружие, а рабочий инструмент, краснознаменных милиционеров не убеждали, а наоборот, раздражали, поэтому Фаррух лишился мяса и приобрел крупный синяк на филейной части.

В милиции с Фаррухом разбирался не абы кто, а большой человек из Главка, специально присланный в район для наблюдения за ходом операции «Арсенал». Павел Григорьевич из управления криминальной милиции. Старший лейтенант, старший оперуполномоченный. Лет двадцать пять на вид. Круглый, как мишка Гамми, суровый с лица, как громовержец Юпитер. Восседал он на троне в кабинете начальника и лично разбирался с задержанными подонками, перекатывая между пухлыми пальцами складной мобильный телефон.

Ссылки Фарруха на самооборону разбивались о его гранитную мину, как куриные яйца о сковородку.

– Где взял нож?

– Говорю ж, в ларьке… Я им мясо шинкую для шавермы.

– А, может, ты еще кого шинкуешь? Ножик-то богатый, человека насквозь прошьет… В ларьке он откуда взялся?

– На рынке купил. В хозтоварах. Рублей за триста, кажется. Он удобный, главное лезвие тяжелое, рубить легко.

– А торпеды с ядерными боеголовками в ваших хозтоварах не продаются? Короче, сколько ходок за душой?

– Чего?

– Не чего, а что, кишлак… Судимостей?

– Нисколько…

– Тогда с почином.

Павел Григорьевич достал из стола замусоленный уголовный кодекс и, открыв его на нужной странице, положил перед Фаррухом.

– Читай вслух. Вот здесь. Если умеешь.

Фаррух прочитал. Незаконное ношение холодного оружия. До двух лет со штрафом. Если оружие не является принадлежностью национального костюма или не связано с охотничьим промыслом. Его нож, увы, не являлся ни тем, ни другим.

– Ты кто по национальности? Не чечен?

– Мама русская, а папа…

– Юрист, – весело закончил Павел Григорьевич, – слушай сюда, юрист. Статью ты заработал серьезную, а с учетом напряженной обстановки на Северном Кавказе, вообще тяжкую.

При чем здесь Северный Кавказ, Фаррух не понял, однако возражать не стал, помня о синяке.

– Но есть вариант. Ты помогаешь мне, я помогаю тебе.

– Мяса хотите? Без вопро…

– Какое еще, на хрен, мясо? Информация мне нужна. Ценная… Усек или объяснить?

– Объяснить.

Павел Григорьевич объяснил. Хочешь дальше кулинарить в ларьке, а не на зоне, ищи замену. Того, кто вместо тебя пойдет отбывать заслуженное наказание. Желательно по еще более серьезной статье. Одним словом, сдавай кого-нибудь, внося тем самым личный вклад в дело борьбы с преступностью. Тебе нравится преступность? Нет. Вот и вноси. «Что значит, стукач? Не стукач, а помощник с активной жизненной позицией. Весь мир на этом стоит, и ничего лучшего пока никто не придумал».

«…Сроку у тебя ровно четыре дня, потом, увы, придется заштамповать материал. А пока, так и быть попридержу. Нравишься ты мне, черноголовый. Держи телефон. Будет чего рассказать, сразу звони. Время пошло. Следующий…»

Сдавать Фарруху было некого, кроме хозяина, укрывавшего налоги, да жены, катавшейся в метро по чужому проездному билету. А единственным источником информации о криминальной жизни Питера служил телевизор в ларьке.

На другой день Фаррух купил в тех же хозтоварах новый нож и полностью положился на волю рока. Ничего другого не оставалось. Будь, что будет. Захочет Аллах разрулить ситуацию – разрулит. А не захочет, придется валить лес.

Аллах разрулил, прислав в ларек Руслана. Тема с автоматом, на взгляд Фарруха перевешивала его ножик, Павел Григорьевич должен заинтересоваться.

Правда, под раздачу попадут Руслан и его приятель. Это, наверное, не очень хорошо. Но таковы обстоятельства. Прости, Руслан, ничего личного…

Встречу Павел Григорьевич назначил в центре города, в Таврическом саду, возле площадки аттракционов. Ему так удобнее, это рядом с Управой. Фарруху тоже – не нарвешься на знакомое лицо.

Окатив влюбленную парочку водой из широкой лужи, он свернул на Таврическую улицу и через две минуты вылезал из машины. Павел Григорьевич стоял возле Пещеры ужасов и с интересом наблюдал за детишками, выезжающими на тележках из темноты. Пока еще не врезали морозы, аттракционы развлекали детвору. Наверное, ему тоже хотелось прокатиться, но он был на службе.

– Здравствуйте, Павел Григорьевич.

– Здравствуй, юрист. Ну, чем порадуешь?… Погоди-ка, пойдем лучше в парк, а то здесь суетно.

Он указал на пустынную аллею, убегающую в глубину парка.

– В общем, так, – накинув капюшон, начал Фаррух, когда они остались без свидетелей, – есть у меня знакомый, в школе вместе учились. Русланом звать.

– Тоже юрист? – перебил старший оперуполномоченный.

– Нет, вроде русский.

– Ну-ну, продолжай.

Фаррух в ярких красках пересказал о просьбе Руслана, напустив при этом таинственности для придания своей информации дополнительного веса.

– Руслан, правда, не сказал, что это за приятель, но намекнул, что человек серьезный. Три раза, якобы, его убрать пытались.

– Откуда убрать?

– Ну, это – убить.

– Так и говори по-русски – замочить. Он братан, что ли?

– Наверное, раз стволы понадобились. С оптикой. А, может, даже и киллер, – смело предположил Фаррух, – ну, сами посудите, какие волки, какие козы?

– У братвы оружие всегда есть.

– Значит, он не братан, а просто замышляет что-то. Мало ли зачем ствол? Самое главное, оружие ему нужно срочно, через два дня.

– А сам Руслан что за фрукт? Судимый?

– Может и судимый. Он не рассказывал. Сейчас ширпотребом на рынке торгует, ко мне за шавермой заходит.

– Слушай, а ты не гонишь, часом? – прищурив оперативный глаз, уточнил Павел Григорьевич, – чтоб со статьи соскочить. Имей в виду, пока информацию не проверим, никакой амнистии.

– Да не вру я! – Фаррух саданул кулаком по сердцу, – хоть сегодня стрелку забью! Какой мне смысл врать?!

– Ладно, – успокоил его старший лейтенант, – займемся твоим Русланом. Если выяснится, что ты не братан, а честный фра…, мужик, так и быть, гуляй.

– Спасибо…

– Не за что. Сделаем так. Я доложу руководству, потом перезвоню тебе, скажу, где забить стрелку. Давай номер.

Фаррух продиктовал, Павел Григорьевич занес номер в свой мобильник.

– Фамилию этого приятеля Руслан не называл?

– Даже имени.

– А чем занимается?

– Вроде сантехникой торгует. Они с Русланом вместе когда то работали.

– Где?

– Извините, – виновато развел руками Фаррух, – не спросил.

– Да, разведчик из тебя неважнецкий. Но все равно, я сразу понял, что ты парень неплохой. Правильный. Возвращайся на рынок и жди звонка. Мне через парк ближе.

Не простившись, старший оперуполномоченный свернул на аллею, ведущую в сторону Суворовского проспекта, где возвышалось здание Управления милиции, переехавшее из знаменитого Большого дома, оккупированного нынче одними чекистами.

Фаррух постоял немного, глядя ему вслед, затем довольно потер руками, прошептал неродное, английское «Йес» и вернулся к машине.

Погода улучшалась.

***

Павел Григорьевич не сразу вернулся в Управу, по пути завернул в кафе «911» и угостился обедом. Заведение, разумеется, носило другое название, но в среде сотрудников Главка именовалось не иначе как «Служба спасения» или «911». Именно здесь можно было спастись от сушняка, иногда мучавшего по утрам некоторых из упомянутых сотрудников. Кафе открывало двери аж в девять утра, за полчаса до сходок у руководства. Иногда в это время здесь случался аншлаг, особенно после выходных или праздников. Поэтому хозяин «Службы спасения» предоставлял бойцам незримого фронта крупную скидку как постоянным клиентам и просто хорошим людям, к которым всегда можно обратиться за подмогой в случае возникновения нестандартных ситуаций. Точнее, они предложили обращаться сами. А отказать хозяин не рискнул.

«Надо же, как удачно все получилось, – думал старший оперуполномоченный, поглощая ромштекс, – я на этого узбека и не рассчитывал. Так, взял на понт с этим ножом, а он и поверил».

Дело в том, что Павел Григорьевич подсунул кулинару устаревший кодекс, и что за ношения ножа теперь грозит только штраф, тот даже не подозревал. Да и вряд ли этот нож эксперты признали бы холодным оружием. Как-то раз они признали действующий пулемет «Максим» предметом хозяйственно-бытового назначения, а вовсе не тем, чем он является на самом деле. Пулемет изъяли в загородном доме одного видного предпринимателя. Тот любил, выставив его в окошко второго этажа, охотится на ворон, подбивая их на лету длинными очередями.

«Теперь вопрос, – продолжал размышлять Павел Григорьевич, перейдя к кофе, – стоит ли докладывать руководству или лучше отличиться самому? А то ведь потом все заслуги шеф присвоит себе, а про сотрудника, добывшего ценную информацию, никто и не вспомнит, оставив без поощрения. К тому же надо завоевывать авторитет в отделе, дабы не считали, что напрасно жую оперативный ромштекс».

Павел Григорьевич служил в Управе второй месяц, до этого полгода отработав в районе. Срок вполне подходящий, чтобы пойти на повышение в Главк. И теперь необходимо доказать, что с повышением не погорячились, что он умеет грамотно работать, а не только писать всякие справки. А то начальник каждое утро пилит – где информация, где информация? Когда будут реальные результаты?

А информация крайне заманчивая, если узбек его не разводит. Но не похоже, чтобы разводил… Некоему человеку срочно понадобилось оружие. Подразумевается, что он собирается из него стрелять. И не просто по воронам.

Стало быть, говоря на оперском языке, человека надо работать. Глядишь, это и, правда, киллер. А повязать киллера с поличным – редкая удача, авторитет подскочит на пять пунктов вверх… Пресса, телевидение, автографы…

На днях Витек, точнее Виктор Романович – сосед по кабинету – рассказывал, как однажды вычислил убийцу по брошенному на месте преступления автомату. Автомат был модернизирован, а подобной модернизацией в городе занимался только один ухарь. Чтобы и дальше имел возможность модернизировать, ухарь честно прошептал, кому продал автомат…

Пожалуй, стоит посоветоваться с Витьком, а начальству пока не докладывать. Он опер опытный, второй год в Управе, а в ментуру вообще еще до перестройки пришел. Пороху понюхал. Плохого не посоветует.

Разобравшись с кофе, Павел Григорьевич прижал чашкой пару десятирублевых купюр, и, не дожидаясь, пока принесут сдачу, покинул «Службу спасения».

Опытный Виктор Романович находился на рабочем месте, подшивая отчеты о проведении операции «Арсенал», пришедшие из райотделов. Райотделы отчитывались вяло, приходилось по несколько раз в день звонить местным начальникам и угрожать расправой и проверками.

Выслушав молодого коллегу, Виктор Романович сам задал вопрос.

– И как ты бы поступил?

– Ну, если по-простому, – деловито начал Павел Григорьевич, – можно продать ствол и тут же ласты орлу закрутить.

– Интересно, и чей же ствол ты собираешься продавать?

– Да вон, в оружейке возьмем под расписку, – простодушно ответил новобранец Главка, – или свой «Макарыч».

– И как это будет выглядеть в суде? – по-наставнически улыбаясь, спросил Виктор Романович, – оперуполномоченный предложил на продажу свой собственный пистолет и задержал покупателя. С таким же успехом можно дать объявление о продаже наркоты, а потом ловить всех отозвавшихся. Не прокатит. Провокация, мой юный друг, провокация… Сядем все.

Павел Григорьевич растерянно уставился на старшего товарища.

– Кажется, у тебя есть второй, более сложный вариант, – напомнил тот.

– Да… Можно продать ствол и сесть человеку на хвост. Пару дней походить и посмотреть, кого он валить собирается.

– С точки зрения теории, предложение более разумное, нежели первое. Но практика… Кто за ним ходить будет? Специально обученных людей не дадут, на них запись на месяц вперед, а мы на своих двоих долго не находим. Либо нас срисуют, либо мы их потеряем. Поверь мне, доказано на практике.

– И чего ж делать? – окончательно расстроился Павел Григорьевич, предчувствуя, что все труды уйдут коту под хвост, авторитет не поднимется, а телевидение не приедет.

– Ладно, так и быть, помогу. Практически безвозмездно. Полянка в «Службе спасения» не в счет.

– Без вопросов.

Виктор Романович поднялся из-за стола, размял уставшую от писанины руку и подошел к старому дивану, обитому черным потрескавшимся дерматином. Подняв сидение, он извлек толстый рулон. Это была трехметровая карта бывшего СССР, года-то украшавшая стену кабинета еще в старом Большом доме. Развернув карту, оперативник достал из нее древнюю трехлинейку имени Мосина времен первой мировой, с украшением на прикладе в виде семи зазубрин, свидетельствующих, что минимум семеро несчастных пали замертво от ее пуль.

Несмотря на почтенный возраст, винтовка была в хорошем состоянии, даже в смазке. Тут же, в рулоне, в небольшой металлической коробочке из-под индийского чая со слонами хранились десятка два патронов.

Виктор Романович передернул затвор, лихо вскинул винтовку к плечу и прицелился в окно, выходившее прямо на Смольный.

– По врагам революции залпом – огонь!

Звонко щелкнул курок.

– Отличная вещь, – погладил приклад оперативник, – сноса нет. Кабана валит наповал.

– Откуда она у тебя?

– Дедок один принес. Помнишь, по городу клич бросили, чтоб народ бесхозное оружие сдавал? Даже деньги предлагали. По сотне за единицу.

– Помню. Нам в отдел тоже приносили. Один умалишенный археолог штук пять противотанковых мин в рюкзаке приволок. Откопал в Синявино. Весь отдел чуть не разнес.

– Вот и дедок сдал. Прямо сюда притащил. Якобы, от папаши героического осталась. Басмача, наверное. Дедок одинокий, боялся, что после смерти винтарь к плохим людям попадет, и решил отдать хорошим. То есть – нам. Никаких документов на игрушку, конечно не имелось. А я тогда как раз дежурил. Принял, протокол составил, стольник деду вручил и предложил поискать дома еще чего-нибудь полезное. Сначала хотел шефу доложить, а потом прикинул – вещь отличная, патроны есть, на охоту можно ходить, да и вообще всегда пригодится по нынешним временам. Где ты такую прелесть за сто рублей купишь? Протокол порвал, винтовочку в диван спрятал. Держи, – Виктор Романович протянул оружие соратнику по борьбе.

Тот принял дар, тоже прицелился в окошко, затем повесил на плечо.

– А зачем она мне?

– Не тормози… Она нигде не числится, можно смело продавать.

– По-настоящему?

– Опять тормозишь… Гляди, колодки тормозные сносишь раньше срока. Конечно, по-настоящему! Объясняю на пальчиках, – Виктор Романович растопырил пятерню, словно павлин хвост, – забиваешь стрелу, встречаешься с этим продавцом, впариваешь винтарь, а через метров двести я его торможу, якобы случайно. Все, кайло в руки он уже заработал. Тебя он не знает, поэтому пускай что хочет, то и грузит. А дальше я буду с ним работать. И кто он такой посмотрю, и зачем ему волына, поинтересуюсь. С пристрастием. Никуда не денется, скажет. Правда, тебе до конца комбинации придется посидеть в другом кабинете или взять больничный. Засветишься перед ним здесь, все – явки провалены.

– А если он откажется покупать ружье? Ему ж автомат нужен.

– Так ты убеди! И цену то не заряжай сверх меры. Но и не продешеви. Тысяч за десять, так и быть, соглашайся. Захочет проверить, пожалуйста, пусть пальнет. А ружьецо в иных случаях получше автомата будет. Ежели, например, с чердака кого шлепнуть, в самый раз. Оптику на рынке покупаешь, и Бог в помощь… Да, самое главное. Ты не просто так продавай, а постарайся уточнить, зачем винтовочка понадобилась, для кого. И кто вы, ребята, вообще, такие… Только аккуратно, не проколись.

– Так, может, ты пойдешь?

– А ты их сумеешь после расколоть? То-то же… Ничего, справишься. Все-таки второй месяц в Главке.

– Погоди, – спохватился Павел Григорьевич, – но ведь винтовку ты себе обратно уже не вернешь… Она ж как вещдок пойдет. А как же охота, кабан?

– Чего не сделаешь ради долга, – тяжело вздохнул Виктор Романович, будто ставил на кон последнюю фишку.

– Не понял, кому ты задолжал?

– Я про другой долг. Единственный и неповторимый. Поэтому и говорю – не продешеви. Не так обидно будет. А на охоту я б с ней все равно не смог ходить. Нарвешься в лесу вместо кабана на УСБэшника[2], объясняйся потом, что случайно во мху ствол нашел и шел сдавать в ближайший отдел.

– А шефу докладывать будем? – с оттенком досады, что победу придется разделить одну на всех, уточнил старший оперуполномоченный.

– Придется. Тут не скроешь. Во-первых, люди понадобятся для задержания, человек пять минимум, во-вторых, он и так узнает. Если уже не узнал, – Виктор Романович подозрительно скосился на верхний угол кабинета и перешел на низкие частоты, – насчет ружья скажем ему, что взяли у экспертов бесхозное. У них такого добра навалом, хоть банду лесную формируй.

– А деньги?

– Что, деньги?

– К делу прикладывать придется.

– Ну и приложим!… Тысячу. Ты ж не говори, за сколько ее на самом деле толкнул. Штука и все тут! Короче, это самый реальный план. Все остальное – порожняк. Звони своему узбеку, пусть назначает встречу. Где-нибудь в пригороде.

Виктор Романович сделал пару шагов к висевшей на стене карте Санкт-Петербурга и окрестностей, ткнул пальцем.

– Вот здесь, в Кронштадте. Константиновский форт. Лучшего места и не придумаешь. И народу никого, пострелять можно, и спрятаться есть где, и дорога одна оттуда ведет, задерживать проще. Я туда на шашлыки с мужиками ездил. И с девчонками. Славно угостились.

– Далековато.

– А ты предлагаешь в Летнем саду? Или на Дворцовой? А потом, ты ж туда не на маршрутке поедешь. Возьмем у знакомой братвы «Мерина».

– А дадут?

– Не дадут – отключим газ… В первый раз, что ли?

– Ладно… Но я сначала бумаги оформлю, что информация моя.

– Не бойся, без премии не останешься. Народ у нас порядочный, на чужое не претендует.

– Узбека «отставлять»[3] будем?

– А как вы договаривались?

– Никак. Он кого-нибудь сдает, я выкидываю материал.

– Ну, раз никак, пускай сам себя отставляет. В конце концов, не фиг ножи с собой таскать. Вот если б ты пообещал, тогда б пришлось голову поломать.

– Я просто думаю, может его еще на крючке подержать? Глядишь, опять кого-нибудь сдаст.

– Не стоит. Компромат это прекрасно, но лучше, когда человек помогает нам от чистого сердца, а не по принуждению. Даже если он абсолютно здоров…

***

Мобильник запиликал, когда Фаррух вынимал из духовки очередной чебурек с бараниной, разогретый для мускулистого VIP – клиента, обеспечивавшего на рынке свободу торговли за дополнительную плату. Вежливо сунув чебурек в амбразуру, Фаррух захлопнул ее створкой и включил телефон.

– Алло…

– Это Павел Григорьевич, – суровый голос вырывался из трубки с такой силой, что Фаррух невольно спрятался под прилавок, опасаясь, что его услышат на улице.

– Да, да, слушаю, Павел Григорьевич…

– Короче. Беги сейчас к своему Руслану. Пускай передаст приятелю, что завтра в два его будут ждать в Кронштадте, возле Константиновского форта. Могут приехать вдвоем, но не больше. Наш человек будет на черном «Мерседесе». Товар – ружье. Не охотничье. В отличном состоянии. О цене договоримся на месте. Все понял?

– Да, да…. В два, в Кронштадте.

– Молодец. Если все пройдет нормально, обо мне можешь забыть. Но ножик я тебе не верну, извини…

«Да ничего, я уже новый купил»! – Фаррух хотел успокоить Павла Романовича, но вовремя спохватился и просто попрощался.

Нажав отбой, он прямо в фартуке пулей выскочил из ларька, словно тот был заминирован. Двух минут хватило, чтобы домчаться до лотка Руслана. Продавец ширпотребом скучал, сидя на ящике, точно роденовский мыслитель. Правая рука на левом колене. Увидев Фарруха, он быстро поднялся и принялся рекламировать товар. Конспирация – залог победы.

– Батарейки, фумигаторы, скотч…

– Отойдем на пару слов, – шепнул восточный кулинар.

Руслан в темпе прикрыл товар куском полиэтилена, положил сверху картонку с надписью «Отошел» и оставил рабочее место. Оба, зачем-то озираясь по сторонам и делая вид, что не знакомы, покинули территорию рынка и остановились возле цветущей мусорной свалки, в недрах которой копался клошар, добывая полезные ископаемые.

– В общем, так, – в полголоса начал Фаррух, вскользь бросая опасливый взгляд на клошара, – поспрашивал я народ. Есть у одного мужика волына. Готов продать.

– Что за пушка?

– Винтарь. Не охотничий… Снайперский, – чуть помолчав, добавил от себя кулинар. Классная вещь, в отличном состоянии. Недорого отдаст.

– Сколько? – по-деловому спросил Руслан, будто сам собирался покупать оружие.

– Не знаю, но сказал, что договорятся. Но денег, наверное, лучше с запасом брать.

Фаррух назвал место, время и условия встречи.

– А звать-то как человека? – уточнил Руслан.

– Я забыл спросить… Да какая разница. Черный «мерин» увидите, значит, это он.

– Я ж сам не потащусь. Чего я там забыл? Мне торговать надо, а то шеф быстро замену найдет.

– А кто нашу долю заберет за посредничество? – вспомнил бдительный Фаррух, ни столько из-за денег, сколько для отвода от себя подозрений. Он прекрасно понимал, что покупатель вряд ли останется на свободе.

– После работы встречусь, да заберу. Послезавтра тебе занесу.

– По пятьдесят баксов, как договорились? Ага?

– Ага, – нехотя кивнул Руслан.

– А приятель тебя не кинет? Заберет, к примеру, ружье, а с баксами пошлет подальше.

– Не кинет. Он хороший…

Вернувшись на рабочее место, Руслан лихорадочно свалил в баул товар, сложил столик-лоток, сдал все это хозяйство на склад и помчался к ближайшему таксофону, сжимая в руке серую визитку. «Только бы застать Антона Сергеевича, только бы он не был на задании…»

Застал.

– Здравствуйте, Антон Сергеевич… Это Руслан. С холодильником. Помните?

– Узнал. И даже без холодильника. Чем порадуешь?

– Я сделал, что вы просили, – Руслан прикрыл трубку рукой, – насчет ствола.

– И что?

– Есть ствол… Могут продать.

– Я понял. Давай, приезжай, обсудим.

– Куда приезжать? К вам?

– Нет, в Русский музей. Конечно ко мне.

– А, может, лучше опять у спортшколы? – осторожный Руслан уже освоил некоторые азы конспиративной работы.

– Зачем? – удивился Антон Сергеевич и тут, видимо, догадавшись о терзаниях агента, пояснил, – если что, скажешь, за паспортом приходил. Сколько тебе времени надо на дорогу?

– Полчаса.

– Жду.

Когда минутная стрелка завершала тридцатый круг, Руслан переступил порог знакомого кабинета. Антон Сергеевич стоял у окна и взирал на открывавшийся городской пейзаж, словно Наполеон на Бородинское поле. Величественно и спокойно.

– Рассказывай, – он отошел от окна, запер дверь на ключ и присел к столу.

Руслан вдохновенно рассказал. Про Фредди-Фарруха и снайперскую винтовку, добавив напоследок немножко от себя.

– У них не только, якобы винтовка есть, но и автоматы. Серьезная команда.

– Молодец, – похвалил оперуполномоченный, – я ж говорил, главное – наступательность и инициатива.

Он достал из стола карту города, развернул и склонился над ней, как уже упомянутый Наполеон. Судя по жирным пятнам от снеди и круглыми следами от бутылок в районе Васильевского острова, карта служила в милиции скатертью-самобранкой.

– Кронштадт… Константиновский форт. Это где-то здесь. Отлично. Черный «мерин», значит?

– Да. В два часа, – напомнил Руслан.

– Сколько их приедет?

– Не знаю, но Фаррух сказал, чтобы с вашей стороны было не больше двух человек, – отрапортовал Руслан и тут же осторожно переспросил, – Антон Сергеевич, а он тоже сядет?

– Кто, Фаррух?… Смотря, что скажет продавец. Если он его сдаст, пойдет твой друг, как посредник, если, конечно, признается. Реальный срок за это он вряд ли получит, скорей всего условный.

– Да не друг он мне, так учились вместе.

– Ну, тем более, не переживай. А будут мучить угрызения, приходи ко мне, я тебя успокою и дам полную индульгенцию. Нигде в мире не считается зазорным сообщать властям о совершенном преступлении. Наоборот, почет и уважение. А как иначе бороться с преступностью? Это только наши демократы недодавленные верещат…

Проведя политинформацию, Антон Сергеевич сложил карту и встал из-за стола.

– Как ты меня представил?

– Коммерсантом. Сантехникой торгуете.

– Почему сантехникой? Нельзя было что-нибудь посерьезнее придумать?

– Но зато на вас покушались три раза.

– Уже легче. Ладно, я все понял. Будем работать.

– Антон Сергеевич, – с бесконечной тоской в глазах посмотрел на опера Руслан, – но, ведь, если вы возьмете Фарруха, он тоже скажет, кто его насчет ружья спрашивал? И я тоже под статью попаду.

– Вообще-то, ты и так под статьей, – с улыбкой напомнил Антон Сергеевич, на всякий случай. — А во вторых, давай сначала мы их возьмем, а после думать будем.

«Ага, вы то возьмете, а сидеть мне… Или, вообще, в могилу ложиться, тьфу-тьфу, не приведи Боже…»

– На крайний случай, стой в отказе – ничего Фарруху не предлагал, он на меня наговаривает. А мы особо допытываться и не будем.

– А откуда ж вы тогда про ружье узнали? – не успокаивался Руслан.

– Да мало ли… Кто-нибудь присутствовал при вашей встрече с Фаррухом?

– Нет!.. Хотя, погодите… Бомж какой-то в мусоре ковырялся.

– Ну и классно! А это мой человек. Услышал, стуканул, в смысле – сообщил. Я на всякий случай в Кронштадт приехал и действительно повязал торговцев оружия! И Фарруху ты так же объясни. Мол, сдала нас сволочь бездомная. В другой раз будем умнее… Где тебя завтра найти?

– На рынке буду. Как всегда.

– Хорошо, ступай.

Оперуполномоченный открыл дверь. Руслан поднялся со стула, натянул шапочку-петушок по самые глаза, но не уходил, а продолжал топтаться на месте, словно студент на экзамене, не знающий предмет и умоляющий профессора поставить ему тройку.

– Что еще? – чуть раздраженно спросил опер.

– Антон Сергеевич… А заява? Про холодильник… Вы обещали отдать.

– Я слово свое держу. Обещал – отдам. Завтра. После двух. Если все срастется.

– А если не срастется?

– Ну, тогда не отдам, – простодушно ответил Антон Сергеевич.

Выпустив завербованного Руслана через черный вход отдела, он сразу направился к заместителю начальника по оперативной работе, чтобы доложить ситуацию.

– Неплохо, неплохо, – похвалил шеф, потирая руки, – нам палочки к «Арсеналу» очень кстати. Меня этот Виктор Романович из Главка совсем замучил. А у нас кроме четырех патронов за всю неделю одни баранки. Может, у этих бойцов помимо ружьеца еще что-нибудь припрятано.

– Наверняка, – согласился Антон Сергеевич.

– Поэтому ты завтра не просто винтарь покупай, как пешка. А аккуратненько разведай, нет ли еще чего? Мол, готовы выложить круглую сумму. Если есть, перебивай стрелку. Пусть все привозят. Тогда и накроем. Согласен?

– Согласен. Кстати, насчет суммы. Они ж сначала деньги попросят показать, если не лохи.

– Попросят, – шеф снял трубку телефона, – сколько надо?

– Баксов пятьсот хотя бы.

Начальник уголовного розыска позвонил в службу безопасности коммерческого банка и договорился с каким-то Борюсиком о ссуде в пятьсот долларов сроком на два дня. «Серьезнейшая операция, срочно нужны деньги… Не боись, не пропьем…» Затем снова набрал номер и попросил какого-то Толика прислать ему завтра пятерых орлов. Потолковее и покрепче. В гражданской форме одежды, но с оружием. Предстоит силовое задержание в Кронштадте.

– Все, вопрос решен, – сказал он подчиненному, повесив трубку, – у нас своих людей мало, поэтому завтра к десяти подтянутся спецназовцы. По гражданке. Бери их и вперед. А сейчас дуй в банк на Садовой, найдешь Бориса Эльдаровича, это шеф службы безопасности. Он даст на пару дней пятьсот долларов. Меня завтра не будет, номерок к зубному. Но ты и сам справишься.

– Без проблем… На чем ехать?

– На катке! Ну, хоть это вы без меня можете решить?!

***

Константиновский форт города-острова Кронштадта представлял собой заброшенные и поросшие травой катакомбы с бойницами для орудий, выходившими на Финский залив. Местами своды форта обрушились и периодически продолжали обваливаться, что не мешало бездомной публике устраиваться здесь на ночлег в ненастную погоду. Форт давным-давно утратил свое стратегическое значение, в силу чего его не восстанавливали. А как памятник он был никому не интересен, разве что любителям истории, пытающихся найти в его подвалах следы ушедших веков.

Павел Григорьевич прибыл к его древним стенам первым, без одной минуты два. Как и договорились, на черном «Мерседесе» представительского класса. Прибыл не один, а в сопровождении личного водителя, в роли которого выступал хозяин машины, не рискнувший доверить дорогую иномарку ментам для всяких там операций. На Павле Григорьевиче была кожаная куртка цвета ночи, браслет 583-й пробы, взятый напрокат в отделе по борьбе с разбоями и настоящий швейцарский хронометр, одолженный непосредственным начальником. Голову украшала прическа новобранца, специально сделанная накануне для полной достоверности. Подкачали ботинки, которые могли выдать с потрохами. Фирменных раздобыть не удалось, пришлось ехать в собственных – китайских с предательски стоптанными каблуками. Оставалось надеяться, что покупатель не обратит на них внимания. Хотя Виктор Романович, притаившийся сейчас с группой захвата в старом строительном вагончике, оставшимся от строителей дамбы, предупредил, что в таких делах мелочей не бывает. Когда-то он чуть не погорел именно на ботинках. Лет пятнадцать назад, в эпоху тотального дефицита, встречался с братвой под видом уголовника по поводу продажи партии анаши, а ментовские, форменные боты с заклепками не снял. Потому как других у него просто не имелось. Придирчивая братва закосилась – не похож ты на нормального уркагана. Уважающий себя зек лучше босиком придет, чем в ментовских говнодавах. И стали плотно сжимать кольцо. От провала спас старый психологический прием. Виктор Романович со всего размаха врезал кулаком в челюсть старшему братку и заорал на всю улицу: «Ты, сохатый, когда порежешь с мое мусоров, тогда и будешь тявкать»! Братва одумалась, извинилась, анашу продала, за что и была жестоко наказана минутой позже… В общем, как говорит ментовская пословица – хочешь жить, умей внедряться.

Вспомнив эту историю, Павел Григорьевич испытал легкую тревогу. Как оно сегодня обернется? Вдруг, покупатель вместо денег достанет ствол, захотев получить винтовку безвозмездно? Успеть бы свой выхватить… Или врубится, что мент перед ним. Может, ему тоже в челюсть заехать, чтоб не сомневался? Для опера Главка это было первым серьезным внедрением в жизни. И не хотелось ударить лицом в кронштадтскую грязь.

В багажнике «Мерседеса» лежала винтовка Мосина, бережно завернутая в детское байковое одеяльце. Два главковских опера на всякий случай залегли на крыше форта, за гранитными валунами, чтобы иметь возможность контролировать «стрелку» и записывать ее на видеокамеру. Под курткой Павла Григорьевича пригрелись диктофон и табельный пистолет Макарова.

Но даже зоркий глаз опытного Павла Григорьевича не смог бы заметить засевших в темном и сыром нижнем этаже форта крепких парней, с гордостью говоривших про себя: «Спецназ – это не кучка педерастов, а люди с удивительной судьбой». Вот уже два с небольшим часа они незаметно наблюдали за оперативной обстановкой через амбразуры в основании стены. И едва заметив «Мерседес», передернули затворы и приготовились к атаке. Достаточно получить условный сигнал, чтобы они вырвались наружу и превратили машину вместе с хозяевами во вторсырье, не подлежащее восстановлению. Такие у них суровые нравы и обычаи. Такова их жизнь…

Ровно в два со стороны дамбы показалась черная точка. Она стремительно приближалась, пока не превратилась во внедорожник престижной марки «Лексус» с максимально тонированными стеклами. По одному этому можно судить, что люди на встречу прибыли серьезные, и даже как-то неловко будет предлагать им вместо снайперской винтовки доисторическую трехлинейку с зазубринами на прикладе. Но Павел Григорьевич решил не пасовать и продолжить игру. Он, в конце концов, тоже не на «Жигулях» приехал.

Джип плавно притормозил в пяти метрах от «Мерседеса». Не сразу, а чуть погодя распахнулась пассажирская дверь, и на Кронштадтские просторы вышел худощавый молодой человек, перенесший три покушения. Он, как и Павел Григорьевич таскал на своих плечах черную кожу, на голове ежика, на запястье массивный часовой механизм, а под мышкой пузатую барсетку. Одним словом, типичный торговец сантехникой. Правда, не очень вписывались в гардероб замшевые полуботинки. Придирчиво изучив внешние достоинства продавца, он удовлетворенно кивнул головой и сделал шаг вперед.

– Здорово, командир. Ты не от Фарруха?

– Я-то от Фарруха, а ты от кого?

– Из общества охотников и рыболовов.

Павел Григорьевич дружески улыбнулся, подошел к вновь прибывшему и протянул руку, засветив браслетик толщиной со шланг от пылесоса.

– Тогда здорово.

Господа крепко, по-братски пожали друг другу руки.

– Ну что, посмотрим игрушку? – предложил Антон Сергеевич. (А это был именно он, если вдруг кого-то ввели в заблуждение джип и барсетка).

– Без проблем, – Павел Григорьевич шагнул к багажнику «Мерседеса», – вещь, хоть и старинная, но на ходу. Можем проверить.

– Обязательно. Показывай.

Прежде чем нажать кнопку багажника, Павел Григорьевич деловито поинтересовался:

– У тебя бабосы то с собой? Чтоб зря не доставать.

– Они у меня всегда с собой.

Антон Сергеевич с ловкостью бывалого карманника извлек из барсетки несколько зеленых купюр, покрутил их перед носом торговца оружием и сунул обратно. После опустил руку в карман куртки, где дожидался своего часа пистолет имени того же инженера Макарова.

Убедившись в наличии у покупателя наличности, Павел Григорьевич окинул окрестность внимательным взором и, убедившись, что зевак в опасной близости нет, открыл багажник и бережно, словно младенца, распеленал винтовку.

– Ого! Ну, ты дал, брателло! Не из музея революции волына? – скривил губы торговец сантехникой.

– От хороших людей осталась, – пояснил Павел Григорьевич, взяв в руки оружие, – выкинуть, вроде жалко, вдруг кому пригодится?

– А больше ничего не осталось? От хороших людей? Посерьезней?

– Надо прикинуть. Может, и осталось. А тебе на хрена?

– Братишка, ты чего – Дядя Степа? У нас за такие вопросы заливное делают. Пакет на голову и в залив… Раз интересуюсь, значит надо.

– Ну, извини…

Павел Григорьевич огорчился, поняв, что слишком рано затеял разведку. Явно не хватило боевого опыта… «А сантехник парень интересный… Жаль, больше продать нечего, а то можно бы и поглубже внедриться».

– Маслята есть? – как всякий уважающий себя сантехник, спросил покупатель.

– Конечно. Двадцать штук. Родных.

Павел Григорьевич извлек из багажника коробку из-под чая. Винтовку он по-прежнему сжимал в правой руке, боясь оставить без присмотра.

– Тогда заряжай. Поглядим на боевые качества.

С этим вышел небольшой конфуз. Как заряжать трехлинейку Павел Григорьевич не знал, а спросить у Виктора Романовича накануне забыл. Он кое-как попытался засунуть патрон не в магазин, а прямо в ствол, патрон не засовывался, в итоге выпал из рук и затерялся в траве.

– Погудели вчера в бане, – принялся оправдываться опер-продавец, – пальцы не слушаются.

– Дай сюда…

Опер-покупатель решительно отобрал винтовку, зачерпнул из коробочки горсть патронов и быстро снарядил магазин. (Этому искусству он научился еще в школьном музее, где в стеклянном шкафу хранилась фронтовая винтовка с запаянным дулом, но действующим затвором. Говорят, впоследствии ее взяла на вооружение местная группировка, предварительно выкрав из музея и заменив дуло).

– А это чего? – указал он на зазубрины, – мне сказали, ствол чистый, не засвеченный.

– Да нормалек все, не дрейфь. Эти метки герой Советского Союза оставил. А героев на учет не ставят.

– Как сказать…

Антон Сергеевич посмотрел вокруг, прикидывая, где можно испытать оружие, не привлекая общественного внимания. Выбрал, изрытую выбоинами серую стену форта, выходившую на каменистый берег залива.

– Пойдем туда.

В пути они разговорились на бытовые темы.

– Как джипарь? Без проблем? – поинтересовался Павел Григорьевич, – а то мне «мерин» надоел, хочу поменять.

– Хорошая тачила… Правда, жрет много. Думаю «Ниссан» последний взять. С турбоподдувом.

Выйдя на берег, Антон Сергеевич уперся замшевым полуботинком в валун, передернул затвор, вскинул винтовку и, прицелившись в стену, выстелил. Стаи потревоженных чаек и ворон взмыли в воздух и закружили над заливом, боясь возвращаться на землю. Вновь зарядив оружие, он повторил выстрел, на сей раз держа ружье по-ковбойски, у бедра.

– Ничего бьет…

– Я ж говорил. Отличная вещь. Надежней «Калаша». Из нее еще мочить и мочить.

– А оптику сюда можно примастрячить?

– Сейчас все можно. А для чего оптика? Мушка же есть.

– Для меткости, – ухмыльнулся Антон Сергеевич, – и сколько ты за нее хочешь?

– Ну, за десять косых уступлю. Рублей, естественно… По себестоимости.

– Че-го? – вытаращился на него Антон Сергеевич, как мясорубка на кухонный комбайн, – за десять тонн эту рухлядь? Где ты такой прайс видел? Десять тонн новый «Калаш» стоит с двумя рожками!

– «Калаш» стоит полторы тонны баксов, – парировал подкованный Павел Григорьевич, раскорячивая пальцы, – так что я по-божески прошу.

– Не, братишвили, ты не прав, в натуре, – сложил «козу» в ответ Антон Сергеевич, – поимей совесть, скинь хотя бы штуку.

– Я не въехал… Ты «Ниссан» собираешься брать, а какую-то штуку жалко.

– Мне бабосы не с неба падают и не в окно залетают. Мне другое в окно залетает…

Антон Сергеевич потер небольшой шрам на правой щеке, намекая на осколочное ранение. На самом деле это был шрам от разрезанного фурункула, вскочившего как-то после неудачного бритья.

– Ну, ладно, – согласился продавец, – бери за девять.

– Другой базар.

Антон Сергеевич распахнул барсетку. Павел Григорьевич посильнее сжал рукоятку пистолета.

Но продавец не проявлял никаких признаков вероломства. Спокойно протянул три зеленых бумажки.

– Здесь как раз девять. По курсу.

Павел Григорьевич принял деньги, осмотрел и пощупал каждую купюру, убеждаясь, что это не фальшивки.

Разобравшись в товарно-денежных отношениях, оба вернулись к машинам.

– Тебя, вообще, звать то как? – вспомнил Павел Григорьевич.

– Андрюхой, – представился Антон Сергеевич.

– А я Паша, – опер Главка оказался более честным. Или менее опытным.

Они еще раз пожали друг другу руки, словно спортсмены, завершившие схватку.

– Слышь, Павлон, я не понял, у тебя еще что-нибудь есть?

– А что надо?

– «Калаши», «Макарычи». От «Тэтэхи» не откажусь.

Павел Григорьевич вновь пожалел, что продавать больше нечего, кроме пистолета, томящегося в руке. И что оперативную игру нельзя продолжить. А он еще ничего толком не узнал. Остается надеяться, что волкодав Виктор Романович вытрясет из этого ковбоя все, что нужно.

– Давай так сделаем, – предложил Павел Григорьевич, – оставь телефончик для связи, будет товар, дам знать.

– Без базара… Записывай…

Диктуя первый попавшийся в голову номер, Антон Сергеевич вытащил из барсетки носовой платок и громко высморкался. Это был условный сигнал к захвату. Хватит кривляться. «Арсенал» заканчивался завтра, и ждать звонка не имело смысла. Сейчас этот тюфяк все сам расскажет…

…Убирая авторучку, Павел Григорьевич увидел выскочивших из недр форта пятерых страшилищ и понял, что все-таки был прав. Покупатель пожалел трехсот баксов, решив забрать даром винтовку, а, возможно и «мерина». Опер Главка мгновенно оценил обстановку, успел по-голливудски отскочить за капот «Мерседеса» и выхватил боевое оружие, предусмотрительно снятое с предохранителя. Напарники, лежавшие наверху тоже выхватили. «Боюсь, придется стрелять. Их слишком много…»

И закипел бой…

И кипел очень долго…

Особенно жалко было водителей машин.

И, конечно, сами машины…

(Тех, кто собирается посмотреть поединок в записи, просим убавить звук телевизионного приемника. Для остальных после небольшой паузы сообщаем результат: … Ничья).

***

Фаррух протянул Руслану стаканчик с горячим чаем и взглянул на часы.

– Интересно, они встретились? Уже три часа.

– Должны, – кивнул Руслан, вытирая жирные губы салфеткой.

– Деньги не забудь получить со своего приятеля, – напомнил Фаррух.

– Получу… Мне, кстати, вчерашний гопник возле помойки не понравился. Такое ощущение, будто подслушивал. Как бы не заложил.

– Вообще то, я тоже об этом подумал, – согласился кулинар.

На экране телевизора замелькал клип Фредди Меркьюри.

– Ненавижу, – прошептал Фаррух и выключил телевизор.

– Слушай, Фаррух… Скажи, только честно. Ты меня тогда, во время забега все-таки специально подтолкнул или нечаянно.

– А чего это ты вдруг вспомнил?

– Да просто, сам не знаю…

– Ну, если откровенно, то подтолкнул, – признался кулинар и, приложив руку к сердцу, добавил, – но это обстоятельства, старик. А так – ничего личного…

МЕТКА ПЯТАЯ

ЧИП И ДЕЙЛ

– Просыпаемся. Петербург через сорок минут. Скоро санитарная зона, закрою туалеты. Чай, кофе… Просыпаемся, Петербург через сорок минут…

Казенно декламируя въевшуюся в нутро фразу, плохо выспавшийся проводник прокатился по вагону и исчез в своей каморке. Народ зашевелился, зевая, поднимался с полок и шел занимать очередь в туалет.

Чип разлепил глаза, поднес к ним циферблат стареньких часов и повернулся к стене. Поезд прибывал без опозданий, по расписанию.

«Лучше поспать лишних полчаса, а рожу мыть незачем, не на прием к губернатору еду и не на свидание, – решил он, натягивая на голову одеяло, – шесть утра по местному. Самый сон».

Но поспать, разумеется, не дали. Попутчики загалдели, принялись укладывать пожитки, заверещали бестолковые дети, запело радио. Но слезать с полки Чип не стал. Ему паковать нечего. В ногах лежал тощий рюкзак с шерстяным свитером, двумя банками консервов, пластиковой бутылкой воды, бритвенным станком и складным ножом, купленным на вокзале в Самаре. Поэтому он валялся, пока состав, вздрогнув и зашипев, не замер у платформы. Из вагона Чип выходил последним, предварительно осмотрев каждую плацкарту. Не забыл ли кто вещички впопыхах? Не повезло, кроме пустых бутылок, ничего не забыли.

Оказавшись на платформе, он двинулся не навстречу огромной вывеске «Санкт-Петербург», а в противоположную от вокзала сторону. Говорят, поезда дальнего следования приветствуют вокзальные менты. Выявляют террористов. Чип не террорист, но лишний раз сталкиваться с людьми в сером сейчас совершенно ни к чему. А то, что его может выудить из толпы зоркий ментовский глаз, он не сомневался. Видуха еще та, страшно в зеркало смотреть. Еще бы. Зона – не Сочинское побережье. Тормознут, станут расспрашивать, откуда, зачем, к кому? Документы? А из документов одна справка об освобождении, как у Шарапова из кино про «Черную кошку». (Пришлось проводнику стольник заслать, чтоб без паспорта в поезд посадил). Нет уж, не надо нам никаких расспросов.

Дойдя до края платформы, он огляделся, прочитал предупреждение о штрафе за хождения по путям, спрыгнул на эти самые пути и побежал к строениям депо, подскакивая на рельсах, словно кенгуру.

В Питере уже давно рассвело. Небо радовало безоблачностью, а воздух теплым градусом. «Хорошо, что сейчас лето», – подумал Чип, – зимой на морозе долго не погуляешь. И ночлег искать надо. А летом под каждым кустом перекантоваться можно».

Добежав до депо, он нашел узкую брешь между желтыми корпусами, нырнул в нее и через минуту оказался на улочке, выходивший на Лиговский проспект. Города Чип не знал, в Питере он оказался впервые, но это небольшая проблема. Язык доведет.

В первом попавшемся открытом подъезде справил под лестницей малую нужду (санитарная зона), поднялся на площадку, ножом вспорол банку консервов и позавтракал, заедая бычков в томате хлебом, свистнутым у проводника. Запил водой, набранной в поезде. Не ресторан на Невском, конечно, но и не жидкая пшенка на воде, подаваемая на завтрак в зоне.

Достал из потрепанной куртки старенький бумажник, купленный в юности с первой получки, пересчитал оставшиеся деньги. Две сотни с хвостиком. Не густо. Один раз пообедать в бистро. Но ничего, больше ему и не надо… Лишь бы на инструмент хватило.

Бросив под подоконник пустую банку, Чип вернулся на улицу и огляделся, прикидывая, в какую сторону лучше ломануться. Пожалуй, к вокзалу, а там спросить, как добраться до нужного ему места. Он перебежал Лиговский, и бодро зашагал вдоль витрин всевозможных магазинов и магазинчиков. Многие хозяева уже поднимали жалюзи со стекол. Цветастые мобильники, бутылки с дорогим алкоголем, модные костюмы, фотокамеры, парфюм дразнили глаз и вызывали аппетит, если можно применить данное слово. Вывески туристических фирм зазывали в курортные страны. Тощий юноша сунул ему на ходу черно-белый проспект, рекламирующий меховой магазин. «Ничего, через день, максимум два, у меня все это будет, – улыбнулся Чип, – и мобильники, и турпутевки, и меха».

Не удержался, купил за два червонца бутылку теплого пива в ларьке и тут же выпил ее из горлышка, усилив наслаждение сигареткой без фильтра. На пересечении Невского и Лиговского спросил у прохожего, как «дошкандыбать» до нужной ему улицы. Прохожий, переведя вопрос, вспомнил, что улица находится на Васильевском острове, доехать удобней на метро, всего две остановки, а дальше спросить.

Чип последовал совету, оставив еще восемь рублей в кассе станции. Выйдя на «Василеостровской», вновь разведал маршрут и бодро зашагал в указанном направлении. На минутку задержался возле приветливой афиши кинотеатра. «ТЕХАССКАЯ РЕЗНЯ БЕНЗОПИЛОЙ». Для ветеранов труда и участников войны в 10-00 благотворительный сеанс». «Хорошая у него бензопила, – подумал Чип, разглядывая доброго молодца на афише, – за день недельную норму леса навалит. Правда, без валенок и ушанки он коня бросит».

Адрес он помнил наизусть, необходимости сверяться со шпаргалками не было. Не прошло получаса, как он стоял во дворе нужного ему дома. Изучив таблички с номерами квартир, с трудом нашел подъезд. С трудом, потому что квартиры в доме располагались не по порядку, а хаотичным образом. Например, вторая квартира соседствовала с восемнадцатой, а за шестой шла двадцать вторая. Наверное, в Питере так принято. Здание было старым, видимо, дореволюционной постройки, с протертыми почти до основания ступенями лестниц, плесневелыми стенами и похоронным смрадом из подвала. Но Чипа совершенно не интересовало аварийное состояние – пусть хоть деревянный барак без крыши. Он тут не жить собрался. И не отдыхать. Он собирался здесь работать.

Квартира находилась на третьем этаже. Лифта не наблюдалось. Чип, мягко и беззвучно ступая, поднялся по лестнице. Не поднимать шума было, скорее привычкой, нежели необходимостью. Поэтому он обул не ботинки, а древние, но еще прочные кроссовки.

Планировка дома удачная. Всего по две квартиры на площадке. Меньше свидетелей. Жаль, что вообще не одна. Прежде, чем зайти на площадку, Чип на пару секунд замер, прислушиваясь. Тишина, если не считать утреннюю ругань, доносившуюся из квартиры на первом этаже. Вперед.

Черт! Дверь с заветным номером выглядела внушительно. Металл, обитый крашеными рейками. Широкоугольный глазок размером с пятирублевую монету. Видимо захватывает не только площадку, но и часть лестницы. Два массивных замка, причем нижний, врезной – гаражного типа. Такую дверцу можно отжать «фомичом», только при условии, что у нее слабый деревянный косяк. Но здесь косяк представлял собой массивную металлическую рамку, вмурованную в стену. Мало того, дверь открывалась наружу, и легкая пластмассовая ручка оторвется мгновенно, если за нее рвануть посильнее. Похоже, дверь устанавливал грамотный человек, имевший представление о способах взлома. Обидно. Чип рассчитывал на облегченный вариант. Еще обидней, что во всем подъезде это была единственная металлическая дверь. Все остальные – деревяшки, обитые оргалитом или дерматином.

Он присел на корточки и заглянул в скважину. Темнота. Приложил ухо, но ничего не услышал. Значит, дверь двойная. Или тройная. Да еще наверняка с сигнализацией. И с сиреной. Обложили, гады…

Не задерживаясь понапрасну на площадке, Чип поднялся на последний, шестой этаж и осмотрел дверь чердака, перед которым благоухали многочисленные кучки дерьма, прикрытые предвыборными листовками, валялись мятые пластиковые стаканчики и чернела груда ветоши, в которой, по всей видимости, ночевал какой-нибудь бездомный господин. Метла дворника сюда не заглядывала, но чья-то бдительная рука повесила на дверь навесной замок, сковырнуть который, впрочем, не составляло никакого труда. Но чердак в качестве пути отхода лучше использовать только в крайнем случае.

Теперь предстояло выбрать место, откуда можно понаблюдать за квартирой, чтобы выяснить, сколько людей дохнет там, и установить распорядок их дня. С этим возникали сложности, в подъезде не имелось никаких укромных закутков, пригодных для данной цели. Лестница, стены, да газовые трубы. Долго отсвечивать на пролете между площадками опасно, наверняка найдется осторожный жилец, обеспокоенный присутствием незнакомого субъекта подозрительной наружности. А наружность у Чипа колоритная, как с плаката «Их разыскивает милиция». Ладно б еще, он в смокинге тут торчал с букетом роз, тогда понятно. Влюбленный богатей караулит даму сердца, а та уклоняется от любви. Пусть торчит, никому не мешает.

Остается наблюдать со двора, правда хозяйку квартиры Чип видел только на старой фотографии, а фото, зачастую не всегда соответствует оригиналу. Не исключено, она живет одна. Либо уже не живет, продав или разменяв жилплощадь. А узнать это можно исключительно методом наблюдения. Интересоваться у соседей так же чревато, как присесть голой задницей на заминированный электрический стул. Еще глупее спрашивать в жилконторе.

Он покинул подъезд, перед этим заглянув в почтовый ящик и ничего, кроме рекламных буклетов там не обнаружив. Быстро пересек двор и остановился возле детской площадки, на которой пара собачников выгуливали своих питомцев. Дом по форме представлял собой букву «Г». В центре двора когда-то бил фонтан, но сейчас от него остался только куцый сосок со шлангом, приспособленный для мытья машин.

Чип присел на скамейку-качели, закурил. Обзор отсюда неплохой. Видно и окна и парадную. Бросил взгляд на третий этаж. Шторы на окнах занавешены, стало быть, хозяева еще дрыхнут. Либо, никого нет дома, если у них рабочий день начинается в семь утра. Вряд ли они уехали за город на дачу, сегодня среда – рабочий день. И вообще, он не в курсе, есть ли у них дача… Наверняка какие-то окна выходят и на противоположную сторону дома, на улицу, но ему хватит и этих… К вечеру, если повезет, он будет знать почти все, что нужно.

Но вот что дальше? Чип никак не рассчитывал на такую дверь. Про фомку можно забыть, а работать отмычками он не умел. Не та квалификация. Он никогда и не стремился овладеть этим искусством. Зачем? В любом доме полно квартир, без проблем открывающиеся с помощью «фомы-фомича» и сильного плеча. Теперь жалел, что не овладел. Народ стал пугливый, баррикадируется стальными громадами, вырвать которые невозможно и танком.

И что в таком случае остается делать несчастному домушнику? На завод идти? Сейчас, побежал. Работа слово греческое, вот греки пускай и работают. Остается брать приблуду[4] и действовать открыто. Сами виноваты, нечего вместо нормальных дверей крепостные ворота ставить.

Приблизительно такой план сейчас и прикидывал в голове несчастный домушник. Увы, другого не дано. Риск, естественно, увеличивался. Да и возможный срок, в случае прокола тоже. Грабеж, не кража. А тут даже и не грабеж, а разбой, отметил про себя Чип, немного разбирающийся в тонкостях уголовного права. Но риск стоил того.

Не исключено, придется задержаться в Питере. Такие дела быстро не делаются. Появятся и накладные расходы. В две сотни не уложишься даже при очень большой экономии. Причем, еда не самое главное, пару дней можно и потерпеть. На худой конец зайти в любой супермаркет и подкрепиться прямо в зале. Но вот с перочинным ножиком грабить не пойдешь. А хороший тесак бабок стоит, не говоря уже про что-то более серьезное, вроде ствола. Покупать игрушечный пистолет несерьезно. Только людей смешить. Они так же игрушечно испугаются.

Знакомых в Питере, чтобы занять нужную сумму, у Чипа не было, и рассчитывать он мог только на свои силы. Ничего, что-нибудь подвернется в голову.

Собачники свалили с площадки вместе со своими четвероногими любимцами, украсившими газон парой симпатичных кучек. Один из них, плотный мужик лет тридцати зашел в знакомый Чипу подъезд. Может, он из той квартиры? Собачка у него славная, бойцовая. Только этого не хватало.

Но шторы на окнах не распахнулись, никакого движения за окнами не произошло. Слава Богу.

Чип решил ждать, сколько потребуется. Вытащил из рюкзака бутылку с водой и поставил на скамейку. Здесь он не привлекал ничьего внимания. Ну, сидит мужичок, отдыхает, попивает водичку, кому какое дело?

Наблюдая за окнами, он постарался вспомнить, что еще знает о хозяйке квартиры. Мозг включил заднюю передачу, и память вернула его на несколько лет назад. В зону. Усиленного режима.

Прозвище Чип он получил именно там. В родной Самаре его знали, как Геру-Пузыря. Производная от фамилии Пузырев, а не от внешних данных. На колобка Гера совершенно не походил. В зоне он сошелся с соседом по бараку, Лехой Авдеевым из Питера, который своими крупными передними зубами напоминал грызуна и бразильского футболиста Рональдо, а по комплекции и чертам лица был схож с Герой, словно единоутробный брат. Клички Чип и Дейл прилепились к ним тут же. Правда, на помощь, в отличие от героев американского мультфильма они ни к кому не спешили.

Гера попал под статью второй раз. Первая судимость была несерьезной. Драка в одной из Самарских пивных. Усмотрели злостное хулиганство и для начала наградили условным сроком. Хотя, Гера, по собственному мнению, лишь оборонялся, отмахиваясь кухонным ножом от оборзевшей интеллигенции. Через полгода в двери его квартиры вновь постучались люди из небезызвестных органов. Копы, говоря по-американски. Теперь дело обстояло серьезней. Люди предлагали добровольно рассказать, сколько самарских квартир он обнес вместе с одним своим приятелем. Гера, конечно, удивился предложению, после пытался протестовать, но безуспешно. Беседуя, люди проводили у него несанкционированный обыск и выуживали из потаенных мест то, что еще не удалось сбыть или было оставлено на память об удачных боевых походах. А также намекали на продолжение беседы в более располагающих к откровенности условиях. То есть в ближайшем отделе внутренних дел. При этом массируя кисти рук, разумеется, своих. Об особенностях подобных бесед Гера был наслышан от своего опытного подельника, поэтому предпочел не рисковать, и благоразумно попросил лист бумаги и адвоката. Первое ему дали тут же, а адвоката пообещали, когда он все чистосердечно напишет, и его поместят в изолятор временного содержания. Прав, как в импортных фильмах, не зачитывали. Одни обязанности.

Гера конспективно изложил на бумаге свои криминальные мемуары, нехотя вспомнил про все шесть квартир, где побывал, а также кому и за сколько толкнул вещички. Каким образом на него вышли, он у ментов не спрашивал. Все равно не скажут. Скорей всего, прокололся где-то на сбыте. Или застучали, ведь по глупости особого секрета он из своего промысла не делал. Несмотря на предупреждения старшего товарища.

Старший товарищ, к слову сказать, и заманил Чипа в квартирный бизнес, если это можно так назвать. Показал, как правильно и бесшумно отжимать двери, как заметать следы, посыпая их перцем, как вести себя на допросе. И прочим секретам ремесла. Чипу ремесло полюбилось. Ведь затрат особо никаких, а доход приличный и, главное, практически мгновенный. Не то, что на его сраной фабрике. Месяц потеешь на конвейере, а потом полгода мизерную зарплату ждешь.

В итоге наставнику влепили по максимуму, а Гере пять лет с учетом чистосердечного признания и не слишком объемного послужного списка былых заслуг. С отбыванием наказания в колонии усиленного режима далеко за Уральским хребтом. На суд пришла только мать. Оставившего их отца Гера не помнил, а места для дамы сердца в его душе к двадцати четырем годам не нашлось. После оглашения приговора, он, конечно, расстроился, как всякий нормальный человек, но не очень. Все-таки, пять лет не двадцать пять. А если повезет, можно выйти условно-досрочно.

Как выяснилось позже, под словом «повезет» подразумевалось не просто везение, что приходит иногда в казино, в лотерее или еще где. Здесь везение надо было заслужить. И не только примерным поведением, ударным трудом на лесосеке и участием в художественной самодеятельности. Но и добровольным сотрудничеством с зоновской администрацией. По возможности, активном. Стук-постук… На это кум [5] и намекнул Чипу при первом знакомстве. Но Гера стоял на демократических рельсах и открыто заявил, что лучше лишний год в зоне, чем несмываемый позор на всю оставшуюся жизнь. «Хозяин-барин»[6], – улыбнулся кум и пожелал Гере удачного перевоспитания и исправления.

Леха Авдеев, он же Дейл, сидел примерно за то же, что и Чип. Только двери он не ломал, а зарабатывал на доверии. Познакомится с лохом, напросится в гости и что-нибудь свиснет. Золотишко, наличность. Особенно хорошо клевали на его чары малолетние дурочки из зажиточных семей. Достаточно намекнуть на любовь, и он уже приглашался на уик-энд, пока дурочкины предки тусуются на даче или еще где. Визиток и контактных телефонов он дурочкам не оставлял, и в пятимиллионном Питере этот бизнес шел на ура. Попробуй, вычисли. Но однажды не повезло. Столкнулся с одной из подружек нос к носу в Гостинке. Причем та гуляла не одна, а с плечистым папой. Дейл, попытался улизнуть, но папа успел схватить его за воротник цепкими пальцами и чуть не придушил. Далее оказалось еще хуже. Папа служил крупной шишкой в министерстве юстиции, имел обширные связи, и Дейла сразу затрюмили в «Кресты», вместо того, чтобы оставить под подпиской о невыезде, как начинающего. Он, как и Чип, протестовал, божился, что ничего не брал, что это чудовищная ошибка, но… Пять лет усиленного режима за один единственный эпизод. Беспредел, однако.

Но и на этом беды не кончились. Мстительный папа не поленился связаться с зоной и попросил, чтобы обидчику устроили там не просто усиленный режим, а условия наибольшего благоприятствования. Как в пятизвездочном отеле. Услуга – «Все включено». И карцер, и койка у параши, и любовь ближних, некоторые из которых всегда готовы услужить администрации за лишний стакан водоньки или папироску с травкой. И если б не Чип, к тому времени уже оттрубивший год, остаться бы Дейлу без симпатичных передних зубов.

Нельзя сказать, что Гера саданул кулаком по нарам и гаркнул: «Ша! Зубастика не трогать!» Он сам не был в особом авторитете и валил лес наравне с остальными. Просто поддержал питерца на первых порах. Словом и пайкой. Без особых причин. Может, потому что они были ровесниками и сели по первому разу, может, потому что росли без отцов. Но уж всяко, не из-за любви к лагерному хозяину. Говорят, иногда и между совершенно разными людьми протягиваются незримые провода, передающие притягивающие сигналы. Так или иначе, чуть позже соседи по нарам скорешились и поклялись друг другу в пожизненной воровской дружбе. Переносить тяготы неволи легче, если есть на кого опереться.

Дейл, в отличие от Чипа уже обзавелся дамой сердца, оставшейся в Питере. Дама, с его слов, могла составить выгодную партию. Двадцать пять лет, живет в отдельной двухкомнатной квартире, доставшейся от бабки, работает в модном салоне визажистом. А дама с квартирой и хорошей зарплатой, все равно, что билет «Спортлото» на руках с нужной комбинацией. Хотя поначалу Дейл не строил никаких видов на совместное проживание. Дама должна была стать его очередной жертвой. Но в последний момент он отказался от задуманного. Возможно, влюбился, ведь Даша, так звали новую знакомую, совсем не дурна собой, хорошо воспитана и не курила, в отличие от всех его предыдущих знакомых барышень. Она ответила взаимностью, Дейл умел произвести впечатление. Он представлялся вольным предпринимателем, имеющим интересы в самых различных сферах. А так как слова подтверждались деньгами, дама не особо интересовалась подробностями бизнеса.

Начался роман. Цветы, духи, курорты, ночные клубы. Леха перебрался от матери к любимой, на Васильевский остров. Сказка. Время от времени он ездил в коммерческие командировки, чтобы пополнить казну и не висеть альфонсом на шее любимой. Расписываться в ЗАГСе и связывать себя по рукам он не торопился. Сказка досадно оборвалась в Гостином дворе на папаше той соплявки, у которой он и стащил-то не так уж и много. Что можно стащить у семьи работника министерства юстиции? Тысяч пять баксов из письменного стола, да пару колечек с бриллиантами из Южной Африки, где папа отдыхал, наверное, по министерской путевке. А вони, словно дочку изнасиловали и убили. Лучше надо свое чадо воспитывать, да долларами не разбрасываться, где не попадя.

Из тюрьмы удалось позвонить любимой, благо наступила эра сотовой связи. Объяснил, что сел по недоразумению, его обязательно оправдают, и попросил ждать. Даша исправно носила передачки и даже добилась свидания. Любовь – не картошка. На суде Дейл стоял стойким оловянным солдатиком, с гордо поднятой головой, но убедить судью, что деньги и кольца взял кто-то другой, не сумел. Тем более, что одно кольцо милиция сняла с пальчика милой Даши. Подарок любимого к Рождеству.

На суде Даша всплакнула, пообещала ждать и писать. В зоне Дейл поставил ее фото на тумбочку рядом с койкой.

Даша писала Дейлу первые пол-года. Мол, скучаю, жду, люблю и вспоминаю, сидя у холодного камина. А потом, как это обычно и случается, писать перестала. Леха потребовал объяснений и через некоторое время их получил. «Извини, Лешенька, но встретила я простого, хорошего парня с Кировского завода, предложившего мне руку и сердце. Пойми, годы идут, я хочу семью, ребенка, спокойствия, как и всякая российская женщина. А ты не скоро вернешься. Прости, если сможешь, и больше не пиши. Свадьба в сентябре. Целую, Даша».

Дейл особо не убивался, чувствовал, что к этому все идет, хотя затосковал. Чип, узнав о разрыве, поддержал соседа.

– Не томись, друг. Будут у нас в этой жизни и женщины, и удача и материальное благополучие. Главное, верить. А Дашка эта твоего выеденного яйца не стоит, ой, в смысле, мизинца.

– Спасибо, Гера. Только не из-за Дашки я переживаю. Хрен то с этой мокрощелкой.

– А из-за чего ж тогда?

И тут, забывший про осторожность Дейл поведал соседу страшную тайну. Не знает, оказывается Даша, что в ее норке на Васильевском острове припрятал сожитель все, что нажил ударным трудом. Надежно припрятал. Золото и валюту на общую сумму… Сумма была хороша и приятна на слух.

– А чего у нее заныкал, а не у матери?

– У матери менты шмон делали, я там прописан. А к Дашке не сунулись. Да если б и сунулись, не нашли. Мозгов не хватило бы камин разобрать.

– Какой камин?

– Старинный. Дом еще до революции построили, тогда в хатах камины ставили для обогрева. Кто-то потом их ломал за ненадобностью, а Дашка оставила. Я внутрь сунулся, а там вверху слева ниша. Коробочку с баксами и золотом туда упаковал, и кирпичиком прикрыл. Хрен найдешь, если не знаешь. Дашке я про коробочку не говорил, чтоб вопросов лишних не задавала. А как теперь обернется? Вдруг этот пролетарий с завода ремонт затеет? И камин снесет? Или вообще хату продадут. Обидно…

– Так ты ее предупреди.

— Как? В письме что ли? Чтоб цирики[7] прочитали? А потом, черт его знает, как она отреагирует. Бабки заберет и ручкой помашет.

– Логично, – согласился Чип, – бабы нынче хитрые бестии. Одни доллары на уме.

На этом разговор закончился, но в памяти Геры осел. Слишком соблазнительна была названная цифра. Такую при всем желании не забудешь.

Дейл сунул Чипу письма, фотографию и попросил сжечь в котельной. У самого, мол, рука не поднимается. Чип просьбу друга выполнил, перед этим зазубрив Дашин адрес на Васильевском острове. Хотел оставить фото, но потом решил, что его могут найти цирики во время проверок и тоже сжег.

Администрация к тому времени уже не перевоспитывала Дейла запрещенными способами, видимо, узнав об измене его любимой. Цирики, все-таки, тоже люди…

Четыре последующих года мысли о камине согревали Чипа долгими холодными зауральскими вечерами. Он молился лишь о том, чтобы Даша или ее новый кавалер не сунулись сдуру в него или вообще не решили сломать. Чтобы не продали квартиру, чтобы не умерли, в конце концов! Чтобы все было хорошо! А что может случиться за четыре года? Да что угодно!

Дейл время от времени вспоминал про коробочку, но, в конце концов, смирился с потерей. Но Чип не смирился!

И вот, когда срок заточения наконец-то истек, Чип прижал своего блатного кореша Дейла к груди, чуть подпорченной легким туберкулезом, поклонился до земли администрации, за то, что смогла перевоспитать, получил справку об освобождении и отбыл в родную Самару.

Не успев прописаться и встать на учет в милицию, он уговорил школьного приятеля купить в долг билет до Питера на его паспорт, у матери взял три сотни на пропитание и рванул в город над вольной Невой, рассчитывая вернуться через пару дней с победой в кармане. А в победе он не сомневался. Не зря же томился четыре года. План был прост, как баланда. Взломать дверь, пока никого не будет дома, и забрать из тайника, что положено. Вряд ли Даша заподозрит в случившемся своего бывшего сожителя. И вряд ли вообще сообщит ему о краже. Для маскировки можно прихватить еще что-нибудь. Да и не только для маскировки. Что ж теперь, добру пропадать? А уж перед Дейлом, в случае чего он оправдается. «Извини, брат, о чем ты? Какие деньги, какой камин? Я уж и забыл про это».

Но в планы вкралась подлянка. Железная дверь. Возвращаться с пустыми руками в Самару Чип категорически не желал…

Он глотнул воды и, прищурив немного близорукие глаза, посмотрел на окна. Есть! Одна из штор дернулась и поползла в сторону. Скорей всего это в спальне. Чип опустил глаза на часы. Восемь тридцать. Поздновато встают. Или встает.

К сожаленью, что происходит в квартире, он не видел, свет отражался от стекол. Но, главное, процесс пошел. По его прикидкам, если Даша еще живет в квартире, она выйдет через час. Примерно столько надо бабам, чтобы накраситься-намазаться, проглотить бутерброд и собрать косметичку.

Хорошо бы все-таки выяснить, переехала она или нет. Вроде ничего сложного, а попробуй. Можно по справочному узнать, только есть ли сейчас справочные? Когда он ехал в метро, по вагону ползал какой-то доходяга и за сто рублей предлагал компьютерную базу жителей Питера, но что это такое, отставший от современной жизни Чип представлял плохо. Да и лишних ста рублей у него не имелось.

Остается ждать. Если через два часа Даша не выйдет в свет, придется все-таки навестить соседей и под благовидным предлогом узнать, кто живет в квартире с камином.

Задача при налете осложнялась втройне. Необходимо, чтобы кто-то находился дома, причем один, и чтобы открыл дверь незваному гостю. А люди сейчас осторожные, абы кого не впустят.

Чип не предполагал насилия. Максимум, пригрозить приблудой, залепить скотчем рот и тем же скотчем связать руки-ноги. Но ни в коем случае не пускать приблуду в дело. Пырнешь еще неудачно. У них в лагере во время потасовки один зек ткнул другому кухонным пером в задницу. Тот откинул копыта через две минуты. Оказалось, что задница для него жизненно-важный орган. Поэтому, не дай Бог. Тогда обязательно начнут копать и до него рано или поздно докопаются.

В размышлениях о возможных вариантах нападения на мирных граждан пролетел час. Из подъезда выходили женщины, но не было ни одной, похожей на фото. Конечно, за четыре года можно измениться до неузнаваемости, но Чип рассчитывал уловить знакомые черты. Пока не уловил. Он начал волноваться. Неужели, она переехала?… Тогда еще одно препятствие.

Но он переживал напрасно. Ровно без четверти десять из подъезда вышла пара. Мощный породистый дядька лет тридцати пяти с такими же мощными залысинами и она… Даша. Чип сразу узнал ее. Экс подруга сокамерника выглядела почти так же как на фото, разве что немного потолстела. На ней был легкий сарафан, в руках пестрая хозяйственная сумка. На мужике строгий светлый костюм и белая рубашка. «Если он работяга с завода, то я хозяин казино», – подумал Гера.

Он поднялся со скамейки, и, стараясь унять нервную дрожь, перешел на другой край площадки, чтобы получше разглядеть обоих.

Те, воркуя, пересекли двор, мужик нажал кнопочку на брелоке и ему, дважды пролаяв, откликнулась корейская иномарка, припаркованная недалеко от бывшего фонтана. Поцеловав Дашу и, что-то ей прошептав, мужик погрузился в салон и завел двигатель. Даша, помахав ему рукой, пошла в сторону арки, исписанной матерными иероглифами. Не похоже, чтобы на работу или деловую встречу. Без сумочки с косметикой женщины далеко от дома не отходят. Как автолюбитель не рискует отправиться в путешествие без запасного колеса.

Отлично! Теперь надо убедиться, что в квартире больше никого. Нет ничего проще. Чип надвинул на глаза бейсболку с максимально длинным козырьком, купленную в Самаре, и быстро вернулся в подъезд. Взлетел, словно голубь на третий этаж, нажал кнопку звонка, тут же поднялся этажом выше и прислушался. Тишина. Двери никто не открыл.

На обратном пути произошла обидная накладка. Нос к носу столкнулся с собачником, выходившим из своей квартиры напротив. Причем тот успел рассмотреть Герину физиономию и проводил незнакомого субъекта подозрительным взглядом. Чип чувствовал этот взгляд на своей спине, пока не покинул подъезд.

Возвращаться на детскую площадку он не стал. Даша наверняка вернется во двор через арку, поэтому можно понаблюдать за ней с улицы. Там очень кстати располагалась автобусная остановка со стеклянной будкой и скамьей. Чип поудобнее уселся на нее, бросил под ноги рюкзак и продолжил наблюдение.

Он оказался прав. Даша вернулась примерно через час, неся уже пухлую сумку и пару пакетов с изображением эмблемы какого-то магазина, скорей всего супермаркета, находившегося в паре кварталов отсюда. Чип не провожал ее, посчитав, что кроме своей квартиры, Даше идти некуда. Он добросовестно запомнил время возвращения и занялся прежним делом. Шпионством. Никто не обращал на него внимания, пассажиры не задерживались на остановке. Для поддержания боевого духа разорился на еще одну бутылку пива в ближайшем ларьке.

Несколько раз Даша мелькала в окне, выходившем на улицу. Наверное, это кухня. Больше ничего интересного внимательное око Чипа в течение дежурного дня не засекло. В шесть вечера рабочий с Кировского завода вернулся домой, забрал свою женщину и увез ее в неизвестном направлении.

В принципе, такой режим дня жильцов Чипа вполне устраивал. Если это, конечно, постоянный режим. Возможно, Даша сейчас в отпуске, возможно, вообще валяет дурака, сидя на иждивении доброго мужа, возможно, принимает клиентов на дому. Последнее было бы совсем не здорово. А чтобы выяснить это, надо запастись терпением. Хотя бы еще на сутки. Терпеть Чип умел.

Но сегодня он решил не тратить времени на слежку. Есть дела поважнее. Например, достать приблуду.

Чип покинул остановку, в ближайшем подъезде распечатал вторую банку консервов и подкрепился. До утра хватит. Утром можно вместе с Дашей навестить супермаркет, если она туда пойдет.

Тратить деньги на нож не хотелось. Они могут еще пригодиться. Чип спустился в хозяйственный магазинчик, приютившийся в отреставрированном подвале жилого дома. Кухонные ножи украшали застекленный прилавок вместе с прочей домашней утварью. Некоторые из них волне могли использоваться в диверсионных войсках, а не только для нарезки огурцов.

– Можно вот этот посмотреть? – Чип ткнул пальцем в самый большой тесак, предназначенный, наверное, для рубки мяса.

Продавец, девушка лет двадцати, разгадывавшая кроссворд, достала из-под стекла нож и протянула покупателю. Чип покрутил его на ладони, проверил широченное лезвие на гибкость, приложив к прилавку и надавив на мощную рукоятку.

– Нож хороший, немецкого производства, – пояснила девочка, – хорошая сталь, лазерная заточка. Все хвалят.

«Ах, какой прекрасный ножик!… Я тут пятерых уложил, а он даже не затупился! Даром, что почти штуку стоит».

Да, такой инструмент ему подойдет. Достаточно просто показать его бывшей Лехиной подруге, чтобы довести бедняжку до нужной кондиции. Что ж, надо брать.

Он мельком посмотрел в зал. Полусонная толстозадая кассирша в стеклянном «стакане» и бабка, рассматривающая стиральные порошки. Три метра до ступенек.

– Мне еще вон ту сковородку. Большую, – Чип положил на прилавок нож и указал на висящие под потолком разнокалиберные сковороды.

Едва девочка забралась на специально подставленную стремянку и потянулась за товаром, Гера схватил нож и сиганул к двери. «Спасибо за покупку». На ступенях из подвала сбил с ног какого-то очкарика и, оказавшись на улице, рванул к ближайшей подворотне. Какой-либо погони, даже формальной, за ним организовано не было. Не кассирше же за грабителем гоняться?

Пропетляв по лабиринтам дворов, он остановился за старыми деревянными гаражами, отдышался, убрал нож в рюкзак и закурил. «Репетиция большого концерта прошла успешно».

Заночевал Гера на чердаке такого же старого дома, как и Дашин, сорвав перед этим условный замок. Выбирать в качестве приюта подвал Чип не желал принципиально. Там темно, сыро, воняет, крысы, и вообще никакого комфорта. То ли дело чердачок. Полюбовавшись из чердачных окон-бойниц на блестевший купол Исаакия, он сложил на полу несколько старых досок, валявшихся без дела, и накрыл их сверху разорванной картонной упаковкой из-под телевизора, не выброшенной рачительными жильцами на помойку, а оставленную на чердаке. Гостиница-люкс, пять звезд. Хорошо б еще кофе в номер и свежую прессу. Жаль, койка жестковата и комары достают. Натянул свитер, бросил под голову рюкзак, и, выкурив последнюю сигаретку, блаженно заснул, отдыхая от напряженного трудового дня.

Во сне он увидел Дашу. Она стояла на пороге квартиры и улыбалась. На ней была короткая обтягивающая футболка. Ноги в черных ажурных колготках напоминали питонов, выползающих из-под мини-юбки. «Вам кого»? Чип вытащил из-за спины тесак и приставил к ее горлу. Даша попятилась назад, продолжая таинственно улыбаться. «Где камин, дура»? «В гостиной». Держа ее на лезвии, Чип прошел в большую комнату и замер на пороге. Возле жарко пылающего камина сидел ее лысеющий хахаль и подкидывал туда березовые поленья. Пахло дымом. «Сволочи! Что ж вы делаете?!! Убью»!

Чип метнулся к камину, но тот резко раскололся пополам, открывая огромную черную дыру. Гера повернулся к Даше. Ее ноги-питоны вдруг вытянулись, и противно шипя, потянулись к его горлу. Он пытался отмахнуться от них ножом, сделал шаг назад и с криком полетел в темноту.

Гера вздрогнул и проснулся, увидел перед собой почерневшие от времени стропила, серую дощатую кровлю, перекрестился и по инерции обматерил Дашу и ее кореша. После немного успокоился, вспомнив, что это всего лишь сон. Но дымом пахло. И было не по чердачному жарко и светло. Чип быстро повернул голову. В двух метрах от него полыхала груда мусора, причем пламя уже перекинулось на деревянные конструкции. Видимо, он плохо затушил окурок.

Гера вскочил на ноги, схватил рюкзак, попытался сбить им пламя. Но только раззадорил уже вцепившийся в жертву огонь. Оставалось одно, валить, пока не замели. Что он быстренько и сделал. Выбежав на улицу, взглянул на часы. Пять утра. Поднял глаза наверх. Из-под кровли выползал дымок, словно пар из-под крышки начинающего закипать чайника. Через четверть часа закипит полностью.

Гера хоть и не слыл человеком с высокими моральными принципами, но все же посчитал, что оставлять граждан без крыши над головой непорядочно и грешно. Он поискал глазами прохожих, заметил дворничиху в рыжей спецовке, подбежал и, показав на кровлю, предложил вызвать пожарных.

– Бомжи поганые, не успеваю замки менять, – раздраженно отметила та, набирая на мобильном телефоне номер, – хоть бы они там живьем сгорели. Спасибо, молодой человек.

Гера не стал дожидаться приезда пожарных, побыстрее свалив от посторонних глаз. Спать ему больше не хотелось. До семи часов он просидел на берегу какой-то мутной речки, вытянув ноги на травке, после поскоблил щеки бритвой и отправился на завтрак в уже открывшийся супермаркет.

Как он и предвидел, организм удалось заправить безо всяких проблем. Сегодня подавали кусочек костромского сыра, йогурт с черносливом, свежий огурец, сдобную булочку и пакетик апельсинового сока. Хотя, скорее, не подавали. Стол был все-таки шведским. Сонный охранник в крутой форме, расшитой знаками отличия, словно эсэсовский мундир, на завтракающего мужчину реагировал вяло. Чтобы не наглеть совсем, Чип купил возле касс сигареты «Прима» за четыре рубля, показал контролеру содержимое рюкзака и, получив добро на выход, покинул супермаркет. Очень, к слову, полезное изобретение человечества. Никогда с голоду не умрешь.

В восемь он снова сидел на старом наблюдательном пункте и конспектировал распорядок дня уже становившейся ему родной семьи. Конспектировать оставалось, максимум, день, а завтра решать вопрос по существу. Потому что потом суббота, выходной, а в выходной планы у людей самые непредсказуемые. Пока конспектировал, снова нарвался на Дашиного соседа-собачника, выгуливавшего свою страшную зверюгу. Отвертеться и спрятать лик под козырек бейсболки не удалось, сосед явно узнал его и окинул недобрым взглядом.

Вчерашний распорядок дня объектов слежки этим утром не изменился. В полдевятого распахнулись шторы на знакомых окнах, через час вышел дядечка, правда, уже без Даши. Видимо, накануне она пополнила закрома холодильника, и сегодня ползти в магазин нужды не было.

А, может, тогда рискнуть, пока она куда-нибудь не свалила? Чего откладывать?

Сердце Чипа заплясало чечетку. Неужели, он дождался? Неужели, сегодня он получит награду за четыре томительных года? Остается только подняться на третий этаж, позвонить, а когда дверь откроется…

А если не откроется? Если хозяйка задаст коварный вопрос: «Кто»? Если посмотрит в глазок? Если запомнит его физиономию? Светить лицо ни в коем случае нельзя. Рано или поздно информация дойдет до Дейла, он сравнит описание и сделает выводы. Не то чтобы Чип боялся самого Дейла, но тот, обидевшись, может дать ментам наколочку.

Чип думал об этой проблеме и раньше, но откладывал неудобную тему на потом, решив придумать что-нибудь по ходу дела. И вот, когда дело набрало ход, он оказался совершенно неподготовленным.

Казалось бы, чего проще? «Газета, телеграмма, повестка…» Только дураков нынче нет. Раз дверь металлическая, значит, есть, что за ней хранить, и стало быть, просто так двери никто не откроет. Особенно мрачной, скуластой личности с черным чулком на голове.

Что же делать? Для начала добыть чулок. Еще вчера мог бы купить, вместо того, чтобы нежиться в чердачной постели.

Галантерейка находилась на ближайшем перекрестке. Чип выбрал самые дешевые чулки за тридцать рублей. К сожалению, один чулок продавать категорически не желали. Пришлось брать пару. Не объяснять же, зачем ему нужен этот чисто женский товар. Тут же, в соседнем отделе купил за десятку моток широкого скотча и за двадцатку пару тряпичных перчаток. Наверно, наблюдательный человек сделал бы определенные выводы, но дуры-продавщицы дедукцией не обладали, она в их деле ни к чему.

На обратном пути Чип продолжал искать пароль, позволяющий открыть заветную дверь. «Сбор подписей, милиция, не здесь ли живет Вася?…» Не то, все не то. Ни один из паролей не гарантировал успеха. Он напряг все свои интеллектуальные резервы, но, когда остановился у Дашиного подъезда, в голову ничего достойного не пришло.

В подъезде он выкинул один чулок в подвал, второй примерил. Видимость ухудшилась, но все что надо, он рассмотрит. Стянув маску, поднялся на третий этаж, кусочком скотча залепил глазок соседней квартиры, как всегда делал пять лет назад. Достал из рюкзака нож и воткнул его за ремень. Рюкзак закинул за спину на обе лямки. Опять натянул на голову чулок, на руки перчатки.

Нельзя сказать, что проделывал все это Чип с ледяным хладнокровием, свойственным популярному герою «Семнадцати мгновений весны». На кражу-то идти страшно, а уж здесь… Но взялся за нож – полезай в корзину. Он собрался с духом и поднес палец к древней кнопке звонка, повешенной, наверное, перед первой мировой. Пальцем левой руки прикрыл глазок. Расчет только на Дашину утреннюю рассеянность и уверенность в том, что утром не грабят.

Три, два, один…

На четвертом этаже щелкнул замок, заскрипела дверь.

– Мама, я сегодня в четыре приду. У нас дополнительные.

– Хорошо… Пообедать не забудь.

Чип вздрогнул, отскочил от двери, словно от амбразуры дота, плюющейся пулеметными очередями. Ему показалось, что его окунули в ледяную прорубь. Сорвал чулок, лихорадочно сунул его в карман. Стараясь не греметь костями, спустился вниз.

Во дворе отдышался и вытер пот. Из подъезда, следом за ним вышла девчонка лет десяти с пестрым рюкзаком за спиной. Чип закурил и, чтобы не маячить перед окнами, свалил в садик.

Нет, так дело не пойдет… После таких душевных испытаний и деньги не в радость. Все на психиатра и потратишь. «Спокойно, спокойно… Думай, думай. Ты крутой мужик с зоны, а там за дверью пустоголовая дура. Неужели спасуешь? Неужели не сделаешь ее»?

«Блин, я ж забыл сорвать скотч с глазка! Это нервы, нервы…»

Пришлось возвращаться. Слава Богу, скотч оказался на месте.

«Надо просто выпить для храбрости». Точно. Как он сразу не понял очевидной вещи?

Еще сорок рублей ушло на «малек». Прямо за дверьми гастронома Чип повертел головой, прикидывая, где удобнее принять «храбрительного». Справа от выхода сверкал чистыми стеклами цветочный ларек.

Цветы! Вот что надо! Цветы! Ну, конечно! Как же он сразу не догадался!

Залпом осушив бутылку и, выбросив ее в кусты, Чип решительно подошел к цветочнице, опрыскивающей из пульверизатора выставленные перед ларьком пестрые букеты. Чип выбрал самый большой.

– Сколько стоит?

– Восемьсот. Здесь, берберы, гиацинты… Только привезли, свежие, будут стоять очень долго.

Чип не любил торговаться. Восемьсот, так восемьсот. Полез за кошельком.

– Мне вот, тот – крайний. Упакуйте.

Дальше все произошло по проверенной схеме. Пока дамочка упаковывала один букет, Гера шустро конфисковал другой. Вместе с корзиной.

Погони снова не случилось. Богато живут, однако…

Теперь он был вооружен лучше самого страшного разбойника. У него появился ключ. Никакая женщина не устоит перед таким букетом!

Через десять минут он снова входил в родной подъезд. С гордо поднятой челюстью и корзиной в руке. Опять заклеил глазок, напялил душный чулок, натянул перчатки. Чувствовал он себя намного уверенней, чем час назад. Водка прекрасно справилась с поставленной задачей. Легкий мандраж, конечно присутствовал. Как у любовника, пришедшего на первое свидание. Даст, не даст?

Коротко нажал на кнопку. Звонок отозвался щебетом певчей птички. Поднес к глазку букет, спрятав лицо за гиацинтами. Вытащил из-за ремня нож…

– Кто там?

– Мне Дашу… Ей просили передать.

Пауза.

– Ой!… Минутку.

Звуки, дарующие наслаждение. Лучше самой великой симфонии. Клац-клац-клац…Сим-сим открылся.

Ни футболки, ни ажурных колготок на Даше не было. Будничный темно-фиолетовый махровый халат и розовые тапочки. Моська без косметики. Не такая уж и симпатичная, к слову…

– Тихо, крыса… Дернешься, убью!

Сия вступительная речь, произнесенная проникновенным шепотком заранее не готовилась и читалась без бумажки. Букет при этом полетел на коридорный линолеум, а нож уперся в плоскую Дашину грудь. Надо ли говорить, что ее бедное лицо выражало гораздо более сильные эмоции, нежели расстройство из-за опоздания на международный самолет. Девять и девять по десятибалльной шкале.

– Кто дома?

– Ни…ни… кого…

Чип ногой захлопнул дверь и повернул колесико замка.

– Пошла в комнату.

– Да… Да… Не надо убивать… Я все сделаю…

– Еще бы. Шевели сандалями… Руки за спину!

В комнате поставил Дашу лицом к стене, вытащил из кармана скотч, крепко замотал ей руки.

– Где бабки и золото? – задал он отвлекающий вопрос.

– У меня ничего нет… Правда.

Лезвие ножа больно кольнуло под лопатку.

– Немного в секретере… В той комнате.

Он отрезал полоску скотча и заклеил Даше глаза. Второй полоской рот. Теперь можно снять чулок и оглядеться получше.

Одно из его предположений подтвердилось – Даша работала на дому. Комната, где они находились, служила рабочим кабинетом и одновременно спальней. Специальное кресло, какие обычно стоят в парикмахерских, огромное зеркало со столиком, коробки с тюбиками и баночками, стойкий аромат косметики… Повезло, что не принесло клиентку… Надо поторапливаться. Вдруг, принесет…

Для вида поковырявшись в ящиках бюро, и сунув в рюкзак подвернувшуюся шкатулку с бижутерией, он толкнул Дашу на кровать.

– Лежать и не рыпаться. Иначе устрою резню бензопилой.

Даша закивала головой и кое-как повернулась на спину.

«Поваляться бы с ней, – подумал изголодавшийся по женщинам Чип, но сдержал себя, – нет, сначала дело».

Камин, давно утративший свое назначение, представлял собой широкую рифленую трубу, тянувшуюся вдоль стены. У основания трубы небольшая прямоугольная топка, прикрытая чугунной заслонкой.

Все, вот оно – счастье! Четыре года он терпел общество этого безголового лоха Дейла, четыре года ворочался по ночам в ожидании заветного часа. Вытерпел, дождался… Остается открыть заслонку и забрать коробочку…

А вдруг ее там нет? Вдруг, ее уже нашли?…

Иногда игроки в рулетку, поставившие на кон серьезную сумму, отворачиваются от стола или зажмуриваются, пока шарик прыгает по колесу. И открывают глаза не сразу. Соберутся с духом, подготовятся морально, и только потом – ап! Так, якобы, легче переносить проигрыш. Примерно такие чувства испытывал сейчас Чип. Он не решился сразу распахнуть заслонку, несмотря на цейтнот.

Прошелся по комнате. Но не просто прошелся, а заглядывая по закоулкам мебели. Коробочка коробочкой, но зачем отказываться от лишних материальных благ? В секретере, как было обещано, действительно лежала небольшая сумма в рублях. Еще большая, и уже в долларах хранилась под постельным бельем в шкафу. «Идиоты… Что пять лет назад, что сейчас считают белье самым надежным сейфом».

В рюкзак из секретера переместился фотоаппарат, видеокамера, мужские позолоченные часы и прочие игрушки, скрашивающие человеческий быт. Из одежды Чипу приглянулась черная рубашка с отливом, цветастый джемпер с орнаментом и несколько пар носок. Само собой не остались без внимания ювелирные украшения, которые есть в любой семье. Золото, к слову, они с напарником находили у всех обворованных ими граждан, вне зависимости от их материального положения. В холодильнике пусто, но колечки под бельем обязательно припрятаны. Необъяснимая магия желтого металла. Лучше сдохнуть с голода, чем ходить без золота.

Однако хватит… Прелюдия закончена. Пора перейти к акту и получить полное и глубокое удовлетворение. Духовный оргазм.

Чип опустил рюкзак на пол, присел на корточки перед камином, вытер испарину со лба и прикоснулся к заслонке, словно к священной отмычке, отпирающей любые замки. Трепетно и осторожно. Попробовал приподнять длинный плоский ригель с ручкой на конце. Он не поддавался. Хороший признак. Значит, в камин не слишком часто заглядывают. Он дернул его посильнее, но результат остался прежним. Чип наклонился поближе. Черная краска, покрывавшая заслонку и ригель, не имела сколов. Как покрасили камин, так больше и не открывали. Отлично! Зато теперь я открою.

Гера огляделся, увидел пару облупившихся гантелей килограмм по пять, взял одну и аккуратно подбил планку. Ригель пошел вверх и с громким лязгом выскочил из запорной планки.

Сердце заухало, словно удары топора по сосне, эхом отдаваясь в черепушке. Чип потянул заслонку на себя. Топка оказалась небольшой, сантиметров сорок в поперечине. А нам больше и не надо…

Пора открывать глаза. Шарик в лунке. «Извини, зубастик. Дружба дружбой, а баксы баксами».

Он сунул правую руку в топку, ощупал кладку. «Вверху, слева… Ниша прикрыта кирпичом…»

Ну! Раз, два, три…

– Вот так и сиди, дружок!

Чип выдернул руку из камина, словно там полыхало пламя. Резко обернулся. В дверях стоял сосед собачник. И не один… А с пистолетом. Кажется, Макарова. Они оба улыбались. И сосед и пистолет.

– Не надо резких движений. Быстро на пол, и руки за спину.

Чип медленно выполнил команду… «Как этот гад оказался в хате? Почему я не услышал? Я же точно помню, что закрыл дверь на замок! И откуда у него пистолет?»

Мелькнули остроносые ботинки перед глазами, запястья обожгли наручники, от которых Чип еще не успел отвыкнуть.

– С возвращением, дружок…

***

Через три месяца Гере Пузыреву дали еще семь лет того же усиленного режима.

Покушение на вооруженный разбой. На суде в качестве свидетеля выступал сосед, который, как выяснилось, был и не соседом вовсе. А приятелем соседа. Мол, последний умотал в Турцию отдохнуть и попросил его пару раз в сутки выгуливать собачку, что он добросовестно и делал. Однажды обратил внимание на подозрительного парня, крутившегося у квартиры напротив. И проявил бдительность, как и полагается сотруднику уголовного розыска, которым, оказывается, являлся. Решил понаблюдать в глазок. И когда на площадке возник субъект с чулком на голове, все понял. Вызвал подкрепление и бросился на помощь, дабы предотвратить тяжкое преступление. Хорошо, что дверь оказалась открыта…

На мелкие нестыковки в рассказе, типа, почему он не сразу предотвратил преступление, а только минут через пять, судья внимания не обратил. Хозяина собаки и вообще не вызывали. Конечно, Чип, в отличие от судьи, не поверил в подобную залепуху. Одна только фраза мента «С возвращением, сынок» объяснила ему все. Его ждали. Отсюда и незапертая, якобы дверь (которую мент открыл вторым ключом), и случайный отпуск Дашиного соседа, и отсутствие у нее клиентов.

Но на суде Гера свои предположения не озвучивал. Про сокровища Дейла, разумеется, тоже смолчал. Мол, все произошло случайно. Приехал в Питер на экскурсию, захотелось после отсидки духовно очиститься, посетить Эрмитаж, Петропавловскую крепость, побродить вдоль Невы… Но в поезде украли деньги и обратный билет. Пришлось пойти на разбой. Простите, больше не буду.

Прощаем. Сидите с миром.

Но кто же мог его сдать? Кто? Ни один человек в мире не знал, зачем он едет в Питер. Ни один! Ни мать, ни приятель, у которого он занял денег на билет. Кто? И самое, обидное, он так и не узнал, лежала ли в камине коробочка или не лежала? Душе гораздо спокойней, если бы лежала.

Чипа оправили в родную зону, из которой он вышел на свободу три месяца назад. Интересно, связала ли Даша налет на квартиру со своим бывшим сожителем и сообщила ли об этом ему? В любом случае, встречи с Дейлом он ожидал с легким волнением, подготавливая защитную версию. Тот мог предъявить по понятиям. Черт с ним с Дейлом, но его личный авторитет мог быть сильно подорван. Крысятничать у своих не поощрялось, за это и сосна на лесосеке на башку рухнуть может запросто и в петуха паханы разжалуют.

Но все обошлось. По той причине, что Дейла в зоне не оказалось. Месяц назад его освободили условно-досрочно за примерное поведение. На семь месяцев раньше срока.

Об этом Гере поведал начальник оперчасти.

– Вот видишь, в отличие от тебя, человек исправился, осознал пагубность преступного пути и вышел на свободу досрочно. Мотай на ус.

По правде говоря, Чип удивился. Дейл не состоял на хорошем счету у администрации, иногда открыто конфликтовал, и за какие-такие заслуги его выпустили раньше срока, было не совсем ясно.

Новый сосед по нарам, зоновский аксакал, досиживающий десятилетку за финансовые махинации в особо крупных размерах, подкинул версию.

– Я думаю, приятель твой не простой фраерок… Перед кумом он для понта быковал. Для отвода глаз. А сам постукивал. Без этого хрен досрочно выйдешь… У нас слушок ходит, будто он кого-то у себя в Питере сдал. За это и выпустили… Что с тобой?… Мотор прихватил?… Эй, братва, Чипу херово! Сбегайте в санчасть!…

«Сволочь… Крыса зубастая!… Так-то ты с лучшим другом!… Семь своих поганых месяцев на семь чужих лет сменял! И как ты, лох, понял, что я пойду на дело?!…Но ничего! Я вернусь! Я вытерплю… Я устрою тебе техасскую резню бензопилой! Бесплатный сеанс!!! Я припомню тебе и коробочку с баксами, которой никогда не было, я припомню тебе каждый день на лесоповале и каждую ночь на нарах!

Я вернусь, обязательно вернусь!!!

ТОЛЬКО ДОЖДИСЬ, ДОРОГОЙ МОЙ ДЕЙЛ!!!»

МЕТКА ШЕСТАЯ

УСЛУГА

– Здравствуйте… Валерий Андреевич у себя?

Пауза.

– Валерий Андреевич?… А вы кто ему?

– Никто… Я пострадавшая. Чижова. Он мое дело ведет. Меня обокрали месяц назад, в автобусе. Деньги, документы. Вы, наверняка в курсе…

– Уже не ведет, – интонация отвечающего отдавала гражданской панихидой и вселенской скорбью.

Пауза.

– Он погиб… Сегодня ночью.

– Господи… Как?!… Как погиб?!!

– Геройски, при задержании бандитов. Двое отморозков залезли в квартиру, хотели обнести, то есть – обокрасть, но сработала сигнализация. Когда приехала охрана, они по балкону перелезли в соседнюю хату и взяли заложников. Женщину и ребенка… Валерий Андреевич пытался с ними договориться, но не получилось… Когда они выходили, он бросился на одного из них, чтобы отобрать пистолет… Но тот успел выстрелить… Прямо в сердце… Мгновенная смерть.

Пауза.

– Если б не он, пуля попала бы в ребенка… Вчера же по телевизору показывали. По всем каналам. Вы разве не смотрели?

– Нет… Какой кошмар… Он ведь еще совсем молодой. Жалко то как.

– Да, отличный парень был… Жена и ребенок остались… Похороны через два дня. Мы еще даже некролог не успели повесить. Говорят, к ордену представят. Посмертно. Хотя, толку-то…

Сказано было тоном, от которого прослезился бы и бюст Дзержинского, пылившийся в коридоре.

– Боже мой, боже мой… Что творится? Что творится, – запричитала Чижова, – хоть на улицу не выходи…

– Да, нынешняя жизнь – не подарок. Но мы не сдаемся, держимся… Извините, мне надо работать.

– Конечно, конечно… Ой, простите… А кто теперь моим делом будет заниматься?

– Гражданочка, ну как же вам не совестно?… У нас люди гибнут, а вы с каким-то кошельком. Разве так можно?

– Ой, конечно… Но…

– Ступайте, ступайте, сейчас не до вас…

Вынужден открыть маленький секрет. Валерий Андреевич – это я. И вовсе я не погиб героем, и погибать пока не планирую, как и все нормальные люди. И только такой ненормальный, как Леня мог вычеркнуть меня из списков живущих на этом свете досрочно. Называется – заставь дурака Богу молиться… Причем, и не заставлял-то его никто. Сам вызвался. «Давай так отошью, что больше никогда эта полоумная не придет…»

Конечно, если откровенно, Чижова меня, мягко говоря, затра…, простите, не удержался. Вот уже целый месяц, по два раза в день, утром и вечером она стучится в дверь моего кабинета и выпытывает, каким образом я ищу ее несчастный лопатник. И даже в выходные, если меня нет в отделе, она исправно навещает дежурного и просит передать, что заходила. Ее уже все наши знают в лицо, даже паспортистки и уборщицы, не говоря про оперативный состав.

И ладно б, в бумажнике бриллиант лежал в пять карат или алмазные подвески королевы. А то тысяча рублей денег мелкими купюрами, проездной, да пропуск в офис, где Чижова трудится каким-то клерком. И ладно б у нее силой отняли этот бумажник в подворотне. Сама ведь с подружкой в автобусе языками сцепилась, а пока балаболила, кто-то его из сумочки и помыл. Либо просто потеряла, что более вероятно. На этом маршруте карманники – большая редкость, они в основном возле метро бомбят. Дома Чижова спохватилась, крик подняла и к нам. Ищите мерзавца!

Я ей сразу честно и откровенно признался – кошелек мы ваш не найдем и денег не вернем на них особых примет не имеется. А если, какой добрый человек его и принесет, то наверняка опустевшим. Карманных воров рекомендуется ловить только с поличным. Я не лукавлю – так оно и есть на самом деле. Чижову мои доводы не убедили, а наоборот ввергли в истерику. «Если искать не будете, то и не найдете! Скажите лучше – работать не хотите! Государство обязано меня защищать, я за это плачу налоги и не малые»! И все в таком же духе. Пришлось взять от нее заявление, которое, впрочем, через три дня я списал в архив за отсутствием события преступления. Мол, кошелек утрачен при неизвестных обстоятельствах, скорей всего потерян, факта кражи не установлено. Чижовой я, разумеется, про это не сообщил, дабы не расстраивать. Уверенно заявил, что приступил к розыску и скоро выйду на след.

– И что значит «скоро»? – уточнила дотошная потерпевшая.

– Как получится… Может, через месяц, может через два.

– А может, через год. Извините, но мне мои деньги нужны сейчас, в стране инфляция… И кстати, я проконсультировалась у знающих людей, – так вот, оказывается, если вы не можете найти преступника, обязаны компенсировать ущерб! Даже закон специальный имеется!

– Серьезно? Я из своего кармана должен вам его компенсировать?

– Меня это не касается. Хоть из своего, хоть из чужого!

– Уважаемая Зинаида Аркадьевна. Вы разумный человек, в офисе работаете. Представьте хоть на минутку, что началось бы, существуй такой закон на самом деле. Вокруг нашего отдела очередь бы стояла в три витка. Из желающих получить компенсацию.

– Но мне люди врать не будут!

Лучше б люди ей сами компенсировали.

– Соврали вам люди, не соврали, но денег вы здесь не получите. Сами без зарплаты сидим. Да еще бесплатного проезда лишили.

Для убедительности я продемонстрировал свой дистрофический бумажник с двумя червонцами и проездным билетом.

Чижова заметно расстроилась, но боевого настроя не потеряла.

– Тогда ищите! Я буду к вам время от времени заходить.

– Лучше звоните. Либо я позвоню, когда найду.

– Нет уж. На самотек я это дело не пущу! Не будете искать – пойду выше, но правды добьюсь!

И не лень же ей заходить «время от времени». Постовой на дверях скоро честь начнет отдавать.

Конечно, можно было просто-напросто указать Чижовой на дверь или попросить постового не пускать ее в отдел, но тогда бы она подняла шум на весь Питер, натравила бы прессу, прогрессивную общественность, прокуратуру и всю вертикаль милицейской власти. Отменили бы мой «отказничок», я получил бы «строгачок», а отдел вечный «глухарек». Все это не смертельно, но ужасно обидно и несправедливо. А я не люблю несправедливости. Поэтому принял вызов. И зря.

На первых порах что-то сочинял Зинаиде Аркадьевне, словно проверяющему – сколько лиц отработал на причастность, сколько провел обысков, сколько допросил свидетелей. Показал ей составленный список пассажиров, ехавших в тот злополучный вечер в автобусе. Она нисколько не усомнилась в его подлинности, долго изучала и даже подчеркнула несколько фамилий, как ей казалось – подозрительных. Разумеется, по упомянутым выше причинам, кошелек я не искал, потому что не нашел бы его никогда.

Но вскоре мне надоело придуриваться и я стал попросту прятаться. Но не тут-то было. Утром, когда Чижова спешила на работу, этот номер еще удавался, но вечером она садилась на скамейку перед дверью уголовного розыска и терпеливо ждала. Через месяц я уже боялся заходить в родной отдел. По Зинаиде Аркадьевне можно было сверять часы. Ровно в десять она барабанила в дверь и в угрожающей форме требовала отчета о проделанной накануне работе. Затем беспощадно критиковала и исчезала до вечера, чтобы появиться вновь.

Я рисковал заработать тяжкое нервное потрясение. У меня началась бессонница и легкий тик. Я вздрагивал от каждого стука и хотел забраться под стол, словно параноик. Потерпевшие бывают всякие, но с таким непрошибаемым упорством я сталкивался впервые. Коллеги предлагали отдать Чижовой десять сотен из своих кровных, чтобы она отвязалась. Но я пошел на принцип. Щ-щ-щас! Если завтра каждый начнет требовать возмещения ущерба, можно остаться с голым пистолетом в кармане.

И тут о проблеме узнал мой напарник Леня, вышедший из отпуска.

– Да я ее на раз отошью… Дорогу сюда забудет. Какие проблемы? Сиди в кабинете и не высовывайся, я все улажу.

Уладил. Спасибо, Леня за мою геройскую смерть во имя заложников. Словами не передать тех чувств, что я испытывал, стоя за дверью и слушая этот бред, произносимый с таким вдохновением, что хотелось разрыдаться. «Бросился на пистолет, жена и ребенок остались, к ордену представят…» Блеск! Я сам законченный циник, но такой бы чумы в башку не пришло. Я уж молчу, что ни жены, ни ребенка у меня нет… Да и на пистолет бы буром не попер за такую зарплату. Даже в тяжелом бронежилете.

Одним словом, мо-ло-ц-ца, Леонид, благодарю за находчивость.

Пожалуй, стоит выйти и прекратить этот балаган. Пусть лучше Чижова меня дальше мучает, чем числиться погибшим, даже во имя справедливости и даже понарошку.

Не вышел… Как стоял у двери, так и остался… А, может, пронесет? Может, заглотит она эту байду и отвяжется.

Оживать, не оживать?

– Ступайте, ступайте, сейчас не до вас.

– Конечно, конечно. До свидания… А когда придти можно?

– Я позвоню. Ждите. Всего доброго…

Удаляющееся цоканье каблуков, распахнутая дверь, довольная физиономия напарника.

– Больше ты ее не увидишь! С тебя причитается!

– По башке тебе причитается! Поумнее ничего не мог придумать, фантаст?

– А чего?

Я вкратце объяснил – чего. Леня без тени смущения парировал.

– Да брось ты… Для таких особ все средства хороши. Не переживай. Слышал, чего заявила? Кто моим делом заниматься теперь будет? Человека еще похоронить не успели, а у нее одни деньги на уме…

– Кого ты, блин, хоронить собрался?! Киллер хренов!

– Ну, я это – в другом смысле, – Леонид на всякий случай отодвинулся от меня подальше.

– А если я на улице на нее нарвусь, или она снова сюда припрется?

– А чего она теперь тут забыла? А встретишь на улице, вали все на меня. Мол, перепутал.

Я, дрожа от праведного гнева, закурил сигаретку, чтобы немного успокоиться.

– Да ты хоть понимаешь, что такие вещи даже в шутку нельзя говорить, а ты, идиот, на полном серьезе!

– Сам ты идиот.

– Слово материально, запомни! Сколько примеров уже было! Брякнешь сдуру, а потом сбывается! А я еще жить хочу! Безо всяких посмертных орденов!

– Так и живи, кто мешает? – обиженно позволил Леня.

– Ну, сказал бы – перевели в другой отдел, уволили, посадили, в конце концов, как оборотня! Но только не мочить!

– Не катит. Она б ко мне стала ползать.

Слоновью логику напарника не прошибет даже стенобитная гаубица.

– Спасибо за помощь, друг…

– Да не дрейфь, ничего с тобой не стрясется. Тут ведь у кого что на роду написано…

– Вот ты, похоже, и написал.

– Чего ж ты из кабинета не вышел, раз не понравилось?

– Надо было выйти… Не успел.

– Ну, так, позвони своей Чижовой, извинись, объясни, что путаница получилась. И отчитывайся перед ней хоть до пенсии.

Я не позвонил… Представил на секунду ее парализующий взгляд и сразу положил трубку на рычаг. Однако, сам виноват, что довел банальнейшую ситуацию до абсурда. Плюнуть надо было на справедливость, всякие «строгачки – глухарьки» и отправить материал в следственный отдел, а не спихивать в архив. Пускай бы там разбирались.

Остается надеяться, что Чижова все-таки постесняется после моей «гибели» заявляться в милицию.

Леня убрался в свой кабинет, и до обеда мы с ним не виделись. После утренней сцены я чувствовал себя натуральным зомби. Мало приятного, когда тебя считают покойником. Пускай всего один человек, и пускай ошибочно. Я не очень суеверный человек, но насчет примеров Лене не соврал. Бывали истории, после которых волей-неволей призадумываешься, а все ли в этом мире основано лишь на законах физики и химии. Один мой одноклассник любил придуриваться, изображая смерть от пули. Живописно так, с падением. В итоге пулю и получил на какой-то разборке. Или родственник по отцовской линии, пошутил как-то, садясь за руль: «Окропим асфальт красненьким…» Дошутился. Двое на кладбище, а родственник до сих пор на зоне… А певец Тальков? В последнем кино, где он снялся – изобразил застреленного из пистолета бандита. Чем закончилось, знают все. Конечно, в кино многие мертвецов изображают, но, подобные совпадения совершенно не вдохновляют. В общем, Леонид оказал мне не самую хорошую услугу.

Я попытался заняться материалами, но никак не мог сосредоточиться. Перед глазами маячил некролог, вывешиваемый замполитом на доске объявлений. Четыре жухлых гвоздички под ним. «Вчера, при задержании опасных преступников погиб оперуполномоченный криминальной милиции, старший лейтенант… Прекрасный человек, хороший друг… Вечная память».

В обед в рот не лез бифштекс, и не лился компот. Оставив блюда не тронутыми, я покинул кафе, к удивлению работников заведения, знавших, что у меня отменный аппетит.

Тьфу! Нет, надо срочно ожить. Пускай Леня что хочет, то Чижовой и объясняет. Пошутил, перепутал, мне без разницы. А я сейчас же, вернувшись с обеда, позвоню ей на работу и обрадую воскрешением. Представляю выражение ее лица. Глаза будут, как два мячика от гольфа…

Позвонить я не успел. В отделе меня ждал сюрприз, от которого слегонца похолодели ноги. Едва я перешагнул порог, нарвался на дежурного, нервного до неприличия.

– Где вы все, черти шляетесь?!!

– Я на обеде, остальные без понятия. А чего стряслось?

– Заявка крутая прошла, а в отделе никого! Начальство на совещаниях, участковые и постовые на халтурах, а вы вообще неизвестно где. На Корабельной сигнализация в адресе сработала, охрана приехала, в хату сунулась, а там бойцы со стволами. ОВОшник[8] еле выскочить успел, а то б на пулю нарвался. Эти двери захлопнули и забаррикадировались. Давай в машину и туда. Я пока ОМОН вызову, спецназ, «Альфу», «Вымпел» и «Тайфун». Пускай штурмуют. Вы, главное двери держите, чтобы не убежали. ОВОшники уже там.

– А балкон?

– Что балкон?

– Перекрыли?

– Откуда я знаю? На месте определишься и сразу позвони! Оружие с собой?

– С собой.

Скажу прямо – после утренних событий ехать на такую заявку мне было совсем неинтересно. Но не объяснять же дежурному про Чижову и ноу-хау моего друга Леонида, который, как назло, куда то умыкнул. Словно чувствовал. Поэтому ехать придется. На ватных ногах дохожу до машины, в которой меня дожидается молодой водитель-новичок, имени которого я еще не запомнил.

– Что с вами, Валерий Андреевич?

– Пил вчера, – выдал я универсальную отмазку.

– Понимаю… У меня пивко есть. Не хотите?

– Не хочу.

Домчались мы с ветерком, минут за пять. Возле кирпичной многоэтажки проезд перекрывали несколько машин охраны. Словно на шоу, со всех сторон прибывали зеваки– зрители и рассаживались на газонах. Мало им по телевизору ужасов, еще и живьем подавай.

Аплодисментами меня никто не приветствовал. Старший наряда, указывая на окна четвертого этажа, повторил рассказ дежурного с некоторыми подробностями.

– Санек двоих видел. Может, их и больше. У одного пушка. Похоже, «ТТ».

Черная, большая. Дверь фомичом ломали, а сейчас шкафом привалили. На контакт не выходят. Я приказал своим никого в подъезд не пускать.

Не став дожидаться окончания доклада, я бегом обогнул дом и посмотрел на балкон квартиры. От соседнего его отделяла только невысокая металлическая решетка. Черт!

Вернувшись, я попросил охранников наблюдать за окнами соседней квартиры, а сам устремился в подъезд, но не в тот, где засели преступники.

– Они не там! – за спиной раздался голос охранника.

– Нет, они там.

Второй этаж, третий… Совпадет, не совпадет?… Не приведи Господи!

Четвертый. Тихо, надо отдышаться. На площадке четыре двери, нужная в торце.

Прижимаю ухо к скважине… Тишина. Могильная. (Ну и сравнения в башку лезут!)

Дрожащей рукой нажимаю звонок. Три секунды тишины, пять, семь…Десять, пятнадцать.

Ура! Не совпало!

– Кто там?

Я вздрогнул, как от выстрела пистолета над ухом, хотя испуганный женский голос был едва слышен.

– Это из милиции.

Я назвал отдел, свою фамилию и поднес к глазку удостоверение.

– Но я не никого вызывала.

– Я знаю… Откройте на минутку, нам надо поговорить.

– Не открою. Вызывайте повесткой.

– У меня повестки кончились… Сам пришел.

– Ваши проблемы.

Что ж, переговоры могут затянуться. Хотя, может и к лучшему? Пускай спецназ с ней разговаривает. А я в сторонке постою. Так спокойней.

Но планы нарушило проклятое любопытство. Ибо ответа на свои сомнения я пока не получил. А поэтому еще раз нажал кнопку звонка и громко, по-Жегловски попросил.

– Гражданочка, позовите кого-нибудь из этих.

– Не поняла… Каких этих?

– Что там понимать? Полдома видело, как они к вам через балкон перелезли, – нагло соврал я, – отпираться бесполезно.

Пауза. Шаги. Голос. Мужской. Озорной.

– Слышь, мусор… Короче – подгоняете к подъезду заведенную тачку с полным баком и освобождаете проход. У нас баба и ее недоносок. Даем пять минут, если хотите увидеть их живьем.

– Дайте хотя бы двадцать. До заправки доехать, – я прикинул, что раньше чем через четверть часа ни спецназ, ни «Тайфун» по нашим пробкам сюда не доберется. Если только не прилетит на вертолете. Но это вряд ли.

– Никаких двадцати! – последовал жесткий ответ, – если через пять минут тачки не будет, начнем аттракцион. Время пошло. Засечем снайпера, мочим заложников сразу.

– Сколько вас? Двое?

– Не твое сраное дело.

Спасибо за честный ответ… Вообще то, меня никто не уполномочивал вести переговоры, для этого есть специалисты-переговорщики. Но специалисты задерживались, поэтому пришлось взвалить на себя эту ответственную миссию. И отвечать, в случае провала тоже мне.

– Погодите, погодите, давайте потолкуем, – предложил я, как велит инструкция по обезвреживанию террористов.

– С дерьмом своим толкуй.

– Хорошо, ждите. Сейчас подгоним, – пообещал я, потому что ничего другого в этой ситуации не оставалось. Можно, конечно, предложить кого-нибудь на замену заложникам, но, судя по настроению добрых молодцов, вряд ли они согласятся. Благородства ни на грош. Наверняка, под дозой.

Я бегом спустился вниз. Накаркал, чувствую, друг Леня, ох, накаркал… Его б сейчас сюда. Все, пора прекращать эксперименты с судьбой. Доложу обстановку и умываю руки от греха подальше.

Докладывать оказалось некому. Ни начальства, ни силовых подразделений на театре военных действий не прибавилось. Прибавилась зрительская аудитория. Чувствую, у сегодняшней трансляции будет самый высокий рейтинг… Придется самому принимать решение, как старшему по должности.

– Короче, они в соседней хате, – обрадовал я старшего охранника, – перебрались через балкон, взяли в заложники женщину и ребенка. Через пять минут требуют тачку с полным баком. Иначе начнут стрелять. Давай, выделяй транспорт.

– А где я им с полным баком возьму? У нас лимит на бензин на этот месяц кончился, на остатках ездим.

– Ты предлагаешь им это объяснить?… Осталось четыре минуты…

– Тьфу, мать их за ногу….

Начальник побежал к ближайшей машине, на ходу приказав своим бойцам сливать бензин со всех машин в канистру. На это ушло больше пяти минут, но бандиты наблюдали за нашими действиями через окна и понимали, что мы не уложимся в норматив. Поэтому огонь по заложникам не открывали.

Наконец, когда «девятка» с нарисованной на борту совой – эмблемой вневедомственной охраны, заняла свое место напротив подъезда, я бегом прискакал на четвертый этаж и позвонил в двери.

– Ну что, еще?

– Ваше условие выполнено, господа. Машина у подъезда.

– Скажи, чтоб все отвалили от нее на десять метров. И чтоб из подъезда убрались. И никаких погонь!

– Обязательно… Как скажете. Помните, что вы обещали не трогать людей.

– Все будет чисто, не тронем.

– Счастливого пути.

Самое интересное, увлекшись организацией мероприятия, я как-то забыл о Ленькиной услуге. Ну, не то чтобы забыл, просто не думал о ней. Хотелось благополучно завершить взятую на себя миссию по спасению заложников. Освободить их у нас вряд ли получится, но сохранить жизни реально. Пускай эти быки катятся на все четыре стороны, выбора все равно нет. Надеюсь, они высадят людей на первом перекрестке. Сомневаюсь, что от дома уедут без них – тогда нам ничто не помешает изрешетить машину, пусть даже казенную.

Я выбежал на улицу, размахивая руками.

– Все от машины! Все от машины!!! У них гранаты!

Последняя реплика была обращена к толпе, в надежде, что толпа испугается и разбежится. Не испугалась и не разбежалась. Видимо, гранатами нынче уже никого не испугаешь. Пропустить шоу? Никогда! Где еще такое увидишь?

Бойцы охраны прикладами автоматов принялись отгонять самых активных зевак. Послышались возмущенные крики, защелкали фотоаппараты… Пара сержантов залегла в кустах, нацелив оружие на подъезд.

– Не стрелять! – на всякий случай приказал я, сам при этом достав из кобуры пистолет и передернув затвор. Так, на всякий случай.

Когда возле машины не осталось ни души, а зеваки немного образумились, бандиты вышли из подъезда, ведя на мушке пистолета перепуганную до смерти женщину и пацана десяти лет. Моральных уродов, как я и предполагал, оказалось двое. Мои ровесники. Один – коротко стриженный прыщавый здоровяк в легкой военной куртке, под которой полосатилась тельняшка, второй, наоборот – доходяга со впалыми щеками и руками, расписанными замысловатыми наколками. «Да здравствует нерушимый союз армии и тыла!»… Пистолет был у вояки. Точно, тэтэшник. Ствол упирался в затылок женщине. Доходяга держал за шею мальчика, пытавшегося вырваться и громко кричащего, вторая рука сжимала огромный кухонный нож, прихваченный из обворованной квартиры.

– Заткнись, щенок! – звук оплеухи донесся до самых дальних рядов зрительного зала.

Женщина тоже заголосила, но товарищ в тельняшке ткнул ее локтем в печень, и она замолчала.

Из присутствующих ближе всех к машине стоял я. На расстоянии оговоренных десяти метров. Спрятав руку с пистолетом за спину. Уверен, будь на моем месте храбрый герой ментовского сериала, проблем с задержанием у него не возникло. Меткий выстрел точно в середину первого бандитского лба, ловкий бросок перочинного ножа в центр второго лба, красочное падение преступников на мягкую подстилку, литр красной краски, и – хеппи-энд. Гонорар, слава, поклонницы, автографы… А тут? Стреляю я на три с минусом по десятибалльной системе, все стекла в доме перефигачу, но в нужный лоб ни за что не попаду. Ножи отродясь ни в кого не метал, и автографы после неудачного захвата буду раздавать исключительно в прокуратуре. Короче, сплошные недоработки по части боевых искусств. О чем сейчас крайне сожалею. Перед поклонниками неудобно. Вот оно истинное лицо правоохранительной системы. Стоит скромно, спрятав пистолет за спину. И даже не это обидно. Уйдут, гниды казематные.

А гниды, нагло улыбаясь, быстро приближаются к машине. Амбал пытается затолкать женщину на заднее сидение, та сопротивляется и с мольбой смотрит на меня. Я не отвожу глаз, хотя мне крайне неловко…

И вдруг!… И вдруг из-за угла дома прямо на кустистый газон влетает небольшой бежевый автобус с голубыми номерами и резко тормозит. Из предусмотрительно раскрытых дверей выпрыгивают солидные люди в камуфляже, черных шлемах-сферах и с бульдогами-автоматами в руках. Эффектно кувыркаясь по газону, они наперегонки спешат к машине, бряцая всевозможными бирками.

Черт, неужели их никто не предупредил?! Неужели они сами не понимают, что заложникам теперь хана! До машины минимум тридцать метров, бандиты успеют положить полдома! Или спецназовцы собираются остановиться на обозначенном рубеже?! Но противник об этом не знает!

Женщина, увидев появившихся спасителей, отталкивает верзилу и с криком бросается к сыну. Оба падают на асфальт. Верзила хватает ее за шиворот и пытается поднять, беспощадно матерясь. И поворачивается ко мне широкой спиной!

Я успею! Я успею подбежать поближе и выстрелить! С трех метров я не промажу, несмотря на дрожь в руках. Это единственный шанс! Да, единственный!

Я резко бросаюсь вперед, словно кошка к зазевавшейся мыши, на ходу поднимая ствол и целясь врагу в сердце! Второй враг что-то истерично орет. Но я не слышу! Мне остается всего полтора шага!

Враг оборачивается и, кривя от ненависти рот, пялится на меня. Вскидывает пистолет.

Огонь! Я стреляю первым! Еще, еще! Весело кувыркаются в воздухе гильзы! Я не должен промахнуться!…

… Но промахиваюсь… Жму на крючок снова, но пули летят в молоко. Вернее, в окна дома. Звенят разбитые стекла. Я за сотую долю секунду понимаю свою ошибку. У пистолета слишком короткий ствол. Малейшее отклонение руки, и пуля улетает на метр в сторону. Давить на спуск рекомендуется очень плавно, нежно, а я жму, словно неврастеник… Не профессионал.

Пытаюсь успокоиться, но это уже невозможно… Я вижу прыщавое лицо соперника, мушку пистолета на фоне прищурившегося глаза, замираю на месте и закрываюсь руками…

Гремит выстрел…

Я вздрогнул и очнулся. Кабинет, дверь, голоса за ней.

– Конечно, конечно… Ой, простите… А кто теперь моим делом будет заниматься?

– Гражданочка, ну как же вам не совестно? У нас люди гибнут, а вы с каким-то кошельком? Разве так можно?

Кто это гибнет? Может, Леня и собирается, лично мне еще рано…

У меня есть несколько секунд, чтобы пресечь покушение на корню. Решительно открываю дверь, делаю смелый шаг вперед…

– Здравствуйте, в чем дело?

Нет, глаза у Чижовой не похожи на шарики от гольфа. Они похожи на мячики от большого тенниса. Белые, с черной точкой в серединке.

– Ой…

Представьте – вы едете в метро, и вдруг в вагон заходит всем известный беглый олигарх. Крестится и заводит примерно следующую мелодию: «Сам я не местный, но у меня столько денег, что просто некуда девать. Возьмите, пожалуйста, кто, сколько сможет, Христа ради. Спасибо… Дай вам Бог здоровья…» Народ же отмахивается от него, как от чумного: «У нас самих денег полные кредитки, не знаем, на что потратить, поди прочь, убогий!» А теперь представьте выражение своего лица. Вот примерно такое сейчас у Зинаиды Аркадьевны Чижовой и моего дорогого, жизнелюбивого напарника Леонида.

Пока дама возвращается в исходное положение и подбирает нужные слова, он растворяется в воздухе, словно кофе в стакане горячей воды. Мастерство.

– Вышло небольшое недоразумение… В сводке вместо фамилии преступника указали мою. У нас такое случается. А мой коллега просто не понял. Так что, я жив-здоров.

– И будете искать мой кошелек?

– Вне всякого сомнения. У меня как раз появилась новая версия. Проходите, дорогая Зинаида Аркадьевна, обсудим…

До обеда я разбирался с материалами. Довольно успешно. Сделал все, что запланировал. В кафе с аппетитом проглотил бифштекс и побалагурил со знакомой официанткой. Насвистывая песенку «Я люблю тебя, жизнь», вернулся в отдел.

Взмыленный, словно конь, дежурный…

– Где вы все, черти шляетесь?!

– Я на обеде, остальные без понятия. А что стряслось?

Страшная история про квартирных воров, захвативших заложников. Та-а-а-к…

Леониду, однако, не в милиции надо служить, а в нострадамусы податься, серьезные деньги зарабатывать. Лихо у него предсказывать получается. Колдуны и маги от зависти удавятся.

– Давай в машину и туда. Я пока ОМОН вызову, спецназ, «Альфу», «Вымпел» и «Тайфун». Пускай штурмуют…

…В машине молодой водитель.

– Вы чего такой радостный, Валерий Андреевич? Случилось что?

– Пил вчера.

– Понимаю. У меня пивко есть. Не хотите?

– Не хочу.

Прибыв на Корабельную, без промедления иду в знакомый подъезд на четвертый этаж. Я абсолютно спокоен. Со мной сегодня ничего не случится. Я не дал Лене довести черное дело до конца, а значит, бояться мне абсолютно нечего.

Когда прыщавый мордоворот навел на меня мушку, я не закрывал лицо руками. Он промажет или пистолет даст осечку. Безо всякого сомнения… Иначе и быть не может…

Я улыбнулся, и смело, с высоко поднятой челюстью шагнул ему навстречу…

МЕТКА СЕДЬМАЯ

ЧЕРНАЯ МЕТКА

— Лицо умнее сделай… Еще. Нет, это уже перебор. Будь естественен. Возьми что-нибудь. Авторучку или лупу. И не пялься на меня.

— Слушай, папарацци, ты утомил. Я не фотомодель.

— Успокойся, я тоже не фотограф. Давай.

Дукалис взял со стола огромную лупу, поднес ее к правому глазу, наклонился к пустому столу.

— Стоп. Не годится. Цитата в кадр попадает. Я-то Конфуция уважаю, но народ может не так понять.

Кивинов опустил цифровик-мыльницу и кивнул на плакатик, разбавлявший пустую стену. «Трудно собирать выбитые зубы сломанными руками, особенно, когда в глазах темно. Конфуций».

— Мы создаем исключительно положительный образ российского милиционера, а Конфуций в данную концепцию совершенно не укладывается. Хорошо б туда что-нибудь из «Дяди Степы» повесить.

— У себя вешай.

Репортер криминальной хроники сместился в сторону, сменив ракурс, навел на Анатолия Валентиновича объектив и запечатлел мизансцену «Начальник уголовного розыска ищет улики, не сходя с рабочего места». На пустом столе.

— Ничего вышло, натурально. Словно живой, — Кивинов развернул экранчик фотоаппарата и продемонстрировал Анатолию Валентиновичу снимок, — еще парочку сделаем и полоса готова.

Дукалис мрачно кивнул. Он не любил светить свою физиономию в средствах массовой информации, и будь на месте Кивинова другой корреспондент, завернул бы его в простонародной форме. Хрен его знает, где такая реклама икнется? Начнешь корчить из себя джентльмена в благородном обществе ранее судимого элемента, а тебе газету под нос — гражданин начальник, зачем вы делаете из нас болванов? И оправдывайся потом, что не я это, а брат близнец. Или клон. Если успеешь оправдаться. Но бывшему напарнику, год назад оставившему милицейскую практику, отказать не смог. Тот вцепился крючковатыми пальцами в горло, заканючив, что у него горит материал ко дню милиции. А бросать друга на съедение главного редактора не в правилах настоящих Дукалисов. Кивинов предполагал сделать материал о буднях скромного шефа криминальной милиции обычного отдела милиции. И снабдить текст веселыми картинками — начальник на службе, начальник в кругу семьи, начальник на отдыхе. Должность эту Толик с честью занимал третий месяц, после ухода прежнего шефа — Олега Георгиевича Соловца на повышение. С семьей Анатолий фотографироваться наотрез отказался — случись что, и семье достанется. В рабочем кабинете запечатлеть свою персону, так и быть, позволил. «Анатолий Валентинович Дукалис изучает книгу происшествий». «Поливает цветы». «Пьет пиво с собственным корреспондентом газеты». (Стереть!)

Но унылых видов одного рабочего кабинета для раскрытия образа героя статьи репортеру не хватало. Хотелось вырваться в бурлящую действительность, на какое-нибудь убийство, на худой конец, налет, запечатлеть боевого друга на месте настоящего происшествия с пистолетом наперевес. Редактору нравились живые, а не бездушные постановочные снимки. К сожалению, ни убийства, ни налета не подвернулось.

Подвернулся обыск. Тоже, в общем, жизнь, хотя и не романтическая. Обыск планировалось провести у одного квартирного мошенника, несколько часов назад отправленного следователем в изолятор временного содержания. Уезжая, следователь оставил Анатолию Валентиновичу пару постановлений. Одно для шмона в квартире задержанного, второе — в загородном доме. В квартиру отправился опер Миша Петров, на дачку пришлось ехать самому Дукалису. Личный состав уголовного розыска 85 отдела милиции вот уже три месяца насчитывал двух человек, включая начальника. Обыски не были формальным следственным мероприятием, стажера или участкового на них не отправишь. Жулик мог припрятать документы о своих прошлых квартирных прохиндействах или нажитые незаконным путем ценности и деньги. Когда Толик прикидывал, на чем добраться до Стрельны,[9] где располагался особнячок, в кабинет ввалился репортер Кивинов с двумя банками «Балтики» в одной руке, цифровым фотоаппаратом в другой и подлой улыбкой на помятой роже.

— Отлично! — узнав про обыски, воскликнул репортер, — поедем вместе! Тем более, я на тачке. Могу заодно понятым быть! Но сначала пара снимков в служебном кабинете.

Аргумент с машиной был основным. Кивинов делает репортаж про Анатолия Валентиновича, взамен отвозит его в Стрельну и обратно.

Через полчаса приятели неслись в кивиновской «восьмерке» по вечно сырым улицам Питера в направлении упомянутого пригорода, славного Константиновским дворцом, периодически собирающим под своей крышей международную тусовочную братию самого высокого уровня.

— Твоя тачка? — поинтересовался Толик, когда машина отвалила от причала.

— А то.

— Неплохо репортеры живут. За сколько взял?

— Пара заказных статей накануне выборов.

— Неужели?

— Не так и много, кстати.

— То есть, продаешься потихоньку?

— А как иначе? Все мы немножко оборотни.

На самом деле, машину Кивинов взял напрокат у Стаса Болдина, бильд-редактора газеты, отвечающего за картинки. У фотографа выклянчил камеру, заявив последнему, что запечатлеет героя сам. Пара сотен за снимки не помешает. Фотограф со скрипом дал.

О материале для будущей статьи автор беспокоился не очень. Десять лет по соседним кабинетам с героем — фактуры на пятнадцать статей хватит, можно и интервью не брать. На полчаса работы.

По дороге трепались о текущем. Толик, по обыкновению удручающим тоном воспевал бардак и безнадегу.

— Весело живем, Андрюха. Можно даже сказать, прекрасно. В прошлый вторник Петрову в подворотне зубы выбили.

— Мафия?

— Какая, в жопу, мафия… Четыре переростка контуженных. Ни одному шестнадцати нет. На бутылку не хватало, решили мужичка опустить. Тут Мишка с дежурства идет. Полночь, народу мало. Проводили до арки и трубой по зубам. Два передних, как ветром сдуло. Хорошо, Мишка крепкий, не вырубился. Пушку достал, одного верзилу скрутил, в отдел приволок. Тот остальных сдал. Предки прилетели — помилуйте, помилуйте, недоглядели за сорванцами. По совести, конечно, всю компанию в Колпинскую колонию б отправить, но с другой стороны — зубы вставить сотни три баксов стоит. Кто их Мишке даст? Новый министр? Ага, на всю челюсть. Короче, скинулись предки на ремонт рта и забрали своих чад недоразвитых. Это вообще нормально? Менту выбивают зубы, а затем откупаются этими же зубами и спокойно отваливают. Уйду, уйду, на фиг.

— Про это тоже писать?

— Пиши!.. Хотя не стоит… Пришьют еще Мишке получение взятки… Ума у кого-нибудь хватит. Вообще, как новый УПК[10] приняли, так полный атас, — Дукалис продолжал бичевать язвы правоохранительной системы, — «Кресты» полупустые, следствие всех на подписки отпускает. Боятся права обвиняемого нарушить. Мы тут задержали черного одного. Мобильники у теток отбирал. Так у него при себе семь подписок о невыезде было! Как бусы на веревочке висели. Ничего, да? При том что у него прописки в Питере нет!

— И какой он адрес в подписке оставлял?

— А никакой. Обязуюсь никуда не отлучаться из города Санкт-Петербурга и являться по первому вызову следователя. Супер! Напишет он такую байду, выходит на свободу и опять телефоны рвет. И так семь раз.

— Надеюсь, теперь-то его арестовали?

— Хрен там. Вызвали следака,[11] он поскулил, поскулил про слабость закона и восьмую подписку ему в зубы. И даже к судье не возил.[12] Понять можно — кто человека арестует, тому все эпизоды и расследовать… И так до бесконечности. Чувствую, скоро этот черный в книгу рекордов попадет, а подписки отдельной книгой издаст. Права, блин, обвиняемого… А права потерпевшего? Они что, эти мобильники в горшках выращивают? Или в лесу как грибы собирают?

— А как иначе? Мы идем к демократии, потери при этом неизбежны. Хочешь, чтобы в мире уважали — живи по демократическим законам. Вот, в соседней Эстонии, например, вообще на выходные из тюрем зеков домой выпускают. Вне зависимости от тяжести статьи. И ничего. Кое-кто возвращается. Остальные к нам бегут.

— Мне на это мировое уважение три кучи положить… За раскрываемость меня долбят, а не мировое сообщество.

— Ну все, хватит о политике… Чего-нибудь другое расскажи. Повеселее.

— Ради Бога, — мрачно ухмыльнулся Толик, доставая пачку «Петра первого», — курсанта недавно повязали. Нашего, ментовского. В свободное от занятий время отстреливал авторитетов. По заказу, само собой.

— Это я слышал… А чего, творческий подход к учебе, надо только приветствовать. Что толку от конспектов? А так — реальная борьба с преступностью. Пяток навалял — получи пятерку в зачетку. Опять-таки, деньжата лишние… Одобряю. Ты не понял, я про наш отдел спрашиваю.

— Да чего у нас может быть веселого, кроме проверок, да «глухарей»? Правда, на той неделе хохма случилась. Прихожу с утра, а весь отдел красный.

— Не понял, в компартию вступили?

— Да в прямом смысле — красный. Стены, потолок, пол… Бумаги. Даже фотографии на паспортах в паспортном столе красномордые. Дежурный с красной рожей. Я сначала струхнул, думал со здоровьем что. От недопития и нервного истощения. Типа, мозг не хочет различать другие цвета, кроме красного. Потом гляжу, остальные тоже таращатся. Значит, в порядке мозги.

— И что оказалось?

— Да что оказалось? Ночью участковый двух морячков задержал. В самоволку сбежали. При них баллон подозрительный со шнурком. Мудила дежурный за шнурок и дернул. Из баллона дым красный повалил. В окно баллон не выкинуть — решетки, дверь на ключ заперта. Пока дежурный ее отпирал, да за баллоном бегал, газ весь и вышел… Стали разбираться — оказалось сигнальный буек. Если тонешь, к примеру, дергаешь за веревочку, он в радиусе сто метров воду красит, чтоб с самолета тебя засекли. Морячки его подледным рыбакам толкнуть хотели. А дежурный как ребенок малый — сначала за веревочку дернул, а и только потом спросил, что это за хренотень. Два дня отдел отмывали, краска намертво въелась.

— А я думаю, что за пятна красные на стенах? Пытали, что ль кого?.. У нас тут тоже парнишка один отличился. Стас Болдин, бильд-редактор. Под фоткой бастующих в Кузбассе шахтеров залепил подпись «Уходят в запой горняки». Надо было «Уходят в забой», но Стас сам только из запоя вышел, алфавит подзабыл… Корректор недоглядел, горняки теперь судом грозят.

Перед виадуком образовалась очередь из желающих перебраться через железнодорожные пути, «восьмерка» наглухо застряла между туристическим автобусом и джипом. Стояние в пробках в планы героев не входило.

— У тебя ствол с собой? — уточнил Кивинов.

— И не один. «Макаров» и газовик.

— Тогда прорвемся.

Кивинов включил заднюю передачу и тихонько сдал назад, аккуратно пододвинув джип. Затем вывернул руль и обогнул автобус, выскочив на тротуар. Через десять секунд он уже был на виадуке. Наверное, хозяин джипа не очень положительно отреагировал на сей маневр, но его можно простить — он же не знал, что господа спешат на обыск и что у них есть табельное оружие.

— Кстати, самого главного не спросил, — вспомнил репортер, выруливая с моста на набережную, — к кому мы едем, и что там надо найти?

— К кидале одному квартирному, — Дукалис зевнул, — снимал хаты на неделю у теток на вокзалах, а потом пересдавал жилплощадь приезжим лохам на долгие годы. Оплату брал вперед и нырял под корягу. Просто до тошноты.

— И что, народ покупался?

— Думаю, товарищ был весьма убедителен.

— А влетел как?

— В результате грамотной оперативной разработки.

— Это понятно. А на самом деле?

— Да как они все влетают? Не поперло. Хозяйка одной из квартир засекла его на вокзале. Шума поднимать не стала, запомнила, у кого он очередную недвижимость снял. А после в милицию. Квартира на нашей земле. Мы с Мишей дождались, когда он с новых постояльцев деньгу снимет, и на выходе из адреса взяли. На пять лет молдаванам ухитрился сдать. Грамотно обставлялся. Мы паспортину изъяли на чужую фамилию, но с нужной пропиской. Где-то он их штампует.

— Сам-то кто такой?

— Да так, шаромыжник обычный, хотя и с артистическими способностями. С симпатичной фамилией Жмуров. Тридцать девять лет. Пару раз судимый. За ломку валюты и кражи на доверии. Брал в долг и не отдавал.

— Признался?

— Какое там. Мол, с хозяйкой не так друг друга поняли. Когда я его прижимать начал, отступного предложил. Чтоб выпустили.

— Много?

— На две твоих «восьмерки» хватит.

— Надо было брать. Купил бы жене и детям подарки.

— Да я хотел поначалу, а потом вспомнил, что мы ж не берем.

— Это верно. Скоро пятый десяток, а все без мозгов.

— После грозиться стал, намекать на ужасы в моей дальнейшей биографии.

— Надеюсь, ты объяснил, что он не прав.

— Думаешь, стоило? Они все грозят…

— Поэтому и грозят, что не объясняем.

— Может быть.

Дукалис зевнул во второй раз.

— Укачивает… Короче, следак его на сорок восемь часов в ИВС, а нам велел подсобрать еще улик. Чтобы судья отправил товарища под домашний арест. А дом ему — тюрьма.

— Соберете?

— Должны. Вариант этот, наверняка, не первый, судя по наличию пятикомнатной лачуги, дачи и зелени на взятку. Кинем ориентировку по городу, с бабой его пошепчемся, на обысках что-нибудь найдем.

— А баба сейчас где?

— Дома. Мишку ждет. Вернее, не ждет… А мы на дачку. Внезапно. Хорошо, ключи при нем оказались, а в машине договор со строителями. Иначе и не узнали бы ничего про загородную недвижимость. Недвижимость, уверен, хороша. В тех краях одна сотка земли тысяч на пять тянет…

— Владимир Владимирович знал, где резиденцию построить.

— Еще бы… Я прикорну чуток, а то мы с семи утра на ногах. Усиление опять объявили. Седьмое за неделю…

Анатолий Валентинович прислонился виском к стеклу и через секунду наслаждался кошмарами, периодически вздрагивая. Кивинов левой рукой извлек из кармана фотоаппарат и, остановившись на светофоре, зафиксировал друга при исполнении боевой задачи. «У Штирлица было четверть часа».

Через двадцать минут, когда они проезжали бывшую школу милиции, а ныне мужской монастырь, Кивинов разбудил бывшего напарника.

— Почти прибыли, ваше сиятельство. Это мужской монастырь, где, между прочим, отпевался Кутузов.

— Чем, рассолом? — в очередной раз зевнул Дукалис.

— Да не отпивался, а отпевался… Куда дальше?

Анатолий достал из папки постановление.

— Вот адрес.

— Позвольте напомнить, дорогой друг, что обыск в отсутствии хозяина является грубым нарушением отечественного законодательства.

— Ничего подобного, — возразил дорогой друг, — нигде в законодательстве про такое не сказано. По крайней мере, я не видел. А вместо хозяина пригласим представителя поселковой администрации или жилконторы. Вполне достаточно. Кстати, давай сначала туда.

За представителя администрации сгодился местный водопроводчик. Вторым понятым завербовали его клиентку — бабулю, обижавшуюся на перебои с водой. Сантехнику пообещали бутылку, бабуле воду. Едва первые сумерки опустились над Константиновским дворцом, Кивинов затормозил возле бледно-желтых металлических ворот, отделяющих поместье господина Жмурова от окружающего мира.

Когда шеф криминальной милиции возился с замком под наблюдением сантехника, Кивинов вновь сфокусировал на нем камеру.

— Господа, — обратился он к представителям общественности, — можно чуть в сторонку, мне надо сделать кадр. Пока светло.

Господа отошли, камера щелкнула. «Начальник первым переступает порог бандитского логова».

Дом, в отличие от соседских особняков, не впечатлял размерами. Что и понятно. Жмуров не олигарх. И даже не олигарх-лайт. Может быть, ультра-лайт. Мошенник среднего калибра, с годовым оборотом тысяч пятьдесят, не больше. Поэтому, никаких кирпичных стен. Сруб в два этажа, снаружи отделанный специальным пластиком цвета ливерной колбасы. Правда, внутри все по высшему разряду — не стыдно дорогих гостей пригласить. Гостиная с цветастым ковром и мраморным камином, винтовая дубовая лестница на второй этаж, резные колонны из ценных пород древесины. О мелочах типа стеклопакетов последнего поколения и витражей на дверях можно и не упоминать. Водопроводчик тут же, словно самурайский меч, выхватил из-за спины тяжелый разводной ключ и бросился в ванную комнату изучать особенности сантехники. Бабуля принялась клеймить позором сволочей, отнявших у народа последнее.

— Только отвинчивать ничего не надо, — предупредил представителя администрации Дукалис, вытирая ноги, прежде чем ступить на блестящий, как залитый лед, паркет. Водопроводчик, тяжко вздыхая, вернулся в гостиную, убирая ключ обратно в ножны.

После беглого осмотра Анатолий Валентинович сделал не очень приятный для себя вывод, что скорей всего, ничего ценного для дела он тут не найдет. Судя по всему, хозяин еще не перебрался в лачугу на постоянное место жительства. Встроенные в стены шкафы пустовали, а другой мебели, кроме нескольких стульев и дивана не наблюдалось. Отсутствовала также посуда и бытовая техника. В воздухе висели пьянящие пары лакокрасочных изделий, банки из-под которых были горкой сложены в прихожей. Тем не менее, Дукалис не поленился тщательно осмотреть оба этажа, чердак, ванную комнату и многочисленные кладовые. Кроме строительных инструментов ничего его внимания не привлекло. Обидно, что прокатились напрасно. С этой свербящей душу мыслью детектив вернулся в гостиную. Папарацци Кивинов, он же понятой, неотступно следовал по пятам и фиксировал происходящее на фотокамеру.

— Динамики маловато, — пожаловался он, когда Анатолий Валентинович доставал из папки бланк протокола обыска, — статичные фотографии это вчерашний день в журналистике.

— Ты предлагаешь мне сплясать?

— Это был бы неплохой кадр… Слушай, возьми кочергу, поковыряйся в камине. Хоть какая динамика.

— Протокол ты за меня напишешь?

— Да чего там писать? Все равно не нашли ни черта. Давай, не капризничай.

Толик нехотя положил авторучку, взял чугунную кочергу, выкованную в стиле барокко, и подошел к камину.

— Там углей нет.

— Ничего, я потом на компьютере подрисую.

— Ты мне только рога не подрисуй, — зачем-то предупредил Дукалис, присел на корточки и стал ворошить воображаемые угли.

Фотограф прицелился и зафиксировал мизансцену «Ничто не спрячется от опытного сыщика».

— Отлично. В принципе, мне хватит. Давай сочиняй протокол, я подпишусь…

* * *

Геннадий Юрьевич Жмуров, в определенных кругах носящий хищный псевдоним Катран, наклонился к миске, попробовал блюдо на запах, после чего сморщился и брезгливо пробормотал:

— Тьфу, помои… Свиньи побрезгуют.

— Не будешь? — скосился на миску сидящий на соседних нарах долговязый паренек с лицом цвета утренней мочи и покрашенными в ярко-рыжий цвет тощими бакенбардами.

— Пусть сами жрут.

Юноша протянул руку и переставил миску на свои нары.

— Я стрескаю. Когда еще так похаваешь?

— Лопай, если отравиться не боишься… Мне жена нормальных харчей принесет.

— Как принесет, так и отберут, — парень погрузил ложку в гречневую кашу с кусочками жира и вдохновенно зачавкал.

Геннадий Юрьевич поднялся с нар и вновь принялся мерить расстояние между темно-зелеными стенами. Благородная ярость терзала его глубоко обиженную душу. Вторые сутки он не находил себе места по причине, что место само нашло его. Место под унылым названием — изолятор временного содержания, куда его привезли из 85 отдела. Отсюда прямая дорога в рай, огражденный стенами из красного кирпича и колючей проволокой. И все из-за этого урода с прибалтийской фамилией. Дукулис или Дубалис…

А как все было славно! Очередные пять тысяч баксов грели карман, оставалось только выйти из подъезда, завести машину и умчаться за пыльный горизонт. Завести удалось, умчаться не очень. Откуда эти мусора взялись? Сдать Геннадия Игоревича никто не мог, он всегда работал один, не привлекая компаньонов. Значит, где-то вышла промашка.

Но даже это не самое обидное. Промашки и раньше случались, но всегда удавалось договориться с противоположной стороной о компромиссе по-человечески. А этот уперся, как баран. Лыбится, да зубом железным сверкает. Сволочь толстопузая. Денег ему не надо, как же… Надо, только много. Все, небось, захотел…

Вырваться из застенков МВД Геннадий Игоревич особо не рассчитывал. Хлопнули его с поличным. С учетом двух судимостей вряд ли оставят на подписке. Мировой общественности он не интересен — не заступится. Но ничего, у него качественный адвокат с подходами к судейскому корпусу, за один эпизод сможет выторговать минимальный или условный приговор. Тем более, что подходить к судьям защитник будет не с пустыми руками.

Имелся у Геннадия Игоревича неприкосновенный запас на черный день. Все, что заработано тяжелыми трудовыми буднями в горячем цеху. Хранился сей запас в картонном ларце из-под обуви, а ларец в деревянной резной колонне, а колонна в недавно построенном доме. И никто кроме него про это не знает. Поэтому обыска на фазенде он особо не боялся. Ничего менты там не найдут, кроме пустых банок и мастерков. Если конечно не раскурочат колонну. А зачем ее нормальному человеку курочить?

Могут кое-что найти в квартире, но вряд ли интеллекта хватит. В столе валялся блокнот с пометками о старых вариантах, правда, в них еще надо разобраться. Жаль, не удалось позвонить Катьке, сожительнице, чтоб выкинула или сожгла записи. Ничего, будем надеяться, пронесет…

Но ментам это так с рук не сойдет… Вспомнят они еще Геннадия Игоревича Жмурова. Особенно этот толстый прибалт с рязанской харей.

Катран сжал кулаки и скрипнул зубом. Я отомщу!.. Жестоко отомщу! Пришлю черную метку! Ментов надо учить, иначе наступит хаос.

Наверняка, сутки спустя Геннадий Игоревич прогнал бы эти ребяческие бредни о черных метках и никогда бы их больше к голове не допускал. Завтра бы он посчитал это полнейшей нелепицей. Все равно, что ограбить банк, а затем прийти в налоговую инспекцию отчитываться за полученный доход. Но это было бы завтра, а в данную минуту его поступками руководили эмоции, которые, как известно, не всегда служат хорошими советчиками. Пар должен найти выход, иначе сорвет крышку. К тому ж, Катран слыл натурой творческой, страдающей романтизмом в вялотекущей стадии. Взять хотя бы кличку, которую он придумал себе сам еще в юности. Никакого отношения к морским хищникам, да и вообще к морю, он не имел, но слово красивое…

Месть будет страшна… Соплями зелеными умоется гадина!

Попутчик по камере прекратил чавкать, облизал ложку, вылил в желудок компот и, радостно выругавшись, прилег на нары, чтобы скрасить досуг перевариванием пищи. На подсадного он похож не был. Либо слишком хорошо играет, что не очень характерно для лиц его возраста.

— За что тебя? — поинтересовался Катран.

— Хрен его знает, — парень облизал губы языком, — беспредел.

— Это ясно. Шьют то что?

— Хранение наркосодержащего вещества. Дозу на кармане нашли. Вернее, подкинули.

Да, вряд ли это подсадной. Наркоманов, да еще с желтухой для такой работенки не вербуют. Черт, не заразиться бы.

— В первый раз влетел?

— Ага.

Катран подошел к нарам и, не протягивая руки, представился:

— Геннадий.

— Чего, Геннадий?

— Меня Геннадием звать.

— А-а-а… Меня — Шорохом.

— Не понял… Имя такое?

— Не. Имя Руслан. А зовут Шорохом.

— Почему?

— Ну, как-то меня должны звать?

Жмуров еще несколько секунд полюбовался рыжими бакенбардами и желтизной лица соседа, после чего негромко предложил:

— Заработать хочешь?

Руслан-Шорох отреагировал вяло.

— Я, вообще-то, никогда не работал. Не очень умею.

— Ничего, не перетрудишься… Сколько ты уже здесь?

— Сорок пять часов и примерно двадцать минут.

— То есть, меньше чем через три часа тебя выпустят. По первому разу никого не арестовывают. Будешь гулять на подписке о невыезде, пока снова не попадешься.

— И чего?

Катран вновь выдержал паузу. Разум спорил с сердцем. По очкам побеждало сердце.

— Минутное дело. Риска никакого. С деньгами не обижу.

Шорох лениво поднялся с нар.

— Чего надо?

— В 85 отделе есть мент, — в темпе зашептал Жмуров, по привычке оглядев углы камеры, — зам по оперативной работе. Дукулис, или Дукалис, не суть. Гнида редкая. Хочу его на место поставить, чтоб не беспредельничал.

— Мне-то чего делать? — повторил вопрос Руслан.

— На твой вкус. Или тачку его спалить или в хату бутылочку закинуть.

— Какую бутылочку?

— Руслан, ты как вчера родился, — раздраженно упрекнул Геннадий Юрьевич, — не с пивом же. Про коктейль Молотова слыхал?

— А-а-а… Понял. Бензин, фитиль.

— Примерно… Пускай тушит.

— Цена вопроса?

— Двести баксов.

— Маловато, — почесал жидкую бородку юноша, — риск не слабый. Хорошо, если на первом этаже живет. Да и за мента накинуть бы надо.

— Ладно, получишь триста, если сделаешь.

— А сам-то чего не можешь? Кишка тонка?

— Из «Крестов» бутылку кидать неудобно.

— А-а-а… Понял… Э, Гена, погоди, — наркоман зацепился за умную мысль, — ежели тебя упакуют, кто ж мне бабосы отдаст?

— Адвокат. Запоминай телефон. Номер простой.

Геннадий Юрьевич несколько раз продиктовал номер и заставил повторить.

— Но прежде мне тоже нужны доказательства, что работа сделана на совесть.

— Какие еще доказательства? — заметно упавшим голосом спросил парнишка.

— Например, фотография. Передаешь ее адвокату, он мне. Если все нормально, я скажу, чтобы он заплатил.

— Но у меня нет фотика.

— Захочешь, найдешь. В конце концов, купишь одноразовую мыльницу. И не вздумай подпалить кого-нибудь другого. Я узнаю. Ну, что по рукам?

— Ладно, прикину…

Лязгнул засов дверной камеры. Сержант, зевнув, ткнул пальцем в наркомана.

— На выход.

— Я очень на тебя надеюсь, Руслан. Не подведи…

* * *

— Оставь в покое мою маму, Анатолий Валентинович! Ни она, ни я тут совершенно не при чем!

— А кто причем?! — рявкнул в трубку Дукалис.

— Бильд-редактор Стасик Болдин. Я тебе о нем говорил. Наверное, он снова не рассчитал с пивом. У меня были совсем другие подписи!

— Я не знаю, кто из вас выпил больше, но теперь, папарацци, за информацией будешь приезжать к кому-нибудь другому.

— Толик, а что тебя не устраивает? Теперь тебя перестанут любить женщины или срежут зарплату? Наоборот! Женщины будут любить еще больше! Как увидят твой камин, так сразу и влюбятся! Какой тут моральный, а тем более, материальный ущерб? Другой бы спасибо сказал и пузырь выкатил за рекламу!

— Ага! Может, мне эту статью на дверь повесить? Чтоб граждане сразу знали, к кому идут! К честному начальнику на гособеспечении, у которого в Стрельне неслабый сарай! Положительный облик российского мента!

— А что, хорошая идея. Я б еще табличку повесил — раздача автографов с десяти до пяти.

— Пошел ты! Короче, лавочка закрыта.

— Погоди, погоди. Последний вопрос. Вы с Катраном доработали?

— Опять чуму какую-нибудь напишешь?

— Толя, когда мне нужен материал, я прямо так и говорю. А здесь чисто спортивный интерес.

— Не доработали, — мрачно ответил Дукалис, — им теперь мошеннический отдел занимается.

— Но хоть арестовали?

— Да. По нашему эпизоду.

— Это же так чудесно!

— Боюсь, соскочит. Адвокат ходатайство подал, меру пресечения изменить. По болезни. Геморрой у козла обострился. Долго сидеть не может. Через неделю суд.

— Будем надеяться, что судья разбирается в проктологии. Пока!

Голос Кивинова исчез в недрах телефонных коммуникаций. Дукалис повесил трубку и еще раз посмотрел на лежащую перед ним газетную статью. Да, отлично… «Один день из жизни начальника». Веселые картинки. А подписи еще веселее. Особенно та, что под фотографией Толика, открывающего ворота в катрановский дом. «Ворота из легкой брони. Увы, нигде нельзя чувствовать себя спокойно, даже дома. Такая работа».

А у камина еще чище. «У домашнего камина Анатолий Валентинович чувствует себя настоящим Шерлоком Холмсом». Ага. Не хватает трубки, скрипки, Ватсона и старухи-уборщицы, как там ее…

Создал, блин, образ. Отмывайся теперь… Утром позвонили из отдела кадров. Обрадовали, что задерживают с приказом на внеочередное звание. Мол, инициатива управы, там сомневаются, достоин ли? Не мало ли всего одного особняка для целого майора? Даже с воротами из легкой брони. Спасибо любимой прессе, самой правдивой прессе во вселенной. Открыла глаза.

Очередной звонок.

— Слушаю.

— Нет, это я слушаю! — бодрый баритон Славы Волкова, бывшего опера из их отдела пронзил барабанную перепонку, — объясни-ка, почему я не видел себя в списках приглашенных на новоселье? Или боевые соратники теперь не в моде?

— А ты у Кивина спроси. Он списки составлял. Могу телефончик дать.

— У меня есть.

— Вот и звони. Извини, Слав, у меня люди.

Никаких людей не было, но Дукалису надоело принимать поздравительные звонки и по десятому разу объяснять, что недвижимость ему не принадлежит. Среди прочих, поздравил и Олег Георгиевич Соловец. Как бывший начальник он порадовался успехам своего подчиненного, пожелал не останавливаться на достигнутом и воздвигнуть избушку где-нибудь в Испании или на Кипре. Единственный, кто поздравил Анатолия Валентиновича от чистого сердца, без тени иронии был завхоз отдела. «Чего ж ты не сказал, что в Стрельне обосновался? У меня ж там рядом дом! Год назад построил. Видел, наверное. Возле магазина, трехэтажный с черепичной крышей. Я б и с материалами помог и со строителями». «Спасибо, — поблагодарил Дукалис, — я сам».

В кабинет вошел улыбчатый Миша Петров, держа знакомую до чертиков газету.

— Валентиныч, над кем крышуем?

— Над собой крышуем, — ответил Дукалис.

* * *

Особого рвения при выполнении поставленной Катраном боевой задачи Шорох не проявил. Вернее, он решил не выполнять ее вообще. Прикинул, что слишком много трудов. Узнать, где живет мент, есть ли у него тачка, раздобыть коктейль, метнуть его, рискуя бакенбардами, сфотографировать… И хотя деньги были нужны позарез — организм требовал дозы, это не та сумма, из-за которой столько хлопот и проблем. Проще бабку у сберкассы тряхануть. Надо было этому Гене штуку зарядить. Дал бы, не разорился.

Сожалея об упущенной выгоде, Руслан пристроился за молодой дурочкой, на шее которой, словно тяжелый крест, болтался пестрый мобильник. Баксов за сто. Дурочка шла в направлении пятиэтажки, беззаботно размахивая сумочкой. Такую грех мимо пропустить.

Он сунул руку в карман, проверил, на месте ли орудие труда — небольшой складной, отточенный как бритва ножик. Шорох, конечно, не собирался пускать девочке кровь и даже угрожать. В парадной или лифте аккуратно перережет шнурочек на шее. Никакого насилия. Она ничего и не почувствует. После решит, что потеряла. Ничего, папа новую мобилу купит.

Ножик лежал на месте. Вместе с копией подписки о невыезде, врученной ему следователем.

Когда до дома оставалось метров двадцать, Шорох замер. Черт! Из подъезда вырулил местный наркобарон Штанина. И не один, а в сопровождении группы поддержки из трех мордоворотов. Вот уже с полгода Руслан избегал с ним встреч по причине невозвращенного долга. Долг обрастал процентами, и Штанина грозился разорвать Шороха на части, привязав к двум джипам. Правда, три месяца назад, случайно встретившись, ограничился одним сломанным ребром, забрав паспорт должника. Но ребра срослись, паспорт был не нужен, поэтому Руслан деньги до сих пор не вернул, продолжая жить на полулегальном положении. Сегодняшнее пересечение судеб в его планы совершенно не входило.

Самое страшное, что к дому вела единственная дорожка, ограниченная с одной стороны бетонным забором гаражного кооператива, а с другой — газоном с пышным кустарником. Можно, конечно, развернуться и пуститься в галоп, но это привлекло бы внимание. Шорох был далек от оптимальной спортивной формы, вряд ли бы он выиграл забег у команды соперников.

Черт!!! Что же делать? Еще пара-тройка секунд и взгляды пересекутся в критической точке. Влип!

Руслан замер, словно житель Помпеи перед Везувием. Сейчас засыплет пеплом с головой. Скамейка! В трех шагах скамейка! На скамейке брошенная, прочитанная газета!

Шанс!

Шорох прыгнул, пролетел три метра, жестко приземлился на деревянные рейки, в полете схватив спасительную газету, развернув ее и прикрыв уязвимую точку, то есть — лицо. Штанина не обратил на полет внимания, поглощенный беседой с товарищами. Господа спокойно прошли мимо, попивая пивко и разряжая пространство отменным матом. Пока они не скрылись за углом, Шорох продолжал держать газету на уровне бровей. И даже когда опасность миновала, он не решался опустить печатное издание, спасшее его от двух джипов и веревки. Словно ожидая, что Штанина вернется за забытым зонтиком или ключом от машины.

В силу указанных обстоятельств, а также для большей достоверности Руслан был вынужден прочесть хоть что-то из напечатанного, хотя читать ужасно не любил.

«85 отдел милиции… Капитан Дукалис… Уголовный розыск…»

Оба-на! Это ж тот самый мент! Чью тачку или хату так мечтал спалить Геннадий из восьмой камеры!

Шорох прочел статью, рассмотрел фотографии. Домик в Стрельне, камин… Х-ха! Вот он значит, где живет! Даже адресок на воротах имеется.

Что ж, теперь хлопот меньше, можно и подсуетиться за три сотни… Очень удачно газетка подвернулась. Осталось найти коктейль. Но с этим проблем не будет. Есть умелец в соседнем дворе, по болотам оружие ищет. Наверняка подскажет, где раздобыть. А фотик и вообще ерунда, у соседки стрясу.

Так, где у нас Стрельна? Кажется, с Балтийского. Прямо сейчас и рвану, чего время терять? Быстрее сделаю, быстрее табош получу…

Через пару часов Шорох вышел из вагона электрички, спросил у бабки, как найти нужную улицу и двинулся на поиски объекта покушения. Отыскал довольно быстро, дом стоял неподалеку от станции. Сверился с газетой. Тот самый.

Прикинул, куда лучше метать коктейль. На окнах стеклопакеты, бутылкой вряд ли разобьешь, придется кирпичом.

Он несколько минут понаблюдал за домом. Вроде, никого, что и понятно — разгар рабочего дня. Днем и буду метать огонь. Конечно, есть риск, что соседи засекут, но с другой стороны, никого дома. Не сразу потушат… Кстати, вон удобное место, чтобы перелезть через забор. Собаки, похоже, нет, отлично. Что ж, мент, готовься. Не поможет тебе бронированный забор. Завтра же и провернем дельце.

Шорох докурил сигарету, полюбовался окрестностями и отправился на станцию.

* * *

— Здравствуйте, Геннадий Юрьевич!

Адвокат, широко улыбаясь, поднялся из-за стола и сделал шаг в направлении зашедшего в комнату для допросов Катрана. Протянул руку. Жмуров пожал.

— Сегодня хороший день, — адвокат вернулся на свое место, — вопрос удалось решить. Поздравляю.

Катран прекрасно понимал, о чем идет речь. Адвокат смог договориться с судом об изменении меры пресечения. С ареста на подписку о невыезде.

— Спасибо. Какова цена вопроса?

Адвокат шепотом назвал сумму.

Ого! Прилично. Примерно столько покоилось в заветном тайнике.

— Не много ли?

— Геннадий Юрьевич, к сожалению, условия назначаю не я.

«Еще как — ты… Половину наверняка себе в карман положишь». Но ничего не поделать, придется платить, свобода стоит дороговато.

— Хорошо.

— И второй момент. Деньги нужны вперед. Я мог бы заплатить за вас, с расчетом, что вы отдадите, когда выйдете, но… Я сейчас на мели, семейные проблемы…

Это Катран тоже прекрасно понимал. Адвокат опытный, лишней копейки не одолжит, особенно клиенту, обвиненному в мошенничестве. Потом замучаешься обратно вытаскивать. Придется раскрывать тайну правой колонны. Ничего, выйду, новый тайник сделаю.

— Никаких проблем. У меня есть деньги. Возьмите у следователя ключ от дома в Стрельне. В большой комнате, в правой колонне, у основания есть тайник. Там немного больше названной суммы. Заберите все. Сдачу оставьте за хлопоты.

— Спасибо… А ключ от тайника?

— Нет никакого ключа. Просто сдвигаете лепнину. Деньги в коробке из-под ботинок.

— Договорились, — адвокат улыбнулся еще шире, — ой, кстати, чуть не забыл! Какой-то молодой человек передал для вас конверт с фотографиями. Вот.

Адвокат извлек из потайного кармана белый конверт и протянул Жмурову.

— Сказал, что если вас все устраивает, он готов получить плату в любой валюте.

— Хорошо, — улыбнувшись, кивнул Катран, распечатывая конверт, — а вы, пожалуй, правы. Сегодня не самый плохой день…

Примечания

1

Долгое озеро – район в Санкт-Петербурге.

2

УСБэшники – сотрудники Управления собственной безопасности.

3

Отставлять (сленг) – ограждать источник информации от возможных негативных последствий.

4

Приблуда (блатн.) – большой нож.

5

Кум (блатн.) – начальник оперативной части в местах лишения свободы.

6

Хозяин (блатн.) – начальник зоны.

7

Цирики (блатн.) – охранники.

8

ОВОшники – бойцы вневедомственной охраны.

9

Стрельна — поселок под Санкт-Петербургом.

10

УПК — уголовно-процессуальный кодекс.

11

Следак (жарг.) — следователь.

12

«И даже к судье не возил» — в настоящее время санкцию на арест подписывает судья.

Content

Кивинов Андрей Владимирович Черная метка

МЕТКА ПЕРВАЯ ПОЛНОЛУНИЕ

МЕТКА ВТОРАЯ ТРЕНИРОВОЧНЫЙ ДЕНЬ

МЕТКА ТРЕТЬЯ ОТДУШИНА

МЕТКА ЧЕТВЕРТАЯ НИЧЕГО ЛИЧНОГО

МЕТКА ПЯТАЯ ЧИП И ДЕЙЛ

МЕТКА ШЕСТАЯ УСЛУГА

МЕТКА СЕДЬМАЯ ЧЕРНАЯ МЕТКА

Примечания