Петер Хакс

Геновева

Пьеса в пяти действиях

Действующие лица

Пфальцграфиня Геновева

Пфальцграф Зигфрид

Голо – камергер,

Драго – стольник,

Ханс – комендант крепости, командующий императорским гарнизоном,

Маркус, Грегор – императорские инвалиды,

Пфальцграфиня Бригитта, вторая супруга Зигфрида,

Горемир – дитя,

Горемир – отрок (роль исполняет актриса, играющая Геновеву).

Действие происходит в горах Хунсрюк во времена Карла Лысого и Карла Толстого.

Действие первое

Замок Зиммерн. Геновева, Голо.

Геновева. Для чего мы собрались, господин Голо?

Голо. Комендант крепости получил депешу из канцелярии императора.

Геновева. О чем депеша?

Голо. О том, что вы скоро овдовеете, очаровательная графиня, а в ближайшее время станете соломенной вдовой. Но, пользуясь случаем, спешу заметить, что я всегда готов утешить вас в вашем неудовлетворенном положении.

Геновева. Пфальцграф отправится на войну с сарацинами?

Голо. Непременно отправится.

Геновева. Ничего не поделаешь.

Голо. Отчего же? Я красивее, моложе и интереснее, чем он.

Геновева. Вы дерзаете сравнивать себя с моим супругом?

Голо. Я не говорю, что он смешнее, чем любой другой. Каждый супруг по-своему забавен, а уж отсутствующий – тем более. Примите также во внимание время года. Зима на носу, снегу навалило по самые окна, ни одному гостю не добраться сюда через лес. Наша крепость Зиммерн почти неприступна, но верно и то, что она плохо отапливается. Буду рад усладить ваши ночи.

Геновева. И тем самым отравить мои дни.

Голо. Нет, днем мы будем спать.

Геновева. Поразительно. Наш господин еще не выехал за ворота, а вы уже предлагаете мне бесчестную сделку.

Голо. В нашем деле важно не упустить момент. Занимай позицию, пока место свободно.

Геновева. Берегитесь, камергер. Подлость еще может сойти вам с рук. Но в определенных обстоятельствах она оказывается государственной изменой.

Голо. Да. Тем больше соблазн.

Геновева. Будьте паинькой, мой мальчик.

Голо. Вы мне отказываете?

Геновева. Раз и навсегда.

Голо. Ну и пусть, мне это не мешает, мне нравится скандальная любовь. Сюда идут, помолчим пока. У нас еще будет время поболтать об этом деле.

Входят Зигфрид в доспехах, Ханс, Драго.

Ханс. Канцелярия его величества, нашего помазанного и священного императора Карла, коему я имею честь верноподданно служить в его императорском родовом замке Зиммерн…

Голо. Короче. Что пишет Лысина?

Драго. Вы называете его величество императора Лысиной?

Голо. Умолите Господа вырастить у него на черепе хоть бы три волоска, и я назову его Кудрявым.

Зигфрид. Голо, мальчик мой, знай меру.

Ханс. Нам было известно, что, проиграв сражение, наше франкское войско отступило в город Агион, где было окружено сарацинами. Ныне же мы узнаем, что и там дела обстоят не лучшим образом, что многие знатные рыцари перешли на сторону врага и что имели место разного рода чрезмерные бесчинства, каковые вызывают сугубую озабоченность. Канцелярия призывает нашего господина пфальцграфа без промедления поспешить в Агион на помощь вышеназванному городу и взять на себя командование его обороной; вот и все, во имя предписанной краткости изложения.

Голо. Мы взвесим просьбу императора и соберем еще один совет.

Драго. Что тут взвешивать? Приглашают всех рыцарей и, наверное, вассалов. Пфальцграф получил приказ. Нечего взвешивать.

Голо. Дорогой стольник, нужно обсудить положение.

Драго. Положение, камергер, все хуже и хуже, империя вот-вот развалится. Императору не до мавров, он занят норманнами. Если сарацины захватят Агион, до чего мы дойдем? Набожные крестьяне на одном берегу Сены будут молиться Аллаху, а на другом – Вотану. Вроде бы далекий город, этот Агион. Но на нем стоит и с ним падет все христианство. Я не преувеличиваю.

Голо. У христианства много врагов, не только иноверцы.

Зигфрид. Странно, вроде бы разговор оживленный, но хотелось бы и мне вставить слово.

Ханс. Слово предоставляется его милости господину пфальцграфу.

Зигфрид. Император зовет нас на помощь, а мы, забросив ногу в стремя, устроили совещание. Извольте говорить по существу и не растекаться мыслью. Если никто из вас не хочет ничего добавить…

Геновева. Мне нужны доходы с трех городов.

Зигфрид. Зачем, скажи на милость?

Геновева. Это для калек, которые будут понемногу возвращаться из похода.

Зигфрид. Какие города?

Геновева. Я имела в виду Кобленц, Вельденц и Оггерсгейм.

Драго. Оггерсгейм не пойдет. Слишком большой.

Зигфрид. Стольник говорит, Оггерсгейм слишком большой.

Голо. Как деловой человек, я должен согласиться со стольником. Оггерсхейм слишком большой.

Геновева. Эти калеки, если мы обречем их на нищенство, будут показывать свои зловонные раны, растащат заразу по всей стране, отвлекут народ от работы и в своем неразумии обвинят во всех бедах не мавров, а войну и пфальцграфа. Не следует экономить на милосердии, нет ничего лучше и дешевле милосердия.

Зигфрид. Мысль необычная, но не глупая. Может, перейдем к делу?

Геновева. С удовольствием.

Зигфрид. Распределим обязанности в нашей крепости Зиммерн. Защиту стен обеспечит комендант, господин Ханс, со своими ветеранами и инвалидами. Все они хотели бы вернуть молодость и отправиться со мной в поход, но и здесь, в тылу, они не хуже послужат своему императору. Теперь о порядке. Все должно идти так, как если бы я оставался дома. Кто будет представлять здесь мою особу? Либо мой стольник Драго, либо мой камергер Голо. Я задам им обоим один вопрос, а их ответ облегчит мне выбор. Какой вес имеет пфальцграф? Весит он больше или меньше, чем обычный граф?

Голо. Это просто. Пфальцграф представляет императора, к его графской власти прибавляется императорская власть, значит, он самый большой граф, сам почти император.

Драго. Нет, власть пфальцграфа умаляется на императорскую власть, из коей она выводится. И если вычесть власть императора, от власти пфальцграфа остается меньше, чем ничего.

Зигфрид. Один ответ гордый, другой смиренный. Голо ставит пфальцграфа выше герцога, а Драго ставит его ниже рыцаря. И кого же мне назначить?

Геновева. Меня.

Зигфрид. Вас?

Геновева. Я здесь хозяйка, вы не забыли? Пока я здесь, вы будете с нами.

Зигфрид. Так вы, дорогая моя, дерзаете сами занять мое место?

Геновева. Да.

Зигфрид. Я готов исполнить любое твое желание.

Геновева. Правда?

Зигфрид. Но, чтобы недруги не упрекнули меня в политическом пристрастии, я одно твое желание исполню, а в другом откажу. Можешь получить свои три города, включая большой Оггерсгейм. Или высшее рыцарское полномочие. Деньги или власть, одно или другое.

Геновева. Тогда я выбираю деньги. Это дело надежное. А на Драго можно положиться.

Зигфрид. Именно так. На Драго можно положиться, и ответ его был правильным, так что я передаю свою судейскую должность Голо. Он молод и горяч, молодая кровь играет, вот и пусть ответственность немного охладит его, а судейские обязанности научат уму-разуму.

Геновева. Голо, не Драго?

Зигфрид. Что-нибудь еще?

Геновева. Ничего. Не думала я, что именно сейчас вы примете столь остроумное решение.

Зигфрид. Значит, у тебя нет возражений?

Геновева. Разве я смею возражать?

Зигфрид. Кто-нибудь еще просит слова? Хорошо. Язычники, как уже неоднократно говорилось, гнездятся не только на Южном море и на Северном море, язычники гнездятся в Хунсрюке. Голо – местный, из Пфальца. Он пользуется доверием в замках на вершинах гор и в деревнях на равнинах. Я вручаю земляку власть над земляками, человеку из народа – власть над народом. Ты, Геновева, остаешься тем, что ты есть, пфальцграфиней. Голо – мой представитель только в делах всеобщего высшего значения. Слово моей супруги – мое слово, кроме как в вопросах, которые не касаются женщин. Я полагаю, лошади уже оседланы.

Геновева. Я желаю остаться наедине с моим дорогим господином Зигфридом.

Зигфрид. Ступайте, благородные господа. Я предоставил ей право на подобные просьбы.

Драго. Как только поднимут мост, мы дадим вам знать.

Уходит вместе с Голо.

Ханс. А я пока что составлю донесение.

Зигфрид. Напишите императору, что сарацину несдобровать. Немец ему спуску не даст.

Ханс. Напишу. Уходит.

Геновева (садится на колени к Зигфриду, прячет голову в его доспехах). Бедный мой господин.

Зигфрид. Не расстраивайся, девочка. Я же еще не погиб в бою.

Геновева. Погибнуть в бою – дело чести для рыцаря. Но я боюсь, что вы собьетесь с пути и попадете в засаду.

Зигфрид. Почему ты говоришь о засаде?

Геновева. Потому что это весьма вероятно. Я прошу вас, что бы ни случилось, сохраняйте верность императору.

Зигфрид. Кому же еще?

Геновева. Вы воюете с язычниками.

Зигфрид. С кем же еще?

Геновева. Они верны лишь самим себе; не верьте ничему, что говорится повсюду.

Зигфрид. Может, хватит назиданий?

Геновева. Поверьте мне: лучше сражаться на стороне императора против целого света язычников, чем в союзе с целым светом язычников против императора.

Зигфрид. Прошу тебя, Геновева, перестань меня воспитывать.

Геновева. Опять я вам не угодила?

Зигфрид. Умей ты уступать, хоть самую малость, была бы ты самой любезной женщиной в империи франков.

Геновева. Раз уж вы решили считать меня нелюбезной, я не буду с вами церемониться.

Зигфрид. Что-то я не улавливаю смысла. Мы же вот-вот расстанемся.

Геновева (задирает выше колен свою длинную юбку). Минутку.

Зигфрид. Ну, что еще?

Геновева. Осталось одно дельце.

Зигфрид. Еще одно?

Геновева. Последнее.

Зигфрид. Если в моей власти его исполнить…

Геновева. Не в вашей власти его не исполнить.

Зигфрид. Говори, но прикрой ноги.

Геновева. У вас есть работа в Агионе, а я хочу иметь работу дома.

Зигфрид. Что ты делаешь?

Геновева. Не обращайте внимания. Вы вообще не должны ни о чем думать, только не кричите. О да, благодарю за соизволение.

Зигфрид. Я потерял слишком много времени. Господа возвращаются.

Геновева. Позвольте, супруг мой, я завяжу вам панталоны.

Голо, Драго.

Драго. Начальник гарнизона ожидает у ворот.

Зигфрид. Иду. Не провожайте меня. Не люблю прощаний.

Геновева. Я провожу вас, я обожаю прощания.

Зигфрид. С этой женщиной не так легко расстаться.

Геновева. Оставайтесь здесь, господа. Вы находитесь в моем распоряжении. Наш господин, пфальцграф Зигфрид, поручил нам блюсти порядок в его доме.

Уходит с Зигфридом.

Драго (у окна). Сейчас они входят во двор. Она прямо вешается ему на шею, он с трудом вырывается из ее объятий. Вот он садится на коня. Вот он пожимает руку господину Хансу, и все выезжают на подъемный мост. А она все машет ему вслед.

Голо. Вы еще видите пфальцграфа?

Драго. Теперь он уже скрылся из вида. Благослови, Господи, его отъезд, он отправляется в ад ради нашего спасения.

Голо. Стольник, вы мне омерзительны.

Драго. Не знаю, чем я вам не угодил.

Голо. Мне омерзительна ваша глупость.

Драго. Вот видите, вашу неприязнь вызывает не поступок, а некая черта моего характера. Если я и оскорбляю вас, то ненамеренно, я не могу это изменить.

Голо. Я могу.

Драго. Я был бы за это весьма вам обязан.

Голо (пронзает его мечом). В таком измененном виде ты мне нравишься намного больше.

Драго. Вы, кажется, ищете ссоры. (Теряет сознание, на мгновение приходит в себя). Берегитесь, камергер. Вы оборвали нить моей жизни, но погубили свою честь. Ее милость не простит вам этого злодеяния.

Голо (набрасывает на труп ковер). Мне самому интересно, что она мне простит и чего не простит.

Геновева.

Геновева. Где господин Драго?

Голо. Он покинул нас.

Геновева. Покинул? Невозможно.

Голо. Честное слово. Не хотел нам мешать.

Геновева. Господин Драго – человек порядочный и болтун. Он остался бы там, где есть возможность кому-то помешать. Кому, по-вашему, он не хотел мешать?

Голо. Нам.

Геновева. В чем, позвольте спросить?

Голо. Вспомните наш недавний разговор.

Геновева. Я не обещала его продолжить.

Голо. Ваша милость, во мне бушует страсть, и она с каждым днем становится сильнее.

Геновева. Я внушила вам страсть?

Голо. Воистину, ваша прелесть.

Геновева. Румянец моих щек, белизна моей кожи?

Голо. Влажность ваших очей, упругость вашей груди.

Геновева. А моя походка? Не забывайте о моей походке.

Голо. О да, у вас такая гордая поступь, прямая спина, пышные ягодицы, высокая шея. Устоять невозможно.

Геновева. Что за глупости у вас на уме.

Голо. Нет, не глупости. Теперь я предлагаю вам выйти за меня замуж.

Геновева. Замуж? Да вы совсем потеряли стыд, рыцарь.

Голо. Вполне возможно. И не говорите, что мое предложение вам не по душе.

Геновева. Вы дерзаете судить о желаниях моей души?

Голо. Я замещаю пфальцграфа. Вы могли бы предотвратить это, но не предотвратили. Вот я и хочу занять его место.

Геновева. Не ожидала, что вы используете свое положение столь отвратительным образом.

Голо. Если вам так отвратительны мои притязания, почему же вы ни слова не сказали своему супругу?

Геновева. Я его пощадила.

Голо. Пощадила? Какое высокомерие.

Геновева. У него были другие заботы.

Голо. Велика важность – работать головой. А как насчет других орудий?

Геновева. Бойтесь его гнева. Он поставит вас на место.

Голо. Меня? Мужчина, которого щадит собственная жена?

Геновева. Я не хотела огорчать его мелочами. Героя не стоит огорчать мелочами.

Голо. Это не мелочь.

Геновева. Видно, я не все предусмотрела. Но ошибку можно исправить. Можно написать.

Хочет удалиться.

Голо. Нельзя. Я арестую вас, графиня, а из башни письма не доходят.

Геновева. На каком основании?

Голо. Вас обвиняют в супружеской измене.

Геновева. Я изменила мужу?

Голо. Да.

Геновева. С вами?

Голо. Напротив, с вашего позволения. (Откидывает ковер, показывает Драго). С ним.

Геновева. Я не предполагала, что вы настроены так серьезно.

Голо. Его застали обнаженным в вашей постели.

Геновева. Драго в постели со мной?

Голо. Обнаженным.

Драго (еле слышно). Графиня…

Голо. Что там бормочет этот старикан?

Геновева. Я слышу вас, мой верный Драго.

Драго. Он лжет. Никогда я не был в вашей постели. Уверяю вас, это обвинение безосновательно.

Геновева. Не говорите чепухи, стольник, да еще перед смертью. Вы плаваете в крови, но все же. Возьмите себя в руки.

Драго. Клянусь вам, это ложь.

Умирает.

Голо. Вам пора в башню.

Геновева. Ваш навет не сойдет вам с рук, рыцарь Голо. Клевета – сильное оружие бесчестных негодяев, но к человеку безупречному она не пристанет.

Голо. После вас, графиня.

Геновева. Как прикажете. Идем. Хочет подняться наверх.

Голо. Куда?

Геновева. Я только хотела зайти в свою горницу.

Голо. Это не обязательно. Сюда, пожалуйста.

Оба спускаются вниз по лестнице.

Действие второе

Замок Зиммерн, десять месяцев спустя. На троне Голо.

Голо (тоном приказа). Вызовите коменданта, и мы начнем рассмотрение дела.

Ханс.

Ханс. Я уже здесь, господин камергер.

Голо. Очень хорошо. (Тоном приказа.) Приведите в суд обвиняемую. (Хансу.) Весьма обязан. (Тоном приказа.) Пусть принесет с собой улику. Младенца, что же еще? (Хансу.) Вы последовали моему приглашению, комендант, я это ценю.

Ханс. Мое дело подчиняться, рыцарь Голо. Вы представляете пфальцграфа.

Голо. А вы представляете нашего общего повелителя, императора, так что не будем считаться должностями. Хотел бы довести до вашего сведения, господин Ханс, что я назначил на сегодня суд над пфальцграфиней Геновевой.

Ханс. Разумеется, мне это известно, я понимаю важность события, о коем вы сообщили.

Голо. Да, вот еще что. Я сойду с графского трона, и мы с вами сядем рядом на скамью, сюда, будьте любезны. Мы все здесь считали нашего господина Зигфрида мертвым. Нам больше ничего не оставалось, хотя мысль эта ужасала нас. С того дня, как он нас покинул, он ни разу не дал о себе знать. Из Агиона поступали самые нелепые вести: о превосходящих силах противника, о болезнях и голоде в нашем войске, об императоре, впавшем в безумие и блуждающем по стране. В самом деле, невозможно было предположить, что граф мог остаться в живых.

Ханс. Никак невозможно. И вдруг такой неслыханный поворот. Господин Зигфрид командует всемирно известной вылазкой, убивает тысячи врагов, измотанный халиф Абоферам прерывает свои завоевания, удовлетворяясь несколькими провинциями на юге Франции и предгорьями Пиренеев.

Голо. Ваш господин император добился всеобщего умиротворения.

Ханс. Его добился ваш господин Зигфрид.

Голо. Но где же он обретается?

Ханс. Быть может, вам это известно?

Голо. Недавно, к нашей неописуемой радости, мы узнали, что он возвращается домой и уже прибыл в город Страсбург.

Ханс. Значит, вы объявите мне день его прибытия, мы ведь об этом говорим?

Голо. Увы, нет. Я немедленно послал нарочных в Страсбург. Они нашли господина Зигфрида раненым. Он лежал на животе, а в спине у него торчала отравленная сарацинская стрела.

Ханс. Тем не менее, он сделает все возможное, дабы ускорить свое возвращение.

Голо. Он не в состоянии сесть на коня.

Ханс. Но все же это радостная весть.

Голо. Да, но не для пфальцграфини, которую я вот уже год охраняю в башне. В народе царило столь великое возмущение против грешницы, что я с трудом его сдерживал. Голоса недовольства звучали все громче и громче. Опасаюсь, что отсрочка разбирательства на неопределенный срок – до возвращения графа – вызовет бунт. Господин Ханс, суд должен состояться. Я не мог этому помешать.

Ханс. Он состоится за этой дверью?

Голо. Да, в часовне замка.

Ханс. Значит, с Божьей помощью.

Голо. Воистину так, и под моим председательством. Двенадцать присяжных – отцы семейств. Можно сказать, что они представляют все светское и духовное рыцарство Пфальца. Хочу подчеркнуть, что этот земельный суд отнюдь не следует понимать как отрицание верховенства императора.

Ханс. Или как самосуд?

Голо. Это выражение местных обычаев.

Ханс. Император уважает все обычаи.

Голо. В общем-то я держу все в руках, но и у меня нет такой власти, чтобы пренебречь волей народа.

Ханс. Разумеется, вы делаете все возможное. Благодарю вас за ценные сведения.

Голо. Это я благодарю вас, комендант.

Ханс. За что?

Голо. Все эти события: наказание стольника и заточение его соучастницы… Вы наблюдали за ними, не вмешиваясь. Терпение и молчание в определенных случаях – самая большая помощь.

Ханс. Меня это не касалось. Я действую только в интересах империи.

Голо. Конечно, мои люди достоверно и подробно сообщили пфальцграфу печальное известие. Желаете услышать содержание беседы?

Ханс. Если вам угодно доверить его мне.

Голо. Во-первых, нарочные открывают пфальцграфу, что Геновеву застали с Драго в момент нарушения супружеской верности.

Ханс. Что говорит пфальцграф?

Голо. Он бледнеет.

Ханс. Понимаю.

Голо. Затем ему открывают, что Геновева брошена в башню.

Ханс. Что говорит пфальцграф?

Голо. Он говорит: «А как же мой бедный Голо?» Ему отвечают: «Сердце Голо, когда он выполнял свой долг, обливалось кровью. И в этом много правды, господин комендант».

Ханс. Охотно верю.

Голо. И, наконец, нарочные отрывают ему самое скверное: что его неверная супруга на этой неделе родила в карцере ребенка.

Ханс. Кажется, это произошло в начале прошлого месяца?

Голо. Нет, только что.

Ханс. Значит, это произошло спустя десять месяцев после отъезда ее супруга?

Голо. Десять, даже больше.

Ханс. Десять или больше, это не затрагивает интересов империи.

Голо. Граф также узнает, что, согласно показаниям прачки, через несколько дней после его отъезда в постели графини была найдена ее месячная кровь.

Ханс. Ее месячная кровь? Это доказано?

Голо. А какая же еще?

Ханс. Какая бы ни была, это не затрагивает интересов империи.

Голо. Мои люди сообщают графу, что улики неопровержимы и что суд, убежденный в том, что Геновева блудила с Драго, вынесет им обоим – прелюбодейке и ублюдку – смертный приговор.

Ханс. Улики и мне кажутся более чем достаточными.

Голо. Я стремился устранить любую неоднозначность. Простите, если я злоупотребил вашим вниманием.

Ханс. Не за что. Кстати, а что сказал пфальцграф?

Голо. Простите?

Ханс. Ваши люди получили согласие пфальцграфа?

Голо. На что?

Ханс. На смертный приговор?

Голо. У них создалось такое впечатление.

Ханс. Но что он сказал?

Голо. Дословно?

Ханс. Да, дословно.

Голо. Пфальцграф сказал, что с приговором можно обождать. Дескать, он сам будет судить, как только заживет его рана.

Ханс. Он оставляет приговор за собой?

Голо. Эта отсрочка – последняя непроизвольная судорога его неуправляемого чувства. Он будет благодарен нам за верность, если мы избавим его от этой муки.

Ханс. Я того же мнения.

Голо. Значит, судебное заседание начнется немедленно.

Ханс. Я возражаю. Сословный суд не вправе выносить приговор особе, подлежащей имперской юрисдикции, и вероятному наследнику, подлежащему имперской юрисдикции. Это дело императора.

Голо. Пфальцграф выносит приговор именем императора.

Ханс. Точно так.

Голо. Я выношу приговор именем пфальцграфа.

Ханс. Но не жене и ребенку пфальцграфа.

Голо. Это весьма формальный подход.

Ханс. Именно в наши дни, господин камергер, когда жизнь чревата нарушением порядка, формальности часто являются последней остановкой перед безудержным хаосом. Надежная охрана, строгая охрана, на это нечего возразить. Но не смертный приговор. Надеюсь, вы меня поняли. Впрочем, я, кажется, должен был упомянуть, что в канцелярии императора принято решение, согласно которому жизнь пфальцграфини неприкосновенна для всякого, кроме самого графа. А вот и пфальцграфиня.

Геновева с младенцем Горемиром. Ее костюм из первого акта за десять месяцев превратился в отрепья.

Ханс. Ведите свой процесс по старому обычаю, камергер. Но приговор вынесет только пфальцграф. (Геновеве.) Госпожа пфальцграфиня, надеюсь, вы и молодой господин в добром здравии?

Геновева. Благодарю вас за участие, комендант. Желаю и вам не хворать. Передайте поклон моему господину императору.

Ханс. Исполню незамедлительно. Уходит.

Голо. Ну?

Геновева. Ну?

Голо. Как вам понравилось ваше размещение? Есть жалобы?

Геновева. Да, на прежних жильцов.

Голо. В чем они провинились?

Геновева. Некоторые из них, уходя, забыли убрать свои кости.

Голо. Охотно предоставил бы вам жилье получше. Но у нас в Пфальце очень строгие предписания, никаких поблажек при отбытии наказания. Так вы говорите, там внизу еще остались скелеты?

Геновева. Правда, до сих пор среди них нет грудных младенцев.

Голо. А как насчет ежедневных облегчений?

Геновева. Плохо. Мне приходилось шлифовать ногти, пользуясь гранитом подземелья.

Голо. Такой гранитный напильник – острый инструмент, простите мне это упущение.

Геновева. Я уже научилась. Когда есть время, можно многому научиться.

Голо. Да, но это сравнительно приятное время истекло. В часовне ждет суд, перед которым вам предстоит держать ответ.

Геновева. За что?

Голо. Вас обвинят в прелюбодеянии с покойным господином стольником.

Геновева (непроизвольно смеется). Признайтесь, по крайней мере, что это обвинение ложно. Ведь мы здесь одни.

Голо. Я бы не признался в этом перед Богом.

Геновева. Боитесь отвечать?

Голо. Однажды у вас был выбор между милосердием и властью, припоминаете? Вы избрали милосердие.

Геновева. И за это меня судят, таков ваш ответ?

Голо. За это.

Геновева. А мой господин Зигфрид, он еще жив?

Голо. Оставьте надежду.

Геновева. Как можно? Ведь это моя единственная надежда.

Голо. Она обманула вас, как я и предсказывал. Теперь я могу предложить вам только смерть, вам и ребенку.

Геновева. Ребенку?

Голо. Конечно.

Геновева. Но чем виноват ребенок?

Голо. Он не виноват. Это вы виноваты перед ним.

Геновева. Но вы же не дерзнете посягать на род Зигфрида?

Голо. Совершенно верно. Посягая на ребенка, я тем самым доказываю, что он не потомок Зигфрида.

Геновева. И нет никакого выхода?

Голо. Есть один выход, потому я и веду с вами этот неофициальный разговор.

Геновева. Так что мне делать? Я слушаю.

Голо. Собраться с духом, встать на это окно и броситься вниз на глазах у всего народа. Решайтесь. У вас нет времени на раздумье.

Геновева. Без суда и следствия? Вам только того и надо.

Голо. Совершенно верно. Все процессы приносят больше раздражения, чем пользы. И тому, кто их выигрывает, и тому, кто их проигрывает.

Геновева. А чего ради я должна оказывать вам эту любезность?

Голо. Не мне. Младенцу. Вы могли бы спасти его.

Геновева. Спасти?

Голо. Ваше самоубийство лишит процесс всякого смысла, ведь от новорожденного трудно добиться признательных показаний. Младенец – внук герцога, вашего отца. Внук нежеланный, как я подозреваю, но худо-бедно герцог его воспитает.

Геновева. Что за жизнь будет у него без матери?

Голо. Самая скверная жизнь – лучше, чем никакая.

Геновева. Кто знает?

Голо. Никто. Но можно попробовать.

Геновева. Берегите его хорошенько. Вы умеете с ним обращаться?

Голо. Положите его вон туда, на сундук. Я потом сразу позову служанку.

Геновева (встает на окно). Поклянитесь мне, юнкер Голо, поклянитесь милосердием Божьим, на которое вы уповаете, что доставите моего сына в Брабант невредимым.

Голо. Да что я, Ирод? Какая мне выгода от смерти ублюдка? Вы никогда не понимали меня, графиня. Хоть я и поддаюсь подчас страстям, но всегда прежде взвешиваю за и против. На какое имя он отзывается?

Геновева. Ни на какое, он еще слишком мал. Его зовут Горемир. Прощай, мой мальчик, и прости свою мать. Твоя мать вконец загубила это дело.

Со двора доносится звук фанфар, скрип подъемного моста, ржанье лошадей. Геновева спрыгивает с окна, хватает с сундука ребенка.

Впрочем, я забираю принца. Я не согласна на ваши условия.

Голо. Что на вас нашло?

Ханс.

Ханс. Пфальцграф.

Голо. Не может быть.

Геновева. Граф, господин местоблюститель. Тот самый, чье место вы блюли.

Ханс. Это в самом деле он. Его перенесли на носилках через крепостной ров.

Геновева. Я хочу к своему господину и супругу.

Раненый Зигфрид.

Ханс. Добро пожаловать домой, ваша милость господин пфальцграф. Хотя кое-что здесь обстоит не так, как хотелось бы нам, жителям Пфальца.

Зигфрид. Где я?

Ханс. У себя дома.

Зигфрид. Я ничего не узнаю.

Ханс. Это ваш добрый старый замок Зиммерн, он приветствует героя Агиона.

Зигфрид. Подвиг под Агионом, вы слыхали о нем?

Ханс. Кто же о нем не слыхал?

Зигфрид. Славный был день. Мы бросились в бой за Геновеву, образец всех добродетелей! За Геновеву – первую даму Запада! И с этим кличем мы обрушили мечи на целое полчище мавров. Как же я верил в нее, и вот от этой веры ничего не осталось. Я герой Агиона, но не герой Зиммерна.

Ханс. Мы не надеялись на ваше скорое возвращение, ведь вы так тяжело ранены.

Зигфрид. Господин Ханс, я приехал вершить суд. Я лежал в Страсбурге, зная, что мне, мужу, придется судить собственную жену. Я верил в ее добродетель, но подозревал, что она порочна. Этот разлад в душе лишил меня сна и покоя. Я не вынес бездействия и поспешил вернуться. И вот я не в силах что-либо предпринять.

Ханс. Поберегите себя.

Зигфрид. Князь обязан действовать в самом безвыходном положении. Это тяжкая обязанность. У князя нет права избегать неосуществимого.

Из часовни появляется Геновева. Она протягивает пфальцграфу младенца, Голо оттаскивает ее назад, в часовню.

Ханс. Хотя бы присядьте на этот стул.

Зигфрид. Дорогой мой комендант, я не могу сидеть.

Ханс. Вы совсем обессилены.

Зигфрид. Я предпочитаю стоять, опираясь на спинку стула. Это была она?

Ханс. Да, там заседает суд.

Зигфрид. Ее лицо не так очаровательно, как прежде.

Ханс. Вероятно, преступление накладывает свой отпечаток.

Зигфрид. Обычно она производила лучшее впечатление. Что она держала в руках?

Ханс. Сына стольника.

Зигфрид. Она никогда не отличалась особой стыдливостью. Я спрашиваю себя, почему я отложил казнь.

Голо.

Голо (падает на колени). Смилуйтесь, господин пфальцграф.

Зигфрид. Встаньте, мой верный Голо.

Голо. Не прежде, чем вы взвесите мою вину.

Зигфрид. Вы виноваты? В чем?

Голо. В том, что поспешил.

Зигфрид. Но Голо, всем известна ваша осторожность.

Голо. Вы должны исследовать все.

Зигфрид. Да поднимитесь же, наконец, господин Голо, в самом деле. Это преступление установлено, и улик вполне достаточно.

Голо. А если потом все оказалось бы по-другому?

Зигфрид. Как же еще его можно объяснить?

Голо. А если вас ввели в заблуждение?

Зигфрид. Кто?

Голо. Мало ли. Люди или ложное впечатление. Самая сильная улика против нее – это ребенок. Ведь вы же не могли сделать ей ребенка?

Зигфрид. Нет, это она сделала мне ребенка, перед самым отъездом.

Голо. В самом деле? В день отъезда?

Зигфрид. За минуту до отъезда, это было неуместно и довольно противно.

Голо. И значит, тогда она сделала вас отцом.

Зигфрид. Да, и притом без спросу. Разве вы не понимаете, что она отодвинула супружеское зачатие на самый поздний срок? Но шесть лишних недель остаются.

Голо. Говорят, беременность длится иногда десять месяцев.

Зигфрид. Предрассудок, Голо. И вспомните о месячной крови, обнаруженной через несколько дней после моего отбытия.

Голо. Может быть, месячные приходят и после зачатия? Следует вопросить науку, исключает ли она полностью такого рода отклонения? Для меня, ваша милость, этих признаков вполне достаточно, но достаточно ли их для вашей жены?

Зигфрид. Неужели, Голо, вы считаете ее невиновной?

Голо. Нет. Но, видите ли, мне тяжело считать ее виновной.

Зигфрид. Почему?

Голо. Сердце говорит мне, что она чиста и благородна.

Зигфрид. Это убедительное свидетельство. В пользу вашего сердца. (Хансу.) Узнаю моего Голо, зло недоступно его пониманию. (Голо.) Ее застали в постели с Драго.

Голо. Даже это еще не значит, что он был ее любовником. То есть не обязательно значит. Подумайте сами, Драго!

Зигфрид. Эта мысль приводит меня в бешенство.

Голо. Он был наказан за свою наглость. Но как вспомню, что ее милость предпочла его вам…

Зигфрид. Сущий ад. Скучный старикан, тройные мешки под глазами и никакого благородства. Так вы полагаете, что здесь вкралось ложное истолкование?

Голо. Я почти уверен. Если бы не отягчающее обстоятельство с этой перевязью.

Зигфрид. Какое еще обстоятельство?

Голо. Пфальцграфиня заложила подати с трех городов и подарила господину стольнику перевязь, усыпанную драгоценными камнями.

Зигфрид. С трех городов?

Голо. Да.

Зигфрид. Включая Оггерсгейм?

Голо. Да, подати за сто лет.

Зигфрид. Невероятно, доходы с Оггерсгейма истратить на какую-то перевязь. Вот вам и улика для суда, во всем похотливом блеске ее драгоценностей.

Голо. Перевязь не представлена суду.

Зигфрид. Не представлена?

Голо. Она припрятана. Исчезла. Однако суд располагает подписанным свидетельством пятнадцати рыцарей, которые видели ее собственными глазами.

Зигфрид. Да, если так, то положение пфальграфини безнадежно. Я никогда не понимал, зачем ей нужны деньги. О Геновева, Господь дал тебе красоту, богатство, знатность и положение моей супруги. И как же ты злоупотребила этими дарами. Какая испорченность. Вы помните, как она всегда мелочилась, когда дело касалось общественных денег? А ее любовник хвастает перевязью, купленной на гроши, украденные у бедных. Старикан, тройные мешки под глазами…

Ханс. Я полагаю, что все эти побочные обвинения не затрагивают сущности казуса, подлежащего рассмотрению.

Голо. Вы обещали не вмешиваться.

Зигфрид. Говорите. Я требую, комендант, чтобы вы приняли участие в обсуждении.

Ханс. Я приказал обыскать покои пфальцграфини. Была обнаружена обширная переписка со всеми врагами империи, калифом Абоферамом, норманнскими герцогами и Святым Отцом.

Зигфрид. Святой Отец – враг империи?

Ханс. Святой Отец поддерживает воинов ислама, поскольку они враждуют с его противником, императором. Канцелярия императора тщательно изучила переписку. И пришла к выводу, что никогда еще не сталкивалась с подобной низостью.

Зигфрид. Моя супруга Геновева – в заговоре против императора!

Ханс. К сожалению, я вынужден это подтвердить. Вы еле держитесь на ногах, ваша милость. Присядьте.

Зигфрид. Присесть? Хотите меня уморить? Идем в часовню, я не желаю садиться, я желаю вынести приговор.

Голо. Так идем же.

Зигфрид. Нет.

Голо. Нет?

Зигфрид. Не имею права. Я в гневе, а в гневе я пристрастен.

Голо. Вы? Кто угодно, только не вы.

Зигфрид. Даже я. В душе я обвиняю ее, а вы, Голо, готовы ее оправдать. Вам и судить. Я распространяю ваши полномочия на это дело о государственной измене. Боже правый, тройные мешки под глазами, и перевязь, и письма Святому Отцу… Голо!

Голо. Ваша милость.

Зигфрид. Будьте беспристрастны, даже снисходительны.

Голо. Обещаю вам судить совершенно непредвзято.

Зигфрид. И выносите приговор, только если совокупность свидетельств неопровержимо обвинит графиню.

Голо. Только в этом случае.

Зигфрид. Малейшее сомнение в ее вине должно повлечь за собой оправдание.

Голо. Даже тень сомнения, поверьте.

Зигфрид. Говорю же, что целиком полагаюсь на вас. Я больше не могу.

Уходит.

Голо. Ну вот, мы одни, и можно быть откровенным. Я не хочу предавать пфальцграфиню в руки палача. Зрелище ее казни сохранится в людской памяти, а ее тело – в могиле. Пусть она исчезнет без следа.

Ханс. Я пришлю вам двух своих инвалидов. Хорошие парни.

Голо. Без дурацких угрызений совести и прочих слабостей?

Ханс. Нет, самая последняя мразь. Один, Маркус, мечтает стать военачальником, видит себя маршалом. Другой, Грегор, хочет возглавить министерство внутренних дел.

Голо. Именно это им и пообещайте.

Ханс. Пообещаю.

Голо. А я пока вынесу приговор.

Ханс уходит в покои замка, Голо – в часовню. Появляются Грегор и Маркус, направляются в часовню. Из часовни выходят Грегор, Маркус и Геновева с Горемиром на руках.

Геновева. Как, без суда?

Грегор. Господин Голо сказал: Уберите ее. В этом и был весь суд, ваша милость.

Маркус. Давай, двигай.

Геновева. Куда?

Маркус. В одно дикое необитаемое место, семь часов ходьбы отсюда.

Геновева. Не знаю, как выдержит это моя слабая плоть.

Маркус. Баба разболталась. А нам еще возвращаться в Зиммерн.

Грегор. Не создавайте трудностей, ваша милость, тогда и мы не доставим их вам.

Геновева. Похоже, из вас двоих коротышка умнее.

Маркус. Двигай, давай сюда щенка.

Геновева. Никогда.

Маркус. Дура, путь далекий и крутой.

Действие третье

Замок Зиммерн, на следующий день. Грегор, Маркус.

Маркус. Ничего у нас нет в этой жизни, Грегор, кроме нашей честности. И говорю тебе, это нечестно.

Грегор. Что ты мечешься. Возьми себя в руки.

Маркус. Как я погляжу в глаза пфальцграфу? Уж не знаю, почему ты уговорил меня бросить графиню с младенцем в горах, не перерезав ей глотку. Как я теперь явлюсь к хозяину и потребую: «Сделайте меня маршалом!» Честные люди так не поступают.

Грегор. Я думал, мы обо всем договорились.

Маркус. Да, по дороге. Не могу же я одновременно лезть в гору и соображать. Опомнись, Грегор. Давай вернемся, закончим нашу работу и заслужим нашу солдатскую награду.

Грегор. Ты уверен, что он произведет тебя в маршалы?

Маркус. Комендант крепости дал слово.

Грегор. А ты уверен, что он его сдержит?

Маркус. Да, ведь этот чин в самый раз по мне. На войне я такие фокусы показывал… Пока возраст позволял.

Грегор. А я думаю, что чины раздаются не по заслугам. Кого-то продвигают, а кого-то задвигают.

Маркус. Я за журавлями в небе не гоняюсь. Ты вспомни Драго, бывшего стольника. Нынче открывается куча должностей и теплых местечек. А нашему брату как продвинуться? Только если угробить князя.

Грегор. Это верно. Для маленького человека вроде нас угробить князя большое дело, хотя и сомнительное. Навар велик, да только неизвестно, заплатят ли за работу. Привести тебе примеры из истории? Как правило, милый мой Маркус, убийство государя ничего не дает. А потому послушай меня: графиня достаточно мертва, благодаря нашему вранью. Придет время, когда правда выйдет наружу, и живая графиня принесет навару в десять раз больше.

Маркус. Вранье выйдет наружу, и очень скоро.

Грегор. А кто проверит?

Маркус. Ведь господин камергер потребовал, чтобы мы предъявили сердце, язык и глаза графини как доказательство ее умерщвления.

Грегор. От кого он это потребовал?

Маркус. От меня.

Грегор. Что же ты раньше не сказал?

Маркус. Давай вернемся пока не поздно.

Грегор. Нет, все равно будет вранье.

Маркус. Доказательства не могут лгать.

Грегор. Еще как могут. У меня есть собачка, левретка по кличке Мелимела. Давай забьем ее и вырежем заказанные внутренности.

Маркус. Они заметят разницу.

Грегор. Не заметят. Ни у кого не хватит духу приглядеться.

Маркус. Но собака не заслужила смерти.

Грегор. А Геновева?

Маркус. Конечно, заслужила, она ведь шлюха.

Грегор. Братец ты мой, а ребенок? Хотел бы я быть таким же внебрачным сыном, как этот младенец. Весь замок знает, когда он родился. А родился он не два дня, а два месяца назад, то есть от самого пфальцграфа. И знаю я эту служанку, которую заставили опрокинуть на белье спящей графини ведро куриной крови.

Маркус. Это правда?

Грегор. Как Бог свят.

Маркус. Пускай. Но правда и то, что она спала со всем гарнизоном, с самым последним инвалидом вроде нас.

Грегор. Ну, и как она в постели?

Маркус. Только со мной не посмела, пусть бы только попробовала. И разве не факт, что по ночам она летает на метле к королю мавров Абофераму и пирует с ним нагишом, и на этих пирах они поклоняются какой-то кошке? Я считаю, что она безжалостно угнетает народ.

Грегор. Раз так, мой честный Маркус, вернемся и покончим с ведьмой. Всего-то четырнадцать часов пешком. Туда и обратно.

Маркус. Вот таким ты мне нравишься. Поверь, в этом мире может выжить только честный человек.

Оба уходят. Зигфрид вздыхает и стонет, лежа на животе. Грегор и Маркус снова появляются у рампы.

Маркус. Слава богу, еще темно. Слышишь, как внизу журчит Зиммер?

Грегор. Да, полноводная река.

Маркус. Давай немного постоим на берегу.

Грегор. Давай. (Сталкивает его в оркестровую яму.) Прощай, приятель, в политике всегда так. Если двое отправляются в путь, это вовсе не значит, что они вместе вернутся обратно. Хороший ты был парень. Мы с тобой плечом к плечу сражались с норманнами, и тела наши отмечены знаками нашей отваги. Но на пути к посту министра внутренних дел ты стал бы гирей у меня на ногах. Репутация у тебя подмочена. Так. Теперь мне нужно раздобыть сердце, язык и два глаза. Где там моя Мелимела? Как только собачьи доказательства остынут, отнесу их камергеру и справлюсь насчет награды.

Возвращается в замок.

Голо.

Голо. Вы рано встали.

Зигфрид. Что значит встал?

Голо. С постели.

Зигфрид. Не то чтобы я торопил день. Ночь была невыносимой.

Голо. Понимаю, вам неудобно. Но в жизни бывает всякое. То так, то этак.

Зигфрид. Верно. И сегодня как раз этак.

Голо. Надеюсь, ваша милость, вы не держите на меня обиды.

Зигфрид. За что мне на вас обижаться?

Голо. За то, что я не сумел спасти ее милость графиню.

Зигфрид. Как же вы могли ее спасти?

Голо. Я умолял судей проявить милосердие. Я привел все доводы в пользу смягчения приговора.

Зигфрид. Что же могло его смягчить?

Голо. Ваше длительное отсутствие.

Зигфрид. Не прошло и недели после моего отъезда, как она зачала ребенка.

Голо. Вот и господа судьи произвели те же подсчеты. К сожалению, незаконные детки тикают с регулярностью часов на колокольне. Я не дал сбить себя с толку, я напомнил, что обвиняемая была молода и неопытна и не сумела устоять перед соблазном.

Зигфрид. Соблазном? Старикан, тройные мешки под глазами…

Голо. Вот и господа судьи были того же мнения. Тройные мешки сильно отягчили положение графини.

Зигфрид. Вы сделали все, что могли. Я хочу забыть это дело, оно не служит моей славе. По крайней мере, эта глава закрыта. Мне предстоит нечто худшее. Вы понимаете, почему лысый Карл так безобразно со мной обращается?

Голо. Он вас весьма уважает. Он благодарен вам за свое господство.

Зигфрид. Когда я вступил в Агион, я не нашел там ни хлеба, ни денег, ни боевых топоров, ни даже руководящих указаний. Почему?

Голо. Непонятно.

Зигфрид. Я наголову разбил сарацин, вышвырнул их вон. Но в мирном договоре есть такие пункты, словно враг выиграл сражение. Почему?

Голо. Трудно сказать.

Зигфрид. Во всех христианских столицах императора превозносят как спасителя и миротворца. Обо мне не говорят ни слова. Почему? Честно говоря, мой Голо, я подозреваю, что нахожусь в немилости. Но почему?

Голо. Это ваша головная боль.

Зигфрид. Да. И боль в заднице. Бывают, Голо, такие дни, когда человек не верит, что ему когда-нибудь полегчает.

Голо. Ваша милость, я пришел сообщить вам о визите, который вы, возможно, отклоните.

Зигфрид. Кого еще черт принес?

Голо. Прибыла сестра коменданта крепости, Бригитта, устроительница обители в Бингене.

Зигфрид. Только визитов мне не хватало. Не могу никого видеть. Я болен. (Крик.) Что там за визг?

Голо. Вроде кто-то зарезал собаку.

Зигфрид. Вы когда-нибудь задумывались о назойливости звуков? Они заявляются непрошенно, когда хотят. Будь я Господом Богом, я бы снабдил уши веками, чтобы можно было закрывать их, как глаза.

Голо. Вы должны принять госпожу Бригитту. Она не только сестра господина Ханса, но и тетка нашего императора.

Зигфрид. Я не знал, что комендант состоит в родстве с императором.

Голо. Он не в родстве. Она тайная дочь принца Пиппина, рано скончавшегося брата отца нашего императора, Людовика Благочестивого, то есть его дяди. Госпожа Бригитта происходит из рода Каролингов. Она не носит императорского имени, но в ней течет императорская кровь, она любимая тетка нашего императора.

Зигфрид. Кто бы мог подумать.

Ханс, Бригитта.

Ханс. Позвольте представить вам мою сестру. Она прибыла с визитом с Рейна.

Зигфрид. Сожалею, что не смог оказать вам более достойный прием.

Бригитта. Не беспокойтесь. Брат рассказал мне, что вы не можете сидеть и почему. Похоже, это вполне достойная мавров рана, лучше осмотреть ее немедленно, не стесняйтесь, пфальцграф, мы привыкли к язвам. Каких только прыщей и заражений не увидишь у нас в обители. Ну, как же можно носить на такой ране кожаные штаны? Ох уж эти мне мужчины, не успели казнить госпожу супругу, сразу начинаются безумства холостяцкой жизни. Лежите спокойно, я стяну с вас панталоны. Да, вы правы, не стягиваются. С каких пор буйволова кожа и гной так слиплись? С Агиона? Действительно, с самого Агиона. Придется содрать эту мерзость с вашего тела. (Снимает со своего пояса ножницы, режет.) Ну, такие нарывы можно вылечить мыльным обертыванием и молитвой Господу животворящему. Ваше дело – молчать и не суетиться.

Зигфрид. Лежать тихо и не шевелиться! А что другое немецкая женщина испокон веков предлагает немецкому мужчине? Молчать и не суетиться.

Бригитта. Таз с теплой водой, камергер, и кусок льняного полотна.

Голо. Я пошлю мальчишку.

Ханс. Зачем? Ведь госпожа Бригитта уже послала вас.

Бригитта. И ядрового мыла, побольше.

Голо уходит.

Ханс. Пока мы одни, у меня письмо.

Зигфрид. От императора? Наконец-то.

Ханс. Да, из императорской канцелярии.

Зигфрид. Давайте его сюда.

Ханс. Я не уполномочен выпускать письмо из рук. Мне приказано прочесть его вам. (Бригитте.) Ты прекратишь, наконец, его ощипывать?

Бригитта. Ты мне не мешаешь. Что пишет мой племянник Карл?

Ханс (читает). Карл, римский император, Зигфриду, нашему пфальцграфу. Доводим до твоего сведения, что мы более чем удручены.

Зигфрид. Что значит «удручены»? Вы не так прочли.

Ханс. Мы открыли и в союзе с духовенством утвердили образ действий под названием «Новый свет». Благодаря искусству управления, мы распространили его на всех людей, на все вещи и отношения и заключили европейский мир с нашими друзьями сарацинами.

Зигфрид. Это я заключил мир. Разумеется, он император, но нельзя же так хвастаться.

Ханс. Напротив, пфальцграф Зигфрид разгневал сарацин своими подвигами.

Зигфрид. Что я сделал?

Ханс. Разгневал сарацин своими подвигами.

Зигфрид. Так и написано? Не может быть.

Ханс. Так и написано.

Зигфрид. Покажите, где.

Ханс. Это превышает мои полномочия. Повторить еще раз?

Зигфрид. Убедительно вас прошу.

Ханс. Пфальцграф Зигфрид разгневал сарацин своими подвигами.

Зигфрид. Чья подпись?

Ханс. Подпись неразборчива.

Зигфрид. Ну продолжайте.

Ханс. Пфальцграф создал серьезную угрозу нашим усилиям.

Зигфрид. Это место повторите.

Ханс. Серьезную угрозу.

Зигфрид. Каким таким усилиям? О чем толкуют эти люди?

Ханс. Пфальцграф, имелась договоренность. Его величество обещал выплатить калифу семьсот фунтов серебра, уступить предгорья Пиренеев в качестве буферного государства и предоставить самостоятельность некоторым другим княжествам империи. За это калиф обещал отступить за испанскую границу.

Зигфрид. Да, после того, как я наголову разбил мавра.

Ханс. Нет, прежде чем вы вообще услыхали слово Агион.

Зигфрид. Прежде чем меня призвали на войну, город уже был нам обещан?

Ханс. Конечно.

Зигфрид. Зачем же меня призвали?

Ханс. Дела такого масштаба скоро не делаются.

Зигфрид. Я проливал свою кровь, спасая город, уже проданный нам врагом?

Ханс. Увы. Отступление сарацин должно было выглядеть как результат поражения. Такая была договоренность. Вы позволите мне продолжать?

Зигфрид. Раз человеческая рука способна такое написать, пускай человеческие уста произнесут это вслух.

Ханс (читает до конца). Памятуя о прошлых заслугах пфальцграфа, мы готовы приписать его оплошность влиянию бывшей супруги. Однако учитывая, что пфальцграф добросовестно избавился от дурного влияния, мы в заключение сообщаем, что рекомендовали нашему Синоду ограничить время траура Зигфрида по названной Геновеве сроком в три дня. По истечении сего срока пфальцграф может вступить в новый брак.

Бригитта (срывает с Зигфрида штаны). Я справилась с этой тряпкой.

Голо.

Бригитта. А вот и рыцарь Голо с тазом. Теперь мы наложим вам припарочку, она вытянет гной из ягодиц. Самое страшное позади, пфальцграф. Теперь последуют вещи приятные, но прошу не распускать нюни.

Зигфрид. Вы слишком добры, но…

Бригитта. Не распускать нюни. Во второй раз я этого не допущу. Больше никаких диких авантюр, никакой игры в спасение отечества. Что ему понадобилось на войне? Если охота размяться, пусть едет на охоту.

Ханс. В самом деле, видите, как благородная дама Бригитта печется о вашей чести. Она не сопротивляется вашей воле. Нежность ее черт, гибкость ее фигуры суть воплощение покорности, а ведь только покорность придает прелесть слабому полу. Женская красота образуется не на поверхности. Внешность вообще ничего не значит. Гордой красоты не бывает, особенно у женщин.

Зигфрид. Разве мы считали Геновеву дурнушкой?

Ханс. Чепуха. Никто не считал ее дурнушкой. Она была молодой и дочерью герцога. Но она была тщеславной, самовлюбленной и властолюбивой. Жажда власти исказила ее черты, в этом смысле она была безобразной. Кроме того, у нее был резкий голос, волосы мышиного цвета и своеобразно вялая грудь.

Зигфрид. По правде говоря, с ней не было ни сладу, ни ладу.

Ханс. Да, вы явно идете на поправку.

Зигфрид. Господин Ханс, господин Голо и вы, госпожа Бригитта…

Бригитта. Голову ниже.

Зигфрид. Император пожурил меня, но не оттолкнул. Моя супружеская слабость преодолена, и даже заднице полегчало. Этот день, дорогие друзья, начался так мрачно, но теперь я понимаю, что рад. Какой поворот!

Бригитта (шлепает его по заду). Готово.

Грегор с длинным ножом, на который нанизаны сердце и язык. Он останавливается у двери, подает знаки, указывает на нож.

Грегор. Эй, камергер, подойдите поближе.

Голо. Чего тебе, в чем дело?

Грегор. Вот доказательства. Как приказано.

Голо. Хорошо, брось это собакам.

Грегор. Нет, вы должны их осмотреть и проверить, господин Голо. Удостоверьтесь, что работа выполнена.

Голо. Я видел достаточно.

Ханс. Чего хочет этот человек?

Голо. Он выполнил полученный приказ.

Грегор. Приказ выполнен, господин комендант.

Ханс. А теперь ступай. Приносить в общество мерзкие останки. К чему это, болван?

Зигфрид. О чем вы толкуете?

Грегор. Я принес сердце и язык ее милости, пфальцграфини. Я убийца, ваша милость.

Зигфрид. Сердце Геновевы, самое фальшивое из сердец.

Грегор. Что верно, то верно: фальшивое.

Зигфрид. Лживый язык.

Грегор. Но лизать она умела преотлично.

Зигфрид. Что?

Грегор. Да, особенно если ее до этого хорошенько уделать.

Голо. Хватит. Сказано, выброси собакам.

Бригитта. Стой. А тебе не кажется, любезный, что язык как-то длинноват?

Грегор. Я старался брать поглубже, сударыня. (Зигфриду.) Видите?

Зигфрид (Хансу). Поглядите.

Ханс (Голо). Поглядите.

Голо. Да чего там. Собакам.

Грегор. Я мог бы притащить им потроха кабана весом в тысячу фунтов, и они приняли бы их за внутренности Геновевы. Осталось только подержать их в руках, господин камергер. (Подает Голо нож, вынимает окровавленный носовой платок, разворачивает его.)

Голо. Что там еще, несчастный?

Грегор. Глаза. Припомните, вы велели доставить глаза.

Голо. Это отвратительно.

Ханс. Убирайся, любезный, этого достаточно. А куда подевался твой приятель Маркус?

Грегор. Ах, с ним приключилось несчастье, господин комендант. Приятель мой Маркус в темноте угодил в Зиммер. Он утонул или сломал себе шею.

Ханс. Все едино, одним мерзавцем меньше.

Грегор. Я правильно понял? И это траурная речь, которой удостоен маршал? Он забыл всякую осторожность, предвкушая повышение.

Ханс. Что ты мелешь? Какое повышение? На кол захотелось?

Грегор. Нет, сначала я должен обратиться с просьбой, а уж потом уберусь.

Ханс. Чего ты требуешь, негодяй? Вознаграждения?

Грегор. Не надо никакой награды, я прошу о милости. Предоставьте мне отпуск.

Ханс. Отпуск?

Грегор. Отпустите меня, я желаю совершить паломничество в Иерусалим. Ради спасения души.

Ханс. Ну что ж. Освобождаю тебя от службы. Пусть Господь занимается твоим делом.

Грегор. Слушаюсь, господин комендант, спасибо. Я выбыл из игры, у меня на руках остались две карты: дама и валет. Позже, когда рука судьбы перетасует колоду, я погляжу, нельзя ли вытащить их из рукава. А мою графиню я перепрячу. Спасибо, что сыграли в масть, юнкер. (Уходит.)

Бригитта. Дорогой мой господин Зигфрид, говорят, у Геновевы были голубые глаза. Не так ли?

Зигфрид. Почему вы спрашиваете?

Бригитта. Те глаза, которые унес с собой этот человек, показались мне карими.

Зигфрид. Я не знаю, какого цвета были глаза Геновевы. Не помню, совсем не помню.

Бригитта. Вы не присматривались?

Зигфрид. Не обращал внимания.

Ханс. Я полагаю, что все наши огорчения позади. Через три дня, пфальцграф, я увижу вашу свадьбу и назову вас зятем. Я думаю, что Пфальцу предстоит череда золотых лет.

Действие чевертое

Перед занавесом, семь лет спустя. Грегор в остроконечной шляпе и одежде пилигрима.

Грегор (зрителям). Так на чем я остановился? Я сказал, что перепрячу даму и мальчишку; я сказал, что если рука судьбы перетасует колоду, я еще смогу сорвать свой куш. Я парень дальновидный. Когда я сдавал карты, у меня на руках козырей не было, а теперь есть. Помните, семь лет назад я отправился паломником в Иерусалим? Я добрался до самого Рима, тоже ведь святой город. Помог там разоблачить несколько заговоров, истолковать в христианском смысле несколько языческих статуй (это для туристов) и оказал юридическое содействие нескольким публичным домам. А на седьмой год моего паломничества приезжает в Рим – кто бы вы думали? Приезжает в Рим король Карл Толстый, и Святой Отец коронует его императором, как в свое время Карла Лысого. Вот это был праздник, и всеобщее ликование, и возрождение единой франкской империи. В свите Толстого находился господин Ханс, мой бывший капитан, и я с ним снова познакомился. Мы обсуждали поклеп, который взвел господин Голо на нашу кроткую госпожу графиню и ее законного ребенка, и заговорили о смертоубийственном приказе, который я не выполнил. Тут господин Ханс и говорит мне: «Исповедуйся нашему господину епископу Хидульфу Трирскому, он сейчас тоже в Риме. Облегчишь свою совесть, а заодно добудешь нам кое-какие ценные сведения». Господин Хидульф сказал мне так: «Ты поступил с нашей святой госпожой Геновевой дурно, но в то же время хорошо, немилосердно, но и милосердно, и так, и этак. И покаяние твое будет такое: ты должен открыто обвинить убийцу Голо в его ужасном преступлении». – «С удовольствием, – отвечаю, – этот мошенник обещал мне должность внутреннего министра, а слова не сдержал». Епископ говорит: «Не бойся, Господь снова сочувствует императору, а Голо растерял свое прежнее влияние. Потом тебе придется исправить содеянное зло и вернуть похищенную супругу в объятия героя Агиона». – «Ваше, – говорю, – высокопреосвященство, да разве могла она остаться в живых? Перезимовать столько зим с младенцем в такой глуши? Это, – говорю, – невероятно». – «Клянусь небом, – отвечает епископ Хидульф, – на свете нет ничего невероятного. Вера на то и вера, что предполагает невероятное». Вот так и вышло, что сегодня я обращаюсь к вам. За этим кустарником (указывает на занавес) находится место моего преступления. Здесь я и проверю, есть ли у Провидения власть над вероятностью? Глазам не верю, мне кажется, сюда идет Геновева.

Геновева и Горемир быстро проходят справа налево; платье Геновевы превратилось в лохмотья.

Геновева. Ты говоришь, наша лань в безопасности?

Горемир. Мамми? Да, она прибежала ко мне в грот.

Геновева. Возрадуемся.

Горемир. Она вся дрожит от страха. На белой шкуре выступил перламутровый пот, ноздри трепещут, забилась в самый дальний угол грота и никак не может успокоиться. Что происходит, матушка?

Геновева. В лесу охотники.

Горемир. Что значит охотники?

Геновева. Люди.

Горемир. Что значит люди?

Геновева. Я говорила тебе, мой Горемир, что, кроме тебя и меня, есть и другие люди.

Горемир. Да, и ты еще говорила, что они никогда сюда не придут.

Геновева. Когда нужно убивать, они приходят куда угодно. Судя по шорохам, они движутся в другом направлении. Но мы из осторожности последуем примеру нашей Мамми и спрячемся под землю.

Горемир. А мой отец, матушка, он тоже человек?

Геновева. В том-то и беда. Быстро, в грот.

Оба уходят.

Грегор (падает на колени). Видно, небеса хотят совершить чудо. Кто сюда идет? Неужто сам пфальцграф?

Слева направо быстро проходит Зигфрид, с охотничьим рогом и копьем.

Зигфрид. Куда скрылась лань? Какой странный здесь лес; я гнался за ней до этого места и отстал от свиты. А лань скрылась. (Уходит.)

Грегор. Вот мы все и собрались: супруг, супруга и убийца этой самой супруги. Такая вот встреча. Ей-богу, если уж небеса хотят совершить чудо, их на мякине не проведешь. Спрячусь-ка я в кусты. И выйду лишь для того, чтобы проклясть виновного и благословить невинную жертву. (Уходит за занавес.)

Занавес поднимается. Лес и пещера. Геновева и Горемир перед входом в пещеру.

Геновева. Ты выучил пять планет?

Горемир. Да.

Геновева. А три части света?

Горемир. Да.

Геновева. Хорошо. Теперь займемся пфальцграфами по линии Зиммерна. Их было двадцать два.

Горемир. Да, мама.

Геновева. Скажи мне, почему ты все время зеваешь?

Горемир. Зеваю и все.

Геновева. Ты проснулся всего час назад.

Горемир. Мне снился такой сон, что я ужасно устал.

Геновева. Глупыш. Разве ты не хочешь учиться?

Горемир. А потом можно мне пойти поиграть?

Геновева. Можно, конечно.

Горемир. Договорились, давай учиться. Вилку держат в левой руке, а нож в правой.

Геновева. Правильно.

Горемир. Что такое нож, мама? И что такое вилка?

Геновева. Горемир, ты снова упрямишься. А я так старалась все тебе объяснить.

Горемир. То, что вы объясняете, не очень-то понятно. Здесь в лесу нет тех вещей, о которых вы говорите.

Геновева. Ты, главное, учись и запоминай. Позже они тебе понадобятся, и ты о них вспомнишь.

Горемир. Зачем мне понадобятся двадцать два пфальцграфа?

Геновева. Когда умрет твой отец, ты станешь двадцать третьим из них. Не забывай, ты родился на троне.

Горемир. Я думаю, что родился в подземелье.

Геновева. И то и другое верно. Ты еще слишком мал, чтобы понять, в чем тут разница.

Горемир. Это отец отправил нас сюда, в глухой лес?

Геновева. Да, и повелел умертвить.

Горемир. А мы должны подчиняться отцовской воле?

Геновева. Конечно. Он повелитель.

Горемир. И отец мой сильный и благородный?

Геновева. Господи, нет, с чего ты взял? Разве я говорила тебе что-то подобное? Ты еще мал и схватываешь не все. Но ты вообще ничего не понимаешь, если не видишь, как мало зависит от воли человека. Люди поступают так, как поступают, добрые не намного лучше, чем злые. Никто не действует по своей воле. Твой отец – мужчина и немец, как и ты. И он еще не самый худший среди немцев.

Горемир. Значит, я должен ему простить его позорное намерение?

Геновева. Вполне достаточно о нем забыть. У тебя всего один отец, у меня всего один муж, у Пфальца всего один граф. Это все, что ты должен усвоить о проблематике рационально постижимой относительности. (Звук охотничьего рога.) Охота. А я надеялась, что они проехали мимо. А кто этот загонщик? Глазам не верю. Горемир, уйдем с его дороги. (Оба уходят в пещеру.)

Зигфрид. Он трубит в свой рог.

Зигфрид. Никто не отвечает. Одиночество, молчание. А эта хитрая бестия, добыча, где она? Как сквозь землю провалилась. А где мои лошади, собаки, слуги, егеря, провиант? Я заблудился и погиб.

Геновева.

Зигфрид. Слава богу, вон какая-то дикая баба. Ты кто такая? Говорить умеешь?

Геновева. Стыд сковывает мои уста, сударь, я одета неподобающим образом.

Зигфрид. Да и того тряпья, которого ты стыдишься, тоже маловато. Эй, стремянный!

Стремянный.

Зигфрид. Отдай этой женщине свой плащ.

Стремянный набрасывает на Геновеву свой плащ и уходит.

Теперь можешь говорить?

Геновева. Да.

Зигфрид. Ну, говори. Я преследовал лань, прелестное такое, изящное создание. Ну, говори и скажи мне, не встречала ли ты ее?

Геновева. А что вы от нее хотите?

Зигфрид. Чего хочу? Застрелить, естественно.

Геновева. Я не встречала никакой лани, пфальцграф.

Зигфрид. Пфальцграф? Эта дикарка знает меня. Вот что значит близость к народу. Тебя не понимают, тебя боятся, тебя ненавидят, и все-таки ты популярен. Можешь указать мне дорогу из этой глуши?

Геновева. Нет.

Голо.

Голо. Наконец-то я вас нашел.

Зигфрид. Благодарю тебя, странное создание, ступай. Постой! А может быть, лань скрылась в этой пещере?

Геновева. Какая нелепость. Мы же говорим о жвачном животном, а не о каком-то барсуке.

Зигфрид. Не смей на меня кричать. Ступай. Уходи.

Геновева. И уйду. У меня уже нет сил на подобные скандалы, такое дело решит и ребенок. Уходит в пещеру.

Зигфрид. Вот, господин Голо, какие чудеса происходят на охоте. Тут вам и горы, и покрытый плесенью лес, и валежник по колено, и сосны, поросшие мхом, а не зеленеющей хвоей. Добыча растворяется в воздухе, подданная в тряпье рассуждает о государственных делах. Кому пришло в голову устроить охоту в этой далекой и сомнительной глуши?

Грегор.

Грегор. Господу Богу.

Зигфрид. При чем здесь Господь?

Грегор. Вы спросили, кому пришло в голову охотиться в этой глуши?

Зигфрид. И вы знаете ответ?

Грегор. Да.

Зигфрид. Так кому?

Грегор. Господу Богу.

Зигфрид. И тут из чащи появляется мудрый старец и толкует мне о промысле Божьем. Я же говорил, что на охоте человек склонен позволять себе лишнее.

Грегор. Ваша милость, пфальцграф Зигфрид, избравший эту глушь местом охоты, действовал по воле Божьей. Этот день сулит вам чудо раскаяния – раскаяния и обращения.

Зигфрид. Я не уразумел ни слова.

Грегор. Терпение, граф. Узнайте же, где вы обретаетесь и с кем. Было время, когда вы поручили господину Голо вершить суд над благородной Геновевой. То есть вынести ей смертный приговор. Вот здесь – место казни, а я палач, господин Голо меня знает. Я Грегор, бывший императорский солдат в Зиммерне.

Голо. Ваша милость, разве мы хотим заняться этим делом?

Зигфрид. Только не этим.

Голо. Убирайся, бродяга, тебе уплачено.

Грегор. Именно что нет.

Голо. Я вспомнил его. Он взял отпуск ради спасения души. Судя по одежде, он и впрямь спас душу. Зато повредился в уме.

Грегор. И пусть. Но моя спасенная душа обвиняет тебя.

Голо. Эти юродивые бродяги – чистое наказание для общества. Нам пора на место сбора, ваша милость, охота ждет.

Зигфрид. Да, наше дело – загнать зверя.

Голо. Вот и займемся делом.

Зигфрид. Вытрясем душу из этого юродивого.

Грегор. Приготовьтесь услышать неслыханное и увидеть невиданное.

Голо. Граф не желает тебя слушать, понял?

Зигфрид. Голо, дорогой друг, я присутствую здесь собственной персоной. Примите это во внимание. Никто не должен решать за меня, это не годится.

Голо. Говори, пес.

Зигфрид. Да, так я ему и сказал.

Грегор. Я не убил Геновеву. Я бросил ее здесь, живую.

Зигфрид. Живую? Без сердца, языка, глаз? Я же сам видел эти доказательства.

Грегор. То, что видели, была одна видимость.

Зигфрид. Какая видимость? С них капал жир.

Грегор. Собачий.

Зигфрид. Я еще смогу отличить мою жену от собаки.

Грегор. Не сможете, если насадить внутренности на нож. Она была на себя не похожа. Повторяю, она живет здесь.

Зигфрид. Здесь никто жить не может. Пусть даже если ты не лжешь и не убивал ее, но ты обрек ее на медленную смерть.

Грегор. Кто знает? Можно выжить в пещерах, питаясь оленьим молоком.

Зигфрид. Оленьим молоком?

Грегор. Да.

Зигфрид. Проклятье. Если я тебе поверил, то лишь в одном: ты посмел ослушаться приказа.

Грегор. Так оно и было, ваша милость.

Зигфрид. Почему ты это сделал?

Грегор. Она была невинна.

Зигфрид. А доказательства ее вины? Они тоже были обманом, как и доказательства ее смерти?

Грегор. Господин Голо разными уловками скрыл от вас правду. Ребенок был ваш, а вовсе не от господина Драго. Мальчик был на шесть недель старше, чем вам сказали. А кровь на простынях Геновевы была куриной.

Зигфрид. И этому есть доказательства?

Грегор. Есть.

Зигфрид. И они не фальшивые?

Грегор. Они неоспоримые.

Зигфрид. Какие?

Грегор. Они написаны на физиономии господина Голо. Поглядите, как он дрожит от страха. Аж весь трясется.

Голо. Хорошо, хорошо, она была святая, а я подлец. Святые кого угодно обвинят в несправедливости.

Зигфрид. Так ты говоришь, что пфальцграфиня, моя супруга, не нарушала супружеской верности?

Грегор. Говорю.

Зигфрид. Так ты говоришь, что этот человек, Голо, оклеветал ее? Что он ее убийца и убийца моего сына?

Грегор. Говорю.

Зигфрид. Так ты говоришь, что я и сегодня мог быть женат на Геновеве, и мне не пришлось бы иметь дело с госпожой Бригиттой, моей второй женой?

Грегор. Так оно и есть, ваша милость. Вы понемногу прозреваете.

Зигфрид. Так ты говоришь, что в этом преступлении и моем собственном горе виноват я сам? Мое кощунственное легковерие и скотское ослепление?

Грегор. Не стоит преувеличивать. Смерти повинен лишь клеветник.

Зигфрид. Так умри! (Пронзает его копьем. Голо.) В самом деле, я позволил ему слишком много болтать.

Голо. Ваша милость меня смущает.

Зигфрид. Такой взгляд на события невыносим.

Бригитта в охотничьем платье.

Бригитта. Какой-то пилигрим. И это все, что вам удалось подстрелить?

Зигфрид. Я гнался за ланью, белой, как лебедь. Если бы она не скрылась…

Бригитта. Если бы, если бы, если бы… Если бы вы были великим героем, господин Зигфрид, вы бы не были таким болваном.

Уходит.

Зигфрид. Разумеется, вы правы, любовь моя. Вот только выдерну копье из этой скотины и последую за вами.

Выдергивает копье. Уходит с Голо.

Горемир. Охотники ускакали, мама. Оставили только останки какого-то коротышки.

Занавес.

Действие пятое

Над Мозелем. Трактир «У святой Геновевы», еще семь лет спустя. За столом подросток Горемир со своей оловянной кружкой. Он смотрит на реку. Входит Зигфрид с кружкой.

Зигфрид. Всем желаю здравствовать.

Горемир. И вам не хворать, господин сосед.

Зигфрид (бросает взгляд на реку). Красивый вид, правда? Люблю зайти сюда и опрокинуть кружку, хоть лестницы здесь и крутоваты. Пфальцское вино лучше всего пьется на свежем воздухе. Наверное, туман с Мозеля придает ему особый букет. Пфальцское вино – это единственное, что не стало хуже со времен моей юности. Не сравнить ни с каким с итальянским.

Горемир. Да, но виноделие изобрели римляне.

Зигфрид. Они изобрели все на свете. Например, империю. Моя первая супруга, Геновева, очень высоко ставила империю, уже тогда. Теперь все ее ценят. Жители Пфальца склонны недооценивать свой виноград только потому, что он растет у них под носом. Я так не считаю. Мы его не изобрели, но делаем его прекрасно.

Горемир. Ваше здоровье, господин сосед.

Зигфрид. Ваше здоровье. Кстати, я ведь пфальцграф Зигфрид, собственной персоной.

Горемир. Мы знакомы. Вы уже один раз приказали меня убить.

Зигфрид. Сожалею, искренне сожалею. Что вы сказали, убить? (Поперхнулся, закашлялся.) Стукните меня по спине.

Горемир (ударяет его по спине, утирает ему лицо платком). Лучше?

Зигфрид. Да, это помогает, у тебя это всегда хорошо получалось. Спасибо тебе, мой ангел, спасибо… Эй вы, вы же не Геновева? Кто вы?

Горемир. У нее был сын, не припоминаете?

Зигфрид. Об этом я буду помнить до конца моих дней.

Горемир. О чем?

Зигфрид. О том мгновении, когда она сделала мне тебя. Если ты сын Геновевы, то это меня не удивляет.

Горемир. Не удивляет?

Зигфрид. Такое сходство наводит на мысли о родстве. В других случаях природа не создает столь одинаковых людей.

Горемир. Я не об этом. Вы же приказали меня убить. И вас не удивляет, что я жив?

Зигфрид. Меня это радует. Честно говоря, я узнал об этом еще семь лет назад. Я убил человека, от которого об этом узнал. Сколько тебе лет? Четырнадцать?

Горемир. Ровно.

Зигфрид. Да, ровно. Плюс-минус полтора месяца. Твоя мать еще жива?

Горемир. Нет.

Зигфрид. Последний раз я видел ее в замке Зиммерн. С тобой на руках.

Горемир. Вы встречались с ней еще один раз, на охоте. Вы велели подарить ей плащ.

Зигфрид. Так то была она? Я не пытался ее унизить, но ее нельзя было узнать.

Горемир. Поверьте, она была вам благодарна. Она так исхудала, а худые люди больше страдают от холода, чем прочие. Она очень ценила тот плащ, а через несколько месяцев умерла.

Зигфрид. Должно быть, в лесу она вела весьма здоровый образ жизни.

Горемир. Это верно.

Зигфрид. И что с тобой сталось, когда ты остался один?

Горемир. Я пробился. Сначала нанимался в слуги к разным хуторянам. Обучу одного тому, что знаю, и ухожу к следующему. Всю округу обошел.

Зигфрид. Учеба – вещь хорошая.

Горемир. Потом нанялся сторожем на виноградник, служил полковником во время осады Эльслоо, наконец, работал переводчиком при каринтийском посольстве в Алжире. Вы когда-нибудь занимались исламом?

Зигфрид. Ислам занимался мной. Так что пришлось выковыривать его яд из ягодиц.

Горемир. Мне тоже ислам не кажется таким уж мудрым. Но его пробивная сила вызывает уважение.

Зигфрид. Ты был слишком молод для таких должностей.

Горемир. Нынче образованные большая редкость.

Зигфрид. Понимаю, она тебя воспитала.

Горемир. Когда я вышел из леса и столкнулся с миром, это было так странно.

Зигфрид. Все для тебя было новым?

Горемир. Мне все казалось знакомым. Я все узнавал, хотя ничего прежде не видел. Разве что…

Зигфрид. Что?

Горемир. Я никак не мог понять, что коровы тоже дают молоко. Геновева забыла мне это сказать. Эти грязные, мычащие звери с короткими ногами и толстыми задами… Я и сейчас не перевариваю коровьего молока.

Зигфрид. Скажи-ка… Кстати, как тебя зовут?

Горемир. Горемир.

Зигфрид. Горемир, тебе дали это имя власти?

Горемир. Нет, это имя дала мне мама. Ей не разрешили позвать священника, чтобы тот окрестил меня. Она сама это сделала.

Зигфрид. Тебе не кажется, что имя немного с перебором.

Горемир. Не кажется.

Зигфрид. Возможно, ты прав. Со своей точки зрения. Скажи, как ты попал сюда из Алжира?

Горемир. Легко. Европа нынче довольно безопасна. Конечно, если не считать саксонцев.

Зигфрид. Я хочу сказать, с какой целью?

Горемир. Я направлялся в Дизибоденберг. Мне предложили там место городского писца.

Зигфрид. Ты знаешь грамоту?

Горемир. Пишу без ошибок.

Зигфрид. Верно, твоя мать тоже умела писать. Но теперь тебе это не понадобится, ты ведь пфальцграф.

Горемир. Я – пфальцграф?

Зигфрид. Не разыгрывай удивления, мальчик. Признайся, ты честолюбив, ты хочешь стать пфальцграфом.

Горемир. Я стану пфальцграфом. Для этого не нужно честолюбия, ведь я и так ваш принц.

Зигфрид. Принц Горемир?

Горемир. Точно.

Зигфрид. А потом и пфальцграф Горемир Первый? Звучит смешно, как на твой вкус?

Горемир. На мой вкус, скорее печально.

Зигфрид. Она могла бы просто дать тебе мое имя.

Горемир. Мне – ваше имя?

Зигфрид. Из наших почти все – Зигфриды.

Горемир. Я знаю. Двадцать два Зигфрида, было ужасно трудно запомнить всех наизусть.

Зигфрид. Геновева заставила тебя выучить наизусть всех пфальцграфов?

Горемир. Да.

Зигфрид. Она видела тебя на троне?

Горемир. Она дала мне такое задание. «Я проиграла, – сказала она, – иди к своему бедному отцу, отнеси ему мое прощение и не повтори моей ошибки».

Зигфрид. Какой ошибки?

Горемир. «При всем необходимом пренебрежении, – сказала она, – сохраняй необходимую почтительность. Я любила твоего отца, но дала ему почувствовать, что презираю его». Вероятно, именно эта бестактность и была причиной всего ужасного, что с нами произошло.

Зигфрид. Оставим этот разговор. Только начни спрашивать о причинах, и конца ему не будет. Во всяком случае, мы выяснили, что встретились не случайно.

Горемир. Нет, не случайно.

Зигфрид. Ты меня выследил.

Горемир. Вот уж нет.

Зигфрид. Ты же сам признал, что не было никакой случайности.

Горемир. Германия – страна маленькая. Мне не пришлось вас выслеживать. И так было ясно, что в один прекрасный день мы с вами встретимся.

Зигфрид. Я в восторге, что этот день наступил. (Обнимает его.)

Горемир. Что вы делаете?

Зигфрид. Обнимаю тебя, сын мой.

Горемир. Господин пфальцграф, вы очень любезны.

Зигфрид. Ты не хочешь назвать меня отцом?

Горемир. Как прикажете.

Зигфрид. Назови.

Горемир. Господин пфальцграф, мой милостивый господин отец, вы очень любезны.

Зигфрид. Ладно, ладно, понимаю. Ты намекаешь, что я недостоин твоей сыновней любви.

Горемир. Ни на что я не намекаю.

Зигфрид. Я намек понял. Говорю тебе, твои упреки в убийстве меня не задевают.

Горемир. Я воздержался от каких-либо упреков. Просто иногда спрашиваю себя, могли вы с тех пор спать по ночам?

Зигфрид. Не особенно.

Горемир. Верю.

Зигфрид. Знаешь, люди вообще плохо спят. А на твои упреки отвечаю, что меня ввели в заблуждение, что это был заговор. Мне сказали, что ты сын стольника.

Горемир. Я что, похож на сына стольника?

Зигфрид. Нет.

Горемир. Может быть, вам не следовало бы этому верить?

Зигфрид. Правда в том, что ты – вылитая мать.

Горемир. Вот видите.

Зигфрид. Да, но на меня ты вовсе не похож. Ты вполне мог быть сыном Драго. Хотя я не говорю, что ты – его сын. Именно потому, что у тебя нет мешков под глазами. Но в четырнадцать лет это ничего не доказывает. Ты вышел весь в мать, снова эта ее таинственность.

Горемир. Говорят, в моей внешности есть что-то необычайно немецкое.

Зигфрид. Это только от воды. Хотел бы я рассказать тебе, как твоя мать добилась твоего появления на свет. Она устроила себе ребенка, она себе помогла. Это было довольно дерзко, не буду вдаваться в подробности. Но без меня она не могла обойтись. Совсем без меня у нее ничего бы не получилось.

Горемир. Как бы то ни было, но помните, что зачали меня.

Зигфрид. Они солгали, называя день твоего рождения. Откуда мне было знать правду, я ведь был на войне?

Горемир. Знать вы не могли.

Зигфрид. Вот видишь.

Горемир. Но как вы могли им поверить? Не понимаю, как можно верить такой грубой клевете?

Зигфрид. А я не понимаю, как можно не верить такой грубой клевете?

Горемир. Но есть же безошибочное чувство.

Зигфрид. Безошибочное чувство обманывает нас чаще всего.

Горемир. Полно. Вы просто ей изменили.

Зигфрид. Что значит изменил? Все улики были против нее.

Горемир. Вы поверили уликам, а не Геновеве. Это и есть измена.

Зигфрид. Речь вообще шла не об уликах. Через несколько лет один человек опроверг все обвинения.

Горемир. В самом деле?

Зигфрид. Да, я убил его.

Горемир. Тот юродивый, которого вы закололи в лесу?

Зигфрид. Верно.

Горемир. Геновева знала его. Она говорила, что он спас ей жизнь.

Зигфрид. Да, несерьезный был человек, шут гороховый. Твоя мать, знаешь ли, не вызывала доверия, на нее трудно было полагаться, люди такого сорта не имеют права жаловаться. Обвинительный приговор был, конечно, ужасным недоразумением, но она сама была в нем виновата не меньше, чем я.

Горемир. Вас не проймешь. Я вас не упрекаю, зато вы не скупитесь на упреки.

Зигфрид. Напротив. Время с Геновевой было лучшим временем моей жизни.

Горемир. Судя по вашему поведению, этого не скажешь.

Зигфрид. Что имеем – не храним, потерявши – плачем. Я был с ней счастлив, а считал себя несчастным.

Горемир. Несчастным! Она была благословением для вас и для страны.

Зигфрид. Разумеется, благословением. Но с ней было нелегко. Ты не знаешь, какой она была, когда всем распоряжалась.

Горемир. Отлично знаю, какой она была, когда всем распоряжалась.

Зигфрид. Но ты был ребенком. А я взрослым мужчиной.

Горемир. Она обращалась со мной как со взрослым.

Зигфрид. А со мной как с ребенком. Понятно, она всегда была права, но это перебор. Никто не вправе напрягать ближнего больше, чем тот может выдержать. На это имеет право только сама жизнь.

Горемир. Значит, когда напряжение спадает, наступает облегчение?

Зигфрид. Облегчение? Хороший вопрос. Теперь, размышляя об этом, я не исключаю, что ее смерть принесла мне облегчение. Почему она не постаралась принять в расчет мои слабости?

Горемир. А какие старания приложили вы?

Зигфрид. А никаких. Это она хотела, чтобы ее считали святой.

Горемир. Охотно верю. Вы можете отпустить себе грехи!

Зигфрид. Даже Геновева, если я правильно тебя понял, простила меня.

Горемир. Это другое дело.

Зигфрид. Вот как?

Горемир. Геновева была сама добродетель.

Зигфрид. Именно это я и пытаюсь тебе втолковать. Да пойми же, обвинение со стороны Голо было обвинением молвы. Все были как-то против Геновевы.

Горемир. Кто все? Дворяне, церковь, заграница?

Зигфрид. Нет, не только. Лысина тоже.

Горемир. Лысина?

Зигфрид. Наш император, Карл Лысый. Помнишь, когда я отправлялся в Агион, твоя мать сказала мне…

Горемир. Как я могу помнить, меня еще на свете не было.

Зигфрид. Нет, ты был. В известном смысле, ты был.

Горемир. И что она сказала?

Зигфрид. Она сказала: «Держитесь императора. Что бы ни случилось, прошу вас, держитесь императора».

Горемир. Так и сказала?

Зигфрид. Вот почему она не могла остаться в живых.

Горемир. Такая женщина – великая потеря для нашего века.

Зигфрид. Ты полагаешь, она могла бы оказать своему столетию великие услуги?

Горемир. Огромные.

Зигфрид. Видишь ли, столетия вовсе этого не желают. Великие услуги только смущают любую эпоху, они выходят из ряда вон. Я слушался твою мать. Я думал, что Бог в опасности, а я избран, дабы его спасти. Это было чистое умопомрачение. Богу никогда ничто не угрожает. Слыхано ли дело, чтобы мир перестал идти своим путем? В тот раз его путь лежал не в нашу сторону, поход оказался неудачным. Наши отпадали один за другим, один я продолжал сражаться, как наказала мне твоя мать. Я понял это в тот день, когда Лысина отпал от Лысины.

Горемир. Император отпал?

Зигфрид. Да.

Горемир. Отпал от самого себя?

Зигфрид. Император устал от власти, он больше не хотел империи. «Империя, – сказал он, – это перебор, насилие над человеческой природой», – и позволил империи развалиться.

Горемир. Вы имеете в виду договора о разделе, подписанные в Вердене и Мерсене?

Зигфрид. Совершенно верно. И начались дела, которые обычно не происходят. Или происходят, если императоры больше не дорожат империей. Тогда все остальное становится почти безразличным. И жертвой такого настроения пала твоя мать. Я могу распознать ложь человека, но я не дерзаю распознать ложь столетия.

Горемир. Может быть. Но тут есть противоречие.

Зигфрид. Какое?

Горемир. Такое, которое доказывает, что вы снова увиливаете. У нас уже семь лет новый император.

Зигфрид. Да, Карл Толстый. После Лысого пришел Пузатый.

Горемир. Он во второй раз воссоздал империю Карла Великого.

Зигфрид. Во всяком случае, империю Карла Лысого. К сожалению, у него, видимо, падучая болезнь. Карл Великий, Карл Толстый… Звучит похоже, но есть и разница, которую следует принять во внимание. Многие считают себя великими лишь потому, что разжирели.

Горемир. Вы говорите слишком много, как все люди, которые не хотят слушать. По известной им причине. Они говорят, чтобы их не спрашивали.

Зигфрид. Спрашивай о чем хочешь.

Горемир. Вы говорите, что в позоре моей матери виноват император, которому надоела империя. Пусть так. Но империя восстановлена. Почему же вы не восстановили честь своей супруги?

Зигфрид. Да ведь в этом не было никакой нужды. Ее честь восстановилась сама собой. Ты знаешь, как называется этот трактир?

Горемир. Я и хожу-то сюда из-за вывески. Трактир называется «У святой Геновевы».

Зигфрид. Когда я отправлялся в поход на сарацин, этот кабак назывался «У пфальцграфини Геновевы». Когда я вернулся с войны, на вывеске стояло «У ведьмы». Понимаешь? Кабак продолжал носить имя твой матери.

Горемир. Отвратительно.

Зигфрид. Нет, тебе следует осторожнее обращаться со словами. Теперь это питейное заведение называется «У святой Геновевы». Здесь даже есть сарайчик, рядом с отхожим местом, где за небольшую плату показывают лань, чье молоко по воле Божьей сохранило тебе жизнь.

Горемир. Я был там. Ужасно.

Зигфрид. Что с ней?

Горемир. Она подложная. Я хотел с ней поздороваться, но эта лань вовсе не та, что меня вскормила.

Зигфрид. Ты уверен? Для человека все лани на одно лицо.

Горемир. Сначала я подумал, что это и впрямь Мамми. Но она не позволила мне подоить себя.

Зигфрид. Наверное, не узнала. Для лани все люди на одно лицо.

Горемир. Но не для Мамми.

Зигфрид. Я не стал бы придавать этому большого значения. В здешних трактирах, в одном только Пфальце, показывают три дюжины ланей. Быть может, среди них и есть подложные, но количество впечатляет.

Горемир. Количество! Я так ее любил.

Зигфрид. Да, но главное – впечатление. Все тридцать шесть ланей имеют огромный успех, народ валом валит, чтобы на них посмотреть. Все почитают твою мать без всякого распоряжения сверху. Если придавать значение изменчивости мира, вообще не надо ничего делать. Чему быть, того не миновать. С некоторых пор треть новорожденных девочек получают при крещении имя Геновева. Говорю тебе, если изменение происходит по распоряжению сверху, это не к добру. Изменяет вещи время, а не человек. Когда четырнадцать лет назад Геновева бросилась ко мне с тобой на руках, ты был мне не нужен. Теперь ты приходишь и заявляешь, что станешь пфальцграфом. И ты им станешь, раз ты сын Геновевы и пришел сюда. Это произойдет очень просто. Без всяких трудностей.

Горемир. Без трудностей?

Зигфрид. Без малейших. Я убежден, что Голо не будет возражать.

Горемир. Голо!

Зигфрид. Ну, все-таки нужно его спросить.

Горемир. И вы решаетесь мне сказать, что не повесили его?

Зигфрид. Я вспыльчив, но не злопамятен. Могу убить человека в приступе гнева, но если не убью, то потом мирно уживаюсь с ним десятилетиями. Голо все еще камергер в Зиммерне, хоть и он не столь горяч, как прежде. Я посоветуюсь с ним, это не повредит. Не сомневаюсь в его согласии. Почему бы ему и не согласиться, в конце-то концов?

Горемир. Такие дела не решаются по чьему-то усмотрению. Я сын моей матери, мои притязания неоспоримы.

Зигфрид. Разумеется.

Горемир. Зачем же нужно согласие Голо?

Зигфрид. Есть и другие претенденты.

Горемир. Не может быть.

Зигфрид. У тебя есть мачеха, Бригитта.

Горемир. Знаю, вы женились во второй раз. Я с ней не знаком.

Зигфрид. А был бы знаком, не разговаривал бы со мной в таком капризном тоне. Пусть я приказал казнить твою мать, но никто не может меня упрекнуть, что это доставило мне удовольствие.

Горемир. Но вы предпочли Геновеве эту Бригитту.

Зигфрид. Геновева казалась мне прекрасной, а Бригитта нравилась всему свету, конечно, я предпочел Бригитту. Нельзя же навязывать другим свой вкус и считать это геройством.

Горемир. Я знаю также, что от Бригитты у вас нет детей.

Зигфрид. Детей нет, но она знатного рода. Ее родичи знатнее, чем герцоги Брабанта.

Горемир. Разумеется. Какой-то император наставил семейству рога.

Зигфрид. Речь идет о соперничестве между домами Шарлеманей и Брабантов.

Горемир. Отсюда вывод, что законный наследник – это я.

Зигфрид. Отсюда вывод, что в прошлом месяце французские дворяне с опозданием примерно на семь лет примкнули к Папе и подтвердили свое согласие на избрание Пузатого императором. Империя встала с колен. Мир вынуждает нас принять принципиальное решение: можно ли обустроить человечество? Я думаю, можно. Карл Великий это доказал. Только при Карле Великом жизнь Европы стала выносимой. Я убежден в этом с тех пор, как завел себе первое убеждение. Но отсюда следует вывод о сущности пфальцграфа. Пфальцграф, гласит этот вывод, скорее чиновник, чем дворянин. Ты умеешь писать и веришь в справедливость, ты годишься в чиновники. Горемир!

Горемир. Господин отец.

Зигфрид. Подними свою кружку, как я поднимаю мою.

Горемир. Как прикажете.

Зигфрид. Я исхожу из того, что ты не взваливаешь на меня вину.

Горемир. Ничего я на вас не взваливаю, честное слово.

Зигфрид. Но даже если взвалишь, я ее не понесу. Я чувствую себя слишком ничтожным, чтобы испытывать раскаяние. Но это отнюдь не означает, что я должен грешить и дальше, как грешил до сих пор. Думаю, нет такой ошибки, которую нельзя было бы исправить. Это касается и убийств. То есть точки зрения на убийства. Обещаю тебе, мой мальчик, мы останемся вместе. Никуда я тебя больше не отпущу, при условии…

Горемир. Как, вы ставите условия?

Зигфрид. При условии, что Пузатый попадет в струю, а с ним и наш добрый Пфальц.

Горемир. Ох, да вы старый ни на что не годный негодяй.

Зигфрид. Не стучи кружкой, поцарапаешь хозяину стол. Прошу тебя, вставай и пойдем. Я могу предложить тебе очень немногое. Делами в Хунсрюке распоряжаемся не мы, здесь, в Хунсрюке, тебе это хорошо известно. А по мне, пусть все идет как шло.

Горемир. Похоже, большего от вас и ждать не приходится.

Зигфрид. Да. За это и чокнемся.

Горемир. Чокнемся.

Зигфрид. За это и выпьем.

Горемир. Выпьем.

Content

Петер Хакс
Геновева
Пьеса в пяти действиях

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие чевертое

Действие пятое