Платон Григорьевич Васенко

Бояре Романовы и воцарение Михаила Федоровича

Глава первая

Предки царицы Анастасии – верные слуги и помощники московских князей, собирателей Руси

I

«В лето 6855 князь великий Семен Иванович, внук Данилов, женился в третьи; взял за себя княжну Марью, дщерь великаго князя Александра Михаиловича Тверскаго; а ездил по нее во Тверь Андрей Кобыла да Алексей Босоволков»1.

Этим известием, отнесенным летописью к 1347 году^2, исчерпываются все наши достоверные сведения о родоначальнике знаменитого боярского рода, одному из представителей которого волей судеб предназначено было «восприять» в 1613 году «государства Московского царствия», создавшегося благодаря усилиям князей-собирателей и их верных слуг и помощников, исконных московских бояр, причем предки царя Михаила по праву занимали среди этих бояр одно из виднейших мест. Однако знатность многочисленного потомства Андрея Кобылы издавна заставляла строить разные домыслы относительно его происхождения. Эти предположения, вследствие недостаточного знакомства с источниками и отсутствия выработанных приемов для их изучения и критики, казались авторам XVIII и начала XIX века неопровержимой истиной и позволяли им с уверенностью повествовать о «высоком» происхождении от владетельных чужестранных князей московского боярина, жившего в Х^ столетии.

Особенно характерен в этом отношении труд барона Кампенгаузена, чиновника русской службы, написавшего в начале XIX века целое исследование под заглавием «Genealogisch-Chronologische Geschichte des Allerdurchlauchtigsten Hauses Romanow und seines voralterlichen Stammhauses»3.

Во введении мы находим уже некоторое резюме всего исследования. Начало этого введения гласит следующее: «Предки рода Романовых^4 уже в XIII веке поселились в России и с тех пор отличались в ней своей служебной деятельностыо как в военное, так и в мирное время, занимая военные и гражданские важнейшие должности и духовные высшие звания. Род этот, достигший в рюрико-романовской линии русского царского престола еще в ХVI веке и занимавший его в романово-рюриковской династии в мужском и женском поколениях с 1613 года, то есть в течение 192 лет, происходит ближайшим образом от Юрьевых, составлявших ветвь Захарьиных. Захарьины, в свою очередь, прямые потомки Кошкиных, а Кошкины происходят от Кобылиных или Камбилиных. От тех же Кобылиных произошли весьма многие русские фамилии, частью уже угасшие, частью доселе существующие. Род Камбилиных, однако, не коренной русский, а прусско-литовско-самогитский, происходящий от древних царей, князей, или державцев, прежних обитателей показанных выше стран»5. Далее следует изложение содержания всего труда, а затем первую часть своих изысканий Кампенгаузен открывает такими утверждениями: «Первый водворившийся в России родоначальник прародительского рода Романовых был прусско-самогитский князь или державец, по имени Гландал (или Гланда) Камбила Дивонович, происходивший от древнейших языческих прусско-литовско-самогитских царей, князей или державцев. Изгнанный из своих наследственных владений в Самогитии и Судавии немецким рыцарским орденом, порабощавшим прусские земли, он в последней четверти XIII века бежал вместе со своим малолетним сыном в Россию. Здесь в 1287 году он был крещен с именем Ивана, как все это будет подробнее изложено в последующей специальной генеалогической истории. Вышеупомянутый его сын, названный в России Андреем Ивановичем Камбилой (а искаженно Кабыла или Кобыла), оставил после себя многочисленное потомство, которое по прозвищам его и его отца получило название рода Кабылиных или Кобылиных»6.

Если от этих утверждений обратиться к доказательствам их, помещенным во второй части труда^7 Кампенгаузена, то мы увидим странное, на первый взгляд, но иногда встречаемое у исследователей, сочетание критического чутья со способностью строить малообоснованные догадки и считать их неопровержимыми. Кампенгаузен очень метко критикует заблуждения своих предшественников, с которыми нам предстоит еще познакомиться, баснословящих о королях Прутено, Войдеводе и т. д., но свои утверждения о Гландале Камбиле и его сыне основывает на доверии к изысканиям критикуемых им лиц. Он говорит: «Обнаруженное новейшими исследованиями по сим вопросам сходство показаний, которые мы находим как во многих достоверных летописях, так и в разных исторических и семейных материалах и актах, дозволяет с уверенностью установить, что Гланда (или Гландал) Камбила Дивонович был не только пращуром, или основателем прародительского рода Романовых, но что он был и выходцем из Самогитии и соседней с нею Зюд-ауер-ляндии; был в этих странах державцем»8. Вслед затем Кампенгаузен распространяется на тему о том, что преданию «нельзя не придавать веры, особенно в области генеалогических данных»9, и исключительно на предании, не подтверждаемом, а скорее опровергаемом изысканиями автора, приходит к вышеприведенным утверждениям^10. При этом ему не приходит в голову проверить показания «достовернейших летописей» и подлинность разных исторических и семейных материалов и актов, а без такой проверки нельзя делать и никаких прочно обоснованных заключений. Благодаря таким свойствам изысканий Кампенгаузена мы не можем опереться на их результаты относительно происхождения Андрея Кобылы.

Минуя затем несколько трудов XVIII века, авторы которых более или менее бездоказательно рассказывают о предках родоначальника Романовых^11, познакомимся с любопытным произведением герольдмейстера петровских времен Степана Андреевича Колычева, который составил в 1722 году записку под заглавием «Историография, вкратце собранная из разных хроник и летописцев»12. В этой записке Колычев повествует о прусском короле Прутено, который в 373 году по P. X., «для старости своей, отдал в вечное обладательство свое королевство брату своему Вейдевуту»13. Один из потомков сына Вейдевута, Недрона – Гландос Камбила в 1280 году принял у себя на родине крещение по католическому обряду, а «в 1283 году помянутый Гландос Камбила, Дивонов сын, из дому Недрона Ведевутовича поколение свое линейно производящий, сам прииде к Московскому великому князю Даниле Александровичу всеа России самодержцу, и тот его крестил в закон греческого исповедания, понеже он прежде окрещен был в римскую, а из римской в греческую, что и ныне всуе творят латынники… А что того славного Камбилу, или Гланда Камбилиона, стали нарицать Кобыла, и то мню, учинено с недозрения особы его. В том веку нарещи иноземческих прозваний многие не умели и с истиною того прозвания знатно распознавать не умели или не хотели; а наипаче древние писари русские, недовольные в грамматических учениях, вельми иноземные прозвания и имена отменяли, недописуя верно, или с прибавкою от незнания писали. Мню посему, что вместо Камбилы, или Камбилиона, написано просто Кабыла от древних писцов, с убавлением литеры»14.

Этот рассказ, да и вообще все исследование Колычева, основанное на показаниях писателей, поздних и склонных к смелым догадкам, изобилует явным баснословием^15. Поэтому и сведения о Камбилионе, в нем сообщаемые, не внушают доверия. Правда, случаи искажения иностранных названий и русификация их общеизвестны. Вспомним хотя бы «Стекольный» вместо Стокгольм. Но не менее известны и обратные примеры творчества книжниками разных мифических лиц для объяснения географических названий и т. д. Так, в хронографе редакции 1512 года сообщается о том, как некий царь «Виз» «сотвори Византию. и роди. дщерь и нарече Византия»16. Но книжники не удовольствовались созданием «Виза». Они стали рассказывать, что «Виз… роди… дщерь, нарече имя ей Антия; и созда град. и нарече имя граду тому во имя дщере своея и в свое, Византия»17. Мы встретимся еще с подобной книжной легендой, когда будем говорить о пресловутом Прусе, брате римского кесаря Августа. Поэтому ограничимся здесь указанием, что слово «кобыла» можно с не меньшим правом счесть прозвищем, на какие так падок и до сих пор русский народ. Прозвища многих членов рода Андрея Кобылы и целый ряд русских фамилий дают нам яркие примеры этой склонности, встречаемой и у других национальностей^18. На основании приведенных соображений позволительно усомниться в существовании Гланды Камбилиона, Дивонова сына^19.

Может, впрочем, показаться, что нами не принято во внимание следующее обстоятельство: Колычев принадлежал к потомству Андрея Кобылы и мог руководствоваться семейными преданиями. Однако обратившись к показаниям другого представителя этого же рода, и притом жившего в более раннее время, мы не находим уже имени Гланды Камбилиона. Мы разумеем здесь начало поколенной росписи Шереметевых, составленной боярином Петром Васильевичем Большим Шереметевым и за собственноручной подписью представленной им 23 мая 1686 года в Разряд. Вот это начало: «Род прусского княжения владетеля Андрея Ивановича, а прозвание ему было Кобыла. Приехал из Прусс от своих пределов владетель Андрей Иванович, а у него был сын Федор Андреевич»20. Эту роспись Шереметев подал в Разряд для официального пополнения и исправления старой родословной книги. Плодом этого пополнения явилась знаменитая Бархатная книга^21. В интересах Шереметева было сообщить о своих предках как можно более полные сведения, причем скорее можно было бы ожидать упоминания о каком-нибудь мифическом родоначальнике, чем пропуск имени действительного пращура^22. Отсюда ясно, что названный боярин не знал никакого Гланды Камбилы, Дивонова сына^23. Зато и Шереметев сообщает о владетельном происхождении Кобылы и о выезде его из «Прусс». Когда возникли эти предания?

Идя в глубь времен, видим, что не только в середине XVII столетия, но и в конце XVI века были уверены в истинности второго факта. Так, в челобитной одного из потомков Шевляги, который по родословным был родным братом Андрея Кобылы, поданной в 1643 году на окольничего князя Ф. Ф. Волконского, сказано: «…а наш, государь, холопей твоих род пошел от прародителя нашего от Федора Ивановича от Шевляги. Как он выехал ис Прус»24. Подобно этому и в родословной конца XVI и начала XVII века отмечается: «Род Андрея Ивановича Кобылы, выехал из Прусския земли из немец»25. В приведенных случаях не упоминается о властительном происхождении Андрея Кобылы. Однако предание об этом существовало уже в XVI веке. Это видно из слов Курбского об Иване IV: «Потом погубил род Колычевых, такоже мужей светлых и нарочитых в роде, единноплеменных сущих Шереметевым; бо прародитель их, муж светлый и знаменитый, от Немецкия земли выехал, ему же имя было Михаил, глаголют его быти с роду княжат Решских»26.

Слова Курбского очень любопытны. Они, как отмечено выше, показывают, что уже в XVI веке предание о властительном происхождении Андрея Ивановича Кобылы существовало. Однако имя Михаил указывает или на более отдаленного предка рода Романовых, или на то, что предание о его высоком звании явилось поздно и искажает факты. Кроме того, Курбский говорит, что Михаил был «с роду княжат Решских». По справедливому объяснению Устрялова

Решский значит имперский^27. А так как Пруссия в XIII веке не входила в состав имперских земель, то и все предание надо относить к позднему времени. Во всяком случае, можно думать, что мысль о властительском происхождении Андрея Ивановича не была в ходу в XV веке. По крайней мере, местничаясь в 1500 году с князем Даниилом Щенятем, боярин Юрий Захарьевич Кошкин не ссылался на свое происхождение от владетельного князя, что ему было бы очень выгодно сделать^28. Да и о Пруссии, отечестве своих предков, он не вспомнил.

Считая, таким образом, предание о властительском и об иноземном происхождении боярина Андрея Кобылы возникшим поздно и внушающим большие и основательные сомнения^29, мы должны ответить на два вопроса: что было причиной возникновения подобного предания? и что дало повод вести род Андрея Ивановича из Пруссии?

Относительно первого вопроса ответ подсказывается хотя бы только что приведенным местническим случаем. Потомки удельных и великих князей, ставши слугами московских государей, «заезжали» прежних бояр, служивших дому Калиты. Они, несомненно, кололи им глаза своим знатным происхождением и всячески старались их оттеснить на задний план. Трудно было держаться старым слугам московского князя, и вот надо было опереться на какое-нибудь предание, которое могло бы возвысить их в глазах аристократически настроенных новых сотоварищей и соперников и поставить нетитулованную знать на один уровень с титулованной. Воспоминания о давней близости фамилии к московским князьям, о постоянной знатности предков невольно наводили на мысль о гордых преданиях. Притом вести себя от туземных князей не было возможности, и пришлось прибегнуть к предположению о выезде предков из чужих земель^30; на это наталкивали действительные случаи выезда знатных чужестранцев в Москву в XV и XVI веках, не говоря уже о многих русских людях, являвшихся из других княжеств и земель служить великому князю московскому. Поэтому легко было измыслить или добросовестно поверить в существование какого-нибудь «светлого и нарочитого» заезжего предка. В результате получилось любопытное явление: почти все некняжеские дворянские роды в России повели свое начало от заезжих выходцев^31. При этом многие знатные фамилии вели себя из немцев, в частности «из Прусс»32.

Такое предпочтение Пруссии имело свое основание. Познакомимся с ним. Для этого надо вспомнить, что последние десятилетия XV века были началом нашей политической самостоятельности и большого внешнего могущества. Московский великий князь, благодаря усилиям своих предков и своим собственным усилиям и последовательным действиям освободил свою страну от некогда грозного татарского ига, соединил в своих руках обладание почти всей Северо-Восточной Русью и к народной радости и гордости с большим основанием мог назвать себя государем и самодержцем всея Руси. Впереди открывались еще более широкие перспективы: окончательное объединение Русской земли, покорение татарских ханств, стремление к берегам Балтийского моря, принятие царского титула. Но и к концу 1400-х годов русский великий князь поднялся на головокружительную высоту. Падение Византии делало его политическим главой и покровителем православия. Естественно, поэтому получила большую известность и распространение горделивая теория о Москве – Третьем и последнем Риме, выраженная в краткой формуле: «Два убо Рима падоша, а третий (Москва) стоит, а четвертому не быти».

Гордые притязания государей и народа на мировую роль Руси, имевшие исторически жизненное основание, хотелось подтвердить какими-нибудь историко-правовыми соображениями. Брак московского великого князя и греческой царевны Софьи Палеолог давал, правда, первому известное право считать себя преемником византийских, или восточноримских императоров. Но хотелось большего, хотелось, независимо от греков, явиться законными наследниками их мирового значения. Тогда, как справедливо отметил покойный академик И. Н. Жданов^33, «оставалось перенести вопрос на почву генеалогических отношений и исторических связей, отыскать для перенесения империи в Москву какие-нибудь основания в былом. Нужно было предъявить права на наследство и представить при этом оправдательные документы». Тогда-то и возникла легенда о Прусе, брате «кесаря Августа», который «разряди вселенную братии своей». При этом «сему Прусу тогда поручено бысть властодержство в березех Вислы реки, град Мадборок и Торун и Хвойница и преславый Гданеск и ины многи грады по реку глаголемую Немон, впадшую в море, иже и доныне зовется Прусская земля. От сего Пруса семени бяше… Рюрик и братия его; и егда еще живяху за морем, и тогда варяги именовахуся и из замория имяху дань на чюди и на славенех и на кривичах»34. Нетрудно понять, почему Пруссия была сочтена родиной Рюрика. Летопись говорила о племени русь, жившем на берегах Балтийского моря и имевшем князьями Рюрика с братией. Созвучие слова «Русь» (Руссия) и Пруссия делало для людей XV и XVI веков, плохих филологов, не знавших, что подобная этимология невозможна, отождествление их вполне правильным и заманчивым. Представление о Древнем Риме как всемирной монархии позволяло считать Августа властителем и Пруссии, а распространенный тогда взгляд на государство как на вотчину, дробившуюся между родственниками властителя-вотчинника, наводил на мысль о разделе Римской империи кесарем Августом в пользу императорской родни. О том, что название страны дало имя и мифическому родоначальнику Пруссии – Прусу, можно было бы и не упоминать.

Легенда о Прусе, измышленная, по предположению Жданова, знаменитым писателем XV века Пахомием, выходцем из южно-славянских земель^35, а быть может, скажем мы, и другим досужим книжником, отвечала помыслам русских великих князей и горделивым чаяниям русского народа. Поэтому она пользовалась большим почетом в нашей древней письменности^36 и заслужила полное признание и доверие со стороны государей и их подданных. Царь Иван вполне ей доверял, верили и русские люди XVI–XVII веков^37. Как соблазнительно и заманчиво, как просто и естественно было вывести из Пруссии и себя стародавним слугам и помощникам московских великих князей! Как легко поверить тому, чему хочется верить!

На основании вышеприведенных соображений мы лично всецело готовы примкнуть к мысли Н. П. Петрова о туземном происхождении Андрея Ивановича Кобылы. Но не можем вполне согласиться с почтенным автором относительно его дальнейших выводов. Н. П. Петрову все дело представляется в таком виде: Андрей Иванович Кобыла был внуком знаменитого боярина XIII–XIV веков Иакинфа Великого и происходил из Новгорода, где была Прусская улица, около которой удалось обнаружить существование в прежнее время Кобыльего проезда и Кобыльей улицы^38. Но родословные потомков Иакинфа, известных московских бояр Челядниных и Бутурлиных, молчат о таком родстве, и мы ничем не можем проверить предположений Н. П. Петрова, высказанных им очень резко и утвердительно. Затем, не отрицая возможности новгородского происхождения предка династии Романовых, не можем не указать, что обозначение улицы, где жил в Новгороде этот предок, в качестве местности, откуда он появился в Москве, было бы чрезвычайно странным и необычным. Мы скорее допустили бы, что некоторое смутное семейное предание о Прусской улице как местожительстве Андрея Кобылы могло еще более натолкнуть его отдаленных потомков XVI века на мысль о Прусской земле как его прежнем отечестве. Во всяком случае, новгородское происхождение Андрея Ивановича Кобылы доказать сколько-нибудь твердо нельзя. Это осталось до сих в области предположений.

Как на более или менее вероятные догадки мы смотрим и на результаты интересных изысканий Г. С. Ш., обнародованные им в статье «Князь Афанасий Данилович, сын князя Даниила Александровича Московского»39. Осторожный автор не высказывает прямо и положительно своих выводов, а делает ряд сопоставлений и намеков, предоставляя читателю самому прийти к известным заключениям. Если попытаться создать из этих намеков целую картину, то она нарисуется в таких приблизительно очертаниях. В XIII веке в Новгороде жил знатный муж Иван (Ивон), которого Г. С. Ш., по-видимому, склонен считать выходцем из Пруссии. Князь Дмитрий Александрович и новгородцы отдали около 1265 года этому Ивану Торжок, Бежецк, Городец. У Ивана были дети: Андрей Кобыла и дочь Анна, жена князя Афанасия Даниловича, брата Калиты. Князь этот жил в Новгороде и был там любим народом. Благодаря родственным связям с домом князя Даниила Московского Андрей Кобыла и ездил в 1347 году послом за великой княгиней Марией^40.

Такая картина, несмотря на всю ее заманчивость и остроумные сближения, сделанные ее автором, очень проблематична. Нельзя сказать, что она не соответствует действительности, но ничем нельзя доказать и обратного утверждения. Поэтому остается повторить, что об Андрее Кобыле мы имеем одно только достоверное известие, приведенное в начале настоящей главы. Из этого известия можно сделать только один совершенно прочный вывод: Андрей Кобыла был близким и знаменитым слугой-боярином великого князя Симеона Гордого. А так как близость и доверие приобретаются, и в особенности приобретались в те времена, годами долгой и верной службы, то возможно с большой уверенностью допустить предположение о том, что Андрей Иванович служил уже первому собирателю Русской земли. Во всяком случае, с династией Калиты род Андрея Кобылы был связан еще в стародавние времена, когда возвышение Москвы было делом будущего, а мысль о том, что «Бог переменит Орду», была смелой и отрадной мечтой.

II

Из родословцев известно, что «у Андрея Ивановича у Кобылы» было «5 сынов. 1-й Семен Жеребец; 2-й Александр Елка, 3-й Василий Вантей бездетен, 4-й Гаврило Гавша, 5-й Федор Кошка»41. Из этих сыновей отметим прежде всего Александра Елку – родоначальника знаменитого и многочисленного рода бояр Колычевых. Однако точных сведений о деятельности и жизни его и его братьев – Семена, Василия, Гаврилы у нас нет. Зато младший сын Андрея Ивановича, Федор Андреевич Кошка, был заметным человеком своего времени и выдающимся боярином своего государя, знаменитого Дмитрия Донского. Быть может, он был послухом при составлении Донским первой его духовной, написанной в 1371 году, оберегал Москву в 1380 году, во времена Мамаева нашествия на Русь, «вытягал» в пользу своего государя «Тов и Медынь у смолян»42. Нельзя, впрочем, утверждать положительно участия Кошки ни в одном из названных событий: у Донского было два боярина Федора Андреевича: Свибл и Кошка. При способе наших древних источников обозначать людей в большинстве случаев только по имени и отечеству трудно бывает установить с точностью, кого именно они разумеют. Оба они подписались на второй духовной князя Дмитрия Ивановича^43. Во всяком случае, можно с уверенностью полагать, что вся жизнь боярина Кошки протекла на службе московским князьям, что он был в числе тех бояр, которые в малолетство Донского вместе со святым митрополитом Алексеем оберегли интересы своего князя и Русской земли, и с полным правом слушал знаменательные слова умирающего героя Куликовской битвы, обращенные им к собравшимся близким советникам и слугам: «Родихся перед вами и при вас возрастох и с вами царствовах. Землю Российскую держах… И мужествовах с вами на многи страны и противным страшен быв во бранех и поганыя низложих Божиею помощию и враги покорих. Великое княжение свое вельми укрепих, мир и тишину земли Русьстей сотворих, отчину свою с вами соблюдох, еже ми предал Бог и родителие мои. И вам честь и любовь даровах, под вами грады держах и великия власти, и чада ваша любих, и никому же зла не сотворих, ни силою что отъях, ни досадих, ни укорих, ни разграбих, ни избечествовах, но всех любих и в чести держах. И веселихся с вами, с вами и поскорбех. Вы не нарекостеся у меня бояре, но князи земьли моей»44.

До сих пор нам удалось отметить только один прочно установленный факт из жизни Федора Андреевича Кошки. Но мы имеем еще одно драгоценнейшее свидетельство об этом боярине, вернее, о его значении при московских государях. В 1409 году после известного нашествия на Русь Эдигея этот ордынский князь прислал грамоту великому князю Василию Дмитриевичу и в ней, между прочим, писал: «Добрые нравы и добрая дума и добрыя дела были к Орде от Федора от Кошки – добрый был человек, – которые добрые дела ординские, то и тобе воспоминал, и то ся минуло»45. Эти слова ясно указывают, каким влиянием пользовался в Москве умный и осторожный боярин. О влиятельности Кошки можно заключить из того, что в 1393 году он ездил во главе посольства в Великий Новгород и для подкрепления мирного «докончания» с новгородцами и вернулся домой с полным успехом^46. С первостепенным московским боярином вступил в свойство даже сам великий князь тверской, женивший одного из своих сыновей на дочери Федора Андреевича – Анне^47.

Из сыновей Кошки, умершего или постригшегося в монахи не позже 1405 года^48, известны особенно Иван, Федор Голтяй, Александр Беззубец. Внук последнего, Андрей Шеремет, стал родоначальником старинного и знаменитого рода бояр Шереметевых, процветающего до наших дней в двух ветвях: графской и нетитулованной. Еще более славная судьба выпала на долю бояр Романовых, прямых потомков боярина Ивана Федоровича. Подписавшись в 1406 году в числе семи бояр на духовной великого князя Василия Дмитриевича^49, он был казначеем и любимцем этого государя, о чем мы имеем упоминание в уже известном нам письме Эдигея. Рассерженный переменой политики московских князей относительно Орды, этот татарский князь вспоминал добрые, по его мнению, времена влияния Федора Кошки и жаловался: «…а ныне у тебя сын его Иван, казначей твой и любовник, старейшина, и ты ныне ис того слова, ис того думы не выступаеш. Ино того думою учинилась твоему улусу пакость. Крестьяне изгибли, и тыб опять тако не делал, а молодых не слушал»50.

Наставления и жалобы Эдигея рисуют нам людей двух поколений и темпераментов и дают понять, как изменилось настроение в Москве к ХV веку. Федор Кошка представляется нам дипломатичным политиком. Подобно первым князьям-собирателям, он умел таить свои личные чувства к татарам, притворяться расположенным к Орде, пожалуй, и заискивать перед ней. Иван Федорович испытал в юности впечатления от Куликовской битвы и подъема, с ней связанного. Смелый и отважный, он полагал, что для русских настала пора стряхнуть с себя иго, и хотя ошибся в этом, однако не потерял расположения своего государя. По крайней мере, он подписался на двух духовных великого князя Василия Дмитриевича, писанных в 1423 и 1424 годах, причем оба раза занимал четвертое место среди бояр^51.

О сыновьях Ивана Федоровича Кошкина известно очень мало. Подпись одного из них, боярина Федора Ивановича, мы находим на второй и третьей духовных великого князя Василия Дмитриевича^52. О деятельности других не сохранилось даже и таких скудных указаний. Зато мы имеем любопытный летописный рассказ, связанный с именем наиболее интересующего нас сына Ивана Федоровича – боярина Захария Ивановича Кошкина, прадеда царицы Анастасии и царского шурина Никиты Романовича. «В лето 6940, – гласит это повествование, – во осени, князь великий обручал за себя княжну Марию, дщерь Ярославлю, а внучку Марьи Голтяевы… В лето 6941. Князь великий Василей Васильевич женился на Москве, по Крещении в мясоед великий, понял дщерь князя Ярослава Володимеровича именем Марию, и на той свадьбе Захарья Иванович Кошкин имался за пояс у князя у Василья у Юрьевича у Косого»53. В другой летописи приведены и слова Захария Ивановича: «„тот пояс пропал у меня, коли крали казну мою»54.

Если верить этому рассказу^55, то вскроются любопытные отношения того времени, указывающие на большую близость Захария Ивановича Кошкина к великому князю и вспыльчивость его. Он решился оскорбить двоюродного брата своего государя. Это может быть объяснено и тем, что сам Кошкин был двоюродным дядей невесты: ее мать Мария Федоровна Голтяева, по мужу княгиня малоярославецкая и городецкая, была двоюродной сестрой названного боярина. Во всяком случае, великая княгиня Софья Витовтовна, мать великого князя Василия Васильевича, приказала снять пояс с Василия Косого – и междоусобная война между двоюродными братьями-князьями, незадолго перед тем прекратившаяся, вспыхнула с новой силой^56.

С именем Захария Ивановича связывают иногда и его участие в войне с Литвой, бывшей в 1445 году^57. Однако такое указание основано на недоразумении, выясненном покойным С. М. Соловьевым. Захарий Иванович Кошкин, воевавший, как это видно и из летописи, тогда против Москвы, принадлежал к числу смоленских бояр^58. Таким образом, судьба московского боярина Захария Ивановича нам остается неизвестной, хотя можно с уверенностью думать, что он, по свойству с великим князем и заслугам своих предков, был хорошо поставлен в служебном отношении при дворе московского государя, несмотря на появление в Москве нового боярского элемента, служебных князей, довольно быстро выродившихся в князей-бояр.

Время великого князя Василя Васильевича и его сына, знаменитого Ивана III, представляется любопытной эпохой в жизни Московского государства и высшего служилого класса на Руси. Тогда зародилось то политическое противоречие в русской действительности XVI века, которое было одной из важнейших причин Смуты начала XVII столетия.

Государь все более и более шел к демократическому полновластию, пользуясь в этом отношении сочувствием народных масс. А высшая администрация принимала все более и более аристократический характер. Прежние московские бояре, хотя и бывшие очень близкими к великому князю людьми и вольными слугами его, всегда помнили свое место, основывая свое положение на службе государю, на заслугах предков и не ставя себя на одинаковый уровень с властителем. Быстрое присоединение «уделов», среди которых были и великие княжения, к Москве заставляло прежних их государей поступать на службу к своему счастливому родственнику, на которого они готовы были смотреть как на равного себе. Великий князь московский «ласкал» своих новых слуг: ему невыгодно было с ними ссориться и лестно было себя ими окружить. Они благодаря своему высокому происхождению систематически оттесняли прежних слуг московского великого князя, занимая всюду первые места. Внося в высшую администрацию свои удельные замашки, смотря на себя как на полноправных участников во власти, такие князья-бояре склонны были «высокоумничать», что вело к большим трениям между ними и московским государем и что, начавшись частными опалами при Иване III, кончилось грозной опричниной, созданной его внуком.

Уже на первых порах своего появления при московском великокняжеском дворе князья-бояре стали «заезжать» старых нетитулованных бояр^59. Немногие фамилии последних удерживали не без труда свое прежнее положение, и в числе этих немногих были

Кошкины-Кобылины^60. Эта борьба за влияние порождала взаимную нелюбовь между титулованной и нетитулованной знатью, и хотя все почти боярские семьи – и княжеские, и некняжеские – перероднились между собой, это не мешало их взаимной вражде. Она таилась, пока Кошкины были хотя и знатными, но рядовыми боярами, и обнаружилась тогда, когда потомки Федора Андреевича Кошки, Юрьевы-Захарьины^61, стали царской родней. В такой атмосфере затаенной вражды пришлось действовать старшим сыновьям Захария Ивановича, известным воеводам времен Ивана III, – Якову и Юрию Захарьевичам.

III

Историку, исследующему Древнюю Русь, бывает трудно и часто даже невозможно охарактеризовать сколько-нибудь полно жизнь, деятельность и душевные свойства ее героев, не говоря уже о более скромных, хотя и выдающихся деятелях. И в особенности время возвышения Москвы с трудом поддается изучению этой биографической стороны прошлого нашей родины. Конец ХV и ХVI век тоже не обильны источниками, но все же дают более материала их исследователю. Поэтому и деятельность обоих братьев Захарьевичей нам возможно будет проследить если и не с достаточной, то все же с большей полнотой, чем это удалось сделать относительно их предков. Правда, о ранних годах жизни хотя бы Якова Захарьевича ничего не известно. Он становится заметным человеком лишь с 1480 года, в котором ему «сказано» было боярство^62. Затем, почти до самой смерти Якова Захарьевича, мы встречаемся с ним как с исполнителем целого ряда ответственных служб и поручений великих князей Ивана III и Василия III.

Так, не позже 1485 года этот боярин был назначен на очень трудный пост новгородского наместника, откуда должен был во главе новгородской рати идти на занятие Тверского княжества, которое, впрочем, было присоединено к Москве без кровопролитного столкновения^63. Когда Яков Захарьевич вернулся в Новгород, ему предстояло выполнить там великую задачу: надлежало сколь возможно скоро слить недавно покорившуюся область с исконными московскими владениями. Для этого прежде всего было переселено из Новгорода несколько десятков богатейших людей^64. Новгородцы ответили в 1588 году заговором на жизнь наместника. Яков Захарьевич прибегнул к мерам строгим и суровым. Как говорит летопись, многих «думцов Яков пересек и перевешал». После этого, воспользовавшись благоприятным поводом, Иван III вывел из Новгорода более 7000 «житиих людей», а затем «тоя же зимы князь великы… переведя из Великого Новгорода многих бояр и знатных людей и гостей, всех голов больше 1000». Переселенцам были даны поместья в Москве и других старинных владениях Ивана III. Вместо же выведенных новгородцев в области Новгорода были поселены многие московские лучшие люди, гости и дети боярские как из столицы, так и из уездов^65. Подобная мера, очень важная для скорейшего подавления сепаратистских стремлений, неминуемо очень сильных в Новгороде, была выполнена в наместничество Якова Захарьевича, и притом, как видно из позднейшей истории новгородско-московских отношений, с несомненным успехом.

Не успело окончиться одно важное дело, порученное Якову Захарьевичу, как возникло другое, требовавшее от него не меньшей энергии и проницательности. В Новгороде проявилась и успела пустить корни опасная ересь жидовствующих. Раскрытая благодаря ревности архиепископа Геннадия, эта ересь подверглась осуждению осенью 1491 года на Московском церковном соборе. После этого Геннадию вместе с наместниками Яковом и Юрием Захарьевичами были поручены расследование виновных и наказание их. Вследствие принятых мер ересь закончила свое существование^66. После этого Яков Захарьевич еще несколько лет наместничал в Новгороде и в исходе 1495 года водил новгородские войска в поход против Швеции^67.

Побывав затем некоторое время наместником в Костроме и во Владимире^68, Яков Захарьевич принял деятельное и выдающееся участие в войне с Литвой. В 1500 году, когда в Москву прибыло посольство от князей, бывших на службе у великого литовского князя, с просьбой принять их с вотчинами на службу московскому государю, Иван III не упустил благоприятного случая. Он отправил против Литвы сильную рать, во главе которой был поставлен Яков Захарьевич. Русские войска под начальством храброго и искусного воеводы действовали очень удачно и взяли Брянск и Путивль^69.

Деятельность энергичного наместника и полководца не прошла незамеченной. Он занял ко дню смерти Ивана III одно из первых мест среди московских бояр. Третьим Яков Захарьевич стоит в списке знатнейших сановников 1505 года, третьим из немногих виднейших бояр он подписался на духовной своего государя^70. Когда на престол вступил Василий III, Яков Захарьевич продолжил служить с не меньшей ревностью. Уже на склоне лет он снова повел московские рати против литовцев. Воеводы великого князя дошли почти до Вильны, но после прибытия сильных неприятельских войск принуждены были отступить к Орше, Смоленску и даже Брянску, где получили значительные подкрепления. Тогда литовский великий князь заключил перемирие с Москвой^71. Участие в литовской войне 1501–1509 годов было последней службой Якова Захарьевича. В 1510–1511 годах престарелого боярина не стало^72.

Такова служебная деятельность выдающегося представителя рода Кошкиных. Лаконичные известия летописей не дают нам, к сожалению, возможности дать его характеристику с желательной точностью и определенностью. Все же можно сказать, что Яков Захарьевич выделялся своей знергией, административными дарованиями и воинскими талантами. Распорядительный, находчивый и умелый, он был равно на месте как на поле брани, так и при управлении областями.

Брат его Юрий Захарьевич, младший годами, позже вступил на служебное поприще и раньше покинул его, скончавшись в 1503–1504 годах и пробыв боярином всего каких-нибудь 11 лет^73. Он был гораздо менее известен, чем старший брат, с которым вместе был в 1490-х, а может быть и в 1480-х годах, наместником в Новгороде^74. Во время войны с Литвой в 1501 году Юрий Захарьевич предводительствовал московской ратью и действовал очень успешно. Ему удалось взять город Дорогобуж. Тогда против москвичей было отправлено сильное литовское войско под главным начальством гетмана князя Константина Острожского. В свою очередь, великий князь Иван III послал к Юрию на помощь воеводу и боярина своего князя Данилу Васильевича Щенятя с тверской силой. Князь Щенятя и в служебном отношении, и по знатности происхождения превосходил Юрия Захарьевича, вследствие чего тот должен был удовольствоваться положением второстепенного воеводы и назначен был начальствовать сторожевым полком. Это назначение разобидело гордого победителя, и он отказался было от предводительствования войсками, донеся великому князю, что ему «в сторожевом полку быти немочно: то мне стеречи князя Данила». Строгий Иван III ценил людей. Он понимал, что самолюбие даровитого человека, показавшего недавно свой воинский талант, нужно поберечь. В то же время великий князь умел постоять за интересы государства и оберечь достоинство своей власти. Он отправил князя К. Ушатого гонцом к Юрию Захарьевичу, который должен был выслушать и упрек себе, и урок государственной мудрости, и в то же время некоторое утешение. «Гораздо ли так чинишь? – говорил именем Ивана III присланный к строптивому боярину князь Ушатый. – Говоришь, тебе не пригоже стеречи князя Данила: меня и моего дела? Каковы воеводы в большом полку, тако чинят и в сторожевом: ино то не сором тебе»75.

Юрий Захарьевич смирился и вместе с князем Щенятем предводительствовал ратью в знаменитой битве на Миткове поле на речке Ведроше четырнадцатого июня 1500 года. Литовцы были разбиты наголову, и сам гетман попал в плен. В столкновении с князем Щенятем Юрий Захарьевич выказал большое честолюбие; впрочем, быть может, он стоял здесь и за родовую честь. Деятельностью своей он доказал свою храбрость, воинское искусство, беспрекословное повиновение воле Ивана III – исконную верность своего рода князьям московским.

Этой преданностью своим государям отличался и старший из многочисленных сыновей Юрия Захарьевича – боярин Михаил Юрьевич Захарьин, родной дядя царицы Анастасии Романовны, дочери его брата, третьего сына известного победителя литовцев. Отец первой супруги Грозного, окольничий Роман Юрьевич Захарьин, нам малоизвестен. Знаем только, что он был одно время воеводой в Нижнем Новгороде. Роман Юрьевич был женат, имел нескольких детей, умер 12 февраля 1543 года п погребен в московском Новоспасском монастыре^76. О его знаменитом потомстве – речь впереди. А служебная карьера Михаила Юрьевича может быть прослежена нами довольно хорошо. Еще до получения им звания окольничего Михаил Юрьевич выполнял дипломатическое поручение в Литве. Затем служил воеводой под Смоленском и в Туле. В 1513–1514 годах ему «сказан» сан окольничего. В 1520–1521 годах Михаил Юрьевич, побывавший перед этим с важным дипломатическим поручением в Казани, становится боярином. Его служба продолжается. Мы встречаем Михаила Юрьевича в походах против Крыма и Казани в 1522 и 1524 годах^77. Все свои службы боярин Захарьин выполнял усердно и пользовался полной благосклонностью своего государя. Известно, что Василий «не любил встречи против себя». Не любил он и гордого княжья, а предпочитал решать все государственные дела, «запершись сам третей у постели». Этот-то государь, очевидно, желавший по возможности порвать с традициями удельных времен, очень жаловал Михаила Юрьевича и доверял ему. На второй свадьбе великого князя названный боярин был вторым дружкой. В 1527 и 1528 годах Михаил Юрьевич ручался за некоторых опальных бояр или принимал поручников за них^78.

Новоспасский монастырь в Москве

Расположение великого князя Василия III к верному своему боярину вскрывается яснее всего из любопытного летописного описания предсмертной болезни и кончины этого государя. Как свидетельствует интересующий нас рассказ^79, великий князь Василий Иванович захворал в своем селе Озерецком близ Волоколамска осенью 1433 года, когда у него на ноге сделалась какая-то злокачественная болячка (не карбункул ли?). Долго перемогался больной, скрывая свою болезнь от жены и братьев, но наконец поддался. Потихоньку от всех он послал за духовными грамотами своих деда и отца и «пусти в думу к себе к духовным грамотам… Ивана Юрьевича Шигону^80 и диака своего Меншово Путятина и нача мыслити князь велики, кого пустити в ту думу и приказати свой государев приказ». Из близких бояр при нем не было Михаила Юрьевича, который и был вызван к умирающему государю. На общем совете решено было ехать в Москву, куда и перевезли 23 ноября больного великого князя. Тогда же Василий III стал «думати з бояры, а тогда бысть у него бояр князь Василий Васильевич Шуйской, Михайло Юрьевич, и дворецкой его Тверский Иван Юрьевич Шигона и диаки его Меньшой Путятин да Федор Мишюрин». С этими ближайшими к нему лицами великий князь советовался «о своем сыну о князе Иване и о своем великом княжении и о своей духовной грамоте, понеже сын его еще млад, токмо трех лет на четвертый, и како устроитися царству после его». Затем по написании духовной Василий III обратился к религиозному утешению: дважды соборовался и причастился Святых Тайн, причем «вста сам, мало же его попринял Михайло Юрьевич». После причастия великий князь призвал к себе митрополита, своих братьев и всех бояр, а также других служилых людей и торжественно объявил своим наследником малолетнего сына Ивана IV. Он поспешил при этом напомнить своим братьям, которым, как видно из рассказа летописи, не очень доверял^81, об их крестном целовании, а к остальным присутствовавшим обратился со следующими словами: «А вы бы бояре и боярские дети и княжата, стояли вопче, с моим сыном и с моею братиею против недругов, а служили бы есте моему сыну, как есте мне служили прямо». Затем великий князь прибавил боярам: «Ведаете и сами, что от великаго князя Володимера Киевскаго ведется наше государство Владимерское, Новгородское и Московское; мы вам государи прироженые, а вы наши извечные бояре; и вы, брате, стойте крепко, чтобы мой сын учинился на государстве государь и чтобы была в земле правда».

Между тем болезнь шла своим чередом, и, хотя князь «болезни… не чюяше, а раны у него не прибываше, но токмо дух от нея тяжек, идуще же из нея нежид смертный». Тогда великий князь Василий Иванович призвал к себе «князя Михаила Глиньскаго да Михаила Юрьевича и дохтуров своих», чтобы те приложили к болячке такое средство, «чтобы от нея духу не было». «И нача ему говорити боярин его Михайло Юрьевич, тешачи государя: государь князь великий, чтобы водки нарядити и в рану пущати и выжимати; ино, государь, видячи тебя, государя, такова истомна, чтобы государь, спустити^82 с день или с два, чтобы было, государь, хотя мало болезни твоей облегчение, ино бы тогда и водки спустити». Умирающий обратился к одному из врачей и спросил: «Мощно ли тобе, чтобы было облегчение болезни моей?». На отрицательный ответ опечаленного доктора Василий заметил окружающим: «Братие! Николай надо мною познал, что яз не ваш». Раздались рыдания стряпчих и детей боярских, заглушенные «его для»83.

Смерть приближалась к московскому государю. Накануне своей кончины он призвал к себе, кроме князя Михаила Глинского и Михаила Юрьевича^84, еще несколько приближенных лиц, «и быша у него тогда бояре от третиаго часа и до седмаго и приказал им о своем сыну великом князе Иване Василиевиче и о устроении земском, как бы править после его государство. И поидоша от него бояре, а у него остася Михаило Юрьевич да князь Михаило Глинской да Шигона, и быша у него те бояре и до самыя нощи. И приказал им о своей великой княгине Елене, как ей без него быти и как к ней боярам ходити, и о всем им приказал, как без него царству строитися». Вообще, Михаил Юрьевич не отходил от умирающего великого князя. Он был свидетелем трогательного прощания Василия III с детьми и женой, причем великий князь, благословив своего младшего сына золотым крестом, «приказа отнести тот крест по представлении своем боярину Михаилу Юрьевичю».

Тяжелые моменты прощания умирающего с близкими сердцу кончились. Тогда великий князь решил, что настало время исполнить свое задушевное желание и принять пострижение. Митрополит Даниил и верный боярин «Михайло Юрьев похвалили ему дело то, что добра желает». Но другие приближенные стали возражать, «и бысть промежь ими пря велика». Наконец, по просьбе самого князя Василия, митрополит начал совершать обряд пострижения. Великий князь потерял тем временем голос, терял силы, не мог поднять правой руки «и подняше ея боярин его Михайло Юрьевич». По окончании пострига умирающего причастили Святых Тайн. Лицо его просветлело, и он спокойно опочил от мирской суеты. «И виде Шигона, – прибавляет благочестивый бытописатель, – дух его отшедше, аки дымец мал».

Мы видели, какую деятельную и важную роль играл Михаил Юрьевич во время предсмертной болезни своего государя, каким верным и любящим слугой он был великому князю. Умер Василий III, и боярин Михаил Юрьевич распоряжался его похоронами. Он «повеле во Архангеле ископати гроб подле отца его великаго князя Ивана Васильевича»; он же призвал «шатерничего… И повеле ему гроб привести каменъ». В малолетство Ивана IV Михаил Юрьевич продолжал служить верой-правдой московскому великому князю. Между прочим, незадолго до своей смерти он принимал деятельное участие в переговорах с литовскими послами. Так, на втором совещании Михаил Юрьевич, видя, что приехавшие паны хотят отмолчаться от переговоров, вынудил их прервать молчание, заметив: «Паны, хотя бы теперь дни были и большие, то молчанием ничего не сделать, а теперь дни короткие (дело происходило в декабре 1536 и январе 1537 года), и говорить будете, так все мало времени»85. Участие в совещаниях с послами было, по-видимому, одной из последних служб Михаила Юрьевича. В «7046 (1537–1538) году. умерли бояре. Михайло Юрьевич Захарьин»86. Не стало преданного, умного, искусного в посольских делах слуги московских государей.

Со смертью Михаила Юрьевича и его братьев^87 сошло с исторической арены последнее поколение рода Кошкиных-Захарьиных как рядовых, хотя и знатных великокняжеских бояр. Племянница его стала московской царицей, а племянники поднялись до положения влиятельной царской родни. Оглянемся поэтому на путь, пройденный предками царицы Анастасии. Он почетен и славен. С давних пор представители ее рода стоят у трона великих князей московских, собирателей Руси. Они служили своим государям и родине, когда Москва была незначительным сравнительно городом, они помогали вырастанию могущества ее, ее князей и всей земли Русской. То стоя у кормила правления, то заведуя великокняжеской казной, то водя войска на внешних врагов, управляя областями, договариваясь с иноземными дипломатами, Кошкины-Захарьины содействовали собиранию Руси. Они приобрели при этом большой политический навык и смысл и передали его своим потомкам. Они нелицемерно служили своим государям и приобрели тем для младших поколений своего рода, «Никитичей», историческое право наследовать своим царственным родственникам и продолжать их великое дело устроения и возвеличения России^88.

Глава вторая

Царица Анастасия Романовна и царь Иван Васильевич Грозный

В 1540-х годах в Москве жило осиротевшее семейство окольничего Романа Юрьевича Захарьина. Жило оно скромно и благочестиво. Мать, боярыня Иулиания Федоровна, принявшая впоследствии иночество, воспитывала в добрых старых заветах рода Захарьиных своих детей: Даниила, Далмата, Никиту, Анну и Анастасию^89. Будущая царица родилась, как полагают, около 1530 года. С детства она была приучена к рукоделиям, и несколько работ ее, исполненных по исконному русскому обычаю для украшения храмов Божиих и святых обителей, сохранилось до наших дней. Вырастая под сенью родительского дома, молодая девушка незаметно развилась, расцвела красой и при этом пленяла всех своим добрым и кротким нравом.

Существует предание, что святой Геннадий Костромской, посетив Москву, «прият был честно от боярыни Иулиании Федоровны, жены Романа Юрьевича, благословения ради чад ея Даниилы и Никиты и дщери ея Анастасии Романовны». Прозорливец предсказал будто бы скромной боярышне супружество с царем, что и сбылось в недалеком будущем^90.

Тиха и уютна была жизнь юной Анастасии Романовны. Неприветливо и бурно протекали детство и ранняя юность ее царственного суженого. Несмотря на весь внешний блеск, окружавший Ивана IV, сирота великий князь был одинок и заброшен. В младенчестве царственного малютку окружали ласка и заботливость отца, не нарадовавшегося на своего надежду-сына. Рождение «царскаго отрочати» вызвало ряд предсказаний и ожиданий. Так, юродивый Дементий на вопрос великой княгини Елены: «Что имам родити?», юродствуя, отвечал: «Тит широкий ум». Другое предсказание сделал почитаемый современниками инок Галактион, задолго до появления на свет Божий Ивана предрекший, что у великого князя Василия родится сын, который покорит царство Казанское^91. Наконец, на только что родившегося малютку известная своей ревностью к державной власти партия духовенства возложила упования, как на того, «кто управит исконное во отечествии его любопренное и гордынное о благородстве мятежное шатание». По удивительному стечению обстоятельств все предсказания сбылись: и Казань была взята, и царь был одарен широким и острым умом, и «мятежное шатание о благородстве» было сломлено. Однако, к величайшему сожалению, ум царя не был вовремя направлен на одно благое, а неизбежную борьбу с высшим, титулованным боярством царь повел чересчур круто и нервно. Но, разбираясь в причинах жестоких и подчас безумных казней Ивана IV, мы не можем не принимать во внимание те условия, при которых вырос этот, хотя и запятнанный злодеяниями, но все же глубоко несчастный человек^92.

При чтении рассказа о последних днях жизни великого князя Василия III невольно обращаем внимание на какую-то чрезмерную боязнь умирающего за своего сына. Как мы видели, он всем внушал мысль о необходимости оберегать Ивана и верно служить ему: и братьям, и боярам, и прочим служилым людям. Приказал Василий и «маме», то есть главной воспитательнице своего маленького сына боярыне Челядниной: «Чтобы еси, Огрофена, от сына моего от Ивана пяди не отступала». Кроме того, Софийская вторая летопись сообщает нам еще одно любопытнейшее обстоятельство. При знатнейших боярах, которым Василий поручил заботу об Иване и о дяде его матери, князе Михаиле Львовиче Глинском, великий князь сказал последнему: «А ты бы, князь Михайло Глинской, за моего сына великаго князя Ивана, и за мою великую княгиню Елену, и за моего сына князя Юрья кровь свою пролиял и тело свое на раздробление дал»93.

Предчувствия Василия III отчасти сбылись. Правда, сын его благополучно пережил пору своего детства и ранней юности и «учинился на государстве государь», но много неприятностей и унижений, о которых Иван IV сохранил мрачное воспоминание на всю жизнь, выпало ему на долю. На четвертом году Иван лишился отца, на восьмом потерял мать и остался в самом нежном возрасте круглым сиротой. Бояре и, главным образом, бояре-князья пренебрежительно относились к юному государю, выказывали неуважение к памяти его покойных родителей, оставляли его без ухода и ласки, занятые своими раздорами и борьбой знатнейших фамилий в государстве. За мелкими личными счетами князья-бояре забывали и государево дело, и самого государя. А между тем на приемах послов и в других торжественных случаях Иван видел себя главным лицом, а первейшие сановники в государстве раболепно склонялись перед ним. Все это раздражающе действовало на умную, нервную и впечатлительную натуру ребенка. Он мучительно чувствовал свои обиды, начал догадываться о своих правах и о попрании их окружающими. А после того как он вполне отчетливо осознал высокое значение своего сана, это стало обычным предметом его размышлений, причем нелюбовь, а затем и ненависть к незаконным похитителям власти, князьям-боярам, все более и более возрастали.

Когда великому князю минуло двенадцать лет, новое зло ожидало его: лесть и заискивание окружающих, догадавшихся о том, что посредством подрастающего государя можно будет добиться влияния и власти. Если пренебрежение и обиды ожесточили душу Ивана, то лесть и «ласкательство» поселили в ней презрение к человеческому достоинству. Государь стал показывать себя, обнаруживал по временам вспышки безудержного гнева и внушил к себе некоторый страх.

Не знаем, под чьим влиянием юный великий князь полюбил чтение. Может быть, здесь сказались основные свойства его натуры, склонной к сложной душевной жизни и работе ума. Во всяком случае, это был большой начетчик. При этом чтение, вращавшееся в кругу определенных религиозных и политических тем, и неминуемое общение с духовенством, главой которого был, начиная с 1542 года, знаменитый своим умом и любовью к просвещению митрополит Макарий, принадлежавший к партии иосифлян, еще более укрепило Ивана IV в любимой мысли о святости и важности его положения^94. Под влиянием этой мысли молодой, шестнадцатилетний Иван решился на небывалое дело: торжественно венчаться на царство и именовать себя во всех внешних и внутренних сношениях царем и великим князем^95. В то же время задумал великий князь вступить в брак. Объявить о таких важных событиях своей жизни, из которых первое должно было знаменовать факты большого политического значения: возвышение могущества Руси и усиление державной власти, противоположение государя всем его подданным, какой бы титул они ни носили^96, – Иван IV пожелал в самой торжественной обстановке. Тринадцатого декабря 1546 года государь призвал к себе на совещание митрополита Макария и беседовал с ним наедине. На другой день первосвятитель отслужил молебны в Успенском соборе и вызвал в Москву всех бояр и даже тех, «которые в опале были; и с митрополитом все бояре у великаго князя были и внидоша от великаго князя радостны». Через три дня, в пятницу семнадцатого декабря, у государя были митрополит со всеми боярами и выслушали следующую речь молодого властителя: «Милостью Божиею и Пречистые Его Царици Богоматери, и великих чюдотворцов Петра и Алексиа и Ионы и Сергиа чюдотворца и всех святых русских чюдотворцов молитвами и милостью, положил на них упование, а у тебя, отца своего, благословяся, помыслил есми женитися; и яз по твоему благословенно умыслил и хощу женитися, где ми Бог благословит и пречистая Его Богомати и чюдотворци Русские земли. А помышлял есми женитися в ыных царьствах, у короля у котораго, или у царя у котораго, и яз, отче, тое мысль отложил, в ыных государствах не хочу женитися для того, что яз отца своего государя великаго князя Василия и своей матери остался мал: привести мне за себя жену из ыного государства, и у нас нечто норовы будут розные, ино между нами тщета будет, и яз, отче, умыслил и хочю женитися в своем государстве, у кого ми Бог благоволит по твоему благословению».

Успенский собор

Речь юного великого князя до слез тронула собравшихся, «видяще такова государя млади суща, а ни с кем советующа, разве Божиа промысла, таков благ помысл хотящя исполнити». Митрополит благословил Ивана и сказал: «Соверши Бог твою мысль исполнену в благое дело». Бояре также одобрили желание государя. После этого великий князь заявил и о другом своем намерении: «По твоему, отца своего митрополита, по благословению и с вашего боярского совету хочю яз напред своей женитбы поискати прежних своих прародителей чинов: как наши прародители цари и великие князи и сроднич наш великий князь Владимер Всеволодич Манамах на царство, на великое княжение садилися, и яз по тому же тот чин хочю исполнити и на царство на великое княжение хочю сести. И ты, господине, отец мой Макарей митрополит, то дело благослови меня совершити». И на эту речь митрополит ответил благословением, а бояре радостными, быть может и лицемерными, похвалами по поводу того, «что государь в таком во младеньчестве, а прародителей своих чинов великих царей и великих князей поискал».

Выполняя свои намерения, Иван IV семнадцатого января 1547 года торжественно венчался на царство. В это время уже шли деятельные приготовления к предстоящей женитьбе молодого государя. Прежде всего ему надлежало избрать себе невесту. Как передает Герберштейн, при вступлении великого князя Василия III в первый брак был произведен выбор из 1500 красивейших девушек в стране^97. Сын Василия пожелал последовать примеру своего отца. Наместникам разных областей государства и специально для этой цели посланным сановникам были даны поручения произвести выбор красивейших в каждом уезде девушек и представить их государю в Москву на смотр. Здесь-то одной из них предназначено было стать счастливой избранницей юного царя. До нас дошли две любопытные грамоты, относящиеся к этой женитьбе царя Ивана^98. В первой, посланной в декабре 1546 года в Новгород «князем и детем боярским», говорится, между прочим: «Послал есми в отчину свою, в Великий Новгород, околничего… а велел есми бояром своим и наместником. да околничему. смотрити у вас дочерей девок, нам невесты. и выб с ними часа того ехали в Велики Новгород. А которой вас дочь девку у себя утаит. и тому от меня быть в великой опале и в казни. А грамоту посылайте меж себя сами, не издержавь ни часу». Такими же словами, показывающими, что дело велось по возможности наспех, оканчивается и другая нам известная грамота, отправленная четвертого января 1547 года в Вязьму и Дорогобуж. В ней мы встречаемся и с любопытным указанием на случаи уклонения от предварительных смотров. «И вы де и к ним», то есть государевым посланцам, «не едете, – говорится в грамоте, – и дочерей своих не везете, а наших грамот не слушаете, и вы то чините негораздо, что наших грамот не слушаете и вы б однолично часу того поехали з дочерми своими»; «а который к нам з дочерми своими часа того не поедет, и тому от меня быти в великой опале и в казни».

Неизвестно, когда состоялся съезд выбранных на предварительных смотрах невест в Москву; неизвестно также, почему юный государь остановил свой выбор на Анастасии Романовне. Существуют догадки, что здесь были причиной и политические соображения. Царь не желал жениться на русской княжне, чтобы не поощрять спесивых притязаний титулованной знати; в то же время он хотел взять в жены девушку из старого боярского рода^99. Эти догадки могут почесться небезосновательными, если мы примем во внимание, во-первых, то обстоятельство, что Иван IV ни разу не остановил выбора на представительницах русского княжья; во-вторых, род царицы Анастасии был одним из старейших и знаменитейших среди московского нетитулованного боярства. Впрочем, думается нам, царь, скорее всего, избрал подругу жизни, руководствуясь зародившейся в нем сердечной склонностью. Во всяком случае, впоследствии он горячо любил свою первую жену и находился под благотворным влиянием ее женственной прелести и доброты.

Свадьба царя Ивана и Анастасии Романовны состоялась третьего февраля 1547 года, «в четверток всеядныя недели», в Успенском соборе. Радостное для всей Руси таинство совершил сам митрополит Макарий, сказавший новобрачным поучительное слово. В своем поучении первосвятитель дал наставления, как жить молодым царю и царице в страхе Божием, и указал на выполнение христианских и царственных добродетелей, как на залог счастья и блаженства^100.

Слова митрополита о милосердии и справедливости и заботливости о подданных соответствовали душевному настроению молодой царицы. Правда, читая многие хвалебные отзывы об Анастасии Романовне, трудно сказать, что скрывается за обычными риторическими эпитетами – христолюбивая, богомудрая, благочестивая. Но, к счастью, мы имеем характеристику первой жены Грозного, выделяющуюся из общего уровня шаблонных фраз. Мы разумеем сообщение, помещенное в одной из последних глав хронографа редакции 1617 года. Автор этих глав был, несомненно, талантливым писателем: благодаря поэтическому складу души и тонкому уму он имел необыкновенную способность живописать людей и их свойства. Его характеристики, порой чрезмерно субъективные, всегда ярки и выразительны. Вот этот именно писатель и дал нам о царице Анастасии отзыв, объясняющий причины огромной популярности первой жены Грозного. «Изобрете бо предоброе сокровище, – пишет книжник начала ХVП века, сообщив о первом браке царя Ивана, – аки светлый бисер или афракс, камень драгий, всечестную отроковищу и блаженную в женах Анастасию, дщерь некоего вельможи, Романа именем, яже богоугодное житие не точию в девственичестве, но и во браце, не гордящеся диадимою, поживе и славу сего суетного света ни во что же вменяше». Далее автор говорит о добродетелях царицы: она «смиреномудрием присно украшающие; и нелицемерному же посту и крайнему воздержанно всегда прилежаше, на молитву преклоняющися, и зельно нищелюбию руце простираше». Но Анастасия не только сама была добродетельна. Царица «и самого честнаго и благороднаго супруга своего, царя и великаго князя Ивана Васильевича всеа Русии, на всякия добродетели наставляа и приводя». Когда же «блаженная же и предобрая супруга его не во многых летах ко Господу отиде, и потом, аки чюжая бурия велиа припаде к тишине благосердиа его»101.

Портрет царя Ивана Грозного. Неизвестный художник

Сквозь обычную для XVI–XVII веков риторику в вышеприведенном отзыве ясно обрисовывается образ царицы Анастасии, скромной, доброй, любящей русской женщины, имевшей самое благотворное влияние на своего умного и богато одаренного, но необузданного, вспыльчивого и болезненно подозрительного мужа. Благодаря браку с Анастасией и начинается благотворная перемена в Иване. Страшное бедствие, посетившее Москву в том же году, – огромный пожар второго июня 1547 года – и тесное сближение государя с Сильвестром и Адашевыми упрочили эту перемену^102. Мало-помалу юный царь обратился к делам правления, обнаружил кипучую деятельность и провел в начале 1550-х годов ряд важных внутренних преобразований. Тогда же был совершен и славнейший в глазах народа воинский подвиг Ивана – покорение Казанского царства. Подготовленное Иваном III и Василием III взятие Казани и последовавшее за ним покорение Астрахани окружили имя Грозного громкой славой победителя и завоевателя татарских царств. Иван IV долго собирал силы для окончательной борьбы с Казанью. Наконец, он почувствовал себя готовым к этому предприятию: были собраны большие силы для осады Казани, в новопостроенном городке Свияжске устроена база для военных операций, выставлен заслон против возможного нападения крымцев. Только после этого войска двинулись в поход.

Настало время и самому царю поспешить под Казань. Анастасия между тем готовилась в третий раз стать матерью: две дочери ее и царя Ивана умерли в младенческие годы^103. Тяжела была для нежных супругов разлука, особенно при таких обстоятельствах. Однако приходилось покориться неизбежности, так как присутствие царя в лагере осаждающих было необходимо ввиду важности исторического события. Поэтому шестнадцатого июня 1552 года Иван IV сам отправился в поход, трогательно простившись с горячо любимой женой: «Аз, жено, надеяся на Вседержителя и премилостиваго и всещедраго и человеколюбиваго Бога, дерзаю и хощу итти против нечестивых варвар и хощу страдати за православную веру и за святые церкви не токмо до крови, но и до последняго издыхания. Тебе же, жено, повелеваю никако о моем отшествии скорбети, но пребывати повелеваю в велицых подвизех духовных, и часто приходити к святым Божиим церквам и многи молитвы творити за мя и за ся и многу милостыню творити убогим, и многих бедных и в наших царьских опалах разрешати повелеваю, да сугубу мзду от Бога приимем, аз за храбрство, а ты за сия благая дела». Анастасия, услышав прощальные слова своего царственного супруга, «уязвися нестерпимою скорбию и не можаше от великия печали стояти», так что Иван поддержал ее «своима руками». Придя несколько в себя от горького плача, царица с трудом отвечала: «Ты убо, благочестивый государю мой, заповеди храниши Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, еже ти хотящу душу свою положити за православную веру и за православныя христиане, аз же како стерплю отшествие своего государя? Или кто ми утолит горькую сию печаль? Или кто ми принесет и поведает великую сию милость от Бога… яко благочестивый царь государь. дрався с нечестивыми и одолев и на свое царство здрав возвратися? О всемилостивый Боже, услыши слезы и рыдание рабы своея, дай ми сие услышати!». После слов жены Иван стал снова утешать ее, горячо поцеловал и отправился на славный подвиг»104.

Прошло несколько месяцев, горячие пожелания Анастасии сбылись, и второго октября 1552 года Казань лежала у ног русского царя. Спустя несколько дней по взятии Казани Иван, оставив в новопокоренном краю часть войска и воинских запасов, поспешил вернуться в Москву к царице Анастасии Романовне. Князь Курбский в своей «Истории князя Великого Московского», похожей более на злостный памфлет, рассказывает, что «советовавше» царю «все мудрые и разумные, иже бы ту пребыл зиму, аж до весны, со всем воинством» и этой мерой «до конца выгубил бы воинство бусурманское и царство оно себе покорил и усмирил землю на веки». «Царь же совета мудрых воевод своих не послушал; послушал же совета шурей своих; они бо шептаху ему во уши да поспешится ко царице своей, сестре их; но и других ласкателей направили с попами»105. Мы, однако, уверены, во-первых, что Грозному не нужно было слушать ничьих советов, чтобы ускорить отъезд в Москву к больной жене. Во-вторых, мера, предлагаемая якобы «мудрыми воеводами», была и бесцельна, и не нужна, и вряд ли осуществима. Для окончательного замирения края необходимы были годы, сколько бы войска ни держать в нем; завоевание оказалось достаточно прочным и без такой чрезвычайной оккупации; войско состояло главным образом из ополчений служилых людей, то есть детей боярских; а эти ополчения рвались домой, да и присутствие детей боярских, помещиков, в их хозяйствах, вверенных им государством, являлось довольно важным не только с их частно классовой точки зрения. Кроме того, возвращение царя в столицу после взятия Казани было очень полезно и для правительственных дел.

Грозный выехал из Казани двенадцатого октября, ехал сначала Волгой, затем от Нижнего помчался «на конях» к Владимиру. На пути к нему пришла радостная весть о рождении сына, царевича Дмитрия. Тогда «государь благочестивый испусти от радости неизреченныя слезы и рек: «…что воздам, Владыко, против твоему благодарению? усугубил еси на мне грешнем милость свою». Продолжая свой путь и совершая богомолья в близлежащих обителях, Иван приехал в конце октября в Москву, где его ожидала торжественная встреча и поздравительная речь митрополита Макария. Лишь после этого царь мог отдаться велению сердца и повидать свою любимую супругу, едва оправившуюся от рождения сына. Начались пиры и щедрые пожалования по случаю радостных событий. В декабре царь с царицей отправились в Троицко-Сергиев монастырь, где и состоялось крещение царевича Дмитрия^106.

Торжества, связанные со взятием Казани и рождением царского сына-первенца, прервались в самом начале марта внезапной и опасной болезнью молодого государя. Эта болезнь, едва не стоившая жизни Грозному, вскрыла таившуюся до того времени вражду княжат к новой царской родне и имела несомненное влияние на дальнейший ход царствования Ивана Васильевича. Как рассказывает хорошо осведомленный официальный летописец той эпохи, во время болезни царя разыгрались следующие события. «Бысть болезнь» государя «тяжка зело, мало и людей знаяше и тако бяше болен, яко многим чаяти: к концу приближися». Тогда по совету одного из приближенных дьяков, Ивана Михайлова, царь Иван повелел написать духовную грамоту, а к вечеру привел на основании этой грамоты к крестному целованию «на царевичево княже-Дмитриево имя» бояр своих: князей И. Ф. Мстиславского, Вл. И. Воротынского, Дм. Ф. Палецкого, бояр И. В. Шереметьева, М. Я. Морозова, Дан. Ром. и Вас. Мих. Юрьевых, дьяка Михайлова. В тот же вечер государь привел к крестному целованию думных дворян: Алексея Федоровича Адашева и Игнатия Вешнякова. Это были ближайшие к царю в то время сановники. Однако и среди них началось колебание. Так, боярин князь Дм. Ив. Шкурлятев и казначей Никита Фуников уклонились от присяги – оба «разнемоглись»; по слухам же, они сносились с возможным претендентом на престол – двоюродным братом царя, князем Владимиром Андреевичем Старицким, и его матерью, честолюбивой княгиней Евфросинией, которые, пользуясь случаем, помышляли о царском престоле. Они, как мы увидим, встретили сочувствие не только среди детей боярских, которых они стали задабривать, «давати жалование деньги», но и среди родовитейшего титулованного боярства. Даже князь Палецкий, тесть малоумного царского брата, поцеловав крест царевичу Дмитрию, стал ссылаться с князем Владимиром, прося у него и у княгини Евфросинии милостей для своего зятя, если князь Старицкий будет государем московским.

Однако ближние царские бояре приняли свои меры. Они указали князю Старицкому и его матери на неприличие их поступков: «Государь не домагает, а он (то есть князь Владимир) людей своих жалует». Те стали «на бояр велми негодовати и кручинитися», бояре же начали «от них беречися и князя Володимера Ондреевича ко государю часто не почали пущать». Тогда доброхот князя Старицкого, всесильный любимец царя, священник Сильвестр взял сторону Владимира и сказал боярам: «Про что вы ко государю князя Володимера не пущаете? брат вас, бояр, государю доброхотнее». На это последовал ответ, что «на чем они государю и сыну его царевичу князю Дмитрею дали правду, по этому и делают, как бы их государство было крепче». В таких переговорах прошел вечер, а на другой день государь призвал к себе всех бояр и приказал им принести присягу царевичу Дмитрию в Передней избе, так как «государь изнемога же велми и ему при собе их приводити к целованию истомно». Поэтому приводить к присяге должны были ближние государевы бояре: Мстиславский и Воротынский «с товарищи»107.

Тогда-то и разыгралась в высшей степени бурная и непристойная сцена. Не стесняясь присутствием умирающего государя, бояре затеяли между собой жестокую ссору, причем зачинщиками явились сторонники князя Владимира. Из них князь Ив. Мих. Шуйский отказался по формальному соображению: «Им не перед государем крест целовати немочно». Но отец государева любимца, Алексея Адашева, окольничий Федор Адашев, выяснил, в чем дело: «Ведает Бог да ты, государь: тебе, государю, и сыну твоему царевичу князю Димитрею крест целуем, а Захарьиным нам Данилу з братиею не служивати; сын твой, государь наш, ещо в пеленицах, а владети нами Захарьиным Данилу з братиею; а мы уже от бояр до твоего возрасту беды видели многия». Слова Адашева были сигналом к волнениям: «Бысть мятеж велик и шум и речи многия во всех боярех, а не хотят пеленичнику служить». Бояре, верные Ивану, стали увещевать остальных присягнуть царевичу Дмитрию, а те «почали бранитися жестоко, а говорячи им, что они хотят сами владети, а они им служить и их владения не хотят». «И быть меж бояр, – прибавляет летописец, – брань велия и крики и шум велик и слова многия бранныя».

Вся эта ссора произвела самое тягостное впечатление на смертельно больного царя. Видя «боярскую жестокость», «царь и великий князь» начал говорить так: «Коли вы сыну моему Димитрею креста не целуете, ино то у вас иной государь есть, а целовали есте мне крест и не одинова, чтобы есте мимо нас иных государей не искали, а яз вас привожу к целованию, и велю вам служити сыну своему Димитрею, а не Захарьиным; и яз с вами говорити много не могу… а не служити кому которому государю в пеленицах, тому государю тот и великому не захочет служити; и коли мы вам не надобны, и то на ваших душах». Затем, обратившись к безусловно верным ему боярам, государь сказал: «Будет станетца надо мною воля Божия, меня не станет, и вы пожалуйте, попамятуйте, на чем есте мне и сыну моему крест целовали; не дайте бояром сына моего извести никоторыми обычаи, побежите в чужую землю, где Бог наставит». Закончил свою речь Грозный напоминанием Даниле Романовичу и двоюродному его брату Василию Михайловичу: «А вы, Захарьины, чего испужалися? али чаете, бояре вас пощадят? вы от бояр первыя мертвецы будете! и вы бы за сына за моего да и за матерь его умерли, а жены моей на поругание не дали».

Гневные слова Грозного поотрезвили бояр, которые пошли присягать царевичу Дмитрию. Однако и тут не обошлось без протестов, причем летопись отмечает князей Проиского, Ростовского, Щеняти и Немого Оболенского. Тем не менее присяга была принесена. Затем был приведен к присяге и князь Владимир Андреевич. Долго он не хотел присягать, спорил в присутствии государя с боярами и подчинился только угрозам некоторых из приближенных царя, заявивших, что «не учнет князь креста целовати, и ему оттудова не выдти». И мать князя Старицкого «одва велела печать приложити, а говорила: «Что то де за целование, коли неволное!» и много речей бранных говорила. И оттоле бысть вражда велия государю с князем Володимером Ондреевичем, а в боярех смута и мятеж, а царству почала быти в всем скудость», – заканчивает свое любопытнейшее повествование бытописатель.

Владимир Андреевич с матерью, бояре-княжата и Сильвестр со своими сторонниками^108 рассчитывали или учитывали скорую кончину царя. Грозный между тем выздоровел от «огненной болезни» и ничем до поры до времени не обнаруживал своего неудовольствия на предерзостных и некрепких ему сановников. Нельзя ли видеть здесь влияния кроткой Анастасии? Во всяком случае, весной 1553 года царь более думал о воздании благодарности Вышнему, чем о наказании провинившимся и отмщении зазнавшимся боярам. По благочестивому обычаю того времени были предприняты большие богомолья по святым обителям. Царь с царицей посетили с мая месяца по конец июня, кроме других монастырей, Троице-Сергиев и Кирилло-Белозерский. Затем, оставив жену в последней обители, Грозный съездил помолиться в Ферапонтов монастырь и по пустыням, и только после этого царь с царицей отправились в обратный путь. Здесь их постигло тяжкое горе: скончался их первенец и наследник, царевич Дмитрий^109.

Ища утешения в своей скорби, Иван и Анастасия снова предприняли ряд путешествий по обителям. С жаркой мольбой о ниспослании им детей были они в Ростове у Леонтия Чудотворца и в монастыре святого Никиты в Переяславце и в горячей вере обрели утешение. В 1554 году царственные супруги были обрадованы рождением сына, царевича Ивана. После сего у них родились царевна Евдокия, скончавшаяся двух лет, и царевич Федор, которому судьбой предназначено было стать последним государем из династии Калиты^110.

Так шла семейная жизнь Грозного и Анастасии, жизнь, полная радостей и печалей, жизнь, полная любви и нежности. Никакие внутренние бури не омрачали, насколько можно судить, брачного сожительства царственных супругов. Огорчения приходили извне, и шли они от княжат, раздосадованных возвышением Захарьиных, и от Сильвестра с присными. Так, в 1554 году был обнаружен замысел князей ростовских отъехать или, как стали в те времена смотреть в Москве, бежать в Литву. На допросе выяснилось, что князь Семен Ростовский говорил: «Государь не жалует великих родов, бесчестит, а приближает к себе молодых людей, а нас ими теснит, да и тем нас истеснился, что женился у боярина у своего дочерь взял, понял рабу свою и нам как служити своей сестре, и иные поносительные слова»111. Эта история, как выяснилось из дальнейшего следствия, была в тесной связи с происшествиями, имевшими место во время опасной болезни царя, и кончилась ссылкой коновода ростовских князей, князя Семена, «в Бело-озеро в тюрму».

Не знаем причин неудовольствия Сильвестра царицей Анастасией. Курбский ни в чем не упрекает ее. Сам Иван пишет»: «Единаго роди малаго слова непотребна». Но ввиду молчания Курбского нет оснований думать, что это слово было «малым» лишь в глазах Ивана. Неудивительно, если и кроткая царица на обнаруженные к ней и ее родным чувства могла ответить взаимной холодностью и даже какой-нибудь резкостью. Это, по мнению Грозного, вызвало «ненависть зельную» к Анастасии, которую Сильвестр и его друзья стали уподоблять «всем нечестивым царицам». В другом месте царь Иван определенно говорит о том, что партия Сильвестра сравнивала Анастасию Романовну с императрицей Евдокией, гонительницей Златоуста^112. Не разделяя убеждения Грозного о «зельной ненависти» Сильвестра к Анастасии, мы не можем совершенно отвергнуть его показаний. Судя по вышеприведенному рассказу Царственной книги о болезни царя, кое-что из заявлений Ивана можно принять. Нелюбовь к роду Захарьиных среди высокомерных княжат и их доброхотов могла нечувствительно переходить и в неприязнь к царице Анастасии.

Тем не менее при жизни кроткой царицы даже ее недоброжелатели могли быть спокойны за свою участь. Она, обезоруживая царя, смягчала его гневные порывы и удерживала его от казней и опал. Недолго, однако, наслаждался Иван IV своим счастьем. Все, казалось, предвещало Анастасии долгую и счастливую жизнь. Любимая мужем, цветущая здоровьем, могла ли она думать, что безжалостная смерть уже сторожит ее у порога? Осенью 1559 года царь с супругой и детьми были в Можайске, и там «грех ради наших царица недомогла»113. Болезнь оказалась предвестницей скорой кончины. И вот, седьмого августа 1560 года Грозный лишился своей «юницы»114. Отчаяние овдовевшего царя Ивана Васильевича было велико и непритворно. С плачем и рыданиями шел он за гробом безвременно угасшей подруги жизни, поддерживаемый под руки приближенными.

Горе царя разделяли с ним и его подданные. Множество народа толпилось за печальной процессией, преграждая ей путь. Все шли отдать последний долг первой русской царице. Нищие и убогие со всей Москвы собрались на погребение своей благодетельницы «не для милостыни, но с плачем и рыданием велием», как замечает летописец, прибавляющий затем: «Бяше же по ней плач не мал, бе бо милостива и беззлобива ко всем»115.

Вскоре после смерти Анастасии в характере Ивана произошла разительная перемена. Она объясняется, во-первых, отсутствием той нравственной сдержки, которой была для Грозного его «беззлобивая» «юница». Во-вторых, смерть Анастасии в столь молодые годы не могла после происшествий в 1553 году не казаться чрезвычайно, можно сказать, болезненно подозрительному Ивану IV следствием отравы. И вот царь быстро покатился по наклонной плоскости озлобления и греха. Притом заговорила и чувственная сторона этой страстной натуры. И вторая половина царствования Грозного является страшной эпохой в жизни русского народа, когда казни и разврат царили над испуганной землей. При этом Ивана охватывали часто порывы раскаяния и угрызения совести. С ясностью он представлял себе тогда все ужасы, им содеянные, не находил себе оправдания, молился, постился… – и все это до новой вспышки ярости и гнева.

Озлобленное умоисступление, в котором находился царь Иван с 1560-х годов, не позволяло долго понять и оценить надлежащим образом внутреннюю политику Грозного. Мы разумеем знаменитую опричнину – учреждение, которое, по остроумному замечанию Ключевского, «всегда казалось очень странным как тем, кто страдал от него, так и тем, кто его исследовал»116. В настоящее время, после мастерского исследования С. Ф. Платонова, мы хорошо знаем весь смысл демократической сравнительно опричнины, которая была направлена против титулованного боярства и явилась логическим завершением политики Ивана III и Василия III. Однако тот же исследователь еще раз подтвердил нам, что «сцены зверств и разврата, всех ужасавшие и вместе с тем занимавшие, были как бы грязной пеной, которая кипела на поверхности опричной жизни, закрывая будничную работу, происходившую в ее глубинах»117. Отметим, что низшие слои населения, чутьем оценивавшие смысл личности и политики Грозного, с негодованием относились к его опричникам-любимцам^118.

Во всяком случае, мрачные ужасы второй половины царствования Грозного делали для народа еще более привлекательным и популярным светлый образ первой его супруги, тихой, кроткой и милостивой царицы Анастасии Романовны. Уже одно это обстоятельство было благоприятным для того, чтобы царицына родня стала пользоваться народным расположением. Личные достоинства царского шурина, боярина Никиты Романовича Юрьева, упрочили это расположение и сделали впоследствии семью Никитичей необыкновенно популярной и любимой народными массами.

Глава третья

Царский шурин и ближний боярин Никита Романович Юрьев

I

Брак государя в Древней Руси имел обыкновенно одно естественное последствие: родня новой государыни, до тех пор часто незнатная и незаметная, выдвигалась на первые места в государстве, приобретала большое влияние и значение. Тем более должны были возвыситься ближайшие родные царицы Анастасии, братья ее, и сами по себе принадлежавшие к одному из старейших московских боярских родов. Старший из братьев Анастасии Романовны, Даниил Романович, получил к свадьбе своей сестры сан окольничего^119. Не прошло после этого и двух лет, а мы видим уже Даниила Романовича в звании боярина и дворецкого. Эти звания он сохранял до своей смерти, последовавшей в 1565 году^120.

Быстро повышаясь, старший царский шурин нес деятельную службу. Он участвовал в ряде походов под Казань, после взятия этого города был отправлен царем в Москву с вестью о славном завоевании, совершил в 1555 году поход для усмирения Казанского края, который вздумал вернуть себе былую независимость. Принимал участие Даниил Романович и в ливонской войне. В большинстве случаев он служил вторым воеводой в большом полку, то есть занимал одно из первых, хотя и не главное место^121. Из Захарьиных он до самой своей смерти был наиболее заметен. Ему «с братией» отказались служить в 1553 году бояре-княжата и их сторонники. Чем заслужил Даниил Романович нелюбовь титулованного боярства помимо своего приближения к трону, мы не знаем: свойства его личности нам совершенно неизвестны. Имеем только одну современную характеристику его, но она, во-первых, принадлежит такому пристрастному человеку, как Курбский, во-вторых, лишена индивидуальных черт и, наконец, относится сразу к нескольким лицам. В этой характеристике «шурья» царя поставлены во главе «презлых ласкателей» и «нечистивых губителей» «всего царствия». Далее приписываются огульно всем ласкателям «замыслы» всеми нами (вероятно, знать) «владети» «и суд превращающе, посулы грабити и другия злости плодити, скверныя пожитки свои умножающе»122. Считая эти отзывы лишенными доказательной силы, мы привели их как показатели отношения партии княжат к роду Захарьиных, не более.

Не представляя себе облика старшего из братьев царицы Анастасии, не знаем подробностей и его семейной обстановки. Исследования генеологистов обнаружили нам лишь то, что Даниил Романович был женат два раза. Как первая, так и вторая жены его носили одинаковые имена – Анна. Каково было их происхождение, не установлено. Известно только, что вторая жена пережила своего мужа и погибла во время страшного пожара двадцать четвертого мая 1571 года, в нашествие хана Дивлет-Гирея на Москву. Ее участь разделили и дети Даниила Романовича: Иван, Федор и Анна^123. Таким образом, пресеклось потомство старшего брата царицы Анастасии. Зато потомкам младшего из ее братьев предстояла славная будущность.

II

По данным родословных изысканий, Никита Романович Юрьев был старше своей царственной сестры. Однако, по-видимому, он был очень молод ко дню ее свадьбы с Грозным, почему долго не получал думного звания. Это не мешало быть ему в приближении у государя, с которым он как «спальник и мыльник» был «в мыльне» перед первой царской свадьбой^124. Молодость не помешала и женитьбе Никиты Романовича, супруга которого, урожденная Головина, принимала участие в брачном церемониале князя Юрия Васильевича. Рано овдовев, Никита Романович вступил около 1555 года во второй брак, женившись на княжне Евдокии Александровне Горбатой, от которой имел многочисленное потомство^125. В 1558–1559 годах он получил сан окольничего, в 1562–1563 годах стал боярином, а в 1565–1566 годах, по смерти своего старшего брата, – дворецким^126. Служба его была посвящена военным, дворцовым, административным и государственным делам, и всюду Никита Романович проявлял свои способности и такие личные свойства, которые стяжали ему общее уважение и любовь.

Как воин и полководец Никита Романович упоминается много раз в разрядных записях того времени. Так, между прочим, он участвовал в целом ряде походов против Ливонии^127. В одном из этих походов, в 1575 году, Никита Романович Юрьев взял город Пернау, причем выказал себя необыкновенно великодушным победителем. «По известиям ливонских летописцев, – рассказывает С. М. Соловьев, – воевода Никита Романович Юрьев обошелся очень милостиво с жителями Пернау, позволил им со всем добром выйти из города и, чего не могли тут захватить с собой, то взять после»128.

Кроме войны с Ливонией, царский шурин бывал и в других походах: для защиты государства от вторжения крымцев, в походе против Швеции и иных^129. Царь, очевидно, ценил его и надеялся на его верность. Сверх того, как брат первой, любимой жены царя и дядя царевичей, Никита Романович играл большую и видную роль при царском дворе. Он, правда, не состоял в опричнине, но это, пожалуй, и не входило в виды самого Грозного, которому среди земщины необходимо было иметь безусловно верных себе людей. Во всяком случае, Никита Романович неизменно сохранял расположение царя и постоянно сопровождал его в разных походах^130. Он оставался при этом в должности дворецкого до 1576–1577 годов, когда на его место назначен был князь Федор Иванович Хворостинин. Но в этой перемене нельзя видеть опалы или даже проявления неудовольствия со стороны царя, так как новый дворецкий был поставлен ниже окольничих, следовательно, должность была признана менее почетной, чем прежде. Надо также принять во внимание, что в том же самом году Никита Романович по-прежнему находился «при государе», при котором состоял и новый дворецкий^131.

Царь Федор Иванович

Доверие Грозного к своему шурину выказалось и в том, что с 1572 года царь поручил ему заведывание важным делом обороны южной окраины Московского государства^132. Здесь проявились административные способности Никиты Романовича. На этой стороне служебной деятельности знаменитого боярина следует остановиться несколько подробнее. Она наиболее известна и имела, как мы предполагаем, некоторые немаловажные последствия.

Чтобы понять важность и трудность возложенных на Никиту Романовича обязанностей, далеко нелишним является ознакомление с той обстановкой, в которой ему приходилось действовать. Южная окраина Московского государства, граничившая с дикой степью и бассейном реки Дона, составляла в те времена предмет усиленных работ и беспокойства царя и правительства. Со стороны дикой степи, или, как говорили тогда, дикого поля, всегда можно было опасаться внезапного появления хищных кочевников, крымских татар. Живя грабежом соседей, крымцы зорко подстерегали удобный момент и, улучив его, являлись «изгоном» или «искрадом» на Русь, разоряли и опустошали ее. Необходимо было бороться с Крымом, причем можно было выбрать один из трех путей: возможно было попытаться покорить крымцев, ограничиться обороной от них или держаться по отношению к ним смешанной, то есть оборонительно-наступательной, политики. Но покорение Крыма, как это ясно сознавал умный и проницательный царь Иван Васильевич, было в XVI веке предприятием, невыполнимым по многим причинам. Во-первых, поход через дикое поле для громоздкого московского ополчения был крайне изнурителен. Далее, доставка через это поле военных и иных припасов и подход подкреплений были делом весьма трудным. Взятие Крыма потребовало бы долговременного присутствия в нем огромного оккупационного корпуса, а, как мы уже отметили ранее, московское служилое ополчение нельзя было очень долго держать на походном положении. Наконец, сувереном крымского хана в XVI веке был могущественнейший турецкий султан, которому, пользуясь удобным путем по Черному морю, легко было бы вытеснить нас из Крыма, если бы мы и овладели им.

Отказавшись поэтому от наступательной борьбы с Крымом, нельзя было в то же время ограничиваться и одной пассивной обороной. Южная окраина была тогда не очень далека от столицы государства, и страшный набег в 1571 году хана Дивлет-Гирея показал, что границу эту надо постепенно отодвигать к югу. Тогда остановились на третьем, единственно верном способе – рано или поздно подчинить себе степь. Границу стали укреплять построением городов-крепостей, в которых ставились сильные военные отряды и из которых в дикое поле высылались многочисленные сторожа и станицы для наблюдения за возможным появлением врагов. Наблюдение облегчалось тем, что в степи было только несколько удобных для движения воинских отрядов дорог, или шляхов. С течением времени, когда пограничные города и их уезды развивались и становились более многочисленными, в степи строились новые укрепления, и уже из них высылались разведочные и сторожевые отряды. Такова была в общих чертах организация обороны южной окраины Московского государства в конце ХVI и начале ХVП века. Для несения нелегких и опасных служб по этой обороне привлекалось местное население, для прироста которого на юге московское правительство принимало свои меры, посылая в южные города сведенцев из других местностей государства. Брало оно на службу и тех переселенцев, которые брели на юг из центральных областей, спасаясь от тяжелых для них условий существования в Московской Руси. Охотно принимались также те люди, которые возвращались в пределы Руси, побывав уже за рубежом, сойдя на Дон «в вольные казаки» и т. д.

Население южной окраины, в большинстве своем служилое, принадлежало к наименее хорошо поставленным в государстве классам общества. Тяжелая служба, постоянные опасности, невысокое положение среди других разрядов московских людей, необходимость обрабатывать землю не только на свой обиход, но и для прокормления тех войск, которые присылались из Москвы для охраны границы, – все это делало жителей южной окраины одним из наиболее недовольных элементов в государстве^133. Заведывание таким населением требовало особого умения и способностей. И в этом отношении выбор Никиты Романовича Юрьева нельзя не признать удачным. Впрочем, не он был первым организатором или, вернее, реорганизатором станичной и сторожевой службы. Его предшественником был знаменитый воевода и боярин князь Михаил Иванович Воротынский, назначенный первого января 1571 года «ведати станицы и сторожи и всякие… государевы польския службы». Ему-то и принадлежат первые распоряжения относительно посылки станиц и сторожей из разных южных городов Московского государства^134. Однако уже в следующем году мы видим во главе этого дела боярина Никиту Романовича Юрьева, который и заведывал им, по-видимому, непрерывно – почти до самой смерти. По крайней мере, мы имеем распоряжения его по делу обороны южной окраины в 1572, 1576, 1577, 1578, 1580 и 1586 годах. В то же время, как видно из предыдущего изложения, в эти годы на Никиту Романовича возлагались и другие поручения. Например, в 1575 году он стоял во главе войск, осаждавших Пернау. Распоряжения Никиты Романовича касаются разных сторон его деятельности как начальника разведочной службы на южной окраине. Так, он с дьяком Василием Щелкаловым изучал новую дорогу в степи, дорогу, которой стали пользоваться татары. Затем один или с другими боярами Никита Романович определял способ несения сторожевой службы, время, когда надо начинать ее, расстояния, которые надо обслуживать разведчикам, сроки, на которые они посылались в степь, и тому подобные подробности^135. Наряду с этим царскому шурину приходилось озаботиться лучшим обеспечением служилых людей, поставить их существование в более сносные и справедливые условия. Станичники и сторожа, которые несли тяжелую разведочную службу, дети боярские, поместные и беспоместные, атаманы, сторожевые казаки беспрестанно подавали на государево имя челобитные с просьбой об удовлетворении их многообразных нужд. Челобитья эти шли на рассмотрение Никиты Романовича. В решениях по поводу этих прошений сказывались справедливость и гуманность царского шурина, соединявшияся с его радением государеву делу, то есть интересам службы.

Благодаря заботливости и вниканию в нужды подчиненных Никитой Романовичем были произведены в положении служилых людей на южной окраине следующие перемены. Было отменено обыкновение отправлять в «польския» (т. е. полевые) посылки и сторожа по спискам полковых воевод, которые обыкновенно из своих полков отправляли самых негодных детей боярских, а было постановлено составлять нужные списки в центральном ведомстве, заведывавшем служилыми по отечеству людьми, «в Розряде». При этом урегулирована была и служба этих детей боярских. Состоялось постановление, по которому «дважды бы одних детей боярских вряд на польскую службу не посылати, для великия нужи будет переменить их некем, или по их охоте». Для беспоместных детей боярских по приговору Никиты Романовича была постановлена ежегодная выдача денежного жалованья. Улучшено было также положение сторожевых казаков: им был увеличен поместный оклад в 2 У раза (с 20 четей до 50). Кроме того, им приговорили давать денежное жалованье «в третей год по три рубли человеку для сторожевые службы, чтоб им безконным не быти»136.

Такими и целым рядом подобных распоряжений Никита Романович не мог не заслужить себе признательности со стороны населения южной окраины, с которой его связала столь долговременная и плодотворная служба. Не оттуда ли идет популярность

Никитичей среди казачьих элементов, которая сказалась, как мы увидим ниже, впоследствии и которая легко могла зародиться именно благодаря отношениям Никиты Романовича к «югу» и его доброй справедливости?

Что личность царского шурина и боярина была очень популярна в широких слоях русского населения, доказывают лучше всего народные песни о нем. В одной из них, посвященной князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому, этот полководец представлен современником Грозного и Никиты Романовича. Последний в ответ на просьбу Скопина помочь осажденной литовцами Москве сожалеет сначала об утраченной молодости, затем оборачивается белым горностаем и «выщелкивает» в оружейных «магазеях» «замочки от ружей»; став после того серым волком, он «выторкал» у неприятельских лошадей «все глотки». Наконец, Никита Романович делается добрым молодцем и идет воевать с врагами.

Если в вышеизложенном произведении народного творчества прославляются ум и сверхъестественные чародейские силы знаменитого боярина, то в песне о Мамстрюке Темврюковиче, другом царском шурине – брате второй жены Грозного, Марии, – рисуются близкие отношения Никиты Романовича и с царем, и с народом. Ближний боярин докладывает царю о желании заезжего княжича «загонять силно царство Московское». Царь, выслушав Никиту Романовича, сказал ему: «Ты садися на добра коня, побеги по всей Москве по широким улицам». По приказу Грозного «дядюшка», как ласкательно зовет народная песня любимого боярина, едет по Москве, находит двух борцов, двух братьев Борисовичей и сводит их с Мамстрюком. Песня кончается посрамлением заезжего черкасского князька и победой русских борцов, которых берет под свое покровительство сам царь.

Народное воображение не довольствовалось тем, что вспоминало излюбленного «дядюшку» Никиту Романовича в песнях о других лицах. Оно сложило песню, посвященную почти исключительно его прославлению. На пиру у Грозного, говорится в этой песне, царь похвастался тем, что вывел измену из Русской земли. Царевич Иван, сидевший за царским столом, возразил на это, что главный изменник безнаказанно действует. В ответ на гневные допытывания отца царевич указал на своего младшего брата Федора. Грозный, разъярившись, приказывает казнить сына. Малюта Скуратов с готовностью хватает Федора и едет с ним на Поганую лужу. Узнает об этом от своей сестры, царицы Анастасии, Никита Романович, седлает он доброго коня и мчится в погоню за Малютой. Догнав лютого опричника, он бьет его до смерти со словами: «Не за свой кус ты, собака, хватаешься, и этим кусом сам подавишься». Со спасенным от смерти царевичем возвращается радостно Никита Романович в Москву. Там царь погружен в печаль и всем приказал ходить в черном платье. В праздничной одежде идет царский шурин к Ивану, и дело объясняется. Грозный от гнева и печали переходит к бурной радости и сулит Никите Романовичу «города с селами». Однако Никита бескорыстен: «Не беру я городы с пригородками, не надо мне сел со приселками… А ты пожалуйка Микитину вотчину: кто коня угнал, кто жену увел, да ушел в Микитину вотчину, того в Микитиной вотчине не взыскивати». В позднейшей обработке только что пересказанной песни, обработке, сложенной в далекой Сибири, все дело передается с несколько иными подробностями. Царевич Федор навлекает на себя гнев грозного отца тем, что, упомянув о трех боярах Годуновых, как главных изменниках, не желает называть их имен. Когда Малюта Скуратов увозит царевича на казнь, весть об этом доходит до «старого» Никиты Романовича. Он догоняет палача и уговаривает казнить вместо Федора своего любимого конюха. Приехав в свою романовскую вотчину, дядя празднует спасение племянника веселым пиром. Годуновы стараются навлечь на Никиту Романовича царскую опалу и рассказывают о пире, не зная его причины. Царь спешит к своему шурину, в ярости пронзает его ногу своим жезлом, но, узнав, в чем дело, пожаловал «старова Никиту Романовича» «погреб злата и сребра», второе «питья разнова, а сверх того грамота тарханная, кто церкву покрадет мужика ли убье, а хто у жива мужа жену уведет и уйдет во село во боярское ко старому Никите Романовичу и там быть им не в выдаче»137.

Судя по некоторым данным, песнь сложена в буйной казачьей среде. Характерно, что и там личность Никиты Романовича рисуется в самых привлекательных чертах. Он не боится противостать самому Грозному, презрительно обходится с его любимцем – опричником Maлютой и отказывается от богатых даров царя с тем, чтобы сделать свою вотчину прибежищем злосчастных людей, которым, в случае их поимки, грозили страшные кары. Так высоко стоял образ «дядюшки», «старого» Никиты Романовича в народном воображении.

III

Мы познакомились с деятельностью и личностью царского шурина и ближнего боярина Никиты Романовича Юрьева. Прежде чем говорить о последних годах его жизни, у нас на очереди стоит любопытный и не лишенный некоторого значения вопрос: соответствовали ли положению этого боярина его материальные средства? Прежде чем попытаться ответить на поставленный нами вопрос, нужно признать, что вполне удовлетворительно разрешить его мы в настоящее время не в состоянии^138. «Фамилия Романовых, – говорит автор исследования «Замечательные богатства частных лиц в России», – как по родству с царским домом, так и по местничеству стояла высоко среди московской знати на исходе ХVI столетия, но о богатстве ее нам не пришлось встретить особых указаний. Во всяком случае, состояние Романовых, как опальных бояр при царе Борисе Федоровиче, должно было сильно пошатнуться»139. Вполне соглашаясь с Е. П. Карновичем во втором случае, не можем вполне принять его первого замечания. Указания на богатства Романовых есть, но их надо собрать и свести воедино. Тогда если и не создастся цельной картины, то получится вполне определенное впечатление.

Прежде всего отметим, что уже предки Романовых – Кошкины обладали громадными богатствами, заключавшимися, сообразно господствовавшему у нас в то время типу народного хозяйства, главным образом в земельных вотчинах. О земельном довольстве Кошкиных мы можем заключить по подарку, сделанному одной из представительниц рода – Марией Голтяевой, невесткой Федора Кошки. В половине XV века она отдала своему любимому правнуку князю Борису Волоцкому следующие земли: «На Коломне села Проскурниковское, да Веденьское и з деревнями, и на Городне деревня, и на Москве за Похрою Розсудовские села Зверевское и Барановское, и иные селца и з деревнями и с пустошми, и в Володимере Симизиньские села и Лазарьское и Котязино, и что к тем селом потягло, как было за Марьею; да у города у Володимеря Евнутьевское село, да на Костроме на Волзе Нижняя слобода со всеми деревнями, да Базеевское, да Мануиловское и з деревнями, да на Вологде Тураидаевское, да Понизовное, да Ковылиньские (вариант: Кобылинские) села, да Горка, да на Шоше деревни, да у Москвы село Шарапово з деревнями, да Лошаково з деревнями, да луг на роще на Москве под Крутицею, да в Берендееве село Ростовцовское з деревнями, да в Кинеле Суровцово, да Тимофеевское, да Микульское… да двор свой внутри города на Москве»140. Кроме земельных владений, Голтяева имела еще казну, которую во время междоусобий разграбили было сторонники Шемяки^141. Другой представитель рода – Захарий Иванович, родной прадед Никиты Романовича, – был тоже, по-видимому, очень богат. Вспомним пресловутую историю с драгоценным золотым поясом, усаженным самоцветными каменьями, разыгравшуюся на свадьбе великого князя Василия Васильевича. Обладание таким поясом является признаком большого благосостояния его владельца: в те времена подобных вещей не очень много было и в великокняжеской казне.

Конечно, богатства, собранные предками, распределялись между многочисленным потомством; но, с другой стороны, служба на важных и, по обычаям того времени, доходных должностях наместников и волостетелей, царские пожалования, приданое должны были увеличивать средства Захарьиных-Юрьевых. Никита Романович, оба раза выгодно женатый, унаследовавший, по всей вероятности, состояние, оставшееся после смерти детей Даниила Романовича, служивший столь долго в важнейшем сане боярина, неизменно пользовавшийся царским расположением, брат любимой жены царя, естественно, должен был обладать большим состоянием. Конфискация, постигшая имения Никитичей при царе Борисе, мешает нам с точностью определить размеры земельного богатства, оставленного им отцом. Однако по вотчинам Ивана Никитича и по некоторым другим данным можно (в общих, конечно, чертах) проследить, какими землями обладал Никита Романович. Подобную работу предпринял недавно капитан корпуса военных топографов М. Я. Кожевников, любезно предоставивший в наше распоряжение карту, на которую он, пользуясь указаниями печатного материала, нанес владения Никиты Романовича и его ближайшего потомства.

Изучая эту карту, видим, что вотчины царского шурина и ближнего боярина находились во многих уездах Московского государства. Прежде всего отметим усадьбу Романовых в Москве, в Китай-городе – на Варварке. Палаты бояр Романовых, заново построенные в XIX веке, занимали лишь часть этой усадьбы. Затем, под Москвой находился ряд сел и деревень Никиты Романовича, как то: Ромашково, Ермолино, Еганово, Измайлово. Далее, в близлежащих уездах этот боярин владел, между прочим, Братовщиной, Чашниковым, Куровым, Андревским, Степановским, Федоровским, Жуковым и многими другими.

Если от Москвы и окрестных уездов обратиться к востоку, то придется указать на Заколпье и Георгиевское как муромские владенья Никиты Романовича. К северо-востоку от столицы названный боярин владел Кишлеевым близ Владимира и целым рядом земель около Юрьева-Польского. Назовем Клин (или Клины), Петровское, Смердово, Пычево. Идя далее к северо-востоку, встречаемся с вотчиной Никиты Романовича – Денисовым, недалеко от Ярославля.

Если мы продолжим свой путь за Волгу и обратимся к Костромскому краю, к бассейну реки Унжи и уездам городов Галича, Чухломы, Солигалича, то вступим в область наиболее крупных владений царского шурина и боярина. Здесь можно указать на такие земли, села и деревни, как: Анофриево, Унжа, Шулева, Зосима-Савватий, Никола Мокрый, Спас, Березники, Парфентьев, Степурино, Верховье и т. д.

Палаты бояр Романовых

Владел Никита Романович некоторыми землями и в Тверском крае. Так, упоминаются среди его вотчин Свистуново (под самой Тверью) и Тургиново. Между Бежецким Верхом и Москвой находились такие вотчины названного боярина, как: Хабойкое, Суслово, Лихачево и Федорково. Наконец, в Новгородском крае, ближе к Старой Руссе, встречаемся с романовской вотчиной Бурегами.

На запад от Москвы упоминается лишь вотчина Никиты Романовича в Вязьме. Зато в так называемых южных уездах названному боярину принадлежал целый ряд земель. Например, в Калужском крае Никита Романович владел Карамышовым и Спасским. Между Ряжском и Епифанью ему принадлежали Вослеба, Кремнево и другие земли. Наконец, находим указания на владения Никиты Романовича в Данкове и Ельце. Наиболее крупными его вотчинами здесь являются Романово, Мокрое, Студенец, Сырская, Троицкое^142.

Таков перечень, далеко не точный и не полный, земельных богатств Никиты Романовича. Из него можно заключить, что они были громадны. Но, кроме того, мы имеем и другие указания на громадные средства любимого царского шурина. Между прочим, официальное жизнеописание патриарха Филарета прямо сообщает, что Борис у Никитичей «премногая» «имения отъем»143. Затем в приведенном нами отрывке из народной песни говорится о том, что царь пожаловал старому Никите Романовичу «погреб злата и сребра». Такое сообщение песни показывает, что, по представлению народному, богатства названного боярина были велики. Наше заключение подтверждается другой народной песней, повествующей об избрании Михаила Федоровича в цари. По словам этой песни, князь Дмитрий Пожарский предлагает: «Уж мы выберем себе в православные цари из славнаго из богатаго дому Романова – Михаила сына Федоровича»144.

Помимо смутных народных преданий мы имеем известие о богатстве Никиты Романовича, идущее из иностранного источника. Английский посол при дворе Грозного Боус, недоброжелатель царского шурина, рассказывал, будто голландцы заняли у этого царского приближенного столько денег под 25 %, что ежегодно платят ему по 5000 марок. Принимая марку за рубль, найдем, что капитал, отданный в рост Никитой Романовичем, равнялся 20 000 рублей. Нам нечем проверить правдивость слов Боуса, который из своего рассказа сделал такой вывод: голландцы дали боярину замаскированную взятку, чтобы главный советник государя держал их сторону против англичан; от последних в то время, действительно, были отняты их прежние исключительные торговые льготы. Однако хитрый англичанин оставил в тени обстоятельства, послужившие причиной отобрания этих льгот: недоброжелательство англичан к России, желание монополизировать всю внешнюю торговлю Руси в свою пользу и участие некоторых английских подданных в войне против Московского государства^145.

Не придавая полной веры словам Боуса, все-таки не можем не видеть в них указаний на средства Никиты Романовича и на влияние этого сановника при Грозном. Но недалеко было время, когда значение царского шурина и ближнего боярина должно было еще более возрасти. Царь, преждевременно состарившийся и одряхлевший, умер семнадцатого марта 1584 года, ие имея полных пятидесяти четырех лет от рождения. На престол вступил его сыи Федор. По известиям многих бытописателей того времени, Грозный, видя неспособность своего преемника к управлению государством, поручил попечение о нем и о царстве нескольким лицам. При этом все источники сходятся на имени Никиты Романовича, согласно указывая на него как на одного из таких сановников^146. Автор хронографа редакции 1617 года называет по этому поводу царского дядю «ближним, приятелем» молодого государя и говорит, что он был «благоумен и смыслен и разумен зело», «яко могущу управить Русийскаго государства державство все»147.

С. Ф. Платонов не верит сообщениям о каких бы то ни было формальных распоряжениях Грозного относительно учреждения совета близких к царю Федору лиц, назначенных быть опекунами малоспособного государя. Тем не менее он признает, что первое время царствования Федора Никита Романович «сохранял за собой бесспорное первенство»148. Иначе и быть не могло как по близости этого боярина к своему родному племяннику-царю, так и по опытности его в государственных делах.

Однако недолго пришлось Никите Романовичу нести бремя правления Русью. В августе 1584 года тяжкая болезнь постигла его и лишила возможности заниматься государственными делами^149. Однако, по-видимому, Никита Романович не переставал интересоваться ими. Так, за каких-нибудь два-полтора месяца до смерти он слушал доклад о станичной и сторожевой службе и положил на этом докладе свою резолюцию^150. В этой ревности к службе можно узнать достойного представителя того рода, который усердно помогал своим государям в деле собирания и устроения Руси.

Долго боролся Никита Романович со своим смертельным недугом. Но дни его были сочтены. Тогда он постригся и принял схиму под именем Нифонта. Это произошло, вероятно, за несколько дней до его кончины, а двадцать третьего апреля 1586 года не стало любимого народом «дядюшки», «старого» Никиты Романовича^151. Он упокоился навеки после славной, исполненной государственных трудов и ратных подвигов жизни.

Глава четвертая

Никитичи и опала на них при царе Борисе Годунове

I

Со смертью Никиты Романовича осиротела многочисленная и дружная семья Никитичей. От брачного союза скончавшегося в 1586 году боярина с княжной Евдокией Александровной Горбатой родились семь сыновей и шесть дочерей. Почти все они, за исключением умершей в младенчестве Иулиании, пережили своих родителей^152. Умирая, Никита Романович был озабочен судьбой своих любимых детей. Отличаясь способностями и энергией – особенно старший из них, Федор, – дети старого царского дяди могли за себя постоять, но были еще слишком молоды^153 и при этом окружены недоброжелателями-боярами: вспомним 1553 год и поведение князей-бояр во время тяжкой болезни молодого тогда Грозного. Опричнина подавила, принизила княжат, но, конечно, не способствовала выработке в них нежных чувств к царю и его новым родным. Поэтому, думалось умирающему Никите Романовичу, его детям необходимо было заручиться расположением влиятельного лица, находившегося в одинаковых с Никитичами условиях. Таким человеком был царский шурин и любимец Борис Федорович Годунов. Вопреки долго державшемуся представлению об исконной вражде Годунова с Романовыми отношения их долго не оставляли желать ничего лучшего. Во времена Грозного, когда будущий царь всея Руси был совсем юным и только что начинающим свою блестящую карьеру человеком, он очень дружил с опытным и умным царским шурином и ближним советником. Свойство по Ирине Федоровне, жене царевича Федора и сестре Бориса, еще более сблизило Юрьевых-Романовых с Годуновым. Никита Романович, по-видимому, полюбил даровитого, вкрадчивого и приветливого шурина своего царственного племянника и был ему очень полезен в первые годы его службы при дворе.

Теперь, когда Борис Федорович был могущественным человеком в государстве благодаря своему влиянию на сестру царицу и шурина царя, к нему обратился на смертном одре царский дядя и ближний приятель с просьбой беречь и охранять его детей. Годунову, в свою очередь, важно было видеть в близкой родне государя, двоюродных братьях и сестрах его, друзей себе, а не врагов. Борису еще более, чем Романовым, необходимы были союзники; титулованное боярство, не расположенное к нетитулованным Романовым-Юрьевым-Захарьиным, еще менее склонно было спокойно сносить верховенство над собой гораздо менее родовитого потомка мурзы Четы. Недаром в глазах аристократически настроенного Тимофеева Борис был «средороден и средочинен по всему», а дочери знатных московских бояр были, по мнению этого писателя, для Годунова «госпожами».

Поэтому царский шурин и конюший боярин охотно пошел навстречу желанию своего давнего благожелателя, царского дяди Никиты Романовича. Он дал «клятву» «к великому боярину» иметь о его «чадех соблюдете». И долго продолжался между Годуновым и молодыми Никитичами Романовыми «завещательный союз дружбы»154. Царский шурин прекрасно ладил с двоюродными братьями царя, а, в свою очередь, Романовы не приняли участия в той интриге Шуйских, которая была направлена против царицы Ирины, а стало быть, главным образом против Бориса Годунова^155.

Вскоре по смерти отца старшему из его молодых сыновей Федору Никитичу, упоминавшемуся до этого времени иногда при придворных торжествах, пожалован был сан боярина. Это случилось в 1586–1587 годах. Одновременно с этим второй сын Никиты Романовича – Александр был назначен царским кравчим^156. Остальные, по молодости своей, служили, вероятно, в стольниках и иных менее важных придворных чинах^157. Отношения между Никитичами и правителем государства, каким стал Борис Федорович Годунов, были в общем мирными, хотя, быть может, иногда дело и не обходилось без трений. Так, Исаак Масса, голландец, проживший в России около восьми лет – с 1601 или 1602 года, рассказывает такой случай, имевший будто бы место во время царствования Федора Ивановича. Однажды, когда царь шел на богомолье в Троице-Сергиев монастырь, холопы Александра Никитича хотели занять один из домов в селе Воздвиженском для остановки в нем своего господина. Однако холопы Бориса Годунова, облюбовавшие эту же избу для своего боярина, насильственно удалили их оттуда. Холопы Александра Никитича пожаловались своему господину на такой поступок и получили в ответ приказание всегда уступать. В то же время о своеволии Борисовых холопов было доведено до сведения царя, который сказал своему любимцу: «Борис, Борис, ты уже слишком много позволяешь себе в царстве; всевидящий Бог взыщет на тебе». Такое замечание будто бы «так уязвило Бориса, что он поклялся отомстить и сдержал свое слово, когда стал царем»158.

Портрет царя Бориса Годунова

Конечно, такое происшествие могло случиться, но оно настолько мелочно, что вряд ли само по себе могло вызвать вражду между Борисом и Никитичами. Во всяком случае, при Федоре эта вражда ни в чем заметном не проявилась. И дети Никиты Романовича счастливо устраивали свою семейную жизнь, находясь при этом в приближении к государеву двору. Все они женились или вышли замуж, причем путем браков породнились или стали в еще более близких отношениях со многими знатнейшими родами в государстве. Назовем хотя бы князей Черкасских, Голицыных, бояр Шереметевых и т. д.159

Держались Никитичи дружно и сплоченно. Принадлежа, как замечает Масса, к самому знатному, древнейшему и могущественнейшему в земле Московской роду, они жили очень скромно и были всеми любимы. «При этом каждый из них держал себя с царским достоинством». Все братья, кроме приветливости и скромного образа жизни, отличались красивой наружностью, походя этим на своего старшего брата.

Федор Никитич превосходил всех своих братьев. По свидетельству только что названного иностранного писателя, это был «красивый мужчина, очень ласковый ко всем и так хорошо сложенный, что московские портные обыкновенно говорили, когда платье сидело на ком-нибудь хорошо: «…вы второй Федор Никитич». Он так хорошо сидел на коне, – прибавляет Масса, – что все видевшие его приходили в изумление»160.

Слова Массы о привлекательной внешности Федора Никитича подтверждаются и дошедшими до нас портретами его уже в старости, когда бывший щеголь, красавец и страстный любитель охоты стал смиренным Филаретом, патриархом Московским и всея Руси. О пристрастии Федора Никитича к охоте, и притом охоте в старом русском вкусе – с ловчими птицами и собаками, – свидетельствует документ 1605 года, осведомляющий нас о том, как невольный пострижник и затворник снова стал вспоминать «про мирское житье, про птицы ловчия и про собаки, как он в мире жил»161.

Недаром вспоминалось иноку Филарету его «мирское житие». Во время царствования Федора Ивановича старший из его двоюродных братьев наслаждался большим счастьем, выпавшим ему на долю. Он был женат на Ксении Ивановне Шестовой, происходившей от хорошей, хотя и сильно уступавшей Романовым-Юрьевым в знатности московской фамилии, которая была в родственных связях с Салтыковыми. Отец ее владел вотчинами в Костромском крае, и некоторые из них, например знаменитое Домнино, пошли в приданое за его дочерью. От брака с Ксенией Ивановной боярин Федор Никитич имел несколько детей. Большинство из них умерли в младенчестве^162. В живых остались лишь дочь Татьяна и сын Михаил. Он был, по-видимому, младшим в семье, родился двенадцатого июля 1596 года^163. Не знаем, как протекли первые годы будущего великого государя и царя всея Руси. Сохранилось до нашего времени лишь несколько предметов, которые предание присваивает ребенку Михаилу Федоровичу: колыбелька, стулик, рукавички, туфельки, игрушечки. Одно можно сказать с уверенностью: нежный отец окружал своих детей любовью, ласками и заботами. «Малые де мои детки, – с глубокой горестью говорил впоследствии ссыльный инок Филарет, – маленыш де бедные осталися; кому де их кормить и поить? таково де ли им будет ныне, каково им при мне было?». Из этих слов ясно видно, как хорошо жилось малютке Михаилу Федоровичу до опалы и пострижения его родителей.

В будущем младшего сына боярина Федора Никитича ожидали и тяжкие невзгоды, и великая будущность: ему предназначено было стать основателем могущественной, ныне царствующей династии. Но это произошло в 1613 году, а до того и ребенку Михаилу Федоровичу, и всей Руси пришлось пережить страшные бедствия. Младенцу Михаилу предстояли нежданная разлука с родителями и ссылка из Москвы, его родине – потрясения самозванщины и колебание государственного строя, «разруха» и «лихолетье». Для ясного уразумения последующей судьбы Романовых и обстоятельств избрания Михаила Федоровича царем всея Руси мы вынуждены будем по временам обращаться к истории Смуты конца XVI – начала XVII века.

II

Смутное время в Московском государстве совпало с прекращением династии Ивана Калиты и часто ставится в связь с этим событием. Последний по времени взгляд подобного рода принадлежит такому высокоавторитетному исследователю нашей старины, как недавно скончавшийся В. О. Ключевский. В третьей части своего курса русской истории знаменитый ученый высказывает следующее мнение. В Московской Руси у народа был крепок взгляд на государство как на вотчину государя. Поэтому немыслимы были и восстания против царя, – полного хозяина в своей земле. Вследствие такого вотчинного взгляда недовольные положением дела в государстве бежали из него; «брели розно», но не думали бунтовать против верховной власти. Подобное положение вещей, чрезвычайно выгодное для монархической идеи, в то же время имело одно определенное и пагубное для государства последствие: население Московской Руси не могло усвоить себе идеи выборного царя. Вот почему все выборные государи дорожили фиктивным или реальным родством с угасшей династией. Вот почему стала столь опасной и нашла столько подражателей идея самозванчества. Вот почему и «Смута прекратилась только тогда, когда удалось найти царя, которого можно было связать родством, хотя и непрямым, с угасшей династией: царь Михаил утвердился на престоле не столько потому, что был земским всенародным избранником, сколько потому, что доводился племянником последнему царю прежней династии»164. Несомненно, взгляд на государство как на вотчину существовал в Древней Руси, и несомненно, как мы будем иметь случай говорить об этом ниже, он сыграл большую роль при избрании Михаила Федоровича. Однако успех идеи самозванчества, с которого и началась Смута, и самое зарождение этой идеи объясняются не только взглядом на государя как на вотчинника, но и другими обстоятельствами; их-то и упустил в данном случае из виду Ключевский. Дело в том, что представление о государе стояло необыкновенно высоко в древнерусском сознании. Государь, как помазанник Божий, «властию достоинства приличен есть Богу»; этот взгляд, выраженный в подобной форме московскими книжниками святым Иосифом Волоцким и другими, отразился и в народной поговорке: «Ведают Бог да великий государь». Сочетаясь с представлением о том, что Бог, желая наградить людей, посылает им доброго царя, а для кары – злого, подобное отношение к личности и власти царя делало восстание против него почти невозможным. Но если нельзя восстать против законного государя, то можно воспротивиться узурпатору. И таким образом, самозванчество является знаменем, под прикрытием которого мыслимо народное движение в случае глубокого недовольства народа положением дел в государстве, и незыблемости монархической идеи. Правда, Лжедмитрий появился в связи с до сих пор невыясненной вполне смертью царевича Дмитрия Углицкого. Однако тот же Ключевский, не довольствуясь выставленной им причиной Смуты, указывает и другие.

Эти и другие причины лучше всего выяснены в труде С. Ф. Платонова «Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII веков». Пользуясь работами своих предшественников, в том числе и В. О. Ключевского, и своими пристальными наблюдениями над русской жизнью в названный период, Платонов мастерски рисует нам причины возникновения Смутного времени. Проследим вкратце результаты изысканий названного исследователя^165.

Сказочно быстрый рост Московского государства, занявшего в каких-нибудь 250–300 лет ВосточноЕвропейскую равнину и перевалившего к моменту смерти Федора Ивановича через Камень (Уральский хребет) в Азию, не мог не иметь теневых сторон, и даже весьма значительных. К таким сторонам приходится отнести два противоречия русской жизни в XVI веке, с неизбежностью вытекавшие из условий создания Московского государства. Первое из них, политическое, выражалось в том, что одним и тем же историческим процессом собирания удельных княжеств около Москвы в государстве образовалась сильная единоличная власть, стремившаяся к демократическому полновластию, и аристократически настроенная высшая администрация, состоявшая, главным образом, из потомков прежних владетельных князей. Второе противоречие в русской жизни XVI столетия было социальным и состояло в борьбе двух классов общества, служилого и тяглого, между собой. Верховная власть замечала эти противоречия и реагировала на них, в первом случае даже чересчур энергично и нервно. Под влиянием мысли, что класс титулованной знати может оказаться слишком притязательным, Грозный задумал и осуществил свою знаменитую опричнину. Благодаря ей он, отобрав «княженецкия» вотчины на государев обиход и испоместив «княжат» на окраинах государства, а их прежние земли роздав гораздо более многочисленным и беспритязательным опричникам, достиг весьма важных результатов: подорвал в корне значение старой знати и демократизировал в довольно высокой степени землевладение.

Убиение царевича Дмитрия в Угличе 15 мая 1591 года

Однако старая знать не была окончательно подавлена, и уцелевшие представители ее в свое время показали, как живучи традиции «княжат». Притом, проводя в жизнь хорошо намеченную и задуманную реформу, Иван затемнил и исказил ее смысл своими жестокостями и насилиями, да и опричники его были в высшей степени своевольны и притесняли население без всякого удержу. А необходимая для государства демократизация землевладения влекла за собой ломку богатых и хорошо налаженных хозяйств; это, в свою очередь, отражалось на экономических устоях страны и обостряло еще более и без того острую социальную вражду крестьян и помещиков. Последние, все более и более нуждаясь в рабочих руках, всячески старались закрепостить крестьянскую массу, которая, со своей стороны, пыталась так или иначе сбросить с себя тяжелое ярмо: «брела розно», уходила на окраины государства и толпами бежала за рубеж, в дикое поле, где и пополняла собой ряды вольного казачества. В этой борьбе московское правительство, особенно нуждавшееся в служилом классе, или было пассивным зрителем, или приходило на помощь помещикам. Такая политика озлобляла крестьянство и подготавливала участие крестьянской массы в Смуте. Кроме того, и служилый класс, главным образом его низшие слои, далеко не был доволен своим положением: служебные и экономические условия, в которых он жил, были отнюдь не блестящи. Неудачи ливонской войны еще более расшатали хозяйственный уклад государства и приблизили Смуту. Недоставало лишь повода к ее открытому проявлению, и прекращение династии Калиты дало в этом направлении необходимый толчок.

Нетрудно заметить, что данная теория расходится с мнением В. О. Ключевского в очень существенном пункте. Она считает прекращение династии Калиты лишь поводом к Смуте, а центр тяжести вопроса переносит на выяснение социально-экономических отношений, приведших государство к тяжелым внутренним потрясениям. Что эти отношения были одной из важнейших причин Смуты, не отрицается и Ключевским. Вероятно, и он правильно оценил тот факт, что Смута не привилась на севере и северо-востоке государства, где не было социальной розни^166. Поэтому смело можно утверждать, что без указанных причин Смута не возникла бы. Вотчинный уклад государства, взгляд на царя как на вотчинника не помешали бы брату царицы и естественной наследницы царствия Борису Годунову утвердиться на престоле и начать собой новую династию Годуновых. Не будь горячих элементов в стране, не вспыхнул бы в ней страшный пожар.

Предвидим возражение против нашей мысли. Оно может состоять в следующем: без внутренних осложнений Смуты бы не было; но ее не было бы и при продолжении династии Калиты; ее возникновению помешали бы взгляд на государство как на вотчину и представление о царе, как заместителе Бога на земле. Конечно, трудно гадать, во что бы выродился наш внутренний кризис, если бы династия Калиты не угасла в 1598 году. Однако возможны были бы два исхода: появление самозванца или изнурение и истощение государства от усиления и размножения в нем разбойничьих шаек. Что первый факт при народном недовольстве положением вещей возможен, показывают хотя бы усиленные народные толки о Петре I как о самозванце; от этих толков – один шаг до появления человека, который мог бы выдать себя за настоящего государя, подмененного самозванцем, и иметь в данных обстоятельствах большой успех. Но не станем углубляться в догадки и предположения о самозванце: симптомы второго из указанных нами возможных исходов кризиса ХVI века были уже налицо до возникновения открытой Смуты.

Существование многочисленных разбойничьих или полуразбойничьих шаек в Древней Руси – факт настолько общеизвестный, что не нуждается в детальных указаниях. Вспомним хотя бы и то, что сам славный покоритель Сибири Ермак Тимофеевич совершил до своего подвига ряд разбойных нападений на купеческие караваны по Волге и т. д. Но к царствованию Бориса Годунова разбойничество приняло ужасающие размеры. По словам наблюдательного Авраамия Палицына, в украйных городах набралось более 20 ООО «сицевых воров»167. Еще более поразительный факт передает Новый летописец. По словам его составителей, «бысть в то же время (то есть в царствование Бориса) умножишася разбойство в земле Рустей», так что «не токмо что по пустым местам проезду не бысть, ино и под Москвою быша разбои велицы». Это «нестроение и кровопролитие» до такой степени встревожили царя, что он «посылаше многижда на них». Посланные отряды встречали упорное сопротивление со стороны разбойников «и ничево им не можаху сотворити». В силу этого разбои усилились еще более: «Воры и досталь православных христиан посецаху и грабяху». Разбойничьи шайки объединялись под предводительством «старейшины в разбойникех, некоего Хлопа. Дерзкие разбои заставили царя Бориса, который, «слышав, яко ничто им не зделати, прискорьбен бысть зело» и поднял в Боярской думе вопрос об искоренении зла. «Бояре же придумаша на разбойников послати со многою ратью воевод». Тогда царь отправил против Хлопа и его шаек «окольничево своево Ивана Федоровича Басманова, а с ним многую рать». Встреча царских войск с разбойниками произошла под Москвой. Загорелся смертельный бой, в котором Басманов был убит, а его войско с величайшими усилиями победило разбойников и «многих их побиша: живи бо в руки не давашася». Хлоп, или Хлопко, весь израненный, был взят живым, схвачены были и многие люди из его шаек, «а иные уйдоша на украйну и тамо их всех воров поимаша и всех повелеша перевешать».

Дерзость и многочисленность шаек Хлопа, их ожесточенность и отчаянная смелость показывают, думается нам, с достаточной ясностью, какие зловещие признаки грядущей социальной разрухи обнаружились на Руси независимо от самозванщины. Но к концу царствования Федора эти симптомы не были еще очень заметны: не забудем, что и при царе Борисе первые годы были вполне спокойными. Как говорит один из умных современников Смуты, «двулетному же времяни прешедшу» по воцарении Годунова «и всеми благинями Росия цветяше». И другой из выдающихся очевидцев-бытописателей Смутной эпохи отмечает «доброцветущую его (то есть Бориса) царства красоту». Нужен был страшный голод, постигший Русь в 1601 и следующих годах, и сопряженные с ним ужасные бедствия, чтобы социальное нестроение проявилось в столь резкой форме.

Таким образом, момент прекращения старой династии прошел совершенно спокойно; это дало повод к справедливому замечанию С. Ф. Платонова, «что и в безгосударное время Москва могла быть крепка дисциплиной».

Порядок, господствовавший в Московском государстве от кончины Федора до избрания на престол Бориса, объясняется тем, что во главе государства и после смерти царя по-прежнему оставался «изрядный правитель» его – брат царицы Ирины. Мы не знаем, сделал ли Федор какие-нибудь распоряжения на случай своей кончины. Но, во всяком случае, после смерти царя весь царский «синклит» в присутствии патриарха принес присягу на верность овдовевшей царице, и никто не воспротивился этой присяге. При взгляде на государство как на вотчину государя естественной преемницей Федора была Ирина, любимая при этом за ее добродетельную жизнь. Даже когда Ирина, отказавшаяся от власти, удалилась в монастырь и приняла иночество, на имя инокини царицы Александры – так звалась в монашестве вдова царя Федора – писались официальные донесения, «отписки».

Удаление царицы в монастырь ставило на очередь вопрос о том, кто будет государем на Руси. Для царского «обирания» и был созван в Москве Земский собор обычного в те времена состава. Казалось, единственным бесспорным кандидатом на престол был в данных обстоятельствах шурин скончавшегося царя, брат его вдовы-царицы, и правитель государства. Что касается княжат, которые по родословцу были ближе к угасшей династии и отлично помнили это, то ко дню смерти Федора они не могли выставить своих притязаний. Народ о родстве таких князей с царским домом не думал ввиду захудания многих княжеских фамилий. При этом наиболее видные представители княжья в 1598 году были очень молоды, за исключением Шуйских. А во главе последних стояли «лукавый царедворец» и политический хамелеон Василий Иванович и брат его, бездарный князь Дмитрий, свояк Бориса Федоровича Годунова. Поэтому Шуйские малозаметны в описываемое время. Новому исследователю даже кажется, что названные киязья играли тогда «второстепенную роль знатной годуновской родни» и что известие Нового летописца, будто они «не хотяху» избрания Бориса, является некоторым вымыслом. Не решаемся вполне примкнуть к этому мнению, думаем, что Шуйские под рукой играли в некоторую оппозицию Борису, но тщательно заметали свои следы. Это очень подходило к характеру фамилии, «прошедшей через опричнину Грозного». Таким образом, Годунов, осторожно и умело подготовлявший свое избрание уже за несколько лет до смерти царя Федора после кончины малютки царевны Феодосии, мог не очень беспокоиться о результате совещаний предстоящего Земского собора. Быть может, поэтому Борис, хотя он и огранизовал агитацию в пользу своего избрания, не оказал тем не менее давления на состав самого представительства на соборе. И действительно, Борис Годунов был избран на московский престол.

Однако, по-видимому, это избрание не обошлось без некоторых трений, как это превосходно выяснено в том труде профессора Платонова о Смуте, к которому нам много раз предстоит обращаться. Дело в том, что у Годунова нашлись соперники. Но остановимся на кандидатурах принца Максимилиана Австрийского, князя Мстиславского и Богдана Бельского. Первая, явившаяся плодом измышлений знаменитого дьяка Андрея Щелкалова, интересна лишь как показатель, что идея «выборного царя» зарождалась уже в некоторых, правда, особенно развитых умах русских людей ХVI века. Князь Мстиславский сам устранился от престола, а чаяния и попытки Бельского только подтвердили нам, до чего доходили наглость и дерзость этого выскочки, долгое время бывшего любимцем царя Ивана Грозного^168.

Кроме только что названных кандидатов на царский престол, был, как можно видеть из целого ряда сообщений иностранцев, современников событий 1598 года, сообщений, основанных на русских слухах и вестях, и еще один, самый серьезный благодаря близкому родству с угасшей династией. Это был двоюродный брат покойного государя, старший из Никитичей, боярин Федор Никитич Романов-Юрьев. Выделив из массы баснословий, сплетавшихся в то время, достоверные известия, приходим к нескольким любопытным выводам. Так, можно с уверенностью сказать, что кандидатура Федора Никитича пользовалась известным сочувствием среди московской знати, которая принимала в соображение, насколько род Кошкиных-Захарьиных-Юрьевых-Романовых древнее и знаменитее рода Годуновых. При этом становится ясным, что легенда о том, будто умирающий царь Федор вручил скипетр и корону своему ближайшему родичу Федору Никитичу, сложена была уже в это время и, всего скорее, для целей предвыборной агитации. Тогда же, по-видимому, получил распространение пригодный для избирательной борьбы слух о том, что Борис виноват в смерти царевича Дмитрия. Все же остальные слухи и вести, тогда обращавшиеся в народе и сообщаемые нам иностранными наблюдателями, надо или заподозрить, или, лучше всего, отвергнуть^169.

Во всяком случае, Борис Федорович Годунов восторжествовал над встретившимися на его дороге препятствиями и стал царем всея Руси. Он и его приверженцы постарались всеми способами укрепить положение нового государя и его династии. Прежде всего новоизбранный царь заставил членов собора и всенародное множество долго и слезно просить его принять престол, «учиниться государем», и этим показывал, что он не стремится к верховной власти^170. При этом Борис Годунов со свойственным ему тактом и умом заявлял величайшую готовность, «где будет» его «работа всему православному крестьянству пригодится за святыя Божия церкви и государства Московскаго за едину пядь земли и за все православное крестьянство и за сущих младенцев», «кровь свою излияти и голову положити»171. И только неоднократные моления принудили Бориса дать свое согласие и стать царем. Затем в документах, составленных по случаю царского избрания, тщательно выставлены все причины, почему выбор пал на Бориса и почему этому выбору нельзя противиться^172. Указано и на то, что Борис – «родич по свойству» угасшей династии, и на то, что на нем почиет благословение двух последних царей ее. В одном документе говорится, что Иван Грозный «приказал» Борису царство в случае смерти царя Федора. В другом сказано, будто Иван IV, при дворе которого, находясь в непосредственном приближении к царской особе, Борис «от премудраго его царьскаго разума царственным чином и достоянию навык», очень любил Годунова и считал его своим сыном. Перед своей смертью Грозный поручил любимому «родичу» соблюдать «от всяких золъ» царя Федора и царицу Ирину, что Борис свято выполнил.

Приводя постоянно мысли о близости «царского родича и шурина» к угасшей династии и к делам правления, указанные документы и обосновывают ими избрание Годунова на престол, прибавляя при этом, что никто не может противиться подобному избранию, так как «глас народа – глас Божий». Для большего подтверждения правильности избрания Бориса, так как тогда можно было сказать, что «царский корень пресекся», документы указывают исторические прецеденты подобного рода. Наконец, опасаясь, «яко да не рекут неции: отлучимся от них, понеже царя сами суть поставили», собор грозит таким людям. «Да не будет то, да не отлучаются, – читаем мы в соборном определении, – таково бо слово аще кто речет, неразумен есть и проклят».

Казалось, ничего не было забыто, чтобы укрепить на престоле новую династию. Притом избранный царь был, бесспорно, очень умен и обладал громадными дарованиями правителя. Тем не менее призрак социальной и политической катастрофы уже надвигался неотвратимо на Русь, и тень воскресшего царевича Дмитрия уже витала над Русской землей. Мы вполне разделяем мнение С. Ф. Платонова о темном углицком деле и давно уже высказались в том смысле, что «Борис является в нем подозреваемым на основании самых шатких и сомнительных улик»173. Но тот кризис, с которым не был в силах справиться даже Борис, погубил его семью. Однако до своей гибели Годуновы ревниво охраняли свою власть от действительных, мнимых или возможных на нее покушений и посягательств. Нельзя их, и в частности царя Бориса, за это чрезмерно винить. Он знал, что против него зреет какое-то движение, знал, что избрание его встретилось с оппозицией и не было столь единодушным, как это представляли официальные документы, и, вполне понятно, чрезвычайно нервничал и всюду склонен был подозревать измену. Это, конечно, не было признаком того «мелкодушия», о котором говорил покойный С. М. Соловьев^174. Это было естественным последствием той тяжелой обстановки, в которой пришлось действовать царю Борису. Она-то и делала его таким подозрительным человеком. Жертвой раздражительной подозрительности нового государя стали и прежние его друзья по «завещательному завету» – Никитичи.

III

По своем воцарении Борис Годунов ничем не выразил неудовольствия Романовыми, которое легко могло явиться последствием толков о кандидатуре Федора Никитича и вероятных шагах этого боярина к достижению престола во время избирательного периода. Новоизбранный царь даже пожаловал в 1598–1599 годах боярский сан Александру Никитичу и окольничество его брату Михаилу Никитичу. Вдруг в конце 1600 – начале 1601 года Никитичей и их ближайших родных постигла страшная беда. Они были обвинены в попытке достичь престола «ведовством и корением» и подвергнуты тяжким наказаниям. Дело это до сих пор представляется весьма загадочным и темным и вряд ли когда-нибудь будет выяснено с желательной полнотой за недостатком данных. По рассказу Нового летописца, составленного в царствование Михаила Федоровича при патриархе Филарете и не без его влияния^175, причина возникновения преследования Никитичей и их родни и ход следствия и суда над ними представляются в таком виде. Царь Борис, приказавший некогда умертвить царевича Дмитрия, чтобы тем извести царский корень, по смерти царя Федора замыслил «царское последнее сродствие известь: братия бо царя Феодора Ивановича Федор Никитич з братьею, а сродствие бысть ближнее царица Анастасия Романовна да Микита Романович от единаго отца и матери; от царицы Настасии Романовны царь Феодор Иванович, от Никиты Романовича Феодор Никитич з братьею». Чтобы достигнуть своей цели, Годунов «многих научаше людей их на них доводити». «По тем доводам» у Романовых брали многих верных их людей «и пыташе их разными пытками». «Они же отнюдь на государей своих ничево не говоряху, терпяху за них в правде, что не ведая за государи своими ничево». Наконец, нашелся предатель. Это был «окаянный» Второй Бартенев, казначей Александра Никитича^176. Он явился к Семену Годунову и возвести ему: «Что царь повелит зделать над государи моими, то и сотворю». О Бартеневе было доложено царю, и тот «ему повеле сказати многое свое жалование». «Семен же, умысля со Вторым и наклаша всяково корения в мешки», которые Бартенев подложил в казну своего боярина. Затем этот предатель «прииде доводить на государя своего и про то корение извести». По доносу Бартенева произвели в доме Александра Никитича обыск, «те мешки взяша, иново ничего не искаху: ведаху, бо что у них в дому ничего неправеднаго нет».

За обыском последовал допрос Федора Никитича «з братьею». «Они же приидоша яко агнецы непорочны к заколению», возлагая упование на Бога и ничего не боясь, так как «не ведаху в себе никакие вины и неправды. Бояре же многие на них, аки зверие пыхаху и кричаху», чем лишали Никитичей возможности «отвещевати от такова многонароднаго шуму». Тогда последовали арест заподозренных и пытка как их, так и людей их, «раб и рабынь». От последних всеми мерами добивались, «чтобы они что на государей своих молвили». Однако те были тверды и «помираху многия на пытках, государей своих не оклеветаху». Наконец, царь Борис решил участь Романовых и их близких. Федор Никитич, его жена и теща были сосланы в разные отдаленные места и пострижены, остальных послали в дальнюю и суровую ссылку. О бедствиях заточенных бояр Романовых и смерти некоторых из них, насильственной и последовавшей якобы по приказу Бориса, речь пойдет ниже. Теперь же отметим, что Новый летописец рассказывает, будто «окаяннии люди доводтчики все перепропаша: друг друга изрезаша, а иные по дорогам побиени быша; все окаяннии без покаяния помроша за свое окаянство и неправедные дела и не за повинную кровь»177.

Таково повествование Нового летописца. В нем мы находим наряду с определенной тенденцией выставить Бориса с самой черной стороны, а Никитичей в роли не только невинных, но и сознательно погубленных своим злым врагом жертв, ряд умолчаний об очень существенных сторонах дела и некоторое самопротиворечие. Так и не выяснено, какую роль придали Годуновы «всякому коренью», почему пострадали все Никитичи и их родня, если «коренье» найдено было только у одного Александра, почему, наконец, особая кара постигла именно Федора Никитича с женой и тещей, тем более что, за исключением Бартенева, не было в данный момент предателей из многочисленных рабов и рабынь этого боярского рода. Некоторое противоречие, хотя и заглаженное, усматриваем мы в следующих словах летописца: Романовы шли на допрос смело, зная свою невиновность, и ничего не могли сказать в свое оправдание из-за шума допрашивавших бояр. Думаем, что Федор Никитич, человек отнюдь не робкий, не испугался бы шума и не растерялся бы от него до такой степени, а совершенно заглушить его показания криками и не дать ему и его братьям никакой возможности объясниться тоже было бы очень трудно.

Поэтому рассказ Нового летописца надлежит принять с большими оговорками и дополнениями. Так, его тенденция показать, что Борис умышленно искал случая погубить «царское последнее сродствие», не оправдывается при поверке. Годунову ничего не стоило бы, раз он приказал умертвить некоторых из Романовых, предать смерти и остальных. Однако он этого не сделал, а, напротив, вернул впоследствии из ссылки Ивана Никитича и облегчил участь многих из оставшихся в живых его родственников. Также сомнительно и показание Нового летописца о том, что и до обыска у Александра Никитича Годунов поощрял доводы на Романовых со стороны их холопов и приказывал подвергать пытке верных Никитичам людей. Казалось бы, что тогда устраивать комедию с подбрасыванием «кореньев» не было бы особой нужды. Кроме того, сам Федор Никитич рассказывал нечто иное об этом же обстоятельстве. Он говорил приставленному к нему Богдану Воейкову: «Бояре де нам великие недруги, искали де голов наших, а иные де научали на нас говорить людей наших, а я де сам видел то не одиножды». Сопоставляя эти слова со словами Василия Никитича: «…погибли деи мы напрасно к государю в наносе от своей братьи бояр, а они деи на нас наносили не узнав, сами деи они помрут прежде нас», можно прийти к заключению, что не от Бориса исходила инициатива в деле ссылки Никитичей. По крайней мере, они сами этого не думали при Годунове. Иначе они не стали бы пытаться такими речами смягчить царя, который явно стремился к их гибели. Если же Никитичи говорили так без всякого предвзятого намерения, то тем более искренности нужно искать в их речах, тем менее поводов доверять разбираемому нами известию Нового летописца.

Итак, единственный сравнительно подробный и современный рассказ о деле Романовых и их близких полон недомолвок и нелепостей. Других же подобных повествований и вовсе не сохранилось. Придется поэтому прибегнуть к гаданиям и сопоставлениям намеков и отдельных указаний, которые рассеяны кое-где в сказаниях и документах той поры. Подобная работа произведена была уже профессором Платоновым. Поэтому нам прежде всего предстоит обратиться к его выводам, как всегда, и интересным, и поучительным, и, познакомившись с ними, убедиться, в какой мере они представляются нам приемлемыми.

Но до ознакомления со взглядами С. Ф. Платонова на интересующее нас событие нам предстоит выяснить вопрос об одной серии документов, имеющих непосредственное отношение к делу Никитичей. Такое отступление необходимо потому, что этими документами пользовался и С. Ф. Платонов; принуждены были и мы привлекать их уже несколько раз во время предшествующего изложения. Мы разумеем «Дело о ссылке Романовых», хранящееся в Московском главном архиве Министерства иностранных дел и напечатанное Археографической комиссией в количестве тридцати четырех документов под № 38 во II томе Актов исторических^178. К сожалению, это «Дело», представляющее собой ряд черновых «отпусков» из Московского приказа Казанского дворца и подлинных «отписок» на имя государя от приставов, наблюдавших за опальными Никитичами, и других должностных лиц, дошло до нас лишь в виде отрывка, который справедливо охарактеризован его издателями как «перемешанный, растраченный и поврежденный гнилью». При этом издатели говорили, что они издали не все из сохранившихся до нашего времени документов этого «Дела». Они отметили, что в нем находятся «и еще немногие, выпущенные по их неважности» акты. Содержание некоторых таких «выпущенных актов» указано в издании. Так, поместив память Якову Вельяминову о пострижении тещи Федора Никитича, издатель отмечает: «Таковой же отпуск грамоты в Чебоксар, воеводе Ждану Зиновьеву (от третьего июля), писан на листке»179. Подобным же образом за грамотой Ивану Некрасову следует пояснение: «Такая же грамота послана и голове стрелецкому Смирному-Маматову»180. Наконец, после грамоты в Казань воеводе князю Голицыну помещено указание такого рода: «Сюда же относятся отписки: 1) казанских воевод, о проезде князя Черкасского с приставом, двадцать третьего июля; 2) нижегородского воеводы, о приезде их первого июля, и отводе им двора Троицкого Сергиева монастыря (первая получена в Москве двенадцатого июля, а вторая пятнадцатого числа) и 3) отписка (получена в Москве первого августа) нижегородского же воеводы, о том, что Иван Романов с приставом прибыл двадцать пятого июля и поставлен на том же дворе»181.

То обстоятельство, что акты, относящиеся к делу такой важности, не были изданы все, возбудило среди некоторых ученых сомнения и подозрения. Так, в одном из писем покойного академика К. Н. Бестужева-Рюмина к графу С. Д. Шереметеву о Смутном времени встречаемся со следующим замечанием: «В подлиннике ни следственным делом, ни делом Романовых никто, кажется, не пользовался». По крайней мере, мне известно только то, что Н. М. Павлов обратил внимание на дело Романовых и указал, что оно не так ветхо, как можно было бы заключить по точкам издателя.

Замечание Бестужева тонко дает понять, что при исследовании «Дела» в рукописи можно прийти к некоторым немаловажным открытиям. Поэтому мы сочли долгом ознакомиться с подлинником «Дела».

Пересмотр его привел нас к такому выводу: кроме отмеченных издателями в «Деле» есть еще три целых акта и один отрывок, подклеенный к бумаге, иного содержания и сообщающий повеление ссыльным Василию и Ивану Никитичам Романовым жить впредь вместе. Акты, дошедшие до нас в целом виде, содержат в себе: 1) царскую грамоту в Пелым воеводе князю Василию Григорьевичу Долгорукову, 2) царскую грамоту в Нижний Новгород воеводе Юрию Ивановичу Нелединскому от двадцать восьмого июня 1602 года и 3) царскую грамоту тому же воеводе от одиннадцатого июня 1602 года^182.

Анализируя подробно сведения, даваемые этими актами, невольно соглашаемся с издателями «Дела» о неважности пропущенных в изданных комиссией документов. Кроме некоторых небезынтересных подробностей бытового характера, они не дают ничего ценного. Тем не менее мы решили напечатать не помещенные в Актах исторических документы в качестве приложения к настоящему сочинению. Делаем это для того, чтобы дать возможность каждому воочию убедиться в степени «неважности» этих актов для суждения о деле Романовых. Кроме того, оттуда мы извлекаем некоторые, правда очень мелкие, подробности о жизни Ивана Никитича Романова.

После вынужденного обстоятельствами дела отступления обращаемся к интересным наблюдениям С. Ф. Платонова. Рассказав о деле и опале Богдана Бельского, который пострадал одновременно с Романовыми и, как думается профессору Платонову, в тесной связи с ними^183, и познакомив читателей с ходом розыска над Никитичами и их родней^184, названный исследователь высказывает мысль, что «пресловутое» коренье «послужило, очевидно, точкой отправления» к изложенным действиям годуновского правительства. «Невозможно допустить, – продолжает автор «Очерков по истории Смуты», – чтобы одни волшебные корешки, без других улик, послужили достаточным основанием для обвинения целого родственного круга лиц, принадлежавших к высшему слою служилого класса, лиц влиятельных и популярных, связанных узами кровного родства с только что угасшей династией, к которой Борис исповедывал такую благоговейную преданность. Очевидно, что Годунов с его думцами, боярами, доискался чего-то более серьезного, чем корешки». Далее следует замечание, что «одни корешки в казне Александра Никитича не привели бы к царской опале все племя виновного» и что «предметом обвинения служило не простое ведовство». «На то, что Романовы подозревались в более сложном преступлении, намекает, – по мнению С. Ф. Платонова, – и инструкция, данная приставам» их, – «писать государю про тайные государевы дела^185, что проявится от его государевых злодеев и изменников».

После приведенных рассуждений профессор Платонов отмечает известную уже нам вражду, обнаруженную боярами Годунова по поводу дела Романовых к Никитичам, и отказывается видеть в ней «проявление личной злобы и мести против» этой семьи. Естественно поэтому задаться вопросами о причине возникшей враждебности. Только политическая рознь, отвечает исследователь Смуты, могла на романовский круг вооружить бояр другого, в данном случае годуновского, круга. «Люди, связавшие свои успехи с господством Бориса, могли бояться деятельности враждебных Борису или далеких от него бояр, в том числе и братьев Никитичей». «Но чего именно можно было бояться в данное время?» Восстановить народные массы против Бориса было бы очень нелегко, так как популярность Бориса не была еще подорвана… «Но возможна была интрига. Какая?»

Для решения поставленного им себе вопроса С. Ф. Платонов привлекает к делу некоторые «документы, относящиеся к позднейшим годам». Так, в 1605 году правительство Годунова, называя самозванца Гришкой Отрепьевым, прибавляло, что он некогда жил «у Романовых во дворе». Нечто подобное заявлялось официально и при царе Василии Шуйском, когда посольство этого царя утверждало, что Отрепьев «был в холопех у бояр у Никитиных детей Романовича и у князя Бориса Черкасскаго, и заворовавшись, постригся в чернецы». В дополнение к этим правительственным указаниям одно из частных сказаний сообщает такую подробность: «Гришка ко князю Борису Кельбулатовичу (Черкасскому) в его благодатный дом приходил» и от «князя Ивана Борисовича честь приобретал, и тоя ради вины на него царь Борис негодова». И правда, мы знаем, что князь Иван Борисович Черкасский был в числе наиболее заподозренных. При этом по воцарении самозванца он осыпал милостями Никитичей. А первые слухи о появлении Лжедмитрия «народились в Москве как раз в пору розыска о Романовых». На основании всех этих данных профессор Платонов склонен верить, что «Романовы причастны были к делу подготовки самозванца». Но осторожный и вдумчивый исследователь не успокаивается на таком выводе. Он понимает, «что в разбираемом деле далеко не все с такой точки зрения становится ясным». И действительно, ведь Никитичей обвинили не в подготовке самозванца, а в том, что они хотели себе «достать царство». «Возможного из них претендента на царский престол, Федора Никитича, поспешили постричь в монашество и держали в заточении до самой смерти Бориса, а некоторых других виновных, даже того князя Ивана Черкасского, который, по преданию, жаловал Отрепьева, нашли возможным скоро возвратить из ссылки». «Из этого можно заключить, – справедливо думает С. Ф. Платонов, – что обвинение в желании достать царство старшему Романову не было вымыслом, за которым Борис желал скрыть действительное обвинение в подготовке самозванца». Это основательное сомнение заставляет исследователя Смуты назвать все дело о Романовых и начало истории «ложного Дмитрия» таинственным гордиевым узлом, который он не имеет «надежды ни распутать, ни даже разрубить».

Портрет Лжедмитрия I

Не имеем этой надежды и мы. Но все же мы попытаемся выяснить, насколько это возможно, в чем действительно Борис подозревал Романовых и насколько он был прав в своих подозрениях. Что же касается участия Никитичей в подготовке первого самозванца, то здесь, нам представляется, нельзя будет пойти дальше простых догадок без всякой уверенности в их прочности. Конечно, в настоящее время с уверенностью можно сказать, что самозванец был русским человеком по происхождению, писавшим по-польски с русизмами. Можно утверждать далее, что он был плодом боярской интриги и сам знал это^186. Но какие именно бояре выставили его против Бориса: Никитичи или бояре-княжата с Шуйским во главе? Трудно с какой-нибудь вероятностью ответить на это. Правда, Романовы были ославлены Годуновым как «изменники и злодеи», а Шуйские и другие княжата бились против самозванца. Однако Шуйские умели служить всякому режиму, но служить «за страх, а не за совесть», в противность русской поговорке. Они служили в опричнине Грозного и сохраняли в то же время горделивое представление о своем родословном старшинстве перед династией Калиты^187. Они были в полном подчинении у Бориса, «над памятью которого впоследствии они так зло и неблагородно надругались». Наконец, служа самозванцу уже после того, как они открыто агитировали и возбуждали народ против него, Шуйские вели интригу против Лжедмитрия при дворе польского короля Сигизмунда^188. Этим искушенным в хитрости и притворстве лицам ничего не стоило играть двойную, в случае надобности даже тройную политическую игру. И самая поспешность, с какой они повели было агитацию против самозванца, может указывать на то, что и подготовлен он был их руками.

С другой стороны, не оправдывая безусловно Федора Никитича, который в некоторых случаях выказал себя оппортунистом и склонным к интриге человеком и лишь впоследствии возвысился до патриотического подвига, не можем не принять во внимание, что предположения об участии Никитичей в деле подготовки первого самозванца покоятся на основаниях довольно шатких, а иногда и противоречащих, в известной мере, этим предположениям^189.

Прежде всего заметим, что из трех свидетельств, приводимых С. Ф. Платоновым в доказательство близости Отрепьева к Романовым^190, последнее находится в сказании, полном легендарных подробностей, и возникло, весьма вероятно, вследствие знакомства его автора с правительственными сообщениями о Гришке. Первые же два приводят свое указание без всякого сопоставления Романовых с делом самозванца. Особенно характерно, что первое свидетельство находим в грамоте патриарха Иова, верного приверженца царя Бориса. Однако он, упоминая о том, что Гришка, а в мире Юшко, Отрепьев «жил у Романовых во дворе и заворовався от смертной казни постригся в чернецы», не делает никаких указаний на помощь Никитичей самозванцу, а здесь это было бы важно сделать; и если бы у правительства Годунова были в руках какие-нибудь данные, компрометирующие в этом деле Романовых, то, конечно, они были бы приведены здесь для вящей убедительности. Из дальнейшего же содержания грамоты Иова видно, что пребыванию Гришки у Романовых не придавалось того значения, о котором можно было бы думать по первому впечатлению. Патриарх упоминает об Отрепьеве: «Да и у меня Иова патриарха во дворе для книжного писма побыл во дьяконех же». Преданность Иова Годунову вне сомнений. Однако и он некоторое время до известной степени покровительствовал Гришке, конечно, не желая видеть его когда-нибудь на троне московских государей^191. Таким образом, свидетельство грамоты Иова своим умолчанием о роли Никитичей в деле Гришки скорее говорит против участия Романовых в подготовке первого самозванца, чем подтверждает этот факт.

Но если Никитичи непричастны были к делу самозванца^192, то почему он осыпал их милостями? Ответ на подобное недоумение дан нам уже автором хронографа редакции 1617 года. Он вполне правильно объяснил нам это обстоятельство желанием^193 расстриги «к народом во льсти своей показати, иже он есть царский сын, им же и пронаречеся». Действительно, самозванцу надо было осыпать милостями опальных при царе Борисе людей, тем более своих «родственников», вернее говоря, свойственников^194. Таким образом, у нас остается лишь одно указание на причастность Романовых к какому-то государственному преступлению. Это – выражение про «тайные государевы дела, что от них изменников проявится». Но данное выражение могло явиться и результатом того, что и все дело о Романовых принадлежало к числу тайных, так как у царя Бориса – увидим почему – были полные основания избегать его огласки^195.

В чем же обвинялись и подозревались Годуновым Никитичи? Нам кажется, что именно в том, в чем одного из них укорил, по удачному определению С. Ф. Платонова, «простоумный» царский пристав: они хотели, был уверен Борис, «царство достать ведовством и кореньем»196. Что действительно подобное обвинение обращалось тогда в московском обществе, по всей вероятности, со слов приверженцев Годунова, свидетельствует нам Исаак Масса. Рассказывают, повествует нам этот расположенный к Романовым современник Смуты, что жена Федора Никитича «советовалась с братьями своего мужа Иваном и Александром и их родственниками о том, как бы извести царя и весь дом его». «Но это известие неверно, – продолжает Масса, – ибо основывается на ложном свидетельстве, сделанном с целью найти повод к тому, чтобы погубить. Все это, как мы потом узнаем, было сделано по внушению Годуновых»197. Если принять во внимание, что наиболее суровая кара, то есть невольное пострижение, постигла Федора Никитича, его жену и тещу, то придется признать за показанием Массы о сущности обвинения против Романовых и их родни значительную долю вероятности. Тогда и опала всего круга Никитичей становится совершенно ясной и понятной.

Веря словам голландца, современника Смуты, о том, какое обвинение было предъявлено Никитичам, не разделяем мнения этого повествователя, что оно было лишь предлогом погубить Романовых и было «сделано по внушению Годуновых». Напротив, из «Дела о ссылке Романовых» ясно видно, какие опасения внушали Борису уже сосланные и униженные им Никитичи. Во-первых, все братья были разлучены, и лишь впоследствии было сделано послабление на этот счет. Во-вторых, они были отданы под самый строгий надзор, который преследовал одну цель: не допустить сношений сосланных с внешним миром или между собой. Для этого на месте ссылки надо было поселить на особом огороженном дворе, «чтобы от церкви и отъ Съезжей избы и от жилецких дворов подале» и чтобы «дороги мимо двор прохожия не было», и зорко следить, чтобы никто к сосланному или «к детине» его «не подходил, и не разговаривал с ним ни о чем, и письма какого не поднес, и не сходился с ним никто»; «а кто учнет подходить» к сосланному «или к человеку его, или какое письмо принесут, или учнут ссылаться с ним братья его или иные какие люди, и… тех людей имая присылать ко государю»198. Также зорко наблюдали и за постриженными Федором Никитичем и его тещей^199.

Итак, Борис Годунов не сомневался в существовании преступных замыслов семьи Романовых. Посмотрим, насколько правильна была его уверенность и чем она обосновывалась. Думаем, что ход рассуждений Бориса был таков: Федор Никитич претендовал на престол. Связанные узами кровного родства с угасшим царственным домом Романовы имели не меньшие, если не большие права начать собой новую династию, чем Годунов – свойственник бывшей династии. Борис взял верх над остальными кандидатами благодаря тому, что он, как брат царицы Ирины, которой присягнули думные люди, был в данный момент ближайшим наследником династии, притом он был искусным правителем государства и привычной властью в нем. Но если бы стали считаться не с Ириной, а с царем Федором, Никитичи получили бы перевес над Годуновым. Все это царь Борис учитывал. Вот почему он не мог не относиться с некоторой предвзятой подозрительностью к Романовым. Следствием этой подозрительности мог явиться некоторый надзор за Никитичами и их родственниками.

При таком настроении Годунов не мог не дать полной веры доносу доверенного холопа Романовых – Второго Бартенева, подтвержденным нахождением в казне у Александра Никитича мешков «с кореньем». Что это было за «коренье» и как оно попало в казну к одному из Романовых? – вопрос темный и едва ли не праздный. Новый летописец и другие враждебные Годунову свидетельства утверждают, что мешки были подброшены по наущению Годуновых, и в особенности самого царя. Но мы видели, что Борис был непритворно встревожен делом Романовых: ясно, что он был непричастен к эпизоду «с кореньями». Остается предположить, что или сам Бартенев, желая выслужиться, подложил злосчастные «мешки» в казну своего «государя», или что «коренье» действительно принадлежало Александру Никитичу. Однако и последнее предположение не говорит ничего против Романовых: оно, в случае его правдивости, покажет только, что и Никитичи были так же суеверны, как большинство людей того времени, и верили в силу всяких трав и т. п.200 Но что это «коренье» держали они с колдовскими или с еще более преступными целями, это нисколько не доказуемо. Напротив, вся прежняя жизнь Никитичей говорит против возможности приписать им подобные помыслы. При этом, находясь в некотором отдалении от царского двора, каким способом могли они надеяться успеть в приписывавшихся им царем Борисом замыслах? А Никитичи были люди умные и рассудительные.

Однако Годунов взглянул на дело иначе. «Коренье» явилось в его глазах важной уликой. За ней последовали допрос заподозренных, пытки некоторых из них и многих из их холопов. В результате и явилось обвинение, приводимое Исааком Массой. Мы не верим, как не верил и он, правильности этого обвинения, но не думаем, что оно явилось результатом ухищрений царя Бориса и его родни. Нам лично дело представляется в таком виде. Романовы, а в особенности Шестовы, не вполне примирились с воцарением Бориса и позволяли себе в разговорах высказывать в родственном кругу недовольство на исход «царскаго обирания», выставлять свои несомненные права на престол, выражать надежду на лучшее будущее и т. д. Разговоры были подхвачены и с искажениями и преувеличениями переданы Годунову. Отсюда и началась царская опала. Притом, боясь популярности Никитичей, Годунов, по-видимому, старался не разглашать этого дела. Последнее обстоятельство, конечно, служило ему скорее во вред, чем на пользу.

Держась таковой точки зрения, мы не можем, повторим еще раз, строго винить царя Бориса. Но не можем не сказать, что Никитичи пострадали или почти безвинно, или, во всяком случае, незаслуженно тяжко. Их вина не доказана; вероятно, не считалась вполне доказанной и тогда^201; и тем не менее они были лишены всего – богатства, почестей, свободы, радостей семейной жизни и отправлены в тяжелую ссылку, из которой многие из них и не вернулись, найдя в ней безвременную и горестную кончину. Страдания несчастных родственников угасшей династии в ссылке и составят теперь предмет нашего изложения, причем главное внимание наше, естественно, должно сосредоточиться на описании судьбы Федора Никитича (Филарета) и его младших братьев.

Как мы уже отметили, Романовых и их родню не только отправили в суровую ссылку, их и постарались разметать по разным местам. Федор Никитич был сослан в Антониев-Сийский монастырь, где и пострижен под именем Филарета. Невольное пострижение было уделом и «семьи» (то есть жены) Федора Никитича, Ксении Ивановны. Сосланную в Заонежские погосты на Белоозере и посаженную там в заточение, ее постригли под именем Марфы. Участь зятя и дочери разделила теща Федора Никитича, Мария Шестова, постриженная в городе Чебоксары, в Никольском девичьем монастыре. Дети Федора Никитича, Татьяна и малютка Михаил – будущий царь, с семейством Александра Никитича и теткой, княгиней Черкасской, были сосланы в Белозерск, где и томились в заключении. Остальных Романовых сослали: Александра Никитича – «к Стюденному морю к Усолью рекомая Луда», Михаила Никитича – в Пермь Великую, где ему повелено было «зделать тюрму от града семь поприщ», Василия Никитича – в Яранск, а Ивана Никитича – в Пелым. Князей Черкасских, Сицких и других родственников Романовых разослали по дальним городам^202.

Ужасы ссылки и связанные с ней лишения, душевные страдания, грубое обращение усердных не по разуму приставов надломили крепкую натуру Никитичей и троих из них скоро свели в могилу. Предание, исходившее и от самих Романовых, обвинило в смерти Александра, Михаила и Василия Никитичей самого Бориса. Так, Новый летописец категорически утверждал, что «по повелению» Годунова пристав «удушил» Александра Никитича. Масса передает про смерть этого несчастного боярина следующий маловероятный рассказ: «Александра же, к которому Борис уже давно питал ненависть, увезли с маленьким сыном на Белоозеро. Здесь их томили в горячей бане. Ребенка спасло Божественное Провидение; он заполз в угол, где мог свободно дышать через маленькую щель, и остался жив: люди, взявшие его к себе, сберегли его»203. Михаил Никитич, сосланный в Ныробскую волость (Чердынского уезда) Пермского края, тоже погиб в темнище, сделанной для него по повелению Бориса Годунова. Узник томился в ней около года. Затем его «там удавиша и погребен бысть там в пусте месте, над гробом же его выросли два древа, именуемыя кедр: едино древо в головах, другое в ногах». К этому краткому, но выразительному повествованию Нового летописца позднейшее предание, записанное Берхом и сообщенное им Карамзину, прибавляет ряд любопытных подробностей. Михаила Никитича привезли в Ныробу зимой 1601 года. Кроме пристава были при нем еще шесть сторожей. «В то время, как они копали для него землянку, Романов, вышедши из саней, обеими руками схватил их и кинул в сторону шагов на десять. В землянке его были маленькая печь и отверстие для света. Ему давали только хлеб с водой. Ныробцы научили детей своих носить в дудочках квас, масло и прочее: как будто играя у землянки, они впускали в оную дудочки и питали его. Пристав увидел то и послал в Москву шесть человек из ныробцев, как людей злонамерных: возвратились двое, уже в царствование Шуйского, другие умерли в пытках». По преданию, «сторожи, ведя жизнь скучную, уморили сего несчастного. Землянка весьма темна и сыра, – продолжает Карамзин и прибавляет: Михаил Никитич был высок ростом, дороден и силач. Железа его хранятся в церкви: плечные, или так называемый стул, весом в тридцать девять фунтов, ручные в 12, кандалы или нижние (вероятно, ножные?) в 19, замок в 10 фунтов»204.

Из приведенного предания видно, что Михаил Никитич содержался в землянке и в цепях на хлебе и воде. Не отрицаем сообщаемых фактов, но не думаем, чтобы это было сделано по повелению царя Бориса. Правда, до нас не дошло распоряжений, отданных Годуновым относительно Александра и Михаила Никитичей. Но из «Дела о ссылке Романовых» узнаем, как было предписано содержать остальных Никитичей и все ли выполнялось приставами в точности. Так, сохранилась «память» от первого июня 1601 года стрелецкому сотнику Ивану Некрасову, назначенному надзирать за ссыльным Василием Никитичем. Благодаря этой «памяти» нам становится известно, что «Василию» было позволено взять с собой своего «детину». В дороге Некрасов должен был тщательно наблюдать, чтобы его поднадзорный «с дороги не утек и лиха никотораго над собою не учинил». Приставу вменялось в обязанность уже известное нам наблюдение над тем, чтобы не допускать сношений Василия Никитича ни с кем; если бы при этом оказалось нужным подвергнуть пытке того, кого заподозрят в подобных сношениях, то и перед этим Некрасов не должен был останавливаться. По приезде в Яранск поселиться надо было, как мы это знаем, по возможности далеко от центра городской жизни. Это следовало сделать для облегчения надзора, который должен был оставаться неослабным. В «памяти» определено было и количество пищи, которое надлежало ежедневно отпускать Василию Никитичу «с человеком»: «…по колачу, да по два хлеба денежным, да в мясные дни по две части говядины, да по части баранины, а в рыбные дни по два блюда рыбы, какова где случится, да квас житной». На покупку «корма» была выдана в распоряжение Некрасова известная сумма, по тому времени значительная – «сто рублев денег». Приставу вменялось в обязанность, как это уже и было отмечено выше, доносить в Москву все то, что «Василий учнет с ним разговаривать»205.

Вскоре, уже девятого августа того же 1601 года, было приказано перевести Василия Никитича в Пелым. Здесь ему предстояло поселиться вместе с Иваном Никитичем под наблюдением стрелецкого головы Смирного-Маматова. Так звали пристава младшего из братьев Романовых. Некрасов должен был сдать своего поднадзорного человека и кормовые его деньги Маматову, а также, взяв у него отписку на имя царя, ехать в Москву и явиться в приказ^206, куда он уже отправил донесение о прибытии в Яранск. Из этого донесения мы узнаем, что Василий Никитич поехал в ссылку один, так как пристав «у него во дворе никакого детины не застал». Дорогой «государев злодей и изменник» «ничего не розговаривал» с Некрасовым; «толко едучи, украл он» у своего пристава «на Волге чепной ключь да и в воду кинул, чтобы» тот «его не ковал»; «и хотел у меня утечь. и я, холоп твой, – пишет царю Некрасов, – и другой ключь прибрал, и на него чепь и железа, за его воровство положил».

В Пелым Василий Никитич был привезен двадцатого ноября 1601 года. Некрасов поехал в Москву, где ожидал его строгий допрос^207. Дело в том, что в отписке Маматова находились сведения о крайне бедственном состоянии Василия Никитича. «И я холоп твой, у Ивана у Некрасова, – доносил Борису Годунову стрелецкий голова, – взял твоего государева изменника Василия Романова больна, только чуть жива, на чепи и кормовыя денги девяносто рублев десять алтын две деньги^208, и посадил его с братом с его, с Иваном Романовым в одну избу». Отписку эту Некрасов подал в приказ первого января 1602 года, а десятого ему был учинен допрос Семеном Николаевичем Годуновым и дьяком Вылузгиным: «…по государеву наказу велено ему везти Василия Романова, а ковати его не велено, и он, Иван, почему так воровал, мимо государева наказу вел его скована и на чепи, и отдал его толко чем жива Смирному Маматову?». Некрасов на допросе старался всячески выгородить себя. Он сослался на то, что и Маматов повез Ивана Никитича скованным; потому-то и Некрасов Василия Никитича, «посадя в телегу, повез с Москвы, сковав для того, чтоб он с дороги не утек». Когда затем они со своим поднадзорным проехали Чебоксары, тогда пристав попробовал расковать Василия Никитича. Тот, воспользовавшись этим, «украл ключь замочный, чтобы его не ковали», и снова был скован^209. Таким образом, они прибыли в Яранск, где прожили шесть недель, и по царскому приказу отправились в Сибирь. На дороге Некрасов вступил в любопытный разговор с Василием Никитичем: «Кому деи Божыим милосердием, и постом, и молитвою, и милостынею Бог дал царьство, а вы деи злодеи изменники хотели достать царьство ведовством и кореньем». На такой вызов пристава Василий Никитич «учел говорити подсмехая: свята деи та милостина, что мечут по улицам; добро та деи милостина, дати десною рукою, а шуйца бы не слыхала».

Дорога была трудная. Пришлось идти пешком. Василий Никитич шел «прост»; но к ночи «чепь на него» клали, боясь побега. После Верхотурья несчастный ссыльный разболелся, «и он Иван вез его в санях простого; а как ему полегчело, и он на него опять чепь клал». В Пелыме Некрасов сдал Василия Никитича Маматову, который посадил Василия, не снимая с него цепей, в одну избу с Иваном Никитичем, тоже скованным. В конце своих показаний Некрасов винился перед государем в том, «что он Василий ковал мимо государева указу, блюдяся от него побегу».

Допрос бывшего пристава Василия Никитича показывает нам, что он и его товарищи усердствовали не в меру и позволяли себе нарушение царского указа. Не знаем, к сожалению, какие последствия это имело для Некрасова. Но Маматову за такое отступление от царской инструкции, правда, мотивированное желанием лучше устеречь ссыльных Никитичей, было сделано замечание: «…и вы (то есть Маматов и Некрасов) то сделали мимо нашего указу». Имел допрос Некрасова и реальное последствие. Наряду с замечаниями в грамоте от пятнадцатого января 1602 года Маматову было предписано: «И как к тебе ся наша грамата придет, и ты бы Ивана и Василия расковал». Затем предписывалось иметь за ссыльными братьями неусыпный надзор; «.а корм бы еси им давал, по нашему указу, доволен», – говорилось в конце грамоты.

Царская грамота не застала уже в живых бедного страдальца Василия Никитича. В отписке Маматова, присланной в Москву, сказано: «Взял я, холоп твой. твоего государева изменника Василия Романова, ноября в 20-е число больна, толко чють жива, на чепи, опох с ног; и я, холоп твой, для болезни его, чепь с него снял, и сидел в болезни его у него брат его Иван, да человек их Сенька; и я, холоп твой, ходил к нему, и попа к нему пущал, и преставился февраля 15-е число; и я, холоп твой, похоронил его, и дал по нем трем попам, да диячку, да пономарю, двадцать рублей». Так погиб Василий Никитич, не выдержавший лишений и суровых «желез», самовольно наложенных на него «простоумным» приставом.

И младший из Никитичей, Иван Каша, перенес много бедствий в ссылке, которую разделил с ним сообразно приказу Годунова «человек» его Семен Натирка^210. По словам Нового летописца, Ивана Никитича «моряху голодом. Бог же видя ево правду и душу ево укрепи». Из официальных документов знаем, что «корм» ему было велено «давать доволен». Но насколько исполнялся указ, нельзя сказать ничего определенного. Во всяком случае, известно, что с первого июля и по конец ноября, если и не дольше, Ивана Никитича «мимо» царского «указа» держали скованным или прикованным к цепи. Результаты сказались. Маматов, извещая о смерти Василия Никитича, прибавляет: «Иван Романов болен старою болезнию, рукою не владеет на ногу маленко приступает»211.

Неизвестно, долго ли бы вынес больной Иван Никитич суровую жизнь в Сибири, но в скором времени тяжесть ссылки ему была облегчена. Узнав о смерти Василия Никитича и о болезни Ивана Никитича, царь Борис грамотой от двадцать восьмого марта 1602 года приказал Маматову перевести больного на житье в Уфу. Наказ этот повторял о необходимости «великого береженья» и наблюдения над Иваном Никитичем, но в кормлении произошло улучшение: приказано было давать «по три блюда мяса» или рыбы вместо прежних двух^212.

За первым облегчением последовало вскоре и другое, более существенное: двадцать восьмого мая 1602 года Ивану Никитичу Романову было повелено вместе с племянником, князем Иваном Борисовичем

Черкасским, быть «на службе» в Нижнем Новгороде. Правда, надзор оставался по-прежнему строгим, но менял свой характер. Улучшен был и корм: приказано было давать по шесть частей рыбы, а в мясные дни – «по три части говядины и по три части баранины». Мало-помалу дали разрешение и на питье напитков: вместо прежнего «житного кваса» разрешено было давать пиво и мед. Между тем в мае Иван Никитич разболелся «старою своей черною болезнию, рукою и ногою не владеет и язык ся отнял, лежит при конце». Больного уже причастили, но он оправился; в болезни за ним ухаживал человек его, Семен Иванов по прозвищу Натирка. Несколько оправившись, Иван Никитич был отвезен в Нижний, куда прибыл двадцать пятого июля 1602 года, а в сентябре того же года был вызван с князем Черкасским в Москву. В столицу прощенные опальные вернулись в конце ноября 1602 года^213. Полагают, что их участь была облегчена благодаря предстательству Ирины Никитичны Годуновой, супруги одного из родственников царя Бориса и дочери Никиты Романовича. Думаем, что здесь сыграла роль и смерть злосчастного страдальца Василия Никитича, а быть может, и его не менее несчастных старших братьев^214.

Около этого же времени была облегчена участь и княгини Черкасской, сестры Ивана Никитича, и ее «товарищей», в числе которых были и дети Федора Никитича. Всем им пятого сентября 1602 года дозволено было ехать в родовую вотчину Романовых, село Клины. Из документов выясняется, что не всегда потребности сосланных удовлетворялись приставленным к ним Давидом Жеребцовым, небезызвестным воеводой Смутного времени. Так, молока и яиц этот пристав выдавал «не от велика»; таким образом, быть может, и будущий царь всея Руси испытывал в нежном детстве большие лишения. Борис Годунов, получив подобного рода донесение, разгневался на Жеребцова и, так как тот оправдывался недостатком кормовых денег, приказал выдать ему немедленно пятьдесят рублей.

Итак, одних из Никитичей и их родственников постигла смерть, прекратившая их бедствия^215. Другие получили облегчение своей участи или даже были возвращены в столицу. Лишь жизнь Федора Никитича, его жены и тещи осталась безотрадной и беспросветной. Ничего не знаем о дальнейшей судьбе в годуновское время матери и бабки будущего царя. Зато имеем интересные сведения о бывшем «великом боярине» Федоре Никитиче, отныне старце Филарете. В Новом летописце про пострижение Федора Никитича сказано кратко, но сильно: «Он же государь, неволею бысть пострижен, да волею и с радостию велиею и чистым сердцем ангельский образ восприя и живяше в монастыре в посте и в молитве». Не сомневаемся, что искренняя вера, которой были крепки наши предки, поддерживала невольного постриженника. Однако как много должен он был перестрадать в ссылке в отдаленном монастыре, под строгим мелочным надзором. Первый красавец и щеголь в Москве, лихой наездник, ловкий и энергичный человек, очень напоминающий нам своего великого правнука, разом лишился семьи, счастья, исключительного положения в стране и очутился в четырех стенах мрачной монастырской кельи. Кругом почти ни одного дружеского лица; только преданный малый, с которым Филарет жил «душа в душу». Да и того скоро отняли у бывшего боярина. Сам Филарет стал говорить, что бельцу неприлично жить в одной келье с чернцом, а надо жить старцу со старцем; пристав догадался, что это была уловка со стороны невольного инока, боявшегося потерять единственного друга, и донес в таком смысле в Москву, прибавив, что из-за малого ничего от Филарета и про Филарета нельзя выведать. Малый на все расспросы отвечал лишь, что его господин скорбит о семье: жене и детях. Мы приводили уже часть этих скорбных жалоб. В них слышится глубина сильного и нежного чувства. «А жена де моя бедная, – горевал Филарет, – наудачу уже жива ли? чает де, она где ближе таково ж де спрячена, где и слух не зайдет; мне де уж что надобно? лихо де на меня жена да дети, как де их помянешь, ино де что рогатиной в сердце толкнет; много де иное они мне мешают; дай Господи слышать, чтоб де их ранее Бог прибрал, и язь бы де тому обрадовался; а чаю де, жена моя и сама рада тому, чтобы им Бог дал смерть, а мне бы де уж не мешали; я бы де стал промышляти одною своею душею; а братья де уж все, дал Бог, на своих ногах».

Пристав Богдан Воейков бесстрастно излагал эти полные сдержанных рыданий думы «старца» Филарета и переходил к интересующему его вопросу надзора: можно ли пускать в монастырь захожих богомольцев и местных жителей? Ввиду того что в ноябре 1602 года невольному иноку дали «повольность» и он захотел «стоять на крылосе», запрос Воейкова имел свое основание. Так взглянули и в Москве, разрешив в ответе Воейкову все его недоумения и вопросы. Наряду с подтверждением, чтобы Филарету ни в чем не было «нужи», были даны следующие приказания: на крылосе «старцу» стоять позволили, но с тем чтобы с ним никто не разговаривал; прохожим людям и местным жителям в церковь впуск был разрешен, но опять-таки под присмотром Воейкова; наконец, как бы удовлетворяя желание невольного инока, приказано было «малого» удалить, а с Филаретом «жить старцу того монастыря, в котором воровства бы не чаять»216. Последнее распоряжение было очень жестоким ударом для опального «старца». Шли годы, престол Бориса колебался, на пороге этого государя стояла уже близкая смерть, а положение инока Филарета оставалось прежним. Но поведение его резко изменилось. Ссылка, лишение свободы и радостей семейной жизни не сломили властной и мощной натуры Филарета, но наложили суровый отпечаток на его характер. Он стал чрезвычайно вспыльчив и раздражителен. Кроме того, как ни был тщателен надзор, а все равно до Филарета доходили вести из внешнего мира. Он слыхал про успехи самозванца, надеялся, что Бориса скоро свергнут с престола, надеялся, быть может, и на облегчение своей участи при перемене режима. И вот в марте 1605 года Воейков вынужден был донести, что «живет де старец не по монастырскому чину; всегда смеется неведомо чему, и говорить про мирское житье… и к старцам жесток». Доносил Воейков, что в ночь на третье февраля Филарет «старца Илинарха лаял, и с посохом к нему прискакивал, и из кельи его выслал вон». Старцы вообще жаловались московскому приставу, что Филарет «лает их и бить хочет», говоря при этом: «Увидят они, каков он вперед будет». Стал отказываться «старец» и от исповеди: быть может, он подозревал духовника в несоблюдении требуемой при этом тайны.

Воейков винил во всех этих нестроениях монастырские порядки, отсутствие городьбы около монастыря, свободный прием всяких прохожих людей и т. д. и добился грозной царской грамоты на имя игумена Антониево-Сийской обители^217. Однако вскоре царя Бориса не стало, а при самозванце Филарет получил и свободу, и почести.

Ссылка Никитичей, тяжкая и незаслуженная, унесла у них много сил и жизней. Но она дала, в свою очередь, и новую популярность этому древнему роду. Он был знаменит своими государственными заслугами, стал близок к царской династии при Анастасии Романовне, сделался еще более дорог народу своими бедствиями и гонением, претерпенными от царя Бориса. Между тем бесспорно, что народная любовь к Никитичам ярко сказалась и двадцать первого февраля 1613 года.

Глава пятая

Митрополит Ростовский и Ярославский Филарет во время Смуты 1605–1610 годов

I

Годунов, согласившись стать царем всея Руси, взял на себя исключительную по трудности задачу. Его громадного ума и великих дарований не хватило все же на ее выполнение, и гибель новой династии стала мало-помалу неотвратимой^218. Бориса поддерживал центр московского общества. Когда против него вооружились верхи и низы народной массы, опора Годунова оказалась неустойчивой, так как средние слои населения Руси не имели еще к тому времени надлежащей сорганизованности. Поэтому-то самозванец и успел в своем безумно дерзком на первый взгляд предприятии. Поддержанный народным неудовольствием, обострившимся под влиянием страшного голода начала 1600-х годов, и умело пущенной в ход легендой о чудесном спасении царевича Дмитрия, Лжедмитрий очень удачно повел борьбу с правительственными войсками. Однако при жизни царя Бориса самозванец не имел полного успеха. Но когда Борис умер и престол занял его сын Федор, очень богато одаренный, однако совершенно неопытный юноша, картина резко изменилась. Смерть старого Годунова последовала тринадцатого апреля 1605 года, а в начале июня того же года Федор Борисович был уже свержен и умерщвлен. Таким образом, Лжедмитрий беспрепятственно мог вступить на трон московских царей.

Щедрые милости ожидали всех опальных царствования Бориса. Осыпаны ими были и Никитичи. Ивану Никитичу было сказано боярство, а Филарет возвращен в Москву и возведен в сан митрополита Ростовского и Ярославского. Есть известие, по которому Филарет сначала отказывался от этого высокого назначения, так что его «тогда едва священным собором умолиша»219. Инокиня Марфа тоже вернулась из ссылки и поселилась вместе с девятилетним сыном Михаилом в Ростове, где они и прожили до 1608 года.

Нет ничего удивительного в том, что самозванец, желая показать себя «прямым царским сыном», жаловал Романовых. Но почему они не обличили Лжедмитрия? Деликатность этого обстоятельства понималась впоследствии Филаретом Никитичем и другими людьми ХVП века, и они старались обойти молчанием историю Романовых при самозванце^220. Немногие памятники Смуты позволили себе заговорить прямо об интересующих нас фактах. Зато они вполне удовлетворительно выяснили нам как источник милостей «ростриги», так и причину молчания Никитичей. О первом мы уже говорили выше. О молчании Никитичей, не обличивших самозванца, хотя и не называя их прямо, повествует позднее «Сказание о царстве Федора Ивановича». Оно отмечает, что «иные страха ради и великия нужды и умолчали до времени»221. И действительно, выступить в первое время царствования самозванца со словами обличения значило обнаружить исключительное геройство и притом почти без всякой надежды на успех. Тем более трудно было ожидать подобного выступления от опальных Никитичей, старший из которых до последних дней царствования Годунова томился в невольном монастырском уединении. Правда, Филарет показал себя впоследствии способным на патриотический подвиг, но это было при других обстоятельствах, когда опасность грозила самому дорогому достоянию древнерусских людей – православной вере. А первое время царствования Лжедмитрия о подобной опасности никто и не помышлял.

Прошло несколько месяцев, и настроение москвичей резко изменилось. Двусмысленное поведение нового царя, не уважавшего русских обычаев и решившегося жениться на иноверке – Марине Мнишек, бесчинства польских и литовских его приверженцев мало-помалу открыли глаза жителям столицы на то, к чему стремился самозванец, тайный католик, и возбудили народное негодование. Этим воспользовался искушенный в политических интригах князь Василий Иванович Шуйский. Он уже в первые дни царствования Лжедмитрия пытался поднять против него русских людей, был вместе с ближайшими родственниками присужден к казни, прощен на плахе и после ссылки возвращен в Москву, где и занял прежнее положение. Шуйский воспользовался своим возвращением для организации движения против самозванца. Дело пошло удачно, и семнадцатого мая 1606 года Лжедмитрий был свергнут и убит через девять дней после своей женитьбы. Его молодая жена, ее отец и многие знатные поляки были взяты в плен, менее знатные перебиты расходившейся московской чернью. Руководитель переворота князь Василий Шуйский при помощи своих приверженцев был провозглашен царем, не устроив созыва общеземского собора для санкции своего вступления на престол.

Портрет царя Василия Шуйского

Неизвестно в точности, какую роль играл Филарет в свержении первого самозванца. Однако можно думать, что он стоял в данном случае на стороне народного движения. В этой мысли нас утверждают следующие соображения. Во-первых, Филарет, как это мы еще увидим, был, несомненно, твердым в православии человеком. Поэтому он не мог держаться «ростриги», который явно пренебрегал верованиями русских людей. Во-вторых, по свержении Лжедмитрия Филарету Шуйским был предназначен, как выяснено С. Ф. Платоновым, высший церковный сан на Руси – патриаршеский^222. Это должно было явиться, представляется нам, помимо желания Шуйского привлечь на свою сторону Романовых, результатом той помощи, какую Никитичи и их приверженцы оказали в перевороте семнадцатого мая^223.

История кандидатуры Филарета на патриаршеский сан при Шуйском очень любопытна и поясняет нам, почему Романовы были впоследствии далеки от Шуйского и даже враждебны ему. Самая мысль о необходимости назначения кого-нибудь на патриаршую кафедру при наличности двух живых патриархов – Иова, сведенного Лжедмитрием, и Игнатия, ставленника этого последнего, – не представится нам странной, если мы вдумаемся в обстоятельства дела. Патриарх Иов был ко времени воцарения Шуйского больным и полуслепым старцем. Он не мог стать во главе церкви в такую исключительную эпоху, когда от архипастыря требовалось напряжение сил и энергии. Игнатий, державшийся милостью самозванца, не пользовался необходимым для патриарха авторитетом среди русского духовенства и доверием нового правительства.

Приходилось поэтому избрать нового патриарха. По вполне понятным основаниям Шуйский остановил свой выбор на Филарете, умном и энергичном, популярном и влиятельном человеке. Нареченный патриарх отправлен был открывать мощи святого царевича Дмитрия в Углич, а в то время, двадцать пятого мая 1606 года, в Москве произошло уличное движение, вдохновителем которого оказался П. Н. Шереметев, боярин круга Романовых. Мятеж был подавлен, однако Шуйский сильно встревожился. Он дал веру неосновательным толкам о причастности Филарета к этому движению и переменил свое решение^224. Филарет остался митрополитом Ростовским и Ярославским, а патриархом был назначен Казанский митрополит Гермоген, поставленный третьего июля 1606 года.

Выбор Гермогена был вполне удачен. Обязанный своим возвышением исключительно присущим ему дарованиям, патриарх Гермоген соединял с кипучей энергией и пламенным красноречием ревность к православию и любовь к родине. Русский по духу человек, он был стойким борцом за нашу политическую и религиозную самобытность. Еще при Шуйском он прекрасно уразумел, в чем спасение родины, но не был в силах благодаря своему одиночеству победить стечение неблагоприятных обстоятельств. Однако настало время, когда Гермогену удалось открыть глаза своим соотечественникам на грозящую опасность, и подвигу великого и проницательного патриота Русь была обязана своим спасением^225.

Признавая, таким образом, незабвенные заслуги патриарха Гермогена перед родиной, нельзя не видеть, что Шуйский отменой своего первоначального решения оскорбил Филарета и его родных, обострил старые враждебные отношения «княжат» и рода Захарьиных-Юрьевых-Романовых, и этим еще более осложнил свое трудное и колеблющееся положение. А надо признать, что ни одному русскому царю не приходилось царствовать при таких тяжких условиях. Социальная разруха все сильнее и сильнее разъедала государственный организм, и вмешательство в Смуту иноземцев становилось все неотвратимее.

Уже в первое время царствования Василию Шуйскому пришлось иметь дело с грозным движением Ивана Болотникова, в котором приняли участие главным образом низы московскаго общества, подкрепленные мелкопоместным и даже крупным провинциальным («городовым») дворянством. Правда, пестрота состава восставших против царя Василия облегчила Шуйскому борьбу с ними. Болотников и соединившийся с ними самозванец Лжепетр были побеждены. Но худшее бедствие ожидало злосчастного царя и многострадальную Россию: появление второго Лжедмитрия, известного в русской истории под метким названием Тушинского вора. Задолго до его появления в народе распространились слухи, что «царь Дмитрий Иванович» чудесным образом спасся семнадцатого мая от грозившей ему гибели и скоро появится во главе верных своих приверженцев. Недовольные Шуйским охотно верили этим слухам и, когда в Северской области появился второй Лжедмитрий, толпами встали под его знамя. Одни простодушно верили подлинности нового «Дмитрия Ивановича», другие пользовались им как удобным предлогом для мятежа и грабежа. Третьи видели в нем способ личного возвышения. Благодаря этому новый Лжедмитрий быстро собрал вокруг себя грозную силу из польских и русских отрядов, в руки которой, впрочем, попал и сам, не отличаясь умом и ловкостью своего предшественника. Однако, он пользовался сперва знаками внешнего уважения, рассылал всюду грамоты от своего имени, привлек на свою сторону ряд городов и утвердился, наконец, в селе Тушине, откуда гетман Ружинский, предводитель его войск, руководил блокадой Москвы. Стан нового самозванца стал мало-помалу почти такой же столицей, какой была и первопрестольная. Марина Мнишек, захваченная шайками Тушинского вора, признала его своим мужем. Около него образовалось постепенно настоящее правительство. Целый ряд талантливых людей находился в нем. Среди них было много знатных и родовитых людей, были и московские приказные дельцы. Притом между Москвой и Тушиным образовался своеобразный обмен. Недовольные Шуйским ехали к Тушинскому вору, и наоборот, не поладившие в Тушине отправлялись в Москву. Таким образом, деморализация все более глубоко проникала в нравы московского общества.

Нельзя отказать Тушинскому вору, или вернее его руководителям, в энергии и широте их замыслов. Они устроили блокаду Москвы, осадили Троицкий монастырь и неустанно агитировали в пользу «царя Дмитрия Ивановича». Их старания имели сначала большой успех в уездах Московского государства. Однако разбойничьи инстинкты, которыми руководилось большинство тушинцев, скоро образумили многие из увлеченных Тушинским вором городов. И царь Василий не терял времени. Он отправил своего родственника, молодого даровитого князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, в Новгород искать помощи у Швеции, а боярина Федора Ивановича Шереметева – в понизовые города для усмирения Поволжья. И Скопин-Шуйский, и Шереметев успели в своих предприятиях и двинулись с разных сторон против Тушинского вора. Сигизмунд III, король польский, воспользовался приглашением враждебных ему шведов на русскую службу как предлогом начать войну с Московским государством, вторгся в пределы Руси и осадил важную крепость Смоленск. Польские приверженцы Тушинского вора покинули его и явились иа службу к своему королю. Тушинцы принуждены были снять осаду с Троице-Сергиевой обители и, угрожаемые войсками Скопина и Шереметева, покинули свой стан. Вор бежал на юг и из Тушинского вора обратился в Калужского. Михаил Васильевич Скопин-Шуйский с торжеством вступил в освобожденную Москву, и царь Василий, казалось, избавился от грозивших ему бед. Но внезапная смерть Скопина и позорное поражение князя Дмитрия Шуйского под Клушиным гибельно отозвались на положении Шуйского, и дни его царствования были сочтены.

Осада Троицкой лавры 1608 года октября 13-го дня

II

Так быстро и неудержимо развертывались события 1606–1610 годов. Филарет, готовившийся после семнадцатого мая 1606 года занять патриарший престол, должен был вследствие того, что царь Василий отказался от своего первоначального намерения, удовольствоваться более скромным, хотя и очень почетным положением митрополита Ростовского и Ярославского. Здесь жили также инокиня Марфа, к которой Филарет сохранял неизменно теплое чувство сердечной симпатии, и нежно любимый им сын Михаил Федорович. Во время управления епархией Филарет проявил себя как выдающийся архипастырь. По словам современника, он был «разумен в делех и словесех и тверд в вере христианстей и знаменит во всяком добросмысльстве». Но мирное течение жизни в Ростове было нарушено^226. В октябре 1608 года воровские шайки, соединившись с переяславцами, примкнувшими к Тушинскому вору, ворвались в древний Ростов. Митрополит Филарет в данных обстоятельствах, по свидетельству официозного Нового летописца, показал большую твердость духа. Он увещевал ростовцев, посадских и воинских людей, не покидать города и сохранить верность царю Василию. Затем со сравнительно немногими мужественными людьми остался в Ростове, причастился Святых Тайн и приготовил свою паству встретить смерть. Воры ворвались в город, разграбили его, бросились к церкви, в которой заперся митрополит, и выломали церковные двери. Филарет обратился к мятежникам со словами увещания. Но рассвирепевшие разбойники не вняли речам архипастыря. Они не постыдились ни святости места, ни святости сана. «Митрополита же взяша с места, – читаем в Новом летописце, – и святительския ризы на нем ободраша и одеша его в худыя ризы и даша его за пристава». Затем Филарета «отослаша к вору в Тушино»227.

На рассказе об отсылке пленного Филарета в Тушино обрывается повествование о нем Нового летописца. Последний возвращается к Ростовскому митрополиту только в рассказе великого посольства под Смоленск, где старший из Никитичей обнаружил большой подъем патриотического чувства. И официальное жизнеописание патриарха Филарета ни слова не говорит, как это уже отмечено профессором Платоновым, о тушинском периоде его жизни^228. Причина такого умолчания кроется в том, что о поведении своем в Тушине вряд ли охотно вспоминал впоследствии Филарет. Он не оказался там на высоте положения. По показанию Палицына, с митрополитом Ростовским захватившие его в плен обращались очень дурно: «Ведуще путем боса токмо во единой свите и ругающе облекоша в ризы язычески и покрыша главу татарскою шапкою и нозе обувше во своя сандалии». В таком жалком одеянии Филарет приведен был к Вору и окружающим его полякам. Здесь отношение к пленнику сразу изменилось. Второй Лжедмитрий и его советники поняли, как важно для них примириться с таким знатным и популярным человеком. «Хотяще к своей прелести того притягнуть», «да тем инех прельстят, – догадывается умный келарь Троице-Сергиевой обители, – нарицают его патриарха и облагают его всеми священными ризами, и златым посохом почествуют, и служити тому рабов, яко же и прочим святителем даруют». Однако «Филарет, разумен сый и не преклонися ни на десно ни на шуее, но пребысть в правой вере»229.

Палицын представляет пребывание Филарета в Тушине пленом и говорит, что нареченный патриарх жил там под строжайшим присмотром сторонников второго самозванца^230. Пленником тушинцев рисовал себе его и патриарх Гермоген. «А которые взяты в плен, как и Филарет митрополит и прочие, – писал в 1609 году патриарх, – не своею волею, но нужею и на христианский закон не стоят и крови православных братий своих не проливают, на таковых мы не порицаем, но и молим о них Бога»231. Позднейшие отношения Гермогена к Филарету, о чем речь пойдет ниже, не дают нам возможности предполагать, что словами великого архипастыря руководил только политический расчет не поселять соблазна и смущения в умах русских людей^232. Думаем, что Филарет воздерживался от выступлений в пользу Вора, а быть может, нашел и способ войти в тайные сношения с Гермогеном.

Но в то же время нельзя не признать, что, как выяснил С. Ф. Платонов, поведение Филарета в Тушине, «скорее всего, заслуживает название оппортунизма и политики результатов»233. Перед пленным Ростовским митрополитом было три выхода: открыто обличить самозванца, искренне предаться на его сторону или попробовать лавировать между этими двумя путями; и Филарет, недоброжелатель Шуйского и в то же время отрицательно относившийся к Тушину, избрал последний, наиболее благоразумный, но очень непривлекательный способ^234. Он примирился по виду со своим положением, поднес Вору принятый московскими обычаями подарок, не уклонялся от визитов тушинской знати и не протестовал против рассылки от его имени грамот^235.

Однако Филарет при своем большом уме не мог не понимать, что Тушинский вор не в состоянии водворить порядок на Руси, которую Ростовский митрополит, несомненно, горячо любил. Поэтому, не желая в то же время и торжества Шуйского, к которому у него не было расположения и в силу которого он не верил, Филарет склонился мало-помалу к мысли о необходимости избрания нового государя. Толчком к этому послужили вторжение польского короля Сигизмунда III в пределы Руси и начавшийся вслед за этим распад Тушина. Невольно у людей, способных к работе мысли, должен был встать вопрос: как вывести родину из все более запутывающегося и угрожающего положения? Кроме внутренних раздоров сторонников Шуйского и Вора Руси грозило теперь завоевание иноземцами. Если бы удалось устранить царя Василия и «царя Дмитрия Ивановича», а на место их выбрать государем кого-нибудь из своих соотечественников, то нельзя было поручиться за водворение внутреннего спокойствия в стране. Страсти разгорелись, и нужны были суровые уроки междуцарствия и разрухи для того, чтобы русские люди «понаказались» и поняли необходимость единения. Кроме того, при наличии в стране сильного вражеского войска, казалось, невозможно было наладить необходимый порядок. Естественно, напрашивался вывод: из врагов можно

было сделать друзей и при помощи них прийти к желательному результату. Таким образом, неминуемо было остановиться на мысли о династической унии с Польско-Литовским государством и о выборе в государи королевича Владислава. Эта мысль не была к тому же полной новостью. Вспомним хотя бы времена Грозного и Федора Ивановича, претендентов на польско-литовский престол. Была, конечно, разница между вступлением польского королевича на трон русских царей и получением московским государем польской короны. В последнем случае выгода унии была бы на стороне Руси. Теперь же, несомненно, выигрывали поляки. Но положение нашей родины было тяжело, и приходилось идти на уступки.

При таких условиях в Тушине в самом начале 1610 года был составлен, надо думать, при ближайшем участии Филарета, проект договора с Польско-Литовским государством, известный в истории под названием договора от четвертого февраля 1610 года. Подлинные статьи этого договора, привезенные двадцать первого января 1610 года в королевский стан тушинскими послами, из которых первые места занимали М. Г. Салтыков и сын его Иван, до нас не дошли. Нам приходится довольствоваться только текстом «отказа», то есть ответом Сигизмунда на эти статьи, полученным четвертого февраля. Впрочем, он, по-видимому, достаточно подробно передает содержание упомянутых статей, проникнутых определенными тенденциями. Надо отметить, что интересующий нас договор очень любопытен. Покойный Ключевский, анализируя его, находит, что «ни в одном акте Смутного времени русская политическая мысль не достигает такого напряжения, как в договоре М. Салтыкова и его товарищей с королем Сигизмундом».

И действительно, мы должны признать, что авторы договора, не забывая своих групповых и классовых выгод, подумали о достоинстве и благоденствии своей родины. Соглашаясь вступить с Речью Посполитой «в тесный военный союз», они тем не менее в основание этого союза положили «сохранение полной автономии Московского государства». Только на таком условии просили виднейшие из тушинцев, вольных и невольных, королевича Владислава стать московским государем. Определяя положение Руси при новом царе, авторы разбираемого договора постарались выговорить ряд условий признания Владислава своим государем. Владислав должен был сохранить неприкосновенность православия, советоваться о важнейших государственных делах «с патриархом и со всем освященным собором и з бояры и со всею землею… з Московскаго звычаю». Как правильно отмечает С. Ф. Платонов, такое «ограничение единоличной власти Владислава вытекало в договоре не из какой-либо политической теории, а из обстоятельств минуты, приводивших на московский престол иноземного и иноверного государя. Это ограничение имело целью не перестройку прежнего государственного порядка, а напротив, охрану и укрепление его». При этом ясна та среда, в которой составился договор: это дворцовая знать эпохи Грозного. Авторы договора, требуя справедливого суда, отмены групповой ответственности родственников обвиненного, в то же время выдвигают на первый план принцип выслуги. Они желают также свободного выезда за границу для науки и торговли. Эти «новшества» носят на себе отпечаток времен Грозного, любившего и ценившего иноземцев, и ученика его в политике – Бориса Годунова^236. В то же время договор стоит за сохранение крепостных порядков на Руси и ставит вопрос о том, что «на Волге, на Дону, на Яике и на Тереке казаков есть ли надобе, албо не надобе»237. Таким образом, авторы договора как бы высказывались за возможность уничтожения казачества, а не забудем, что оно пополнялось главным образом беглыми крепостными, как это указано новейшим исследованием Смуты^238.

Итак, составленный в Тушине договор отнюдь не был выражением желаний рядовых тушинцев. Последние были проникнуты стремлением к грабежу и насилиям. Договор стремился восстановить порядок в Русской земле. При этом авторы договора, скорее всего, могут быть определены как консерваторы и националисты. Они далеки были от реакционеров княжат, к каким принадлежал царь Василий Шуйский, но все их либеральные новшества были проводимы в жизнь выдающимися государями ХVI века, а конституционные, на первый взгляд, стремления были продиктованы желанием, как мы видели, сохранить свой стародавний уклад от возможных посягательств со стороны поляков.

Недоверие авторов договора от четвертого февраля 1610 года к полякам имело, как увидим, серьезнейшие основания. Но это самое обстоятельство не сулило соглашению прочности. Однако первое время обе стороны очень дорожили этим договором. Сигизмунд постарался о его распространении в Московском государстве, а влиятельнейшие из тушинцев собрались переехать в стан к королю; многие даже и успели сделать это. Неизвестно в точности, что намеревался предпринять старший из Никитичей. Знаем только, что в мае месяце Ростовский митрополит Филарет, отбитый у Иосифова монастыря русскими войсками от польских отрядов, направлявшихся в Смоленск, прибыл в Москву, за два месяца до наступления междуцарствия^239.

III

Ко времени приезда Филарета в Москву царь Василий лишился своей опоры – Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Новый главный воевода московских сил князь Дмитрий Шуйский был труслив, бездарен, изнежен и корыстолюбив. Он возбудил против себя неудовольствие шведских наемных войск, расположение которых сумел завоевать даровитый Скопин, не приобрел доверия русских ополчений и проиграл, как мы уже упоминали, решительный бой под селом Клушиным, данный нашему полководцу талантливым польским вождем гетманом Жолкевским. Это поражение было пагубно для царя Василия. Он никогда не пользовался народным расположением, а к 1610 году вооружил против себя два влиятельных круга московских людей. Один из них имел своим вождем князя Василия Васильевича Голицына – знак того, что среди представителей реакционного княжья не было тогда единодушия. Полнился этот круг дворянством средней руки, среди которого выдающуюся роль играла рязанская фамилия Ляпуновых. Ядро другой партии, враждебной Шуйским, составляли представители дворцовой знати времен царей Грозного и Федора. По вероятной догадке профессора Платонова, вождем, вернее вдохновителем, этой группы, склонной к выбору Владислава на русский престол, был сам Филарет, наиболее влиятельный и видный ее член^240. Оба отмеченных круга сходились на неприязни к Шуйскому. Но первый стремился к перемене лица, а второй думал о смене правительственной системы. Клушинское поражение развязывало обеим группам руки, так как власть, видимо, ускользала от царя Василия. По известию, сообщаемому Палицыным, сторонники Калужского – прежнего Тушинского – вора ускорили развязку, предложив обманным образом сделку жителям столицы. «Вы убо оставте своего царя, – глаголюще Василий, – и мы такожде отставим своего и изберем вкупе всею землею царя и станем обще на Литву». Перед москвичами, которые опасались тогда угрожающих Москве двух врагов, поляков и тушинцев, мелькнул призрак надежды на объединение всех русских людей и прекращение внутренней Смуты. Оии поверили словам и клятвам сторонников «царя Дмитрия Ивановича» и свели с престола Шуйского. Тогда бывшие тушинцы с насмешкой заявили им, что они остаются верными своему «истинному прямому» царю и предложили москвичам присоединиться к ним и признать их государя^241. Зная хорошо Вора и замашки его дружин, жители столицы вовсе не хотели подчиниться Калужскому царику и растерялись. Патриарх Гермоген посоветовал вернуть престол Шуйскому. Чтобы избегнуть этого, заводчики мятежа против царя Василия, то есть Захар Ляпунов и другие, поспешили постричь его, несмотря на энергичные протесты постригаемого.

После этого перед москвичами, которыми стало править временное правительство – знаменитая Семибоярщина, – возник вопрос, кто будет царем. Приверженцы Голицына думали возвести на престол этого боярина, но кандидатура его не встретила поддержки в другой влиятельной группе, принимавшей участие в свержении царя Василия. Тогда патриарх Гермоген, ревностный патриот, националист и сторонник порядка, выступил со своим предложением. О нем сообщил нам очень наблюдательный и хорошо осведомленный гетман Жолкевский. «Патриарх побуждал, – рассказывает гетман, – чтобы (и представлял одного и двух) избрали или князя Василия Голицына, или Никитича Романова, сына Ростовского митрополита, это был юноша, может быть, пятнадцати лет. Представлял же он его потому, что митрополит Ростовский, отец его, был двоюродным братом (по матери) царя Федора: потому что царь Федор родился от царя Иоанна – тирана и от родной сестры Никиты Романовича, Ростовский же митрополит – сын сего последнего; однако ж, к патриаршему мнению более склонялся народ, а все почти духовенство было на стороне Голицына»242.

Известие, приводимое Жолкевским, очень любопытно. Оно указывает нам, что мысль об избрании Михаила Федоровича возникла уже в 1610 году и что сторонником ее был такой уважаемый и влиятельный человек, как Гермоген^243. Затем польским гетманом обстоятельно отмечена и причина кандидатуры, то есть родство Романовых с угасшей династией и известное сочувствие к этой кандидатуре со стороны народа. Интересно также, что московское духовенство предпочитало Голицына. Любовь ли к этому боярину или опасение видеть «владительнаго» Филарета у власти побуждали духовенство к этому предпочтению? Не умеем решить.

Во всяком случае, мотивы предложения патриарха для нас представляются вполне ясными. Гермоген хотел видеть русского человека государем на московском престоле и не желал Вора. Он предложил поэтому кандидата из двух наиболее влиятельных групп, причем личные симпатии патриарха склонялись на сторону Никитичей. Однако предложение Гермогена не имело полного успеха. Жолкевский приписывает это своей ловкой политике. Признавая за гетманом большие таланты дипломата, думаем, что обстоятельства благоприятствовали ему. Руководящая роль в столице принадлежала, как мы уже указали, Семибоярщине, состав которой определен, как представляется нам, очень удачно профессором Платоновым. В нее вошли «пять княжат отборных фамилий и два боярина из старинного боярского рода Федора Кошки»244. Эти бояре, с одной стороны, являлись выразителями и носителями взглядов реакционно настроенных княжат, с другой – представляли собой интересы Никитичей и их сторонников. Они не желали государя из среды русских людей, опасаясь и Вора, и борьбы партий.

Зато они охотно готовы были примириться с одинаково для всех чуждым Владиславом. Предварительный договор с королем Сигизмундом им был известен и казался удобоприемлемым. Не забудем угрожающего положения, принятого поляками после Клушинского поражения, и беззащитности Москвы. Видя невозможность борьбы с двумя врагами, Семибоярщина и руководимые ею круги решили выбрать меньшее из зол^245. Вот благодаря чему и было решено избрание королевича Владислава. При этом надеялись, что поляки ввиду собственных интересов уничтожат Вора и его шайку.

Обстоятельства были грозны. Приходилось спешить. Созвать в Москву Земский собор было трудно, так как сама столица была под страхом новой блокады. Решили обойтись наличными средствами и составили собор, пользуясь находившимися в Москве жителями уездов. На этом соборе постановили избрать Владислава на основании главным образом условий, подписанных Сигизмундом четвертого февраля 1610 года. Но на этих условиях отразилось влияние новых элементов, принявших участие в их пересмотре: княжат и патриарха. Первые позаботились о внесении в договор упоминания о ненарушимости положения при новом государе «княженецких родов» и об уничтожении в нем статей, отзывающихся либеральными новшествами. Гермоген настоял на принятии королевичем православия.

Выработанные таким образом условия, так называемый договор от семнадцатого августа 1610 года, были подписаны гетманом Жолкевским, причем наиболее щекотливые и спорные пункты, в особенности вопрос о крещении Владислава по обрядам православной веры, предусмотрительно были им оставлены в стороне с оговоркой, что по ним постановит решение король Сигизмунд по уговору с русскими людьми^246.

Тот же Жолкевский постарался, как он сам рассказывает, повлиять и на состав великого посольства, которое должно было ехать к королю Сигизмунду с предложением русской короны его сыну, или, говоря тогдашним языком, «прошати у короля на царство королевича». Гетман понял важность удаления из Москвы наиболее влиятельных лиц, называемых кандидатами на престол. Михаил Федорович был слишком молод, но можно было удалить его отца и фактического руководителя его приверженцев – митрополита Филарета. О том, чтобы он поехал от имени освященного собора, и позаботился Жолкевский. Он же добивался, не останавливаясь перед самой отчаянной лестью, чтобы во главе великого посольства стал князь Василий Васильевич Голицын^247.

Усилия умного и хитрого польского вельможи увенчались успехом. Впрочем, выбор Филарета и Голицына был и сам по себе вполне естественным ввиду важности посольства и той цели, для которой оно отправлялось: простая вежливость требовала, чтобы «прошати королевича» ехали знатнейшие в государстве лица. Вместе с Филаретом и Голицыным были отправлены многие другие «власти», «сановники» и «чины» Московского государства. Это посольство, являясь частью того Земского собора, от имени которого оно отправлялось, было чрезвычайно велико. Считая со свитой, оно простиралось до тысячи с лишком человек^248.

Великому посольству дан был в высшей степени любопытный наказ, напечатанный в Собрании государственных грамот и договоров. Указав во вступлении на цель и состав посольства, наказ предписывал великим послам – митрополиту Филарету и князю Василию Голицыну ехать «к Жигимонту королю, где король будет, не мешкая нигде». Явившись к Сигизмунду, послы должны были вручить ему верющие грамоты с произнесением подобающих случаю речей. Первую речь, состоящую почти целиком из перечня королевских титулов, должен был произнести Филарет, и только затем надлежало говорить остальным послам. После приветствий им следовало испросить позволения совещаться с польскими панами. На этих совещаниях надо было выяснить ряд условий и заявить целый ряд пожеланий. Таких условий, или «статей», было в наказе отмечено десять: 1) крещение Владислава по православному обряду и притом возможно скорее; предложить надо было, чтобы королевич крестился в Смоленске; 2) разрыв сношений о вере Владислава с папой; 3) установление смертной казни тем русским людям, которые «похотят своим малоумием от греческие веры отступити к римской вере»; 4) немногочисленность свиты королевича при приходе его в Москву; 5) сохранение Владиславом полного царского титула; 6) женитьба Владислава на русской и православной; 7) очищение московских городов, занятых польскими отрядами и воровскими шайками; 8) наделение польских и литовских слуг Владислава не с порубежных городов; последнее считалось неудобным: «…чтоб в порубежных местах в земленных делах от того меж государств ссоры не было»; 9) безвозмездный отпуск на свободу русских пленников и 10) отступление Сигизмунда от Смоленска^249.

Выработав такие «статьи», наказ предвидел всевозможные возражения на них со стороны поляков и даже разрешал в крайности идти на уступки. Так, можно было не настаивать на немедленном принятии Владиславом православия и решении вопроса о его будущей женитьбе. Но в то же время послы не могли сделать по этим вопросам решительных уступок, и все они сводились главным образом к отсрочке обсуждения того или иного из боевых вопросов. Самая же важная задача великого посольства состояла в том, чтобы убедить королевича как можно скорее прибыть в Москву^250.

Зная приверженность Сигизмунда к католицизму и желание самому стать царем на Руси, нетрудно было бы предвидеть, что посольство не достигнет своей цели. Но если Жолкевский, удалив Филарета и Голицына, видел в том счастливый результат своей политической ловкости, то и москвичи могли бы сказать, что их великие послы «не посрамили земли русской». О твердости, проявленной Филаретом, Голицыным и некоторыми их «товарищами», об их патриотическом подвиге нам и предстоит теперь повествовать.

IV

Великое посольство двинулось в свой трудный и опасный путь одиннадцатого сентября 1610 года. Перед их отбытием в Успенском соборе было отслужено напутственное молебствие. После этого патриарх со свойственным ему красноречием держал речь к послам, указывая им на необходимость стойкости в такую важную и тяжкую для родины годину. Филарет и князь Голицын отвечали на увещания Гермогена, что «они прежде согласятся мучительную смерть принять, нежели что противно учинить»251.

И действительно, как Филарет, так и Голицын проявили во время великого посольства величайшее нравственное мужество и горячую любовь к родине, стойко перенеся все невзгоды, выпавшие им на долю. Невзгоды же и неприятности всякого рода встретили и претерпевали послы чуть ли не со дня их выезда из Москвы. Ехать приходилось по разоренным многочисленными врагами Руси местностям, получая при этом неутешительные сведения о коварстве Сигизмунда, расширявшего район враждебных действий и добивавшегося, зачастую успешно, присяги на свое имя. Имели послы неутешительные известия и о том, что поляки, несмотря на договор, не посылают своих войск против Вора.

В мрачном настроении приехали послы седьмого октября 1610 года в королевский стан под Смоленск. Здесь их ожидал далеко не гостеприимный прием. Два дня им не отпускали, в противность тогдашнему обыкновению, «кормовых запасов», отговариваясь тем, что Сигизмунд находится не в своей земле; между тем припасов негде было достать ни за какие деньги. Наконец, настоятельные просьбы послов были услышаны, причем запасы стали им давать весьма скудные. Вскоре затем состоялась и аудиенция великого посольства у Сигизмунда. После речей главных русских послов всему посольству пришлось выслушать высокомерную речь канцлера Льва Сапеги, сказанную им от имени короля. В ней говорилось, что Бог наказывает людей, не по достоинству занимающих царский престол, и что Сигизмунд, «сжаляся о разлитии крови християнской», хочет «Московскому государству успокоенья и в христианстве учинити добрую згоду, и кровь христианскую уняти, чтобы нашим государским жалованьем кровь христианская литися перестала». После аудиенции русские люди поднесли королю подарки и были им отпущены^252.

С пятнадцатого октября начались съезды наших послов с панами радными^253. Сразу же обнаружилось то глубокое противоречие, какое разделяло две нации и их интересы. В нашу задачу не входит подробное описание всех совещаний членов посольства с поляками. Отметим только случаи, где Филаретом были проявлены особенная твердость или проницательность. Теперь же укажем, чего добивались та и другая стороны. Нетрудно увидеть, что и русские, и поляки проявили величайшее упорство в отстаивании выгод и пользы своим государствам, обнаружив притом большое дипломатическое искусство: поляки – для достижения своих целей, русские – для обличения своих противников в хитрости и притворстве.

Не можем не признать, что и поляки, и русские были по-своему правы: полякам казалось, что Русь, извечный враг Речи Посполитой, на краю гибели. Нельзя было требовать от них особого великодушия, и странно было бы, если бы они не использовали своего исключительно выгодного положения. В свою очередь, наши послы отстаивали самобытность своей родины. Искренняя, пламенная любовь к ней давала им силы возвыситься до самоотвержения, до героизма. Наше сочувствие невольно на стороне Филарета и Голицына, и не только потому, что они защищали Русскую землю от иноземных посягательств, их дело было правым делом. Но справедливость заставляет нас отнестись с беспристрастием и к полякам. Прежде всего, они не обязаны были давать непременно утвердительный ответ на условия, поставленные русскими. Жолкевский не без тонкого расчета не внес в свой договор полного согласия на них, оставив дело до переговоров с Сигизмундом. Ловкий и вкрадчивый гетман, несомненно, искренний польский патриот, под рукой, быть может, и обнадеживал москвичей; но от уклончивых намеков до закрепленного подписью условия очень далеко. И польские паны в полной мере воспользовались преимуществами своего положения. Посмотрим, чего они стали добиваться, что потребовали от великих послов.

Надобно помнить, что к моменту прибытия великого посольства под Смоленск эта весьма важная крепость испытывала долговременную осаду ее войсками Сигизмунда, но стойко держалась благодаря мужественному сопротивлению осажденных, выгодам своего местоположения и отличным укреплениям. Польше очень хотелось овладеть этим городом, представлявшим собой в то время ключ к обладанию областью Верхнего Днепра и оберегавшим или открывавшим подступы к Москве. Поэтому польские паны всеми мерами добивались в переговорах с нашими великими послами передачи Смоленска Сигизмунду. Но и Филарет, и Голицын, и другие члены великого посольства прекрасно знали цену этой крепости и никак не могли согласиться на отдачу ее королю.

Другим непримиримым разногласием был вопрос о присяге на имя Сигизмунда. Как самому королю, так и остальным полякам представлялось вполне достижимым полное господство над Московским государством. Для этого надо было стать на Руси царем не молодому, неопытному и потому доступному русскому влиянию Владиславу, а его искушенному жизненным опытом и преданному католической идее отцу. Поэтому паны начали требовать от послов, чтобы те приказали смолянам присягнуть королю, да кроме того вообще старались повернуть все дело так, как будто присяга, данная русскими Владиславу, обязывала их присягнуть и Сигизмунду. Великие послы прекрасно поняли, в чем дело, и решительно, хотя и очень вежливо, отказали им в этом. Тщетно паны заявляли, что король пришел для успокоения Московского государства, что смоляне, отказывая ему в покорности, бесчестят тем королевское имя и что нельзя разделять отца с сыном, как это делают московские люди. Послы на такие доводы отвечали, что успокоения король лучше всего достигнет, выведя сообразно договору с Жолкевским войска из пределов Руси и отпустив королевича Владислава на царский престол. Отвечали также, что никакого бесчестия королю в отказе смолян присягать на его имя нет, но что смоляне с радостью присягнут Владиславу, как только поляки отступят от города. Возражая на последний аргумент польских панов о том, что сына нельзя разделять с отцом, Филарет и Голицын со товарищи привели историческую справку об обстоятельствах вступления самого Сигизмунда на польский престол при жизни его отца, шведского короля Ягана, и при сохранении полной независимости Речи Посполитой от Швеции.

Во время ведения переговоров великие послы заявили польским панам, что те предлагают совершенно новые условия, о которых они не имеют полномочий договариваться. В то же время они твердо стояли на том, что присланы от всей земли и не могут ничего сделать, не получив новых приказаний от нее. Ни патриарховы грамоты без боярских, ни боярские без патриарховых и никакие другие не могут быть приняты послами к руководству, если они не будут посланы от всей земли.

В такого рода доводах была для польских притязаний та опасность, что великое посольство представляло собой часть того самого собора, к авторитету которого прибегали Филарет и Голицын с другими послами. Таким образом, для решения новых вопросов надобно было вернуться великим послам в Москву и там принять участие в новом Земском соборе или собрать такой собор под Смоленском. За невозможностью сделать последнее поляки решили прибегнуть к первому. При этом, не предлагая уезжать главным послам, которых выгоднее всего было попридержать при себе и попытаться сломить их твердость, стали воздействовать на второстепенных членов посольства и успели в своем намерении. Многие русские люди смалодушествовали и, получив от короля разного рода пожалования на русский же счет, поехали обратно. Им казалось, что русское дело потеряно, тем более после того, как узнало великое посольство о впуске польского гарнизона в Кремль^254. Поэтому было выгодно скорее войти в милость у новых господ.

Наиболее даровитый из таких малодушных членов посольства, знаменитый келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын так оправдывает себя и своих товарищей по самовольному оставлению посольства: «И того ради посольство к королю Польскому бездельно бысть, и в безчестии быша послании от Московскаго государства; их же начяшя до конца оскорбляти и гладом томити. Сам же король безпрестанно промышляя, како бы град Смоленск взяти. Послом же повеле отказати, что не будет королевич на государство Московское. Сенаторы же и гетманы рекоша посломъ: «Вы одне, послы, токмо безделничаете, а Московское государство все королю хочет служити и прямити во всем». И показываху челобитные за руками, кто что у короля просит. И того ради послы до конца отчаяшяся и не ведуше, что сотворити. Неции же от них и к царьствующему граду возратишяся»255.

Но мужественные митрополит Филарет и боярин-князь Голицын не рассуждали таким образом. Для них дороги были честь и достоинство России, ее самобытность и благоденствие. Поэтому они терпели и материальные лишения, и нравственную пытку. Они не встречали нигде поддержки: в декабре их покинули собственные их товарищи^256, явившийся в польский стан Иван М. Салтыков позволил себе кричать на великих послов и осыпать их бранью^257, поляки стращали их пленом, московские бояре, ставшие узниками в Москве, занятой вражеским войском, приказывали им во всем положиться на волю короля и сдать ему Смоленск. Отовсюду приходили самые тревожные известия о занятии неприятелем многих русских областей. Стойкий и честный Гермоген поддержал бы, конечно, великих послов, но не имел случая переслать к ним вестей, и его молчание удручало

Филарета, а за ним и его товарищей^258. Послы были предоставлены сами себе. В своей душе нашли они те силы, которые поддержали их в столь трудную и тяжкую пору. Здесь сказались и пламенная любовь к родине, и, несмотря на все происходившее, глубокая вера в нее. И Филарет, и Голицын в первые периоды Смуты не всегда были чистыми и прямыми людьми. Были у них моменты слабости и нравственного малодушия: не прочь были они и политической интриги. Но пребывание их под Смоленском, их непоколебимая душевная твердость и искренний горячий патриотизм, обнаруженные во время бедствий великого посольства, искупили их прежние прегрешения перед родиной, которую, впрочем, они никогда не желали предавать, и вознесли Филарета и Голицына на громадную высоту.

Поведение великих послов, митрополита Филарета и князя Голицына, уже в то время сослужило родине большую услугу. Оно, во-первых, показало полякам, что не перевелись на Руси стойкие люди, не продающие и не предающие своего отечества и не боящиеся Польши. Во-вторых, оно служило добрым примером для остальных русских людей, внушая им бодрость духа в такую безотрадную минуту. Ярким подтверждением этого факта является одно из любопытнейших произведений Смутной эпохи, так называемая «Новая повесть». Написанная в декабре 1610 или начале января 1611 года^259, «Новая повесть» имеет целью возбудить москвичей к восстанию против поляков, утеснявших в то время нашу родину^260. Немногие, по мнению автора ее, являют собой пример высокой доблести. Это смоляне («город Смоленск», по выражению писателя), патриарх Гермоген и два «вящих самых» посла к Сигизмунду. Выдвигая на первый план смоленских «сидельцев», с оружием в руках борющихся с врагами, и «исполина мужа без оружия и без ополчения воинскаго», противоставшего врагам и «токмо учение яко палицу в руку свою держа против великих агарянских полков», «Новая повесть» осыпает искренними похвалами великих послов, считая их в числе немногих «спасителей» родины и «крепко стоятелей» за нее. «Подобает же нам ревновати и дивитися и посланным нашим от всея великия Росии… под онный град Смоленск к тому сопостату нашему и врагу королю на добрейшее дело», – рассказывает автор повести, то есть на приглашение королевича Владислава на русский престол под непременным условием принятия сыном Сигизмунда православия. Король же, желая овладеть Русью, «тех посланных наших держит и всякою нужею, гладом и жаждою, конечно, морит и пленом претит. И пошли от нас со многими людми в велице числе, а ныне и в мале дружине осталися вящих самых два, а то де и все для великие скорби и тесноты не могли терпети, тому сопостату, врагу королю поклонилися и на ево волю верилися^261. И те де наши оставшии сами ваши (так в рукописи, вероятно, вящии, как догадывается С. Ф. Платонов) стоят крепко и непреклонно умом своим за святую непорочную веру и за свою правду… Подобает же им велми дивитися и хвалити их: что есть того похвальнее и дивнее и безстрастнее: в руках будучи у своего злаго сопостата и врага, и у смерти стоячи, и всякую нужу терпячи, и лиц своих противу его сопостата, не стыдят и в очи ему говорят, что отнюдь ево воли не бывати и самому ему у нас не живати, да не токмо ему, но и рожденному от него, аще не освятятся тако, яко же мы, Божиею благодатию». Такая стойкость послов, думается составителю «Повести», имеет большое значение, поддерживая бодрость духа у осажденных смолян: «Аще и не во ограде со гражаны сидят и усты своими с ними совету не чинят, и Божиим промыслом сердцы своими вкупе со гражаны горят»262.

В таких светлых красках рисовал себе современник деятельность послов. А им приходилось переживать все более и более тяжкие времена. После отъезда значительной части послов, причем большинство из отъехавших принадлежало, по терминологии профессора Платонова, к числу «сословных представителей», посольство теряло значение части Земского собора и превращалось в случайную группу политических упрямцев, с которыми можно было более не церемониться^263. И поляки не церемонились с оставшимися послами, все более и более оскорбляя их. Дело шло, таким образом, к развязке.

Однако великие послы сохраняли духовные силы и твердо держались усвоенной ими точки зрения на события. Особенно выделялись при этом митрополит Филарет, князь Василий Васильевич Голицын и думный дьяк Томило Луговской. Оставляя в стороне двух последних^264, обратимся к митрополиту Филарету. И по своему положению, как духовный иерарх, и по уму, и по энергии Филарет занял в великом посольстве высокое место и пользовался большим значением. Находя силы беседовать с польскими панами о богословских вопросах, обнаруживая при этом некоторую начитанность в Священном Писании и святоотеческой литературе^265, Ростовский митрополит принимал самое горячее участие в делах посольства, действуя рука об руку с князем Голицыным. С ним советуются по всем сколько-нибудь важным вопросам, да и сам он держит речи во время съездов с панами^266. Из таких речей особенно замечательна сказанная тридцатого января 1611 года и вызванная словами панов, назвавших послов «клеветниками». В ответ на такое оскорбление Филарет сказал: «Буде вам в нас показалася неправда и вам бы пожаловати бити челом об нас королевскому величеству, чтоб нас пожаловал велел отпустить к Москве, а в наше б место иных послов велел выбрав прислати. А мы николи и ни в чем не лыгали; а что говорим, и что от вас слышим, то все помним, а посольское дело изначала, что говорят, то после не переговаривают, и бывают их слова крепки; а если от своих слов отпираться, то чему ж впредь верити, и нам ничего впредь нельзя уже делати, коли в нас неправда показалась»267.

Видя, что прямым путем трудно добиться от великих послов уступок, поляки попробовали действовать обходом. Они потребовали разрешения на впуск в Смоленск некоторого числа поляков, чтобы, как они говорили, не было бесчестья королю, а сами хотели, конечно, таким образом овладеть крепостью. После долгих колебаний послы согласились на впуск до двухсот человек, причем Филарет особенно настойчиво противился такой уступке. Впрочем, впуск был обставлен такими условиями, что поляки сами отказались от своей мысли.

Долго жили послы под Смоленском, терпя всякие невзгоды, застращивания и обиды. Наконец, с двадцать шестого марта 1611 года их взяли под стражу, заявив, что они должны безоговорочно ехать в Вильну. На это последовал ответ, что послы отправятся в Вильну лишь неволей. Вообще твердость духа не покинула наших послов. Тогда, испытав все средства и получив известие о начавшемся в Московском государстве движении против иноземцев, поляки привели в исполнение свою давнюю угрозу.

Двенадцатого апреля 1611 года приказано было великим послам на другой день отправляться в Польшу «на одном судне». На все представления послов поляки ответили отказом. В довершение всего при отправлении их в плен посольские приставы ограбили их и перебили их людей. Так поехали «крепкие стояльцы» за родную землю в далекую и тяжкую неволю, всюду терпя «крайния утеснения». «В одном только владении гетмана Желковского показана была им некая учтивость, и гетман сей прислал к ним спросить о здоровье». На эту насмешливую «учтивость» послы с достоинством ответили гетману, «чтоб он душу свою и крестное целование попомнил, как он всем людям Московскаго государства королевское жалованье сказывал, и душу свою на чем дал, а только что за его крестным целованием учинится, и того всего Бог взыщет на нем, на гетмане»268.

Митрополит Филарет попал в польский плен, когда родина его переживала безотрадные времена «лихолетья и разрухи». Он ехал в Польшу под тягостным впечатлением от известия о московском разорении девятнадцатого марта 1611 года. Но близки были для России освобождение от врагов и установление порядка, а для рода Романовых – момент величайшего торжества: избрание юного Михаила Федоровича на престол, и кто знает, какую роль сыграли в этом акте глубокого народного доверия к семье Никитичей доблестное поведение старшего ее представителя под Смоленском, его благородная твердость и тяжкая неволя!

Глава шестая

Земский собор 1613 года и избрание Михаила Федоровича на царский престол

I

История великого посольства показала нам, как были правы те, кто не доверял искренности поляков и их заверениям. Попытка восстановить государственный порядок путем унии с Речью Посполитой оказалась бесплодной. Но не отчаялись русские люди в судьбе своей родины. Собрались они с силами, дружно двинулись на врага и спасли самобытность нашей великой Руси. Заслуга почина в этих новых попытках, последняя из которых увенчалась вожделенным успехом, всецело должна быть признана за незабвенным патриархом Гермогеном. Он, не только безоружный, но и подозреваемый, теснимый и гонимый поляками и их русскими приспешниками, сумел найти себе верных помощников и приверженцев. С их помощью патриарх распространил по Руси свои замечательные воззвания и призывы к очищению Москвы от врагов-насильников. На зов Гермогена явилось под Москву первое ополчение для очищения столицы от иноземцев. По имени наиболее видного своего воеводы это ополчение называется обыкновенно Ляпуновским. Если изучить состав тех ратей, которые собрались тогда под Москвой с целью ее освобождения, – а такое изучение произведено профессором Платоновым в его «Очерках», – то легко можно понять, что все движение заранее было обречено на неудачу. Дело в том, что весной 1611 года в союз между собой вступили «социальные враги»: земщина и казачество. Первая шла для установления разрушенного Смутой государственного уклада, второе было полно бессознательной вражды к какому бы то ни было правильному порядку. Первая руководствовалась инстинктами созидания, накопления и охранения, второе стремилось к разорению и разрушению. Объединенные общностью национальной идеи и потому враждой к иноземцам, захватившим святыню народа – Кремль, во всем остальном русские рати, действовавшие в 1611 году под Москвой, были глубоко чужды и недружелюбны друг к другу. «Земля», соединившаяся впервые, не сумела на этот раз выработать правильного соотношения сил. В выборе главных начальников сказалось как будто преобладание казачьих дружин. Из «троеначальников» двое были тушинскими боярами – князь Д. Т. Трубецкой и И. М. Заруцкий, а «думный дворянин» Прокофий Петрович Ляпунов, вождь земщины, занял лишь третье место^269, хотя фактически первенствовал. Зато на собравшемся при ратях «совете всей земли» были проведены тридцатого июня 1611 года постановления, очень неблагоприятные для вольного казачества. Последнее было недовольно этим, заволновалось и вызвало заподозренного им в измене Ляпунова к себе «в круг» для объяснений. Во время них заносчивый Ляпунов тоном своих речей еще более возбудил страсти и был убит двадцать второго июня 1611 года. Смерть вождя земских ратей гибельно отозвалась на судьбе ополчения 1611 года.

Епископ Гермоген

Земщина, испуганная убийством своего руководителя, разбежалась из-под столицы, а предоставленные самим себе казачьи дружины оказались бессильными освободить Москву от поляков. Таким образом, наступило для нашей родины безотрадное время. Не было просвета, и гибель Руси представлялась неизбежной. Тогда Гермоген снова возвысил свой мужественный голос. Он снова обратился к русским людям с горячим призывом помочь исстрадавшейся родине. При этом, поняв, что казаки, готовые склониться на признание «воренка», сына убитого второго Лжедмитрия и Марины Мнишек, не менее опасны, чем поляки, патриарх заклинал земщину беречься их так же, как и иноземцев-врагов^270. И на этот раз призыв самоотверженного патриота был услышан. В Нижнем составилось знаменитое ополчение. Составилось оно благодаря деятельности гениального русского самородка, «говядаря», то есть мясоторговца, Кузьмы Минина Сухорука, земского старосты в Нижнем, и протопопа Саввы Ефимьева, главы нижегородского духовенства. А полководцем своим нижегородцы выбрали способного и честного воеводу, стольника князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Затем нижегородская рать направилась к Ярославлю, где движение мало-помалу стало общеземским. Устроив войско и организовав правильное его обеспечение, вожди ополчения сумели добиться того, что казачество, хотя и неохотно, подчинилось земщине. Москва была окружена, и после упорного сопротивления измученные голодом поляки сдались. Это произошло двадцать второго октября 1612 года. Русские люди могли вздохнуть с чувством радости и облегчения. Патриарх Гермоген не дожил до этой радостной минуты. Он погиб в феврале 1612 года, по преданию, удавленный врагами или уморенный ими голодом, но дело его увенчалось успехом, горячо любимая им Русь была спасена, и дорогому для сердца русских людей православию не грозила опасность.

Икона «Патриарх Московский и всея Руси Гермоген»

II

С очищением Москвы от поляков перед русским народом возникала новая неотложная задача: восстановить разрушенный Смутой и «лихолетьем» порядок. Для этого надо было прежде всего озаботиться избранием государя. На этом сходились все русские: и земщина, и казаки не могли представить себе Русь «безгосударной». «Не одним боярам, всем государь надобен», – говорят великие послы на съездах под Смоленском, и эта мысль точно передает взгляды русских людей того времени^271. Есть известие, что народ требовал от Пожарского избрания царя, когда ополчение еще двигалось к Москве. Такое же желание выражали уже в апреле 1612 года троицкие власти^272. И созывая Земский собор в Ярославле, вожди ополчения ставили на очередь вопрос о том, «как бы нам в нынешнее конечное разорение быти не безгосударными; чтобы нам, по совету всего государства, выбрати общим советом государя, кого нам милосердный Бог, по праведному Своему человеколюбию, даст; чтоб во многое время, от таких находящих бед, без государя Московское государство до конца ие разорилося. Сами, господа, все ведаете: как нам ныне без государя против общих врагов, полских и литовских и немецких людей и русских воров, которые новую кровь в государстве всчинают, стояти? И как нам, без государя, о великих о государственных о земских делах со окрестными государи ссылатись? и как государству нашему впредь стояти крепко и неподвижно?»273.

Однако «совету всей земли», собравшемуся в Ярославле, не удалось разрешить вопрос о царском избрании. По мнению покойного А. И. Маркевича, этому помешала кандидатура шведского королевича Карла-Филиппа, которой названный исследователь склонен был приписать серьезное значение^274. Основываясь на ряде грамот Пожарского и других вождей ополчения, Маркевич приходит к заключению, что русские люди готовы были избрать шведского принца на русский престол, правда, при непременном условии принятия им православия. Словам же Нового летописца – «а тово у них и в думе не было, что взяти на Московское государство иноземца», – исследователь не доверяет, считая их позднейшим выводом из факта избрания на престол русского человека. Между тем Маркевич знает, что Новый летописец очень обстоятельно выяснил нам и мотивы переговоров со шведами относительно Карла-Филиппа. Дело в том, что шведы овладели тогда Новгородом. Поэтому русские опасались того, что, «как поидут под Москву на очищенье Московскаго государства», «немцы пойдут воевати в Поморския страны»275. Очень соблазнительна мысль, что Новый летописец прав. Во-первых, даже в тех грамотах, на которые ссылается Маркевич, нет прямого совета выбирать именно Карла-Филиппа; правда, в них говорится, что «королевич дается на волю» русским людям и согласен принять православие, но затем идет речь об избрании государем того, «кого на Московское государство милосердный Бог даст»276. Во-вторых, пример избрания королевича Владислава и судьба великих послов должны были отпугивать, да и действительно отпугивали русских людей от иноземных кандидатов^277. Впрочем, вполне возможно и другое предположение, которое могло бы удовлетворительно объяснить нам и выражения грамот, смущавшие А. И. Маркевича, и ход политической мысли русских людей. На Земском соборе в Ярославле действительно готовы были избрать Карла-Филиппа, но не прежде, чем он появится в Великом Новгороде и примет там православие. Когда же это не состоялось, и королевич медлил с принятием православия, русские окончательно разочаровались в иноземной кандидатуре, против которой было большинство нации.

Во всяком случае, во время пребывания ополчения и Земского собора в Ярославле выбор государя не состоялся, а затем начались военные действия против поляков, когда пришлось отложить вопрос «о царском обираньи» до более благоприятного времени. Оно настало с очищением Москвы, и решено было более не медлить со столь важным делом. От имени князей Трубецкого и Пожарского, как главных вождей ополчения и «земли», разосланы были по разным городам грамоты с предложением прислать к шестому декабря 1612 года в Москву «по десяти человек из городов» «изо всяких чинов люди» «для государственных и земских дел»278. Приглашения эти разосланы были не позже, а вернее и раньше пятнадцатого ноября, а в январе 1613 года начались, думается нам, заседания избирательного собора.

Выход посланников Земского собора через Спасские ворота на Красную площадь 21 февраля 1613 года, чтобы сообщить о решении Земского собора об избрании Михаила Федоровича

Любопытно выяснить то настроение, которое господствовало в Москве незадолго до созвания собора. Новый летописец сообщает нам по этому поводу известие, что захваченный в одном из подмосковных боев «смольянин Иван Философов» был подвергнут допросу: «Хотят ли взять королевича на царство, и Москва ныне людна ли, и запасы в ней есть ли?». Ему же, – продолжает летописец, – даде Бог слово, что глаголати, и рече им: «Москва людна и хлебна, и на то все обещахомся, что всем помереть за православную веру, а королевича на царство не имати». Когда же польский отряд, напуганный словами Философова, поспешно отступил от Москвы, пленник был допрошен самим королем и панами радными. «Он же не убоялся ничего, тож поведаша королю и паном радным»279. В рассказе Нового летописца о Философове нельзя видеть, как это сделал С. Ф. Платонов в своей интереснейшей статье «Московское правительство при первых Романовых», «эпической редакции» показаний смоленского сына боярского^280. В настоящее время мы знаем, что еще в самом 1612 году князьям Трубецкому и Пожарскому слова Философова известны были приблизительно в том же освещении. «Они взяли, – пишут про поляков Трубецкой и Пожарский в Осташков в декабре 1612 года, – также несколько пленных из наших, между ними одного смоленского боярина^281, Ивана Философова по имени, который разсказал врагу о том, как мы оклялись между собой, что мы будем считать всех польских и литовских людей за наших отъявленных, вечных врагов, а также отказались от его сына со всеми прочими. И когда король узнал, что он ничего не может сделать ни хитростью, ни силой, снова он должен был уйти назад со всем своим войском»282. Таким образом, сообщения Нового летописца совпадают в общем с официальными сведениями 1612 года и, вероятно, на них основываются. На чем же были основаны сведения московских военачальников? Не знаем в точности, на чем, но лично убеждены, что на показаниях самого Философова. Он, по-видимому, был отпущен или бежал из плена и, явившись в Москву, подал «сказку» о своем невольном пребывании у врагов и о своих речах полякам, причем придал им благоприятный для себя смысл.

Однако в настоящее время мы имеем другую версию показаний Философова и, думаем, гораздо более близкую к тому, что действительно говорил этот смолянин, сын боярский, очутившись в польском плену. Как свидетельствует донесение князя Даниила Мезецкого и дьяка Ивана Грамотина, служивших в то время Речи Посполитой, королю Сигизмунду и сыну его Владиславу, русские люди затеяли с посланными польского короля «задор и бой»283. «И на том бою, – доносили Мезецкий и Грамотин, – взяли смольянина, сына боярского Ивана Философова, а в роспросе, господари, нам и полковником сын боярский сказал, что на Москве у бояр, которые вам великим господарям служили и у лучших людей хотение есть, чтоб просити на государство вас, великаго господаря королевича Владислава Жигимонтовича, а именно де о том говорить не смеют, боясь казаков, а говорят, чтобы обрать на господарство чужеземца, а казаки де, господари, говорят, чтобы обрать кого из русских людей, а примеривают Филаретова сына и воровскаго Калужскаго. И во всем де казаки бояром и дворяном сильны, делают, что хотят. А дворяне де и дети боярские разъехалися по поместьям, а на Москве осталось дворян и детей боярских всего тысячи с две, да казаков полпяты тысячи человек, да стрельцов с тысячу человек, да мужики, чернь. А бояр де, господари, князя Федора Ивановича Мстиславскаго с товарищи, которые на Москве сидели, в думу не припускают, а писали об них в городы, ко всяким людям, пускать их в думу или нет? А делают всякие дела князь Дмитрий Трубецкой, да князь Дмитрий Пожарский, да Куземка Минин. А кому вперед быти на господарстве того еще не постановили на мере»284.

Приведенное показание Философова очень интересно. В нем много фактического материала и ценных указаний. Правда, можно не вполне верить тому, чтобы «у лучших людей» было «хотение» избрать Владислава^285. По крайней мере, другой современник описываемых событий, Богдан Дубровский, посылавшийся новгородцами в Москву для переговоров относительно избрания Карла-Филиппа, утверждал нечто иное. Он рассказал в ответ на расспросы шведского вождя Делагарди, что «они (бояре) также предписали в это время созыв собора в Москве для выбора великого князя, и все они будут желать его княжескую милость герцога Карла-Филиппа, и потому хотят обсудить, кого отправить послами на встречу его княжеской милости, если его княжеская милость сюда затем приедет. Потому что они откровенно сказали, что должны добиться мира и помощи с этой стороны, так как не могут держаться против войск и Швеции, и Польши сразу»286. Нельзя, разумеется, отрицать существования среди русских людей того времени, и в особенности в высших слоях народа, некоторых и, быть может, даже очень влиятельных лиц, склонных по тем или иным соображениям к избранию польского или шведского королевича. Но, несомненно, такие люди были в меньшинстве, и показания Философова и Дубровского продиктованы, скорее всего, желанием сказать что-нибудь приятное полякам и шведам и уклониться от истины, тем более что в сношениях с иноземцами московские люди позволяли себе всякие хитрости и притворство.

Зато другие показания Философова могут быть вполне приняты. Действительно, все дела в Москве «делали» указанные Философовым руководители и вожди ополчения и земли. А Мстиславского «с товарищи» «в думу припустили» лишь тогда, когда избрание Михаила Федоровича было предрешено на соборе^287. Относительно числа казаков, дворян и детей боярских в конце ноября в Москве любопытно сопоставить показания Философова со сведениями Дубровского. Последний говорит, что из четырех тысяч бояр (то есть служилых людей) «большая часть была отпущена на некоторое время по своим поместьям и в города, где можно дешево покупать себе пропитание», а число «лучших и старших» казаков определяет в одиннадцать тысяч человек^288. Если принять во внимание, что многие казаки сейчас же по очищении Москвы должны были стать по разным городам для оберегания земли от врагов, то можно примирить оба показания; впрочем, мы поступим осторожнее, приняв первое^289.

Но самым важным для нас является показание Философова об отношении казачьей массы к вопросу о царском избрании. Надо сказать, что эта масса особенно националистична. Она желает выбрать в цари русского человека. При этом казаки намечают или, говоря языком того времени, «примеривают» двух кандидатов: Филаретова сына и воровского Калужского. Такое сочетание, на первый взгляд, является неожиданным. Попытаемся его понять. «Воренка» могли намечать казаки потому, что служили его отцу, Вору. Но был ли для них Тушинский вор тем, чем он является в наших глазах и был в глазах его противников? Конечно, ближайшие сторонники второго самозванца знали настоящую цену «царю Дмитрию Ивановичу»290. Но в глазах рядовой массы его приверженцев Вор был подлинным сыном Грозного. Неудивительно, что и в 1612 году среди его бывших сторонников было еще много лиц, веривших в его царственное происхождение. Потому-то естественно, что нашлись казаки, и, вероятно, большая группа, выдвигавшие кандидатуру «Маринкина сына» не из одного только «казацкого приличия». Но единение с земщиной, фильтрация казачества, приведшая к тому, что в нем остались лишь «старые казаки», среди которых были, вероятно, и беспоместные дети боярские, влияние воззваний Гермогена и грамот вождей земского ополчения, обличавших самозванство Вора, сделали свое дело^291. Кто же тогда мог быть выдвинут народной массой, выразителями мыслей и идей которой являлись в значительной мере казаки? Родство Романовых с прежней династией, мысль о котором и была, и поддерживалась в народе, сыграла, думается нам, решающую роль при этом. Таким образом и возникла среди казаков мысль о двух кандидатах. Мы уверены в том, что казачество раскололось по этому вопросу на две группы, причем партия сторонников Михаила Федоровича была, вероятно, многочисленнее. По крайней мере, он назван первым в показании Философова. Притом же наиболее рьяные сторонники Вора ушли из-под Москвы с Заруцким и перекинулись затем на юго-восток, где и утвердились на некоторое время^292.

Итак, в Москве в ноябре – декабре месяце 1612 года преобладали демократические элементы общества, настроенные очень националистично. А правительство было в руках вождей второго подмосковного ополчения. Несмотря на важность избирательного собора 1613 года, мы имеем сравнительно мало сведений о его деятельности и ходе на нем избирательной мысли. Единственный источник, излагающий нам якобы последовательно деятельность собора, делает это слишком односторонне, с умыслом рисуя картину полного единодушия при выборе Михаила Федоровича. Мы разумеем официальную грамоту об избрании царя Михаила. Правда, и в ней находятся указания на некоторое разногласие, бывшее по этому поводу в первых заседаниях собора, однако указания эти становятся ясными лишь при привлечении к делу других источников. Во всяком случае, можно попытаться при помощи своих предшественников, в особенности профессора Платонова и А. И. Маркевича, и нового, сравнительно недавно опубликованного материала представить себе, как происходило дело.

Прежде всего можно сказать, что собор 1613 года был одним из наиболее полных «советов всей земли» как по числу, так и по социальному положению участвовавших в нем. В декабре 1612 года собрались в Москву представители многих городов. Судя по подписям на избирательной грамоте, более 40 городов прислали своих выборных^293. К тому же подписи собирались значительно позже, чем происходили выборы, как это видно из пометы на грамоте, что она «писана 1613 года в мае месяце»294. Поэтому на ней не находим подписей представителей некоторых городов, жители которых принимали участие в «царском обираньи». Так, на грамоте нет подписи торопчан, а они были на соборе^295. Нет подписи и выборных от Галича, а один из них, по преданию, сыграл известную роль в деле выборов^296. Определяя район, который охватывался городами, принявшими участие в выборах, профессор Платонов отмечает, что он простирался от Северного Подвинья до Оскола^297 и Рыльска и от Осташкова до Казани и Вятки^298. По вполне понятным причинам окраины, западная, восточная и юго-восточная, не были или почти не были представлены: Сибирь – за отдаленностью, юго-восток был в руках Заруцкого, на западе и северо-западе хозяйничали поляки и шведы.

Не зная вполне точно, сколько городов и какие именно принимали участие в избрании царя Михаила, не можем определить и числа принявших в нем участие. Под грамотой насчитывается до двухсот семидесяти семи подписей, причем часть их принадлежит властям, то есть высшим духовным лицам и светским сановникам, а между тем одних представителей из городов было свыше 400, считая по десять человек из каждого города и уезда. А некоторые города прислали, несомненно, большее число выборных. Так, Нижний Новгород на собор 1612–1613 годов отправил не менее девятнадцати человек своих представителей, не считая дворян и детей боярских^299. Дело в том, что «при подписании допускалось заместительство: одно лицо подписывалось за нескольких, не перечисляя их поименно»300. Мало того, иногда представитель или житель одного города подписывался за выборных другого города^301. Почти не находим или, как мы лично убеждены, вовсе не находим подписей от группы «атаманов и казаков»; между тем группа эта, несомненно, была очень значительной и влиятельной на изучаемом соборе^302.

Из отмеченного факта можно заключить, что и состав собора, в смысле положения его членов в государстве, не вполне определяется по подписям на избирательной грамоте. Впрочем, сопоставляя данные подписей на грамоте и текста ее, приходим к заключению, что все «чины», или классы, московского общества, за исключением боярских людей, то есть холопов и крепостных крестьян, были представлены на соборе. Таким образом, «не одни казаки, как говорили в Литве, а все слои свободного населения участвовали в великом государственном и земском деле царского «обиранья», – справедливо замечает С. Ф. Платонов^303.

Восстанавливая, хотя бы в общих чертах, состав собора и изучив, какие города им представлены, ничего не можем сказать, как шли его заседания. Но они не были такими тихими и безмятежными, как это можно было бы подумать, читая избирательную грамоту, «Сказание» Палицына или хронограф редакции 1617 года^304. Впрочем, и некоторые произведения XVII века дают нам понять, что дело на соборе не обошлось без трений. Так, зять Филарета и шурин царя Михаила, умный и осторожный писатель князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский в очень кратком рассказе об избирательном соборе позволил себе такой намек: «И тако бысть по многие дни собрание людям, дела же толикия вещи утвердити не возмогут»305. Еще более определенно высказывается Новый летописец, про официозный характер которого мы имели уже случай упомянуть выше. «Приидоша к Москве… изо всяких чинов всякие людии, – повествует Новый летописец об избрании царя Михаила, – начата избирати государя. И многое было волнение всяким людем: койждо хотяше по своей мысли деяти, койждо про коего говоряше: не воспомянуша бо писания, яко «Бог не токмо царство, но и власть, кому хощет, тому дает; и кого Бог призовет, того и прославит». Бывшу же волнению велию, и никто же смеяше проглаголати, еже кто и хотяше зделати, когда Богу ему не повелевшу и не угодно ему бысть. И кто может судьбы Божия испытати: иные убо подкупахусь и засылаху, хотяше не в свою степень, Богу же того неизволившу»306. Один из источников «многого волнения» указывает нам известие Псковского летописца о том, что «восхотеша начальницы паки себя царя от иноверных, народи же и ратнии не восхотеша сему быти». Это сообщение о розни «ратных людей и народов» с «начальниками» имеет большое основание. В Псковском летописце оно поставлено в связь с переговорами «начальников и новгородцев» относительно избрания королевича Карла-Филиппа на русский царский престол^307. Если мы вспомним показание Богдана Дубровского, приведенное нами выше, о желании выбрать «его княжескую милость герцога Карла-Филиппа», то не удивимся повествованию Псковской летописи^308.

Если гадать о ходе совещаний на избирательном соборе, то вернее всего думать, что немедленно по открытии заседаний кем-нибудь из руководителей его, то есть князьями Трубецким или Пожарским, был поставлен вопрос о кандидатуре Карла-Филиппа. При этом могли раздаться и голоса сторонников кандидатуры Владислава. Но такие предложения не могли иметь никакого успеха у громадного большинства членов собора. Русские люди XVI–XVII веков были преданы национальной идее. Кроме того, неудачный выбор Владислава и последовавшие за ним бедствия еще более отшатнули Русь от мысли о государе-иноземце. В любопытнейшей грамоте игумена Соловецкого Антония к шведскому королю Карлу IX, написанной двенадцатого марта 1611 года, говорится о желании русских людей «выбрать на Московское государство царя и великого князя из своих прироженных бояр, кого всесильный вседержатель Бог изволит и Пречистая Богородица, а иных земель иноверцев никого не хотят. А у нас в Соловецком монастыре и в Сумском остроге и во всей Поморской области тот же совет единомышлено, – сообщает далее игумен, – не хотим никого иноверцев на Московское государство царем и великим князем, опроче своих прироженных бояр Московского государства». Писана была эта грамота под влиянием первых воззваний Гермогена об очищении Москвы от польских и литовских людей. Впоследствии к этим врагам явно присоединились шведы, занявшие Новгород, и мы видели, как грамота, призывавшая выборных на «совет всей земли» в Ярославль, поместила «немецких» людей (то есть шведов) в число врагов Руси^309.

Таким образом, и без того националистическая масса настраивалась под влиянием событий и всякого рода патриотических воззваний еще более непримиримо к иноземцам. Поэтому поднятый на соборе вопрос об иноземной кандидатуре был, конечно, решен в отрицательном смысле. Решено было также не выбирать государем никого из татарских царевичей, служивших тогда на Руси. Отвергнута была и кандидатура «маринкина сына». Мы видели, что за нее стояли далеко не все казаки; земщина же, разумеется, не могла согласиться на выбор «воренка», ненавистного ей по воспоминаниям о Воре. К тому же он происходил от «еретички» Марины.

Когда пали кандидатуры указанных лиц, мог стать вопрос и «о московских великих родах». Как превосходно показал С. Ф. Платонов, сторона княжат была разбита и не могла выставить из своей среды достаточно сильного кандидата. У стороны прежней дворцовой знати и нетитулованного боярства тоже не было руководителя. Зато жизнь выдвинула новые авторитеты, как замечает названный исследователь. Это были князья Трубецкой и Пожарский^310. И мы действительно имеем указания на то, что их кандидатуры выставлялись на соборе^311. Про Пожарского говорили даже, что он пытался действовать в свою пользу подкупами. Сомневаемся в правдивости такого обвинения. Честность и скромность князя Дмитрия Михайловича не позволяют верить ничему подобному^312. Но несомненно оба военачальника имели своих сторонников. Однако настроенные аристократически, они восстановили против себя очень многих русских людей, и быть может, именно тем, что поставили вопрос об иноземце-царе. Притом Пожарского не любили казаки, а Трубецкой был неприятен земщине.

Наконец, после многих несогласий восторжествовал кандидат, уже ранее «примеренный» значительной частью казачества и к которому давно склонялся народ, то есть земщина. Это был молодой Михаил Федорович Романов. По преданию, которому, кажется нам, можно поверить, о Михаиле Федоровиче заговорил один из уездных представителей, какой-то галицкий сын боярский. Припомнив давние связи Романовых с Костромским краем, поймем, почему именно выборный из Галича назвал такого кандидата и притом принес «выпись» о родстве Романовых с угасшей династией и о том, как «царь Федор Иванович, отходя сего света, вручил свой скипетр и венец братану своему, боярину Федору Никитичу»313. Эта легенда, возникшая уже к поре избирательной борьбы по смерти царя Федора, конечно, была распространеннее всего в родовых гнездах Романовых. Во всяком случае, выступление галицкого сына боярского было поддержано многими лицами как из казаков, так и из земщины, и выбор царя Михаила был предрешен.

Нельзя сказать, чтобы все сразу приняли кандидатуру Михаила Федоровича. Ей оказали известное противодействие или, по крайней мере, против нее протестовали некоторые знатные вельможи: так, новгородский дворянин Никита Калитин рассказывал двенадцатого февраля 1614 года шведам, что из знати только «князь Иван Никитич Юрьев, дядя выбранного теперь великого князя, князь Иван Голицын, князь Борис Лыков и Борис Салтыков, сын Михаила Салтыкова, подали свои голоса за Федорова сына, но князь Димитрий Пожарский, князь Димитрий Трубецкой, князь Иван Куракин, князь Федор Мстиславский, как и князь Василий Борисович Черкасский твердо стояли против. Особенно князь Димитрий Пожарский открыто говорил в Москве боярам, казакам и земским чинам». Пожарский за это, как слышал Калитин, был посажен «за пристава», а «Трубецкого (бывшего в Торжке, сторонника Пожарского, причем оба они были во всем одно, словом и делом) сам великий князь приказал привести в Москву… чтобы он ему присягнул». В этом известии много преувеличений: и Пожарский, и Трубецкой очень быстро присягнули Михаилу Федоровичу и стали ему служить, а Мстиславского даже не было на соборе, пока вопрос о государе не был предрешен^314. Вообще слухам, которые сообщали в Швецию, надо доверять с известной осторожностью. Так, в письме некоего Федора Бабарыкина, как доносил в Стокгольм Делагарди третьего августа 1613 года, писанном в конце июня этого же года, сообщалось, что против Михаила Федоровича в пользу Владислава интриговали уже после выборов князь Дмитрий Трубецкой, Федор Шереметев и Иван Никитич Романов^315. Трудно, разумеется, поверить подобному известию.

Так же не верим мы и тому сообщению, которое повествует, будто «казаки и чернь сбежались и с большим шумом ворвались в Кремль к боярам и думцам» и добились избрания на престол Михаила Федоровича. Мы знаем, как русские люди вели себя при выборе Михаила Федоровича и как они проверяли мнение, высказанное на соборе, путем опроса уездных людей. Вряд ли это имело бы место при правильности приведенного сообщения, то есть если бы Михаил Федорович был выкрикнут чернью. Но в разбираемом известии есть любопытные черты. Как основание выбора именно Михаила Федоровича казаки и чернь привели будто бы родство Михаила Федоровича с угасшей династией («Михаил Романов прежнему великому князю царю Федору Ивановичу ближе всех с родни») и то, что «царь Федор Иванович, умирая, поручил и приказал царство отцу этого Михаила Филарету, который теперь в плену в Польше, и его потомкам». Поэтому, скорее всего, в расспросных речах Чепчугова, Никиты Пушкина и Дурова надо видеть тенденциозное искажение и преувеличение происходивших на соборе и во время собора бурных сцен^316.

Заседания собора были, по-видимому, шумными. На них много спорили и горячились. Но, когда рядовая земщина и казаки дружно выдвинули своего кандидата, споры и ссоры прекратились. Почувствовали русские люди, что единодушие достигнуто, что Смуте настает конец, и воспрянули духом. Однако решили в таком важном деле действовать как можно осмотрительнее^317. Предызбрание царя Михаила Федоровича состоялось седьмого февраля 1613 года, но окончательное решение вопроса отложили на две недели. В это время вызвали в Москву бояр-князей: Федора Мстиславского «с товарищи», чтобы они тоже приняли участие в таком «большом государственном деле». Затем разослали по разным городам Руси верных людей тайно проведывать, «кого хотят государем царем на Московское государство». Двадцать первого февраля посланные собрались в Москве. Приехали туда и бояре. Все они прибыли с единодушным ответом о согласии с соборным избранием. Тогда «в большом московском дворце, в присутствии, внутри и вне, всего народа из всех городов России»318 Михаил Федорович Романов был торжественно провозглашен царем Русской земли.

Радостная минута наступила. Русь перестала быть безгосударной, и момент желанного успокоения и устроения земли стал близок для измученного «разрухой» и «лихолетьем» народа.

IV

Избрание Михаила Федоровича Романова, вернее, причины его останавливали на себе внимание многих исследователей и были предметом их обсуждений. Так, А. И. Маркевич пришел к заключению, что «избрание царя Михаила Федоровича Романова было делом известных боярских соображений, основанных, с одной стороны, на желании иметь государя, удобного для бояр, с другой – на уверенности, что выбор этот будет приятен всему народу^319. В. О. Ключевский, утверждая, что «избрание Михаила было подготовлено и поддержано на соборе и в народе целым рядом вспомогательных средств: предвыборной агитацией с участием многочисленной родни Романовых, давлением казацкой силы, негласным дознанием в народе, выкриком столичной толпы на Красной площади»320, признает главной причиной избрания «родственную связь Романовых с прежней династией», «фамильную популярность» царя Михаила, «связи с Тушином» его отца. Затем Ключевский думает, что у «бояр, руководивших выборами», была мысль избрать «удобнейшего», а таким представлялся им молодой и неопытный Михаил^321. Наконец, С. Ф. Платонов видит в выборе царя Михаила результат соглашения земщины с казачеством и считает возможным совершенно игнорировать вопрос о роли в выборах боярства, которое было разгромлено в Смуту^322.

И действительно, нет никаких оснований думать, что боярство сыграло какую бы то ни было положительную роль в деле избрания царя Михаила Федоровича. Высшее боярство, бывшее в полной зависимости от поляков, и не присутствовало, как это мы видели, на первых, самых важных совещаниях собора, происходивших до седьмого февраля включительно. Стало быть, оно не могло повлиять на исход выборов и, во всяком случае, не руководило ими. Те же лица, которые были руководителями собора, то есть князья Трубецкой и Пожарский, были, скорее, противниками кандидатуры царя Михаила, чем сторонниками ее. Что же касается деятельного участия родни Михаила Федоровича в деле его избрания, то оно не подтверждается показаниями ближайших к событию источников. И конечно, мы не разумеем здесь источников официальных, очень односторонне освещавших дело и, конечно, не считавших возможным говорить об агитации, если бы такая и имела место. Нет, мы разумеем показания, данные русскими людьми шведам. Выдвигая всячески роль казаков, они молчат о том, кого, благодаря баснословным показаниям Страленберга^323, привыкли считать душой агитации в пользу Михаила Федоровича, то есть о боярине Ф. И. Шереметеве. Притом не знаем даже, был ли он на соборе до двадцать первого февраля 1613 года или разделил участь князя Ф. И. Мстиславского «с товарищи»: ведь он, равно как и Иван Никитич Юрьев, дядя царя Михаила, и князь Борис Лыков, был в числе «семичисленных» бояр. Таким образом, даже присутствие этих влиятельных лиц романовского круга на предварительных заседаниях собора представляется нам не вполне установленным фактом^324. В то же время мы имеем известие, по которому «бояре и думцы, родственники упомянутого Михаила, высказали» казакам и черни, требовавшим избрания Михаила Федоровича, «некоторыя затруднения и указывали на его молодость»325. Поэтому не видим возможности говорить об агитации многочисленной родни Романовых, хотя не сомневаемся, что многие ее члены с радостью восприняли мысль о кандидатуре Михаила Федоровича и ее поддержали. Вообще же для того чтобы выяснить причины избрания государем одного из представителей рода Романовых, и притом именно Михаила Федоровича, а не его дядю Ивана Никитича, нам предстоит припомнить некоторые факты, установленные предыдущим изложением.

Романовы происходили из старинной, очень влиятельной и родовитой московской боярской фамилии Кошкиных-Кобылиных. В XVI веке они породнились с царствовавшей тогда династией, причем царица Анастасия оставила по себе благодарную память в народе своей кротостью и добротой^326. Не менее любим народом был родной брат первой русской царицы Никита

Романович, о котором сохранились в народной, а в частности в народно-казачьей, среде целые былины и песни. Никита Романович имел во многих уездах Руси богатые вотчины и поместья. Особенно много было у него связей и отношений с Костромским краем, где были целые гнезда его земельных владений, и с тогдашним югом государства. Шурин Грозного царя долго заведывал обороной этого края и обосновался там как богатый вотчинник и помещик. Он заслужил любовь воинственных служилых людей «юга», из которых пополнялись отчасти и кадры вольного казачества, своей справедливостью, добрым отношением и вниманием к их интересам. Семья Никитичей, двоюродных братьев царя Федора Ивановича, была очень популярна в народе. Особенно выделялся ласковый, обходительный, красивый, ловкий, умный и энергичный боярин Федор Никитич, старший из сыновей Никиты Романовича. По смерти бездетного царя Федор Никитич был одним из претендентов на престол. В его пользу сложилась даже и распространилась затем в народе легенда о том, как царь Федор, умирая, передал скипетр и венец старшему из своих двоюродных братьев. Однако кандидатура Федора Никитича не имела в 1598 году успеха. Другой претендент, гениальный Борис Годунов, брат вдовы-царицы, которой умирающим супругом передана была власть над царством, и давний правитель государства, оказался избранным в цари Русской земли.

В царствование Бориса Романовы подверглись гонению, опале и суровой ссылке, причем старший из Никитичей был против своей воли пострижен в монахи и заточен в далеком Антониево-Сийском монастыре. Когда Борис был свержен с престола и слухам о том, что он – причина насильственной смерти царевича Дмитрия, была дана полная вера, то пострадавшие при «рабоцаре» Романовы стали еще более популярны.

Так, уже сейчас же после переворота семнадцатого мая 1606 года, погубившего самозванца, в народе были толки о необходимости воцарения кого-нибудь из Романовых. Но глава рода, Филарет, был тогда уже духовным лицом, Ростовским митрополитом, а сын его имел от роду всего лишь девять-десять лет. Поэтому Романовы признали власть Шуйского, который вследствие подозрений оскорбил и отдалил от себя старшего члена этой семьи, а за ним и весь влиятельный романовский круг.

Митрополит Филарет удалился в Ростов, где был в 1608 году захвачен шайками Вора и привезен в Тушино. Там его нарекли патриархом. Враждебный в душе Шуйскому Филарет по виду примирился со своим положением, но постарался при этом не скомпрометировать себя перед московским правительством и патриархом. При первой возможности он порвал с Вором, бежавшим в Калугу, и стал сторонником, а вернее был и одним из инициаторов, русско-польского сближения. Но при этом Филарет остался верен православию и народной самобытности.

Воротившись, быть может, и недобровольно, в Москву незадолго до свержения Шуйского, Ростовский митрополит стал во главе большого круга своих приверженцев и был одним из влиятельнейших лиц в русском обществе. Поэтому, когда «царю Василию был обряд» и на Руси настало «безгосударное» время, патриарх Гермоген предложил народу двух кандидатов на престол: сына Филарета, четырнадцати, пятнадцатилетнего юношу Михаила Федоровича, и князя Василия Васильевича Голицына. При этом сам Гермоген стоял на стороне Михаила Федоровича по причине близкого родства его с угасшей династией. Известно, что к мнению патриарха склонялся народ. Но единодушия не было, Филарет, по-видимому, не стремился к борьбе за власть для своего сына, и на престол русский был избран, главным образом правящими кругами Русской земли, Владислав. Митрополит Филарет поехал вместе с князем Василием Васильевичем под Смоленск во главе великого посольства, «прошати у короля королевича на царство». Твердость и патриотизм Филарета, проявленные им в этом посольстве, и плен его в далекой и враждебной Польше доставили Ростовскому митрополиту новую и еще более широкую популярность.

Когда неудача попытки унии с Польшей и насилия поляков в занятой ими Москве заставили подняться народные массы и идти на очищение столицы, всякая мысль о кандидатуре иноземного королевича заранее была бы обречена на неуспех. Народные массы, как и всегда, были настроены националистично. Казаки в данном отношении отражали настроение этих масс, из рядов которых по преимуществу выходили.

Поэтому они обратились к мысле о кандидатуре кого-нибудь из русских людей, стали искать царя среди представителей своих «знатных родов». Преданность угасшей династии, желание найти отпрыска «от царского корени» долго были одной из причин успеха самозванщины. Теперь это же обстоятельство повернуло мысли казаков к кандидатуре ближайшего родственника дома Калиты, братанича царя Федора Ивановича. Вот почему обратились они к Михаилу Федоровичу. И не столько пребывание Филарета в Тушине сыграло тут роль^327. Популярность семьи Никитичей в народе и казачьей среде сложилась задолго до Тушина и независимо от него; она коренилась, главным образом, в народной любви к их отцу, в их личных привлекательных свойствах и земельных связях и отношениях. Поэтому за избрание Михаила Федоровича высказался патриарх Гермоген, сам близкий к простонародной среде по своему происхождению человек. Вспомним, что народ готов был последовать примеру своего архипастыря. Вот почему и в 1613 году рядовая земщина сошлась с казаками в выборе царем Михаила Федоровича.

Но почему молодой и неопытный Михаил Федорович, а не дядя его боярин Иван Никитич, был выдвинут народом и избран им? На это недоумение, высказанное покойным Маркевичем, легко ответить двумя соображениями. Во-первых, царская власть и права на нее по издавна внедренному в народ представлению должны были переходить по нисходящей линии. А в этом смысле Михаил Федорович имел преимущество перед Иваном Никитичем. Затем самая молодость народного избранника, который притом по тогдашним понятиям был совершенно правоспособным^328, делала его непричастным к раздорам и смутам той злосчастной поры. Между тем Иван Никитич был сторонником Владислава и поляков, поэтому на нем никак не мог остановиться народный выбор^329.

Из нашего изложения выясняются главные причины великого события нашей истории – избрания Михаила Федоровича Романова на престол русских царей: родство его с угасшей династией, любовь народа к семье Никитичей, личная непричастность юного народного избранника к раздорам Смутной эпохи. И в этой чистой юности царя Михаила Федоровича невольно хочется видеть символ предстоявшего в 1613 году обновления и укрепления исстрадавшейся во времена Смуты Русской земли.

Глава седьмая

Прошение царя Михаила Федоровича на царство

I

После выбора Михаила Федоровича, когда русские люди пришли к радостному и спасительному для них единодушию, собор незамедлительно предпринял ряд мер для утверждения этого важного акта государственного бытия. Были приведены к присяге Москва, а затем и иные города, и всюду население присягало с величайшей готовностью и восторгом^330. Распорядился собор и другим неотложным делом величайшей важности. Он снарядил торжественное посольство к народному избраннику – царю Михаилу Федоровичу, жившему тогда в Костромском Ипатьевском монастыре, и по обычаю озаботился составлением подробного наказа своим великим послам.

Посольство было многолюдно, и в состав его вошли, вероятно, многие из членов избирательного собора. Во главе же его поставлены были из властей архиепископ Рязанский и Муромский Федорит, архимандрит Чудовского монастыря Авраамий, Троице-Сергиева монастыря келарь старец Авраамий (Палицын), архимандрит Новоспасского монастыря Иосиф и протопопы «из соборов» столицы. Первое место среди светских послов принадлежало боярам: Федору Ивановичу Шереметеву и князю Владимиру Ивановичу Бахтеярову-Ростовскому, окольничему Федору Васильевичу Головину и дьяку Ивану Болотникову. С ними отправились «стольники, и стряпчие, и дворяне московские, и дьяки, и жильцы, и дворяне, и дети боярския из городов, и головы стрелецкие, и гости, и атаманы, и казаки, и стрельцы и всяких чинов люди, по спискам»331.

Из наказа, данного великому посольству, узнаем, что Земскому собору не было в точности известно местопребывание избранного им царя. Послы должны были для «прошения» Михаила Федоровича «на царство» ехать «в Ярославль, или где он, государь, будет»332. «Приехав к государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу всея России» архиепископ Федорит и боярин Федор Иванович Шереметев «с товарищами» немедленно обязаны были «бити челом государю» и просить его принять общенародное избрание. Наказ со свойственной московским приказным документам обстоятельностью приводит и речи, с которыми великие послы должны были обратиться к юному избраннику русского народа и его матери «великой инокине Марфе». В этих речах Федорит и Шереметев от лица собора, своих «товарищей» и всей земли обязаны были умолять Михаила Федоровича вступить на царский престол, так как «без государя ни на малое время быть не мочно». К матери государя послам предстояло обратиться с просьбой благословить сына на царство и побудить его скорее ехать в Москву, так как, «послыша про его царскии приход к Москве», «все его государевы недруги будут в страхованьи, а Московскаго государства всякие люди государевым приходом обрадуются» и получат «избаву от всяких находящих бед и скорбей».

Прибытие посольства Земского собора в Кострому 13 марта 1613 года

«А как государь царь и великий князь Михаил Федорович всея России Московскаго государства всяких людей пожалует, – говорилось далее в наказе послам, – и как его государской подвиг к Москве будет, в котором числе и о том отписать к боярам к Москве, и бояре и всякие люди государя встретят».

Однако Земский собор не вполне был уверен в том, что Михаил Федорович без колебаний примет царский венец. Они предвидели, что царь послов «не пожалует, учнет отказывать, или за чем учнет государь размышлять». Тогда Федорит и Шереметев «со товарищи» должны были «государю бити челом и умолять его, государя, всякими обычаи, чтоб он, государь, милость показал, челобитья их не презрил, был на Владимирском и на Московском государстве государем царем и великим князем всея России и пожаловал ехать к Москве вскоре». Послы обязаны были прибавить, что «такое великое Божье дело сделалось не от людей и не его государским хотеньем, по избранью, Бог учинил его, государя, государем, царем и великим князем всея России и в сердца вложил всяким людям и до ссущих и беззлобивых младенцев, что быть… на всех великих государствах Российскаго царствия ему, государю, Михаилу Федоровичу».

Опасаясь, что народный избранник станет отказываться от принятия царской власти, собор имел в виду и причину, по которой это будет сделано. Это плен отца государева, митрополита Филарета. «А будет государь царь и великий князь Михайло Федорович всея России учнет разсуждать, – читаем в наказе, – о отце своем государе нашем, о митрополите Филарете, что он, государь, ныне в Литве, и ему на Московском государстве быти нельзя, для того, чтоб отцу его за то какого зла не учинили. И архиепископу, и архимандритам, и боярам, и окольничему государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу всея России бити челом и говорити, чтоб он, государь, про то не размышлял: бояре и вся земля посылают к Литовскому королю, а отцу твоему, государю нашему, дают на обмену литовских многих лучших людей».

В заключение наказ снова предписывал «всякими обычаи государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Россия бити челом и его, государя, умолять, чтоб он шел на свой царский престол, к Москве не мешкая».

Встреча Великого посольства у стен Ипатьевского монастыря

Второго марта 1613 года, отслушав торжественное молебствие, послы тронулись в путь, сопровождаемые напутствиями собора и многочисленных толп народа, провожавших их. Посольству сопутствовали московские святыни: весьма чтимый образ Пресвятой Богородицы, написания святого Петра митрополита, и святые иконы великих чудотворцев Петра, Алексия и Ионы, митрополитов и святителей Московских. Тринадцатого марта «в вечерню» посольство достигло Костромы, в которой пребывал тогда юный царь, и остановилось в пригородном селе, «Новоселки именуемо», откуда послало к Михаилу Федоровичу с просьбой указать срок приема его государем. «И государь царь и великий князь Михайло Федорович всея России нас пожаловал, велел нам быти у себя, государя, марта в четырнадцатый день», – доносили послы в Москву Земскому собору.

В Новоселках послы провели ночь, условившись с воеводами, архимандритами и прочими представителями Костромы о том, как организовать на другой день торжественное шествие в Ипатьевский монастырь для предстоящего «прошения на царство» Михаила Федоровича^333.

II

Юному народному избраннику не было тогда еще полных семнадцати лет. Добрый и мягкий, ласковый и приветливый, царь Михаил Федорович Романов, излюбленный всей Русской землей, постоянно сохранял на своем привлекательном лице отпечаток какой-то меланхолии, печали. Это выражение явилось следствием многих невзгод и испытаний, выпавших на долю государя всея Руси в его нежном детстве и ранней молодости. Маленьким, четырех-пятилетним ребенком Михаил Федорович был лишен ласк и забот горячо любивших его отца и матери, мало того, он был сослан под строгий присмотр в Белоозеро и лишь через год был переведен в вотчину отца, село Клины Юрьево-Польского уезда, где опять-таки под надзором прожил до самой смерти Бориса Годунова. Лишь в 1605 году отец, отныне митрополит Филарет, мать, инокиня Марфа, и девяти-десятилетний сын свиделись друг с другом. С тех пор Михаил Федорович не разлучался со своей матерью. Но отец был захвачен в Тушинский плен в 1608 году и попал в Москву, где в то время находились его бывшая жена и сын, лишь в мае 1610 года. В сентябре же месяце этого года Ростовский митрополит Филарет отправился во главе великого посольства под Смоленск, был там пленен в противность международным правам и обычаям и томился в далекой польской неволе.

Ипатьевский монастырь

Сам юный Михаил и мать его, инокиня Марфа, прожили два года в Москве и испытали там ужасы польской оккупации и кремлевской осады. Поляки, вероятно, зорко следили за сыном митрополита Филарета и бывшей женой последнего, старицей Марфой: Жолкевский, конечно, пояснил своим соотечественникам, как они должны наблюдать за юношей, уже намечавшимся к избранию в цари русского народа. С очищением Москвы от поляков наступила для многих знатнейших боярских жен и детей радостная минута их освобождения. Михаил Федорович с матерью тоже получили свободу и отправились в свои костромские вотчины^334.

При этом они посетили некоторые чтимые ими местные обители. Не преминула инокиня Марфа со своим любимым, единственным оставшимся к тому времени в живых сыном посетить монастырь Святого

Макария на Унже, где на месте келии, в которой, по преданию, пребывал тогда Михаил Федорович, впоследствии воздвигнута была церковь^335.

Затем Михаил Федорович поселился в родовой вотчине своей матери, селе Домнине. Там в начале 1613 года избранник народный чуть было не погиб от рук врагов Руси, польских и литовских людей. Его спасли преданность и верность любимым боярам крестьянина села Домнина, незабвенного Ивана Сусанина. По преданиям, во многом подкрепляемым жалованной грамотой, данной в 1619 году царем Михаилом Федоровичем «по совету и прошенью матери» его, «государыни великия старицы иноки Марфы Ивановны», поляки стали допытываться у Сусанина, где его боярин. Сусанин послал к Михаилу Федоровичу предупредить о грозящей опасности, а сам вызвался проводить врагов к дому, где жил молодой его «государь». Вместо этого он завел «польских и литовских» людей в непроходимое, покрытое лесом болото. Когда враги увидели обман, они подвергли Ивана Сусанина «великим немерным пыткам». Самоотверженный крестьянин остался непреклонным, и обозленные поляки «замучили его до смерти», а сами погибли от холода и голода. Подвиг Сусанина и его беззаветная преданность спасли Михаила Федоровича и сослужили Русскому государству великую службу. За нее впоследствии царь наградил землей Богдана Сабинина, зятя скромного, но великого душой героя, и освободил его и его потомство от платежа каких бы то ни было податей и несения всяких государственных повинностей^336. Царь Михаил Федорович, получив известие об угрожающей ему опасности, поспешил уехать в Кострому, где и поселился со своей матерью в Ипатьевском монастыре. Там и застало его великое посольство.

III

Настало утро четырнадцатого марта, знаменательного дня нашей истории. Устроили, как подобало важности момента, торжественную процессию. Духовенство облеклось в ризы, бояре «и вси пришедшие» с ними, «учредивше чины по достоянию и вземше честный крест» и святые иконы, принесенные из Москвы, «поидоша ко обители святыя Живоначальныя Троицы в Ипацкой монастырь»337. Близ монастыря на устье реки Костромы к посольству присоединились вышедшие крестным ходом костромичи «с женами и з детьми и поидоша вкупе в той же Ипацкой монастырь». В святой обители тогда «быша звоны великие для пришествия честных и чудотворных икон»338. На сретение крестному ходу вышли к вратам монастыря «государь царь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии, и с матерью своею, с великою старицею инокою Марфою Ивановною».

Великая старица была взволнована и растрогана. Ей припоминались давние, жестоко разбитые мечты о царствовании ее возлюбленного супруга, томившегося теперь в далеком и тяжком плену; она страшилась за судьбу нежно любимого и заботливо оберегаемого юного сына. Разорение государства, грозные враги, опустошавшие Русскую землю, участь последних государей и претендентов на престол – все это пугало и тревожило много пострадавшую на своем веку инокиню Марфу. Однако торжественность обстановки, толпа, охваченная одним порывом, принесение святых и чудотворных икон не могли не умилять и не трогать престарелую мать народного избранника. Чувства матери разделял и юный Михаил Федорович. Он также встревожен был участью отца и не решался вступить на престол в таких исключительно тяжелых обстоятельствах. Но его молодую и чуткую душу до слез волновали и потрясали вид всенародного множества готовых склониться перед ним русских людей и величественный крестный ход, направлявшийся к Ипатьевской обители.

Со слезами на глазах встретил избранный русским народом государь чудотворные иконы и обратился с жаркой молитвой к Пресвятой Богородице. Благоговейно приложившись затем к святым образам, Михаил Федорович взволнованно спросил архиепископа Федорита: «О святейший архиепископ! Почто чюдные и чюдотворные иконы пречистые Богородицы и честные кресты воздвигл еси и толик великий многотрудный подвиг сотворил еси?»

В ответ на это архиепископ Федорит благословил крестом юного царя и его мать. После это великие послы стали править свое посольство: подали грамоты от всего Московского государства «и речь говорили и били челом по наказу».

Выслушав «непреложное моление» великих послов, сопровождаемое просьбами всех пришедших с ними, юный Михаил Федорович «непреклонен бысть к молению их, отрицашеся со многими слезами и рыданием и гневом», говоря: «Не мните себе того, еже хотети мне царствовати; ни в разум мой прииде о том, да и мысли моей на то не будет. Как мне помыслити на такову высоту царствия и на престол таких великих преславных государей царей Росийских, и великаго государя моего, пресветлаго блаженные памяти царя и великаго князя Федора Ивановича, всея Русии самодержца, взыйти?»… И отказал о том с великим гневом и со многими слезами».

Не менее решителен был отказ и «великой старицы»: с великим плачем и рыданием она заявила, «что сыну ее Михайлу Федоровичю никако на Московском государстве не бывати, и ей его никако на Московское государство благословити не мочно; того у них и в мысли нету и в разум их приити то не может, что на таком великом государстве сыну ее быти».

Отказав великому посольству в согласии на его «непреложное моление», Михаил Федорович и инокиня Марфа долго не соглашались идти с послами «за кресты в соборную церковь». Они не желали, конечно, снова выслушивать челобитье, но уважение к святым иконам и крестному ходу превозмогло, и народный избранник со своей матерью присоединились к торжественной процессии.

И вот в соборе Ипатьевского монастыря при молебном пении духовенства «боляре, Федор Иванович Шереметев с товарищи, и весь царский синклит и всенародное множество всех православных християн, с великим слезным рыданием и воплем били челом Михайлу Федоровичю… чтоб он государь Михайло Федорович милость надо всем Московским государством показал, был на Московском государстве благонадежным государем». С жаркой мольбой обратились послы и к «великой старице иноке Марфе Ивановне», чтобы она «всех пожаловала, сына своего Михайла Федоровича на Московское государство государем царем и великим князем всеа Русии благословила, и на свой царский престол в царствующий град Москву подвиг свой учинили вскоре, чтобы их государским приходом Московскаго государства всякие люди от великих своих бед, и разоренья в радость претворилися, и вместо плачевных песней, радостныя воспели». И на это челобитье последовал решительный и взволнованно-гневный отказ. Инокиня Марфа говорила, «что никако в мысль их то не внидет, что сыну ее, Михайлу Федоровичю на таком великом преславном Московском государстве быти государем. Как то может сстатися? а он еще и не в совершенных летех; а Московскаго государства многие люди, по грехом, в крестном целованье стали нестоятельны, да и потому, что Московское государство от польских и от литовских людей разорилося до конца, и прежних великих государей из давных лет сокровища царские и все их царское всякое достояние литовские люди вывезли; а дворцовые села, и черные волости, и пригородки и посады от литовских людей и от воров запустошены, а всякие служилые люди бедны; и чем служилых людей пожаловати, а свои государевы обиходы полнити и против своих недругов, Польскаго и Литовскаго и Неметцких королей и иных пограничных государей стояти? да и для тово, что великий государь мой, а сына моего отец, святейший Филарет, митрополит Ростовский и Ярославский, ныне у короля в Литве в великом утесненье, а сведает король то, что, по прошенью и по челобитью всего Московскаго государства, учинитца на Московском государстве сын наш Михайло, и король тотчас велит над государем нашим, Филаретом митрополитом, какое зло учинить; и без благославения отца своего, сыну моему как на такое великое дело помыслити?»

Послы обратились с новым слезным молением к избраннику русского народа и его матери. Они не оставили без возражения веских сомнений и колебаний «великой старицы». «О боголюбивая, великая государыня, старица инока Марфа Ивановна! – говорил от имени прочих послов Ф. И. Шереметев, – призри на нас наших богомольцев, и на своих раб, на царский синклит и на толикое многое человеческое христианское множество, услыши всенародный вопль и рыдание, утеши плачь неутешный, воздвигни паки на царство ваше и отечество ваше возвеличи, христианский род возвыси, дажь Богом избраннаго царя на царство, всем нам благонадежная государя, сына своего единороднаго, от благочестиваго корени благоцветущую отрасль, великого государя нашего, царя и великаго князя Михаила Федоровича, всеа Русии самодержца безо всякого размышления, полагаяся на волю Создателя нашего и Творца, Господа нашего Иисуса Христа, а Московского государства всяких чинов люди ему великому государю учнут служити и прямити во всем, на чем ему государю крест целовали и души свои дали. А прежние государи, царь Борис сел на государство изведчи государской корень, царевича Дмитрея. И Бог ему мстил праведнаго и безпорочнаго государя царевича Дмитрея Ивановича убиение и кровь богоотступником Гришкою Отрепьевым. А вор Гришка Отрепьев, по своим злым делам, от Бога месть приял, зле живот свой скончал. А как царь Василей учинился на Московском государстве; и, по злодейству, многие городы ему служити не похотели и от Московскаго государства отложилися, и то все делалося волею Божьею, а всех православных христиан грехом, во всех людех Московскаго государства была рознь и междусобство. А ныне, по милости всемогущего Бога, все люди во всех городах всего Росийского царствия учинилися меж себя в соединеньи, и в братстве и в любви, по прежнему, и обещалися все единодушно за нашу истинную православную християнскую веру и за святые Божии церкви, и за великаго государя нашего царя и великого князя Михаила Федоровича, всеа Русии самодержца, против ево всяких недугов и изменников стояти крепко и неподвижно, и битися до смерти; а никак ему государю ни в чем измены не учинити и иного государя из иных государств и из Московскаго государства, на Московское государство государем никак никого не хотити, и не мыслити о том; и на том все ему великому государю всякие люди всего великаго Росийского царствия крест целовали радостными душами. А что размышляете, великие государи, о великом святейшем Филарете митрополите, что он за нашу истинную православную християнскую веру греческаго закона и за все православное християнство в Литве страждет; и мы, богомольцы ваши и Московского государства боляре, и воеводы и всяких чинов люди, послали х королю посланника, а даем за государя святейшего Филарета митрополита, на обмену многих полских и литовских людей, хто им надобен; и за тем бы вы, великие государи, не размышляли и против воли Божии не стояли»339.

И на эту речь Михаил Федорович и инокиня Марфа «с великим плачем и гневом, о государстве отказали». Тогда великое посольство и «всенародное множество», «в великом ужасе и смятении бывше», снова обратились к избранному народом государю и его матери с усиленными мольбами согласиться на принятие Михаилом Федоровичем царского сана. На этот раз с длинной витиеватой речью выступил архиепископ Федорит. Он заклинал молодого царя не противиться «вышняго Бога Промыслу». «Повинися святой Его воле, – с жаром говорил владыка, – никто же бо праведен бывает, вопреки глаголя судбам Божиим; и прежние убо цари, предъизбранные Богом, царствоваху, и сих благочестивый корень ведеся до благочестиваго и праведнаго великаго государя нашего царя и великого князя Федора Ивановича, всеа Русии самодержца, на нем же и совершися и конец приять; в него ж место Бог сию царскую честь на тебе возлагает, яко по свойству свойственному царского семени, Богом избранный цвет». Далее, приводя в подтверждение своей мысли цитаты из святоотеческих писаний, Федорит доказывал, что во всенародном избрании Михаила Федоровича сказалось Божие предопределение, так как «глас народа – глас Божий»340. Затем, сообщив ряд примеров избрания народом государей, Рязанский архиепископ убежденно закончил свою речь следующим увещанием: «Такоже и ты, великий государь Михаило Федорович, не ослушайся Божия повеления, и утоли плачь и рыдание и вопль многонародный, восприими скифетродержание Росийскаго царствия».

Речь архиепископа сопровождалась плачем и рыданиями просящаго «всенародного множества». В таких переговорах прошло уже шесть часов «и молиша безпрестанно, от третьяго часа дни и до девятого». Но Михаил Федорович остался непреклонен. Он повторил в своем ответном слове Федориту и другим послам доводы, приведенные уже его матерью, сказав, кроме того: «И отторженные грады от Московского государства, Великий Новгород, и Смоленск и иные городы как и чем к Московскому государству привратити? И то прошение ваше никак исполнитися на мне не может».

Неоднократные, горячие отказы избранного всенародно царя и его матери повергли послов «и все государство» в уныние. И «о сем в недоумении мнозе бысть и во мнозей скорби и в плачи неутешимый еже прошения своего не получиша». «Послы недоумевахуся», как «у великого государя, царя и великого князя… и у матери его, у великие государыни. милости просити и бити челом». Наконец, послы надумали «и ин совет благ учиниша». Они воздвигли животворящие кресты и святые иконы и с ними торжественно «приидоша к месту», где стояли юный царь и его мать, великая старица Марфа^341.

Смущенный и потрясенный Михаил Федорович обратился к архиепископу и другим послам: «Почто толикий подвиг животворящии крестом и честным Божиим иконам, и себе многой труд сотворяете, и неначаемое дело выше моея меры на мя возлагаете, чего и в разум мой не может приитти?». На эти слова последовала речь Рязанского владыки: «Не буди государь, одержим печалию, но утеши сердце свое упованием Божиим и Пречистые Богородицы милостию и великих чюдотворцов, вся тебе и твоему царствию подаст благая, толко не буди, государь, противен воли Божии. Отец же твой, – продолжал Федорит, – великий государь наш, преосвященный Филарет, митрополит Ростовский и Ярославский, по своей к Богу великой вере и правде, от таковаго злаго пленения и скорбей и бед вскоре свобожен будет; а милость и благословение его великого государя на тебе великом государе, единороднем сыне его, ныне и всегда есть и будет. А еже глаголеши, яко толик подвиг мы воздвигохом, повемы же ти истину, глаголя: не мы сей подвиг сотворихом, якоже глаголеши. Но пречистая Богородица с великими чудотворцы возлюби тебе, и святую волю Сына Своего и Бога нашего, изволи исполнити на тебе государе нашем. Тем же, государь, устыдися пришествия честнаго Ея образа; послушай, якоже Бог изволи и пречистая Богородица и великие чюдотворцы, и не буди противен воле Божии, повинися святой воле Его безо всякого размышления; Бог творит, еликож хощет, и строит вся благая Своим святым хотением и волею; якоже пророк рече, аще не Господь созиждет дом, всуе трудятся зиждущии; надеющейся на Господа, яко гора Сион, не подвижетца во веки».

Безмолвно, в сильном душевном борении, со слезами и рыданиями приблизился юный царь к своей матери и склонился к ней. Послы и всенародное множество пали на колени и, земно кланяясь, продолжали умолять Михаила Федоровича и Марфу Ивановну. Слышались громкие восклицания: «О великая государыня, старица инока Марфа Ивановна! Умилися над остатком роду християнскаго, милосердуй о нас, пощади, великая и христолюбивая старица, пощади!». Все громче и громче раздавались вопли рыдающего народа. Заклинали не презреть пришедших в обитель «чудотворных икон», кричали: «Положите на милость, не оставте нас сирых и безгосударных».

Старица инокиня Марфа Ивановна поколебалась в своей твердости, но скоро оправилась. С умиленным сердцем сказала она послам: «…прошение ваше выше нашие меры; на такову высоту царствия, и на престол таковаго великого преславного государства просите у меня сына моего единородного, света очию моею Михаила Федоровича, и у меня на то мысли никак нет; а у сына моего Михаила потомуж никак мысли и хотенья на то нет же; свидетель и сердца наши зрит Бог; а будет на то святая Его воля, якоже годе Господеви, тако и буди, воли бо Его никто же может противитися; а без вышняго и всемогущаго Господа Бога Промысла и святой Его воли, вместо скорби и сетованья, утешение ко исполнению вашего прошения и моления совершити невозможно».

Народ, собравшийся у обители вместе с великими послами, удвоил слезы и моления. Михаил Федорович был потрясен до глубины души. «Престаните от таковаго начинания, – сказал он, громко рыдая, – и возлагаете на меня такое великое бремя, царский превысочайший престол, выше моея меры; имите ми веры, видев толикий ваш многотрудный подвиг, скорблю душею и болезную сердцем, а прошение ваше совершитися не может». Затем сослался народный избранник на свою крайнюю молодость, на трудное положение государства, угрожаемого врагами и потрясенного и разоренного смутой. «А служилые и всякие люди в бедности, – заключил излюбленный народом государь, – а дати им будет ничего: и то им всем ставить от нас не в милость».

Тогда архиепископ, бояре и всенародное множество пришли в отчаяние. Они прибегли к последнему доводу. «Сия ли угодна вам и тебе великой старице иноке Марфе Ивановне, и сыну твоему, государю нашему, Михаилу Федоровичу, – плакали неутешные послы, – что нас бедных не пощадити и сирых оставити». Послы прибавляли, что безгосударная Русь станет добычей внешних и внутренних врагов, что опять наступит междоусобие и прольется неповинная кровь. И на кого падет вина такой конечной гибели родной земли? На это следовал ответ: «И того всего взыщет Бог в день страшнаго и праведнаго суда на вас, на тебе великой старице иноке Марфе Ивановне и на сыне твоем, на тебе великом государе нашем Михаиле Федоровиче, а у нас о том у всех всего великаго Росийского царствия, всех городов, от мала и до велика, крепкой и единомышленной совет положен и крестным целованьем утвержден: что мимо сына твоего, государя нашего Михаила Федоровича, на Московское государство государем иного государя никого не хотети и не мыслити о том».

Зная, с каким трудом было достигнуто единодушие на соборе, как народная масса радовалась тому, что «безгосударное» время прекратилось и что выбран государь из любимой боярской семьи, ближайшей по родству к угасшей династии, поймем отчаяние послов и сопровождавшего их народа.

Такое «непреложное моление» сломило, наконец, твердость духа великой старицы. Она «царское свое сердце на милость преложи, слезныя источники со многим умилением испущая», изъявила свое согласие благословить сына на царство, раз такова воля Божия. Выразив потом свое горячее желание, чтобы «святая б наша и непорочная истинная крестьянская вера сияла на вселенной, якоже под небесем пресветлое солнце, а крестьянство бы было в тишине и в покое», великая инока Марфа обратилась к послам, как представителям всей земли, с увещанием, напоминая им, чтобы они «своему Богом избранному государю Михайлу Федоровичу служили и прямили во всем безо всякого позыбанья; а к ворам ни х каким не приставали, и воровства никакого не заводили, и из иных государств на Московское государство иных государей и Маринки с сыном не обирали, и им не в чем не доброхотали, и с ними ни о чем не ссылалися, по своему вольному крестному целованью, чтоб и досталь наша истинная православная крестьянская вера от иноверцов в попрании, а Московское государство в конечном разорении не было».

С грустью слушал юный Михаил Федорович слова своей любимой матери. Он понимал тяжесть великой ответственности, какая на него возлагалась. «Всевидящее и серца человеческия зритель Бог свидетель на мя, да и ты моя великая государыня, – говорил глубоко опечаленный царь, – что в мысли моей о том нет и на разум мой не взыде; яз всегда при тебе хощу быти, и святое и пресветлое равноангельское жилище твое зрети».

Тут глазам присутствующих представилось трогательное зрелище: «Великая же государыня, старица инока Марфа Ивановна, во мнозем душевном умилении и тихости сына своего… со утещением увещевала». Долго беседовала мать со своим царственным сыном и, наконец, убедила его не противиться воле Божией и принять тяготы высшей власти.

Юный царь обратился к великому посольству и прочим бывшим в соборе людям и выразил свое согласие на их мольбы. Полный веры в Промысел Божий, он так заявил о своем решении: «Аще на то будет воля Божия, буди тако!».

Невыразимая радость охватила присутствующих: излюбленный народом царь, желаемый всеми русскими людьми^342, согласился исполнить просьбы народа и возложил на себя бремя царственного служения. Восторженно ликовала четырнадцатого марта Кострома, а скоро и вся Русь из донесения послов и из сообщений в разные города узнала о дне великого народного торжества. Русский народ исстари был глубоко монархичным, а бедствия «разрухи» и междуцарствия еще более укрепили его в идее, что «без государя ни на малое время быть не мочно». И вот снова есть государь на Руси, и государь свой, русский, племянник благочестивого набожнейшего царя Федора Ивановича, молодой, ласковый, набожный Михаил Федорович Романов, отрасль любимейшего «из великих родов». Радостно благословил на царство архиепископ Федорит народного избранника и вручил ему «царский посох»343. Благословил затем Рязанский архиепископ великую инокиню Марфу, и началось благодарственное богослужение. После него царь Михаил Федорович и мать его слушали челобитье послов о незамедлительном «подвиге» их к Москве. С восторгом вняло великое посольство милостивому ответу, что «поход их государской для их моления к Москве будет вскоре».

Таким образом, с четырнадцатого марта 1613 года верховная власть перешла к ныне царствующему дому. Это событие предрешено было седьмого февраля 1613 года, а с двадцать первого февраля этого года, со дня торжественного провозглашения Михаила Федоровича, государя этого титулуют во всех официальных документах царем и великим князем всея Руси. С четырнадцатого же марта начинается правление первого царя из дома Романовых.

IV

В связи с избранием Михаила Федоровича ставится нередко один интересный вопрос. Мы разумеем известия об ограничениях царской власти, под условием принятия которых был избран будто бы на престол первый из дома Романовых. Этим известиям принято было доверять без особой проверки их до исследования А. И. Маркевича. Последний попытался критически разобраться в них, многие из них заподозрил и в конечном итоге пришел к таким заключениям: 1. «Во время выбора Михаила Федоровича Романова тоже составлены были условия, которые были ему сообщены, по всей вероятности, в виде записи, имевшей исключительно канцелярское значение»; 2. «Некоторые пункты этой записи, и в том числе относящиеся к суду, представляют повторение обещаний, данных царем Василием, иные же объясняются тогдашним положением фамилии Романовых, но условия не заключают в себе ничего нового, чего бы не было в прежних обычаях, и никоим образом не могут быть поняты как желание ограничить власть царя. Царь Михаил, вероятно, обещал исполнить то, о чем его просили, но записи не подписывал и креста на соблюдение записи не целовал; это было в то время не за обычай, и у него этого и не требовали»; 3. «Исполнение обещанного было вполне делом доброй воли царя, что понимали и бояре, составляя условия»; 4. «Хотя и есть основание полагать, что царь Михаил вообще исполнял обещанное, но в отдельных случаях он мог считать это почему-либо неудобным и отступал от него. Поэтому нет причины искать определенного момента прекращения действия его обещаний: такого момента никогда и не было».

Мы видим, что в результате изысканий А. И. Маркевича «ограничительная запись вовсе не являлась ограничением царской власти». Еще далее, чем его предшественник, пошел С. Ф. Платонов в статье «Московское правительство при первых Романовых». Названный исследователь с обычным своим мастерством обратился к анализу источников и известий «об ограничительной записи» царя Михаила. Он разделил все источники на две группы: иностранные источники и русские. Сведя первую группу к некоторому единству, профессор Платонов объяснил нам всю ее ничтожность и неприемлемость. Затем исследователь проанализировал показания Псковской летописи и Котошихина и выяснил нам заключающиеся в них противоречия, неясности и запутанности. В результате С. Ф. Платонов неопровержимо показал, что и русские источники не имеют в данном случае большей ценности, чем их иностранные собратья.

После этого автор интересующей нас статьи изучил условия избрания и первых лет правления царя Михаила Федоровича. При этом выяснилось, что боярство, разбитое и униженное в Смуту, не могло повлиять на выбор царя, а следовательно, и думать о каких бы то ни было условиях его избрания. Далее, Земский собор, действуя в полном единении со своим избранным государем, также не имел надобности и желания ограничивать его власть. И правительство первых времен царствования Михаила Федоровича^344, вследствие пестроты своего состава, было не в состоянии формально ограничить власть государя. Поэтому профессор Платонов не верит существованию «ограничительной записи» или обещаний царя Михаила Федоровича. Во всяком случае, автор «Очерков по истории Смуты» продолжает думать, что эти «обещания», «вероятно, были столь же мало юридически обязательны, как и обещания царя Василия».

Мы вполне присоединяемся к мнениям и наблюдениям профессора Платонова. Со своей стороны, думаем, что и речи быть не могло о каких бы то ни было обещаниях царя Михаила Федоровича^345. Мы видим, как долго и настойчиво отказывался царь Михаил Федорович от принятия царской власти. Нельзя думать, что мы имеем в данном случае дело с соблюдением обычая или политической игрой. Конечно, обычай заставлял во всех подобных случаях отказываться от высокого сана и чести. Конечно, выгодно было бы укрепить свое положение путем настойчивых отказов от власти. Но выставленные царем Михаилом Федоровичем и его матерью причины действительно должны были заставить призадуматься всякого человека, а не только неопытного юношу и удрученную многими несчастьями великую старицу Марфу. Таким образом, о каких бы то ни было «ограничениях» при избрании или «прошении» на царство никто не мог и помыслить. А в позднейшее время дать подобные «обещания» царю Михаилу, наверное, отсоветовали бы те лица, которые получили особое влияние при молодом государе и которым было бы невыгодно какое бы то ни было ограничение его власти.

Говоря об «обещаниях» царя Михаила, всегда проводят аналогию между его избранием и воцарением Шуйского или выбором Владислава. Но нельзя проводить таких аналогий. Шуйский сам «учинился на царство» и искал поддержки в боярах. Но и то, как выяснил С. Ф. Платонов в своих «Очерках», он не пошел дальше милостивого манифеста о справедливом суде. Владислав был чужеземцем. От него надо было оградить Русь. И это сделали в договорах от четвертого февраля и семнадцатого августа 1610 года. Михаил Федорович был своим, русским, излюбленным народной массой царем. Народ ему верил и вверял своему избраннику власть над собой без договора и «условий».

При полном народном доверии и искренней радости воцарился Михаил Федорович Романов над Русской землей, которую много лет защищали и возвеличивали верной службой ее государям его предки бояре Романовы-Юрьевы-Захарьины-Кошкины.

Глава восьмая

Венчание на царство первого царя из дома Романовых

I

Торжественно провозгласив двадцать первого февраля 1613 года Михаила Федоровича царем всея Руси, Земский избирательный собор не сложил с себя полномочий. Он продолжал править землей: стал приводить города к присяге избранному государю, отправил к нему великое посольство «прошати» Михаила Федоровича на царство и занимался текущими государственными делами. Одним из важных распоряжений собора надо счесть посылку к королю польскому Сигизмунду гонцом «коширянина» дворянина Дениса Аладьина с грамотой относительно размена пленных. Мы знаем, как великие послы говорили «по наказу» о том, что «в Литву» уже отправлено от имени собора предложение отпустить из плена митрополита Филарета в обмен на плененных в Москве поляков, самым видным из которых был пан Струсь. И собор действительно подумал об освобождении государева отца. С этой целью и был им послан в Польшу Аладьин^346.

Русский гонец выехал из Москвы десятого марта. В грамоте, повезенной им королю, заключалось целое обличение Сигизмунда и его советников в ряде неправд, почему русские люди и отказались от признания царем королевича Владислава. Указывал собор и на грубое нарушение королем международных обычаев и задержку великих послов. Рассказав затем об очищении столицы Русского государства от поляков и единодушии русских людей, собор с умыслом умалчивал о состоявшемся выборе на царство Михаила Федоровича. Цель такого умолчания ясна – надо было добиться скорейшего согласия на освобождение государева отца. Грамота и предлагала Сигизмунду размен пленных: во-первых, членов великого посольства с Филаретом и Голицыным во главе, а во-вторых, смоленских сидельцев и их семей – Шеина и многих других.

Собор предлагал на время размена пленных заключить перемирие между Русью и Речью Посполитой. Вслед за Аладьиным в Варшаву было послано и письмо злосчастного Струся. Этот, несомненно, храбрый и способный военачальник с жаром умолял короля: «Смилуйся твоя королевская милость, да выми нас отселе из вязенья, попомни нашу верную службу». Струсь оправдывался в сдаче Кремля: «Не нами то делалось; да ныне не неприятели нас звоевали, лише голод неслыханый да страшливой, который у нас силу нашу отнял, да одва нас живых в руки отдали неприятелевы: десять недель мы ровно ждали от Господа Бога и от братьи нашей смилованья, а дождаться не могли»; «не будет милосердья твоего королевской милости, пана нашего милостиваго, и нам всем погибель будетъ!» – восклицал несчастный польский пленник^347.

Аладьин приехал в Варшаву и получил восьмого июля 1613 года от имени Сигизмунда ответную грамоту для собора. В этой грамоте король высокомерно выговаривал собору за его «гордость» и непригожие речи, однако, слагал вину в неудаче посольства на самих послов, будто бы изменивших своему делу, соглашался на размен пленных^348. Но он не состоялся до 1619 года. Тем не менее наш гонец воротился благополучно домой, где «государь Дениса пожаловал, даде ему вотчину»349.

Посылка Аладьина была одним из последних совершенно самостоятельных распоряжений собора. Отправив великое посольство «прошати» на царство Михаила Федоровича и выделив в него значительную часть своих членов, собор начинает посылать отписки на имя избранного землей государя еще до четырнадцатого марта 1613 года. А двадцать четвертого числа этого же месяца в Москву пришла радостная весть о том, что царь Михаил Федорович «пожаловал, прошение принял, и государем царем и великим князем всеа Русии на Владимерском и на Московском государстве и на всех государствах Росийскаго царствия за многим моленьем и челобитьем учинился в царском наречении»350. С этого дня собор все время находится в деятельных сношениях с царем Михаилом Федоровичем и своими великими послами, пока не уступает места обычному правящему кругу и учреждению – «бояром», во главе которых становится старейший по отечеству боярин-князь Федор Иванович Мстиславский^351. К этому времени многие из членов собора, особенно служилые люди, переезжают к государю^352.

Но собор остается в Москве, и к нему иногда обращаются в важных случаях^353. Менее заметны становятся воеводы подмосковных ратей, очищавших Москву, но и они, по-видимому, играют еще некоторую роль в правительственном механизме в это переходное время^354.

Все названные нами лица и учреждения с четырнадцатого марта 1613 года являются лишь исполнителями и советниками велений царской власти. К царю Михаилу Федоровичу обращаются теперь все с челобитьями, просьбами, жалобами – он делает распоряжения и издает указы. До двадцать третьего марта 1613 года он действует через великих послов. По крайней мере, мы имеем просьбу их от семнадцатого марта, в которой они напоминают митрополиту Кириллу с освященным собором и боярину, князю Федору Ивановичу Мстиславскому «с товарищи» о скорейшей присылке подлинного боярского списка и государевой печати. О присылке как списка, так и «печати» послы писали «многижды» в Москву, а между тем «у нас, господа, – напоминают Федорит и Шерметев за себя и своих товарищей, – за государевой печатью многие государевы грамоты стали»355. Великое посольство, находясь при государе долгое время после «наречения» его, не теряет своего значения. Оно является в иных случаях посредствующим звеном между государем и собором до самого приезда молодого царя в столицу^356. Но с двадцать третьего марта царь Михаил Федорович, переехавший двадцать первого марта в Ярославль, проживший здесь до шестнадцатого апреля^357, а затем медленно подвигавшийся к Москве, чаще всего действует путем непосредственных указов и распоряжений. В этот именно день государь отправил в Москву известительную грамоту о своем согласии принять народное избрание и о том, что он «учинился» государем, царем и великим князем всея Руси, после того как «положился» на волю Божию и на верность русских людей. Мать царя Михаила Федоровича особой грамотой известила собор о том, что она «благословила» сына своего на царство. Обе грамоты оканчивались обещанием скоро прибыть в Москву^358.

Не знаем точно, кто явился советником юного царя на первых порах его деятельности. Известно только, что первое место при Михаиле Федоровиче скоро заняли его родственники, братья Салтыковы – Борис и Михаил Михайловичи^359. Близок к царю был и великий посол боярин Ф. И. Шереметев.

Во всяком случае, царь Михаил Федорович сразу усвоил себе властный и независимый тон, как по отношению к собору, так и к правившим Москвой боярам – «Федором Мстиславским с товарищи». Это объясняется положением государя, излюбленного всей землей. «Подвиг» свой к Москве царь Михаил Федорович совершал очень медленно и имел на это основательные причины. Конечно, ему мешало дурное состояние дорог. Царю с его «поездом» нужно было по крайней мере дней восемь, чтобы от Ярославля достигнуть Москвы. Но Михаил Федорович земедлил приходом в столицу до второго мая. Это объясняется не одними только трудностями пути. Надобно было привести в приличный вид московский дворец, в котором мог бы иметь свое пребывание русский государь. Московское разоренье сказывалось на каждом шагу, и царские палаты разделили участь многих других зданий. И для матери царя, инокини Марфы, надо было озаботиться ремонтом и устройством подобающего помещения^360.

Но главную заботу, беспокойство и огорчение молодому государю причиняли «атаманы и казаки». Не говоря уже о воровских шайках Заруцкого и иных подобных вождей, и те казаки, которые считались верными государству «служилыми людьми», доставляли много хлопот высшему правительству. Сначала они докучали ему своими беспрестанными челобитьями о жалованье и корме. И правительство старалось всемерно удовлетворить ходатайства «атаманов и казаков»361. Но последние привыкли к безначалию и своеволию во время Смуты и «разрухи». Они не удовольствовались «жалованьем и кормом», а принялись за воровство и грабежи под самой Москвой. Это опечалило и возмутило царя и его мать, великую старицу инокиню Марфу. Великим послам пришлось во время пребывания царя в Троице-Сергиевом монастыре выслушать гневные речи своего государя и передать их Земскому собору.

Двадцать шестого апреля Михаил Федорович и мать его, «государыня великая старица инока Марфа Ивановна, призвали» к себе митрополита Казанского Ефрема, присоединившегося в то время к царскому «походу»362, и все великое посольство и «на соборе говорили с великим гневом и со слезами, жалеючи о православных крестьянах, что грабежи и убивства на Москве, и по городам, и по дорогам встали воры великие, и православным крестьянам, своей единокровной братье, чинят нестерпимые смертные муки и убивства, и кровь крестьянскую льют безпрестани». Государь напомнил земским людям, что он согласился принять народное избрание под условием, что все люди Московского государства будут ему «служить и прямить», и «другу друга любить, и крови крестьянские межусобные не вчинать, а быти всем в любви и в соединении». Между тем «на Москве и по городам и по дорогам грабежи и убивства… православных крестьян бьют и грабют, позабыв свое вольное крестное целованье, и дороги все затворили гонцом к Москве из городов, и с Москвы в городы никого служивых и торговых людей с товары и ни с какими запасы не пропустят». Поэтому молодой царь «к Москве на свой царский престол, от живоначальные Троицы из Сергиева монастыря идти не хочет, толко всего Московского государства всех чинов люди в соединенье не придут, и кровь крестьянская литися не перестанет». От всех неурядиц, грабежей и насилий по дорогам государь и его мать «учинилися в великом сумненьи» и бросили в лицо посольства горький упрек: «Вы де нам били челом и говорили, что Московскаго государства люди все пришли в чювство, и от воровства отстали, и вы де нам били челом и говорили ложно… что всякие люди перестали от всякаго дурна»363.

Земские послы, «слыша такия слова от государя и опалу, стали в великой скорби» и отправили к Земскому собору отписку, в которой советовали принять самые строгие меры против «воровства»: грабежей и убийств и прислать к царю грамоту с просьбой ускорить приезд «на свой царский престол» в Москву. «А мы господа, – писали Федорит и Шереметев от лица всего посольства, – государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу всеа Русии и матери его, государыне великой старице иноке Марфе Ивановне бьем челом безпрестани, чтоб государь милость показал, шел на свой царский престол к Москве». Эту отписку ввиду ее важности повезли в Москву Чудовский и Новоспасский архимандриты, стольник Иван Петрович Шереметев и многие другие члены великого посольства «из всех чинов всяких людей»364.

Отправка этой депутации от посольства состоялась двадцать восьмого апреля, а на другой день Земскому собору была послана и царская грамота. В ней государь писал: «При своем государстве слышим на Москве и под Москвою по дорогам воровство, грабежи и убивства великие не престанут, и за чем к Москве никто из городов ни с чем не едут, и о том мать наша, великая старица инока Марфа Ивановна, и мы конечно и вседушно скорбим, и за тем к Москве итти не хотим». Такие речи, по собственным словам царя, он говорил великому посольству, и только просьбы последнего несколько смягчили разгневанного и опечаленного государя. Он указывал Земскому собору на необходимость принятия строгих мер против воровства и на то, чтобы «ни кому бы за тех воров не стоять»365.

Гнев государя возымел важные последствия, так как были наконец приняты действительные меры против «воровства». Земский собор очень встревожился, получив вести о неудовольствии и «великом сумненьи» государя и его матери, и стал действовать решительно. Он выслал несколько «посылок» из Москвы с целью поимки «воров», расписал в столице «объезжих голов» и велел «заказ крепкий учинить», чтобы «на Москве… во всех слободах и в казачьих таборах. однолично воровства и корчем не было нигде». «Атаманы и казаки», оставшиеся верными правительству, «меж себя ныне, для большаго укрепления велели дву атаманом у одного атамана через день, его станицы казаков смотреть и котораго вора сыщут, никак его не потаять»366.

Постаравшись обуздать таким образом своеволие казачьих масс, собор не замедлил с отправкой государю торжественной делегации от своего имени. В состав ее вошли архиепископ Суздальский Герасим, бояре-князья Иван Михайлович Воротынский, Василий Петрович Морозов, окольничий князь Данило Иванович Мезецкий, дьяк Андрей Иванов, служилые и «всяких чинов» люди. «Приехав ко государю на стан», делегация должна была «свидитися с митрополитом Ефремом» и с теми, «которые на перед сего посыланы к государю в челобитчекех», и «бити челом» царю Михаилу Федоровичу и его матери, «чтоб он государь умилосердился надо всеми православными крестьяны, шел бы государь на свой царский престол к Москве и походом бы своим не замешкал, и Московскаго государства всяких людей приходом своим учинил радостных». С просьбами «бить челом» государю собор обратился также к митрополиту Ефрему и своим великим послам Федориту и Шереметеву «с товарищи»367.

С делом отправки к царю нового посольства очень спешили: дьяку было поручено написать наказ и «грамоту против наказу отпустить сейчас, не выходя из избы»368.

Архиепископы Герасим и князь Воротынский «с товарищи» застали государя «на стану в Братошине», где и были приняты в тот же день, первого мая. Царь Михаил Федорович объявил им, что «государь на свой царский престол к Москве идет… а будет на последний стан от Москвы, в Тонинское, мая в 1 день, а к Москве. мая во 2 день»369.

И действительно, второго мая, в весенний воскресный день, многочисленные толпы ликующего народа имели счастье видеть въезд в столицу излюбленного всей землей государя. Следуя благочестивому обычаю и влечению набожного сердца, царь Михаил Федорович поклонился московским святыням, отслушал благодарственный молебен и «возведен бысть в царский его дом»370.

Понятны были чувства, волновавшие москвичей, да и остальных русских людей второго мая 1613 года. К глубокой радости народа, порядок явно торжествовал над смутой, и правильная жизнь государства, несомненно, налаживалась прочнее и крепче.

II

После торжественного въезда царя в Москву решено было озаботиться составлением грамоты об избрании Михаила Федоровича «на превысочайший престол Российского царствия». По изготовлении грамоты в течение многих месяцев собирались под ней подписи «властей», «синклита» и выборных из городов.

В то же время Земский собор, исполняя желание народа, обратился к царю с усиленной и единодушной просьбой о скорейшем венчании на царство. «И приидоша ко государю всею землею, – повествует Новый летописец, – со слезами бити челом, чтобы государь венчался своим царским венцем». Молодой государь назначил днем своего венчания на царство воскресенье одиннадцатого июля 1613 года, канун дня своего ангела. При этом, чтобы не омрачать величайшего торжества Русской земли местническими счетами, царь Михаил Федорович указал «для своего царскаго венца, во всяких чинех быть без мест»371.

В день своего венчания государь пожаловал саном боярства своего родственника князя Ивана Борисовича Черкасского и славного вождя Нижегородского ополчения стольника Дмитрия Михайловича Пожарского. А затем в день своего ангела, двенадцатого июля 1613 года, «пожаловал государь в думные дворяне Кузму Минина»372. Зная московские порядки и обычаи, не можем не согласиться с покойным И. Е. Забелиным, что награды, данные Пожарскому и Минину, были чрезвычайными в соответствии с необычайными заслугами знаменитых нижегородских вождей перед государством.

Самое венчание царя Михаила Федоровича на царство происходило следующим образом^373. Под наблюдением казначея Никифора Васильевича Траханиотова, «земскаго» Офонасия Зиновьева и дьяков Хвитского и Шипова в Успенском соборе было устроено покрытое дорогим «черленым сукном» царское место. На нем был поставлен «государю царю и великому князю престол персидской золот» и митрополиту Ефрему, совершавшему чин венчания, «стул». «Для царскаго чину» был устроен близ царских врат собора особый «налой». По полу собора в местах, по которым должен был проходить царь, был «постлан черчат постав», поверх которого перед самым венчанием надлежало разостлать «бархаты черчаты».

Торжественное шествие Михаила Федоровича в Успенский собор

Накануне царского венчания отслужены были торжественные всенощные во всех московских церквах. На другой день «во втором часу дня» состоялся выход государя из «Царских постельных хором» в Золотую палату, куда были призваны все бояре, «а воеводам и княжатам и всем своим чиновникам» царь «велел быти перед Золотою палатою в сенех в золотном нарядном платье».

После этого в Успенском соборе собрались митрополиты, архиепископы «и весь освященный собор» и ожидали там появления «святаго животворящаго креста и святыя бармы и скифетра и царскаго венца»374. За царским чином были посланы «на казенный двор» боярин-князь Дмитрий Михайлович Пожарский, казначей Траханиотов и протопоп с двумя диаконами. Принесенный к царю в Золотую палату «царский чин» с торжественной церемонией был перенесен в Успенский собор при перезвоне кремлевских колоколов. В перенесении его участвовали боярин В. П. Морозов и князь Дмитрий Михайлович Пожарский, казначей Траханиотов, дьяки Сыдавный-Васильев и Алексей Шапилов. В соборе «царский сан» встретило высшее духовенство и возложило его на приготовленном «налое». «А около налоя… предстояли те же посланные боярин-князь Дмитрий Михайлович Пожарский, да казначей Микифор Васильевич с товарищи, и берегли со страхом и с трепетом, чтоб никто же от простых людей прикоснулся того царскаго сану и венца. А боярин Василий Петрович, царю и великому князю сказал, что уготовано все по его царскому приказу».

Тогда состоялся выход государя в Успенский собор. Перед царем шел боярин В. П. Морозов, а с ним все окольничии и десять стольников. За ними следовал в епитрахили протопоп и кропил царский путь святой водой. Наконец, шел царь Михаил Федорович, сопровождаемый боярами и «прочими вельможами», за которыми шло «множество людей всякаго чину». По сторонам процессии толпилось «всенародное многое множество православных крестьян, им же несть числа и все предстояли со страхом и с великим вниманием по своим местам. и славили Бога и дивишась царскому чудному происхождению». Порядок оберегали стрелецкие головы, сотники и стрельцы.

Государь проследовал в церковь и при пении многолетия «ходил молитися и знаменоватися ко святым иконам и к великом чудотворцам», после чего «прииде к митрополиту благословитися».

Торжественное шествие царя Михаила Федоровича по Соборной площади из Успенского собора в Архангельский, затем в Благовещенский и далее в Золотую палату

Тем временем окольничии, и стольники, и «всякие чиновники, ходя по всей церкви уставливали народы, чтоб стояли со всяким молчанием и кротостию и целомудрием и вниманием». Царь отошел тогда к патриаршему месту, где и слушал торжественное молебствие.

После молебна митрополит Ефрем «со всеми властьми» «прииде» к царю и великому князю «и возведе царя и великаго князя на чертожное место… И взошед, царь и великий князь и митрополит седоша на своих местах, а власти сели по своим местам». Остальные присутствовавшие стояли в благоговейном молчании и ожидали речи царя и великого князя к митрополиту.

И вот, «посидев мало», царь встал и произнес, обращаясь к митрополиту Ефрему, речь, в которой вкратце упомянул об угасшей династии и о Смутном времени, наставшем после того, как «за умножение грех наших, великий государь царь и великий князь Федор Иванович всея Русии безчаден оставя земное царство, отыде к вечному блаженству». Затем царь Михаил Федорович перешел к своему избранию на царский престол: «А ныне всесильнаго и в Троице славимаго Бога нашею милостию и неизреченными Его судьбами и по племени по дяде нашем, хвалам достойнаго, по великом праведном государе царе и великом князе Федоре Ивановиче, всея Русии самодержце, вы богомольцы наши митрополиты, и архиепископы, и епископы, и весь освященный собор, и бояре, и дворяне, и приказные люди, и дети боярские, и атаманы, и казаки, и гости, и всякие служилые и жилецкие люди всенародное множество всех городов всего великаго Российскаго царствия, изобрали на сей царский престол на Российское государство нас великого государя царя и великаго князя Михаила Федоровича, всея Русии самодержца. И вы б богомольцы наши, – закончил государь свою речь, – по Божией милости и по данной благодати Святаго Духа, а по вашему и всего Московскаго государства всяких чинов людей избранью, нас великаго государя на те наши великия государства благословили и венчали царским венцем и диадимою, по прежнему нашему царскому чину достоянью».

По окончании царской речи митрополит Ефрем дал благословение государю и произнес ответную речь. Построенная так же, как и царская, но более подробная речь архипастыря Казанского отличалась от нее некоторыми частностями, не лишенными интереса. Так, упомянув о Гришке Отрепьеве, митрополит остановился на помощи, оказанной ему королем

Сигизмундом и радными панами; они даже явились подстрекателями злого еретика Гришки. Говоря о царе Василии Шуйском, митрополит Казанский отметил, «что царь Василий Иванович по нашему челобитью, государство оставил». Но с особенными подробностями рассказал митрополит Ефрем о договоре с Сигизмундом, великом посольстве, коварстве и вероломстве поляков, задержании великих послов, гибели в Москве «дерзосердаго страдальца» патриарха Гермогена, несчастьях занятой врагами столицы и бедствиях в ней самого царя и его матери. Затем Казанский владыка указал, что, «видев се зло и неправду Жигимонта короля и разоренье Московскому государству», русские люди дружно стали против врагов и очистили от них Москву. «А ныне всесильный, в Троице славимый Бог наш, на нас милость Свою показал, подаровал нам на великия государства Российскаго царствия, по племени дяде вашем, хвалам достойнаго по великом праведном государе царе и великом князе Федоре Ивановиче, всея Русии самодержце, тебя великаго государя царя и великаго князя Михаила Федоровича, всея Русии самодержца, государя благочестива, и по православной хрестьянской вере поборателя». Затем митрополит Ефрем от лица всего освященного собора заявил, что благословляет и венчает царя «по Божией воле и по племени дяди» государева «и по избранию всех чинов людей всего… Российскаго царствия», и заключил свою речь следующими словами: «Превысочайшую же честь и вышехвальную славу царствия венец на главу свою восприими, его же взыска от древних лет великий государь Владимир Мономах, чтоб нам от вас великаго государя от вашего царскаго прекрасно цветущаго корени пресветлая и прекрасная ветвь процвела, в надежу и в наследие всем великим государством Российскаго царствия».

Митрополит Казанский Ефрем возлагает на Михаила Федоровича царский венец

За речами царя и митрополита Ефрема последовало царское венчание, после которого духовенство, а за ними «бояре творили поклонение и поздравление Боговенчанному царю и великому князю и вси людие».

«И потом, – как сказано в чине венчания, – поучи митрополит царя и великаго князя о полезном»375. Во время последующей затем литургии царь

Венец Большого наряда царя Михаила Федоровича

Михаил Федорович стоял «в своем царском сану», сняв и отдав его только на время совершенного над ним миропомазания. Тогда «царский венец» «остави на златом блюде, повеле держати сродичем своим Ивану Никитичу… А скифетр держа боярин же князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой. Яблоко царского чина держа боярин же князь Дмитрий Михаилович Пожарский, близь себе на уготованном месте, до совершеннаго времени». После миропомазания государь причастился Святых Тайн.

По окончании богослужения царь в венце на главе и со скипетром в руке снова принимал поздравление от духовенства и «зва» его «хлеба ясти».

Пир в Грановитой палате

Из Успенского собора венценосец отправился в Архангельский и Благовещенский соборы. При выходе из каждого собора государя осыпали «потрижды» «золотыми и серебряными деньгами» боярин князь Федор Иванович Мстиславский и казначей Н. В. Траханиотов. Из Благовещенского собора царь Михаил Федорович проследовал «во свои царския палаты». Этим и закончилось царское венчание.

По старому обычаю «царское постланное место весь народ обойма, каждо что взя на честь постановления».

По доброму старому обычаю не были забыты в день царского венчания и обездоленные судьбой бедняки. Следуя тому же обычаю, царь давал по случаю «своего венца» честные пиры духовенству, боярам и вельможам.

Шумно и весело было в Москве в день святого царского торжества. Сознавали русские люди, что «паки наста весна благодатнаго бытия и простирается струя светлотекущаго жития», чувствовали они, что великая держава, как «доброрастное и красноцветущее древо, еже теснотами лютыя зимы завядши смирися, но ныне паки при летней теплоте светлостию усмехнувшися и процвете»376.

Много еще предстояло труда над укреплением порядка и восстановлением сил страны, но радостное сознание того, что Смута окончательно побеждена и что Русь «не безгосударна», окрыляло теперь наших предков и помогало им в их тяжелой работе.

Глава девятая

Первые годы царствования Михаила Федоровича и возвращение из плена государева отца

I

Царь Михаил Федорович и его мать, великая старица Марфа Ивановна, совершенно верно оценивали тяжелое положение России, потрясенной Смутой и «разрухой». И казна царская была пуста, и служилые люди бедны, и враги грозили Руси, и свои «воры» довершали ее разорение. Правда многие русские люди «понаказались» и «пришли в соединение», но долго еще грабежи, разбои, хищничество и своеволие – печальное наследие Смутной поры – терзали нашу родину не менее, чем внешние ее неприятели. Нужно было много сил и умения, чтобы вывести страну из полуанархии на путь естественного развития и упорядоченной нормальной жизни. И в этом отношении правительство первых лет царствования Михаила Федоровича, во многих случаях отражавшее на себе нравы и привычки предшествовавшей тяжелой и деморализующей эпохи, оказало Руси бесспорную услугу. Этим оно, конечно, обязано участию в делах государства «земли», которая действовала в тесном единении с излюбленным ею царем, безусловно, доверяя его несомненной нравственной чистоте.

Итак, правительство и Земский собор представляют собой те силы, которые надо иметь в виду, изучая первые годы царствования Михаила Федоровича. Ознакомившись с ними и теми мерами, какие были ими придуманы и осуществлены для пополнения царской казны, без чего немыслима была сколько-нибудь правильная государственная деятельность^377, нам возможно будет перейти к рассмотрению того, что было сделано для ликвидации Смуты в первое время по воцарении родоначальника династии Романовых. И бесспорно, что успокоение государства и установление более или менее мирных отношений с соседями являлись важнейшей, неотложнейшей и на первых порах единственной задачей царя Михаила Федоровича и его правительства, включая в него и Земский собор^378.

Как показали новейшие изыскания, правительство царя Михаила Федоровича было необыкновенно пестро по своему составу. Новый государь оставил у дел всех тех, кого застало на местах его избрание. Не было ни одной опалы, ни одного удаления в пору наречения нового монарха. Поэтому у власти остались и «седмичисленные бояре» с князем Ф. И. Мстиславским во главе. Из них выделялись особенно близкие к государю по родству: дядя его Иван Никитич Романов, Ф. И. Шереметев и Б. М. Лыков. Остались и были заметны и боярин-тушинец, а затем предводитель подмосковных ополчений князь Дм. Т. Трубецкой и знаменитый вождь нижегородцев, князь Дмитрий Михайлович Пожарский. И думный дворянин Кузьма Минин Сухорук принимал участие в финансовых делах, где его способности находили себе надлежащее применение. И из приказной среды царь Михаил Федорович унаследовал дельцов, служивших в Смутную эпоху разным властям, до воровских включительно. Особенно выдвигались дьяки-тушинцы. Они преуспевали по службе, во-первых, потому, что Тушино щедрее было на всякого рода пожалования; поэтому, когда сошлись и тушинцы, и нижегородцы, и московские приказные люди, первые заняли наиболее видные места. Во-вторых, тушинские дьяки выделялись способностями и деловитостью. Они заражены были лихоимством и вводили в практику дурные приемы управления, но они же, как правильно думает о приказных людях того времени Ст. Б. Веселовский, «с удивительной постепенностью, обходя и временно оставляя без решений множество щекотливых вопросов, борятся с анархией и выводят наконец через несколько лет государственную власть из неустойчивого равновесия».

Царь Михаил Федорович

Не трогая старых правительственных лиц, привлекая их к делам и выдвигая даже некоторых из них, царь Михаил Федорович естественным образом дал ход своей ближайшей родне и доверенным, приближенным к семье Никитичей людям. Так, уже было упомянуто ранее об особом значении в правительстве братьев Салтыковых. Затем следует назвать князя Ивана Борисовича Черкасского и князя Ивана Федоровича Троекурова, двоюродных братьев царя, чашника князя Афанасия Васильевича Лобанова-Ростовского, постельничего Константина Ивановича Михалкова и казначея Николая Васильевича Траханиотова. Далее в известном приближении к государю стояли родственные ему князья Черкасские и Сицкие, Головины, Морозовы, Салтыковы. Эти-то лица и составляли высшую правящую среду до самого возвращения из далекого плена государева отца, митрополита, впоследствии патриарха Филарета.

Признавая за правительством царя Михаила Федоровича, несмотря на промахи, ошибки и злоупотребления многих лиц из его среды, большие и бесспорные заслуги в деле восстановления государственного порядка, нельзя отрицать и того, что само население охотно шло навстречу деятельности государственной власти в этом направлении. Поэтому и орган, посредством которого население помогало царю и его правительству во всех важнейших делах того времени, Земский собор действовал энергично для оздоровления государственного организма. При этом надо отметить, что до самого 1622 года Земский собор действовал непрерывно. Налаживая порядок, молодой царь нуждался в содействии «земли», которая первая единодушно признала, что «ни одна земля без государя не стоит». Не знаем в точности порядка выборов в новые сессии собора, но известно, что состав Земского собора менялся через три года.

Компетенция собора, равно как и круг деятельности его, были чрезвычайно велики. «Вопросы о войне и мире и вообще дела внешней политики; вопросы финансовые и податные, в особенности назначение новых экстренных сборов; вопросы сословного устройства и отношения сословных групп к государственным повинностям; вопросы административного благоустройства и, наконец, вопросы законодательные» – вот сфера действия «совета всея земли при царе Михаиле Федоровиче», – справедливо утверждает профессор Платонов.

Не затрагивая других вопросов, отметим, что было сделано в первые годы царствования Михаила Федоровича для восстановления правильного сбора податей и пополнения государевой казны. Из актов, недавно опубликованных Императорским обществом истории и древностей российских, под редакцией Ст. Б. Веселовского, с неопровержимой ясностью раскрывается, какие губительные следствия имела «разруха» на сбор государственных доходов: как многие жители страдали от постоянных поборов и бедности, как, с другой стороны, прекращали взнос податей и люди достаточные и т. д. Из этих же актов узнаем, что уже Ляпунову мы обязаны первой попыткой восстановить более или менее правильное поступление и расходование податей, что Пожарский и Минин успешно действовали в этом же направлении и что еще до перехода власти к царю Михаилу Земский собор приговором от двадцать седьмого февраля 1613 года предпринял известные шаги для сосредоточения сборов в одном месте. Новое высшее правительство поддержало постановления «земского совета», и правильное поступление податей было мало-помалу налажено.

Но обыкновенных податей в такое тяжелое время, когда приходилось напрягать силы населения, чтобы вывести страну из опасного положения, было недостаточно. При этом они стали поступать с большой «убавкой против прежнего». Поэтому царь и собор решились на экстренные меры. Они стали прибегать к чрезвычайным сборам: запросным деньгам, собиравшимся с духовенства и служилых людей, и пятой деньге, которой облагались тяглецы; с богатых людей Строгановых взяли при этом однажды до 40 000 рублей.

Благодаря этим мерам государева казна несколько пополнилась, и неотложные нужды: содержание ратей и служилых людей, закупка военных запасов и т. д. получили некоторое удовлетворение.

II

Мы упомянули о финансовых мерах правительства и собора потому, что без них было бы невозможно выполнение насущнейшей задачи государства того времени – борьбы с внутренними и внешними врагами. А эту борьбу надо было вести, так как самое существование государства подвергалось тогда неминуемой опасности. Смута, подавленная и разбитая, продолжала еще гнездиться во многих пунктах Русской земли, истощая и разоряя ее^379. Если населению Руси тогда приходилось подчас очень тяжело от замашек администрации, то неизмеримо больше страдало оно от насилия, грабежей и убийств своих «воров», из которых выдавался известный тушинский боярин Иван Мартынович Заруцкий. «Сей не нехрабр бысть и сердцем лют, но нравом лукав». Виновник убийства Ляпунова, подозреваемый не без основания в попытке организовать убийство Пожарского, Заруцкий не мог примириться с торжеством земщины, которая ему была глубоко чужда. Он увел «мало не половину» казачьего «войска» из-под Москвы и удалился на «юг» государства. По очищении Москвы от поляков «земщине» пришлось принять ряд мер против попыток Заруцкого, действовавшего теперь именем Марины Мнишек и «воренка», поднять новую смуту в стране. Эти попытки продолжались и во время «подвига» царя Михаила в Москву.

Против Заруцкого был отправлен из Москвы боярин-князь Иван Никитич Одоевский с ополчениями из Суздаля, Владимира, Тулы и Рязани. Среди сторонников «тушинскаго боярина» началась рознь. Его покинули, узнав о воцарении Михаила Федоровича, многие приверженцы. Тогда он «с Маринкою пойде прямо к Воронежу». Здесь его настиг Одоевский и имел с ним бой. После этого сражения Заруцкий «перелезе через Дон» и степью направился к Астрахани, где и зимовал. Он не терял надежды поднять вольное казачество, посылал грамоты на Дон, но не имел успеха. Получив государево «многое жалованье», донцы объявили, что они не начнут нового «воровства». Впрочем, среди этих казаков нашлись пятьсот шестьдесят человек, которые ничего не имели против затеваемого Заруцким похода на Самару и «добычи зипунов» во время этого предприятия. Но воровской вождь насилиями и грабежами своих шаек возбудил против себя жителей города Астрахани, которые весной 1614 года «сели» от него в правильную осаду. На помощь к ним из Москвы шли боярин-князь И. Н. Одоевский, окольничий С. В. Головин и дьяк Василий Июдин. Заруцкий не дождался высланной против него московской рати. Он испугался явившегося под Астраханью «казанца Василья Хохлова с ратными людьми». Хохлова выслал распорядительный терский воевода П. В. Головин. Силы Заруцкого, видимо, таяли, и он в мае 1614 года с Мариной Мнишек и «воренком» бежал на «Яик», где и укрылся на Медвежьем острове, но был там после боя захвачен стрелецким головой Гордеем Пальчиковым и головой Севастьяном Онучиным, которые были отправлены Одоевским для поимки опасного вора, и шестого июля привезен в Астрахань^380.

Оттуда Заруцкий и Марина с «воренком» были отправлены в Москву. «На Москве же тово Заруцково посадиша на кол, а воренка… повесиша, а Маринка умре на Москве»381.

С поимкой и гибелью Заруцкого не прекратились грабежи и разбои «воровских» казаков. Мы видели уже, как даже казаки, служившие московскому правительству, уклонялись охотно в воровство, чем вызвали ряд строгих мер против себя. Об остальных казаках и говорить нечего. Они поселяли ужас в сердцах мирных жителей. Из их шаек особенно свирепствовала станица атамана Баловня, наводившая страх и трепет на жителей Заволжья. К Баловню присоединились «многие казаки и боярские люди» и стали разорять и предавать запустению «Московское государство».

Началась «великая война» «на Романове, на Углече, в Пошехонье и в Бежецком верху, в Кашине, на Беле озере и в Новгородцком уезде и в Каргополе и на Вологде и на Ваге и в иных городах». Другие казаки в то время воевали «северския и украинския городы». «Воры» не останавливались ни перед какими насилиями и жестокостями, «якож в древних летех таких мук не бяше: людей же ломаху на древо, и в рот зелье сыпаху и зажигаху и на огне жгоша без милости. Женскому полу сосцы прорезоваху и веревки вдергиваху и вешаху… и многими различными иными муками мучиша и многие грады разориша и многие места запустошиша».

Такое зло требовало принятия энергичных мер. Царь Михаил Федорович отправил против казаков князя Бориса Михайловича Лыкова «и дал ему рати седмь городов». В то же время московский боярин и воевода получил приказание попытаться действовать увещаниями и обещанием прощения «ворам», если они «от воровства отстанут». Б. М. Лыков во время похода побывал у славного подвижника той эпохи святого затворника старца Иринарха и получил его благословение на борьбу с казаками. Затем Лыков прибыл в Ярославль, откуда двинулся против черкас, то есть малороссийских казаков, которые разоряли Поволжье, настиг их в Балаханском уезде в Васильеве слободке и разбил их наголову. Вернувшись в Ярославль, московский воевода узнал, что увещания были тщетны и что казаки обнаруживают «неуклонное свирепство». Тогда он выступил против них к Вологде, рассылая для преследования воровских шаек «многие посылки». Такой способ действия был удачен, и разбойничьи отряды сильно редели. Тогда остальные казаки решили двинуться к Москве, говоря: «Идем своими головами государю бити челом». Лыков погнался за ними и укрепился станом в Дорогомилове.

Между тем казаки не унимались: «Начата и на Москве воровати». Их «старшины» были схвачены, а остальные вступили в бой с энергичным военачальником, но были разбиты, «а достальные побегоша к Северским казакам», но Лыков настиг их «в Кременском уезде на реке на Лужи». Московскому воеводе удалось на этот раз обойтись без боя: «Он же их взял за крестным целованием и привел их к Москве и ничево им не зделаша. Старшин же их, тово Баловня с товарыщи, повесиша, а иных по тюрмам розослаша».

После того как Лыкову удалось покончить с ядром воровского казачества, а заодно истребить и множество мелких шаек, «в тех городах не бысть войны от казаков». Но долго еще бродили на Руси одичавшие, жившие грабежом и вымогательством люди. Однако главные «воровские» силы были окончательно и надолго сломлены^382.

III

Ведя борьбу с внутренними врагами «ворами», Московское государство должно было в то же время так или иначе распутать свои отношения с двумя неприятельскими странами: Швецией и Польшей. Шведы заняли Новгород и угрожали нам с севера и северо-запада. Поляки овладели Смоленском, а также частью Северской области и не оставили, по-видимому, мысли о завоевании или подчинении всего «Российского царствия». Отношениями Москвы к этим государствам и заняты были главным образом московские люди в первые годы царствования Михаила Федоровича. И мы в своем изложении остановимся на изображении хотя бы вкратце той борьбы, дипломатической и военной, какую пришлось Москве выдержать в 1613–1619 годах с двумя враждебными ей соседями.

В то же время московское правительство попыталось вступить в сношения и с другими государствами Европы и даже Азии, в особенности с теми, с которыми сносилась Московская Русь и до Смуты. Так, было отправлено посольство к турецкому султану и персидскому шаху, к австрийскому цесарю, английскому королю, в Голландию и т. д. Все эти посольства имели целью известить государей и правительства тех стран, в которые они были отправлены, о воцарении Михаила Федоровича и просить помощи против «недругов» Руси: шведского и польского королей. В ответ на это лишь шах прислал 7000 рублей серебром «легкой казны» да Англия с Голландией, руководясь торговыми выгодами, предложили свое посредничество в переговорах московского правительства с врагами. Других реальных последствий эти посольства не имели^383.

Отправляя посольства во многие иностранные государства, московское правительство, как уже и отмечено нами, должно было вести борьбу на два фронта, с двумя исконными врагами России. Если с Речью Посполитой Русь воевала из-за русских югозападных областей, то со шведами мы постоянно боролись из-за берегов Балтийского моря. В Смуту оба наших врага приобрели значительные выгоды. В частности, шведы, пользуясь «разрухой», с июня 1611 года овладели Новгородом с прилегающей к нему областью и держали их в своих цепких руках. Заняло Новгород шведское войско, бывшее под начальством знаменитого полководца Якова Пунтоса Делагарди, на своеобразных условиях. Новгород приглашал к себе государем одного из шведских королевичей, но оставался «особным» государством и не присоединялся к Швеции. Предвиделась возможность выбора того королевича, который будет новгородским государем, на московский престол. В противном случае Новгород оставался самостоятельным, но союзным Швеции государством.

В нем действовало во время шведской оккупации особое правительство, состоявшее из шведов и новгородцев поровну. Жителям не должно было чиниться никаких насилий. Орудий военных, припасов и т. д. не должно было вывозиться в Швецию. Таковы были условия договора шведов с новгородцами. Однако в действительности шведы держали себя в городе надменно, прибегали к насилиям и возбудили против себя большинство населения. Конечно, и среди новгородцев нашлись шведские сторонники, отступники «православной веры». Об этом свидетельствуют и перенесший шведскую оккупацию дьяк Иван Тимофеев и донесения шведских военачальников^384.

Во всяком случае, новгородцы во время междуцарствия вели, как мы знаем, переговоры с Москвой о кандидатуре предназначенного ими в государи королевича Карла-Филиппа на русский царский престол. Во время переговоров выяснилось, что и новгородцы, и остальные русские люди непременным условием признания Карла-Филиппа считают принятие им православия. Между тем время шло и принесло с собой большие перемены.

У нас, на Руси, был избран царем Михаил Федорович, а в Швеции умер король Карл IX и на престол вступил Густав-Адольф. Королевич Карл-Филипп, собравшийся было отправиться в Новгород и вызвавший даже к себе в Выборг новгородское посольство, так и не приехал «на свое государство». Он уступил свои права на Новгород своему державному брату, приславшему в этот город на смену Делагарди фельдмаршала Эверта Горна. Последний доносил своему государю, что настроение новгородцев изменилось, что все они явно или тайно стоят на стороне Москвы. К этому времени относится посольство архимандрита Киприана и дворян Якова Бобарыкина и Матвея Муравьева в Москву. Посланные шведами для переговоров с Москвой, они получили аудиенцию у царя, которому «биша челом и милости просяху со слезами». Им дана была тайная милостивая грамота к митрополиту и ко всем людям о том, что государь их пожаловал и вины им все отдал. В то же время была дана и другая грамота с ответом на посольство. По возвращении послов они «те милостивые государевы грамоты роздаша все в тайне». Но шведы «проведаша про тот список и про их челобитье», после чего «томуж архимандриту и дворянам бысть теснота и гонение великое».

Военные действия шли своим чередом. Кроме множества мелких столкновений были и очень значительные. Так, шведы осадили Тихвин, и только упорное сопротивление горожан спасло этот город от участи Новгорода. В свою очередь, в конце 1613 или в начале 1614 года царь Михаил Федорович «с многою ратью послал боярина князя Дм. Т. Трубецкого». Последний провел зиму в Торжке, где у него в войске «было нестроение великое, грабежи от казаков и от всех людей». Весной Трубецкой двинулся к Новгороду и в июне 1614 года потерпел решительное поражение под Бронницами, потеряв многих людей пленными и убитыми. Сам Трубецкой с трудом ушел от преследования врагов^385.

В 1615 году король Густав-Адольф явился на Русь и осадил Псков, но безуспешно, причем погиб храбрый Эверт Горн. В это время Англия предложила свое посредничество воюющим, прислав для этой цели своего агента Джона Мерика. Решено было отправить с обеих сторон уполномоченных для ведения предварительных переговоров. Шведский король назначил для этой цели Клоса Флеминга, Генриха Горна, Якова Делагарди и Монса Мартензона. Русскими послами были князь Даниил Иванович Мезецкий и Алексей Зюзин. Посредничал Джон Мерик и голландские послы. Переговоры происходили сперва с января 1616 года в Дедерине, были прерваны в июне, а затем с декабря 1617 года возобновились в Столбове, где и был двадцать седьмого февраля 1617 года подписан Договор вечного мира. Шведы вернули России Великий Новгород, Старую Руссу, Гдов, Порхов и Ладогу с их уездами и Сумерскую волость. За Швецией остались Ивангород, Ямы, Копорье, Орешек. Кроме того, мы должны были уплатить Швеции 20 000 рублей серебром.

Переговоры были бурными, спорили и горячились много, но обе стороны желали мира и остались им довольны. Густав-Адольф очень ценил приобретения Швеции. Великий король прекрасно понимал, что Русь, могущества которой он опасался, надолго отрезана от Балтийского побережья. Но России, как метко выразился С. М. Соловьев, «теперь было не до моря». Недаром государь писал нашим послам: «С шведскими послами никак ни зачем не разрывать, ссылайтесь с ними тайно, царским жалованьем их обнадеживайте, сулите и дайте что-нибудь, чтоб они доброхотали, делайте не мешкая для литовскаго дела и для истомы ратных людей, ни под каким видом не разорвите»386.

И действительно, с одной стороны, Столбовский договор принес очищение Новгорода, освободившегося от шведов к четырнадцатому марта 1617 года, и других важных русских городов, с другой – мир со Швецией. При все более и более угрожавшем положении Речи Посполитой России важно было не иметь врага на другом фронте. Поэтому, несмотря на отказ (конечно, временный) от берегов Балтийского моря, мы радовались необходимому миру со Швецией и возвращению исконных русских областей. Поэтому нельзя не считать договор от двадцать седьмого февраля 1617 года значительным успехом для Московского государства.

IV

Еще более враждебными, чем со Швецией, были в момент воцарения Михаила Федоровича отношения нашей родины с Речью Посполитой. Это обстоятельство не требует дальнейших пояснений. Из предыдущего изложения видно, что русские люди имели полное основание относиться к Сигизмунду и полякам со жгучей ненавистью. Со своей стороны, поляки имели свои причины к глубокому неудовольствию русскими. Их самолюбие страдало от непризнания Владислава русским царем; много поляков и литвы погибло от руки русских или томилось в неволе. При этом полякам важно было удержать за собой Смоленск и другие добытые земли и завоевать новые области. Не совсем отказались поляки и от мысли о полном подчинении Руси их государству.

При таком настроении противников понятно, что военные действия с обеих сторон продолжались. Впрочем, и Русь, и Польша готовы были на время заключить перемирие друг с другом. Русским хотелось поскорее освободить из тяжелой неволи государева отца и других пленных, в Речи Посполитой шли внутренние раздоры; да и письмо Струся возымело некоторое действие. Поэтому, как мы уже знаем, Аладьин, отправленный гонцом от имени собора к Сигизмунду, возвратился из Варшавы с принципиальным согласием короля и панов радных начать переговоры^387. В ноябре 1614 года радные паны прислали московским боярам грамоту и в ней предлагали съезд на рубеже для переговоров о мире. Грамота была написана высокомерно, наполнена упреками за непризнание Владислава, за дурное обращение с пленными. С ответом на эту грамоту в Речь Посполитую был отправлен от имени бояр Федор Желябужский. Бояре не оставили без возражений укоров панов радных, отвечали на них сильными попреками за ненаписание царского титула, за многие неправды, за дурное обращение в противность обычаям с пленными послами Московского государства. «А в великаго государя нашего государстве государя вашего люди, которые взяты в Москве, Миколай Струс, староста Хмелинский и Любецкий, и полковники и ротмистры и все его товарищество и иные полоняники сидят во дворех на Москве, и по городам дворы даны им добрые, и царское жалованье, корм и питье дают им довольно, и людям их в торге и на всякое дело, где кто кого пошлет, ходити им повольно, и скудости и тесноты им несть никоторыя»388. В той же грамоте бояре согласились на ведение мирных переговоров.

Желябужский правил свое посольство в Литве, где вынужден был слушать грубые выходки Льва Сапеги о том, что царь Михаил Федорович «не пошлый, то есть не настоящий государь», и упреки в том, что русские «все крест целовали» королевичу Владиславу. На это наш посланник отвечал: «Это дело бывшее и дальнее и поминать о том непригоже». Наконец, паны дали Желябужскому грамоту, в которой предлагали съехаться послам для переговоров между Смоленском и Вязьмой. В сентябре 1615 года состоялся этот съезд. С нашей стороны послами были: бояре-князья И. М. Воротынский, Сицкий и окольничий А. В. Измайлов. Поляки и литовцы прислали киевского «бискупа» князя Казимирского, гетмана Ходкевича, канцлера Льва Сапегу и Александра Гонсевского. Такой состав уполномоченных не предвещал доброго исхода переговоров. И Воротынский, и Гонсевский были во вражде между собой. При общей обостренности отношений все посольское дело свелось к крупным ссорам и перебранкам, причем поляки не остановились перед угрозой произвести суд над государевым отцом и «над ним и покончить». Неудивительно поэтому, что в январе 1616 года уполномоченные разъехались, не заключив перемирия.

И до переговоров о перемирии, и во время их, и по окончании война продолжалась. Сначала мы повели наступательные действия и неоднократно приходили под Смоленск, однако не могли осадить его и взять по недостатку воинских людей. Но с 1615 года инициатива военных действий перешла к полякам. Они отправили набегом на Русь знаменитого наездника пана Александра Лисовского с отрядом его лисовщиков. Отражать нападение Лисовского было поручено славному вождю Нижегородского ополчения князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому. Лисовский, ворвавшийся в русские пределы, напал было на Брянск, но, отбитый от него, захватил Карачев, в котором и укрепился. Пожарский не медлил: он через Белев и Болхов устремился к Карачеву. Тогда Лисовский вышел из Карачева и «пошел верхнею дорогою к Орлу». Пожарский пошел к нему наперерез. Рати сошлись под Орлом «в воскресный день» и стали биться. Но москвичи дрогнули и побежали. Побежали даже и воеводы. Пожарский «не с великими людьми» с Лисовским «на многие часы мало руками не имаючися билися». Наконец, «видя свое неизможение, обернушася телегами и сидеша в обозе», Лисовский отступил на две версты.

Тем временем к шестистам храбрецам, бившимся против двух тысяч литовцев, стало подходить подкрепление – возвращались беглецы. Наиболее виновным «чиниша ту наказание». Собрав свое войско, Пожарский бросился в погоню за Лисовским. Тот быстро отступил к Кромам. Пожарский и тут настиг его.

Тогда неутомимый литовский наездник в один день примчался к Волхову, сделав переход в сто пятьдесят верст, «едва Волхова не украдоша». Но храбрые воеводы отбились от Лисовского. Не то случилось в Белеве, где воеводы бежали. Город был захвачен и разорен. То же повторилось и в Перемышле, куда обратился Лисовский, потерпевший неудачу под Лихвиным от храброго воеводы Федора Стрешнева. Пожарский между тем стянул свои силы к Калуге и, получив в подкрепление казанскую рать, двинулся против Лисовского к Перемышлю, но по дороге «впаде в болезнь лютую». Храброго и распорядительного воеводу повезли в Калугу, а рать его бездействовала. Лисовский тогда двинулся к Ржеве Владимирской и сделал приступ к этому городу, затем приступил к Кашину и Угличу. Но силы его, видимо, таяли, и он скитался в Суздальском крае, уже не приступая к городам. Потом смелый наездник повернул к югу «в Тульския и Рязанския места», у Алексина имел столкновение с русскими войсками, но ускользнул от них и невредимо вышел в Северскую область^389.

Смелый до дерзости набег Лисовского имел, по-видимому, значение большой разведки. На Русь собиралась гроза: готовился поход королевича Владислава к Москве. На Руси долго не знали об этом и даже возобновили было попытки продвинуться к Смоленску, но скоро с литовского рубежа стали приходить одна за другой тревожные вести о наступлении поляков и литовцев.

Сейм согласился на поход королевича к Москве еще в июне 1616 года. С Владиславом сейм послал восемь своих комиссаров, на обязанности которых лежало подавать королевичу советы, как действовать, и иметь наблюдение за его деятельностью. Дело в том, что сейм смотрел на поход Владислава с такой точки зрения: война начата с целью испытать, сохранилось ли в русском народе расположение к королевичу. Если нет, то нужно стремиться к заключению славного и выгодного для Речи Посполитой, польза которой должна быть у Владислава на первом месте, мира с Москвой. Если же Владислав станет русским государем, то он обязан исполнить свои прежние скрепленные собственноручной подписью обещания: 1) соединить Москву неразрывным союзом с Речью Посполитой, 2) установить свободную торговлю между этими государствами, 3) вернуть Польше и Литве «от них отторгнутыя страны»: Смоленское и значительную часть Северского княжества, 4) отказаться за Русь от прав на Ливонию и Эстонию. На таких условиях сейм дал королевичу денег и обещал одиннадцать тысяч войска для похода на Московское государство. Главным военачальником назначен был гетман Карл Хоткевич, так как назначенный для этой цели гетман Станислав Жолкевский отказался, отговариваясь ожидаемым нападением турок. Впрочем, и Хоткевич хорошо знал театр предстоящих военных действий, так как в 1612 году ходил походом на выручку сидевших в Московском кремле и в Китай-городе поляков и почти у самой Москвы был отбит подмосковными ополчениями.

Собирая свое войско, часть которого пришлось отрядить затем на помощь Жолкевскому, поляки прибегали и к другим мерам. Так, они потребовали, чтобы наш пленный посол князь Василий Васильевич Голицын написал к боярам о правах Владислава. Но Голицын с негодованием отверг подобное требование. Больший успех имели поляки у донцов, многие из которых с охотой согласились «правдой служить и прямить» королевичу. Подняли поляки и свое малороссийское служилое казачество. Храбрый гетман Конашевич-Сагайдачный привел впоследствии под Москву до двадцати тысяч своих удальцов на помощь Владиславу.

После долгих сборов в апреле 1617 года молодой королевич торжественно выступил из Варшавы в русский поход, напутствуемый речью архиепископа Примаса. В этой речи архиепископ указывал на преимущество католицизма и на необходимость «извести заблужденных на путь мира и спасения». На это Владислав отвечал, что он всегда будет «прежде всего иметь в виду славу Господа Бога своего и святую католическую веру, в которой воспитан и утвержден».

Королевич долго медлил на походе, возвращался в Варшаву и лишь в сентябре 1617 года прибыл под Дорогобуж, осажденный уже Хоткевичем. У дорогобужцев воеводой был Иванис Ададуров. Он «государю изменил и Дорогобуж здал и королевичу крест целовал со всеми людьми». За Дорогобужем Владислав занял Вязьму, первые воеводы которой обратились в позорное бегство, увлекая своим примером стрельцов и посадских людей. Казаки же, бывшие в городе, вспомнили старые времена и бросились «украинные места воевати». Тогда третий вяземский воевода «князь Микита Гагарин, видя то, что ево покинули одново, заплакав, пойде к Москве».

Вскоре после появления в Москве бежавших из Вязьмы воевод, понесших тяжкое наказание, в столицу прибыл и «Иванис Ададуров с товарищи», «чтобы прельстить московских людей». Он был схвачен и сослан в Казань. Война между тем продолжалась. На время зимы, правда, военные действия почти прекратились, и обе стороны посылали друг к другу «задирать о мире». Однако с весной война возобновилась, и королевич, хотя и медленно, но неуклонно продвигался к Москве. С другой стороны, с юга, надвигался на столицу Сагайдачный. Русские воеводы отступали к Москве. Отступил к ней и храбрый Пожарский после ряда подвигов, совершенных им в должности воеводы калужского. Отступил по приказанию, данному из Москвы, идти на сход к другим воеводам. В Москве поднялось волнение: «Взволнова диявол людьми ратными: приходяху на бояр со большим шумом и указываху, чево сами не знаху. Едва премилостивый Бог утоли такое волнение без крови».

Королевич тем временем осадил Можайск, но мужественный воевода Федор Васильевич Волынский не сдал города и «с ними бьющеся, не щадя голов своих». Так же стойко отразили Сагайдачного жители осажденного им города Михайлова. Тогда и Владислав, и малороссийский гетман, блокировав осажденные земли и города, с главными силами двинулись к Москве.

В столице царь и правительство принимали свои меры. Восьмого сентября Волынский прислал известие о движении Владислава к Москве, а девятого состоялось уже в ней заседание Земского собора. На этом соборе царь говорил речь о том, что «Владислав с польскими и с литовскими и с немецкими людьми и с нарядом идет под царствующий град Москву, и хочет всякими злыми своими умыслы и прелестью Москву взять, и церкви Божия разорить и истинную нашу православную христианскую веру попрать, а учинить свою проклятую б еретическую латынскую веру». Михаил Федорович «против разорителей веры христианския… обещался стоять, на Москве в осаде сидеть и с королевичем и с польскими и с литовскими людьми битися». В свою очередь, государь призывал через посредство Земского собора все московское население биться с врагами и не поддаваться «ни на какую прелесть».

«Прелести» начались уже давно, с посылки Ададурова. В августе, находясь под Можайском и собираясь идти к Москве, королевич прислал в русскую столицу грамоту. В ней он именовался русским царем, просил «змышленным и несправедливым речам советников Михаиловых не имети веры» и обещал сохранение в чистоте и нерушимости православия. Но в Москве знали цену польским обещаниям. Поэтому члены собора с полным основанием могли отвечать царю, «что они все единодушно дали обет Богу за православную христианскую веру и за него государя стоять, и с ним государем в осаде сидеть безо всякого сумнения, и с недругом его с королевичем Владиславом и с польскими и с литовскими и с немецкими людьми и с черкассы битись до смерти, не щадя голов своих».

На этом же заседании были обсуждены меры для выдержания осады и дальнейшей борьбы с врагами. Для первого решено было расписать в Москве «по местам воевод, а с ними ратных людей», для второго отправить в Ярославль и Нижний Новгород бояр-князей Ивана Борисовича Черкасского и Бориса Михайловича Лыкова «в городех сбиратися с ратными людьми государю и Московскому государству помочь чинить». Ввиду опасности положения «указал государь воеводам на Москве и в городех всем быть без мест по 120 год»390.

Семнадцатого сентября королевич Владислав подошел к Звенигороду, в сорока верстах от Москвы. «А выходцы и языки в роспросе сказывали, что королевичев приход из Звенигорода будет под Москву сентября в 20 день; а с другую сторону Смоленския дороги идет, к королевичу в сход, из Запорог Черкасскаго войска гетман Сагайдачный с черкасы со многими людьми, и стал в Коломенском уезде в селе в Бронницах».

Московская осада началась. К смятению и опасениям за ее исход присоединился еще страх перед небесным явлением – кометой. Летописец так передает об этом: «На небесех явися над самой Москвою звезда. Величиной ж она бяше, как и протчие звезды, светлостию ж она тех звезд светлее. Она ж стояше над Москвою, хвост же у нее бяше велик. И стояше на польскую и на немецкие земли хвостом. От самой же звезды пойде хвост узок и от часу ж нача роспространятися; и хвосту роспространившися, яко на поприще. Царь же и людие все, видя такое знамение на небесех, вельми ужасошася. Чаяху, что сие есть знамение Московскому царству, и страшахуся от королевича, что в тое же пору пришел под Москву. Мудрые ж люди, философы о той звезде стаху толковати, что та есть звезда не к погибели Московскому государству, но к радости и к тишине. О той же звезде толкуется: как она стоит главою, над которым государством, и в том государстве подает Бог вся благая и тишину; никоторова ж мятежа в том государстве не живет, а на кои государства она стоит хвостом, в тех же государствах бывает всякое нестроение и бывает кроворазлитие многое и междуусобные брани и войны великие меж ими». И, действительно, толкование «мудрых людей» на этот раз сбылось, но во время осады появление кометы увеличило панику. Охваченные ею воеводы пропустили беспрепятственно Сагайдачного к Москве без боя.

Но приступ королевича к Москве тридцатого сентября не удался. Несмотря на некоторую шаткость казаков, русские люди мужественно отбили его под предводительством окольничего Никиты Васильевича Годунова. Тогда Владислав двинулся по Ярославской дороге, где передовые его отряды имели неудачу под стенами знаменитого Троице-Сергиева монастыря. В это время завязались переговоры о перемирии. Московскому государству, еще не вполне окрепшему после Смуты, тяжело было бороться с врагом, угрожавшим самой столице. Поляки, в свою очередь, страшились русской зимы. Сверх того, они поняли, что русские люди в громаднейшем большинстве верны своему государю и не желают видеть Владислава на московском престоле. Между тем заключение выгодного для Речи

Посполитой мира было вполне возможно при данных обстоятельствах. Поэтому в начале ноября было достигнуто предварительное соглашение о перемирии и выработаны главнейшие условия его с польскими послами Христофором Сапегой, Карсиньским и Гридичем, для этой цели приезжавшими в Москву. Этим объясняется и желание поляков прекратить военные действия, о чем находим известие в сказании Авраамия Палицына. Этот писатель повествует, что десятого ноября «Лев Сапега прислал в монастырь двух крестьян монастырских, Ромашка да Илейку деревни Селкова, а в грамоте писал к келарю Аврамию и к воеводам, что подъещики их взяли двух крестьянов, чая их лозутчиков». «И мы де, – писал Сапега монастырским властям, – тех двух крестьян к вам послали и перед своим воиньским людем заказали, сел ваших жечь и крестьян побивать и в полон имати не велели. А вамъ бы наших воиньских людей побивати и в полон имати не велети»391. Правда, военные действия продолжались, но вяло, и притом с ущербом для поляков.

В двадцатых числах ноября съехались великие послы обоих государств. Польскими уполномоченными были Сапега, Новодворский и Гонсевский; с нашей стороны посольство правили бояре Ф. И. Шереметев и князь Данила Иванович Мезецкий, окольничий Артемий Васильевич Измайлов, дьяки Иван Болотников и Матфей Сомов. Съезды происходили в Троицком монастырском селе Деулине. «И на первом съезде (двадцать третьего ноября 1618 года) у них ничево добра не зделалось, розошлись бранью, а на другом съезде мало с ними бою не бысть»392. Пунктов разногласия было несколько, но главными были притязания Владислава на московский престол и желание московских послов добиться признания поляками царя Михаила Федоровича законным русским государем, на что никак не могли согласиться поляки.

Отсюда написанные русскими послами слова: «Кого они своим государем имеют» – в редакции польских послов обращались в «кого они своим государем именуют». Шли большие споры из-за земельных уступок. Польским уполномоченным хотелось добиться новых земельных приобретений, на что никак не хотели согласиться русские великие послы. Затем поляки обещали вывести свои войска, но не ручались за отряды запорожцев, Чаплинского и лисовщиков.

Наибольшим задором отличался Гонсевский, желавший довести дело до нового разрыва.

Во время переговоров поляки застращивали наших послов, говорили им, что казаки добудут себе иного «вора», что «воренок» жив и т. п. Пугали они и посольскую свиту, сообщая ей разные тревожные вести.

Наконец, состоялся третий съезд – первого декабря 1618 года. На нем обе стороны пришли к соглашению и разменялись записями. Так было заключено на четырнадцать с половиной лет известное Деулинское перемирие на следующих условиях: 1. Русские великие послы «о королевиче Владиславе отказали накрепко, что то ныне и вперед статься не может», а «паны рады и великие послы то дело на суд Божий положили». 2. Отпуск митрополита Филарета и князя Василия Васильевича Голицына с товарищами в размену «полоняниками» назначили произвести пятнадцатого февраля 1619 года, «по русскому стилю, а по нашему римскому календарю февраля 25». 3. Россия «поступилась» Речи Посполитой следующими городами: Смоленском, Белой, Дорогобужем, Рославлем, Черниговом, Городищем Монастыревским, Стародубом, Поповой Горой, Новгород-Северским, Трубчевском, Почепом, Серпейском, Невелем, Себежем, Красным и Велижской волостью. 4. Названные города Русь отдавала «с нарядом со всякими пушечными запасами, с посадскими людьми и с уездными или пашенными крестьянами, кроме гостей и торговых людей, а гостям и торговым людям дать волю, кто в которую сторону захочет, а духовенство, воевод, приказных и служилых людей выпустить в Московское государство со всем имением»393.

Так окончился поход Владислава под Москву. Нельзя не признать, что Русь заключила перемирие на крайне тяжелых для себя условиях. Мы не добились отказа королевича от притязаний на русский престол и отдали полякам старые русские земли с русским населением, отдали область Верхнего Днепра и первые подступы к Москве. Но надо принять во внимание, что враг стоял в центре государства, угрожая его столице, что России, истощенной Смутой, нужна была передышка и что при обмене пленных выгадывали мы: возвращались такие люди, как государев отец, митрополит Филарет, и бояре князь Голицын^394 и знаменитый защитник Смоленска Шеин. Притом в лице Филарета возвращался на родину умный, опытный и энергичный человек, который мог быть авторитетным соправителем своего царственного сына. Кроме того, митрополит Филарет не мог забыть утраты того города, за который он так ревностно боролся во время великого посольства в воинский стан Сигизмунда и значение которого хорошо понимал. Идея о борьбе с поляками за возвращение Смоленска была одним из руководящих мотивов деятельности «великаго государя патриарха Филарета всея Руси». А деятельность его была направлена на укрепление родины и поднятие ее благосостояния.

V

Более восьми лет протомился живой и подвижный, несмотря на свои преклонные годы, митрополит Ростовский и Ярославский Филарет в тяжкой неволе, в далекой и чужой стране. Притом поляки разлучили членов великого посольства. Филарет жил в Мариенбурге, не имея при себе никого из своих людей. В октябре 1614 года царь Михаил Федорович отправил к отцу игумена Сретенского московского монастыря, «священника инока Ефрема, слыша про нево и про ево государево житие и утеснение. Ведаше он, государь, что у нево государя нет никакова человека и чаяше он, государь, что ево к нему, государю, пустят». Вместе с игуменом Ефремом царь Михаил Федорович отправил в Литву к митрополиту Филарету «слугу и иное, что мало… потребное по росписце, а росписца всему тому у священника Ефрема». Кроме того, государь через посредство Струся посылал своему любимому отцу, страдавшему на чужбине, деньги и всякое платье и рухлядь, о чем наш пленник писал своей жене и «приятелям». Не знаем, скоро ли получил «священник инок» Ефрем доступ к митрополиту Филарету. Известно лишь, что «литовские же люди тово игумена Ефрема сперва к нему, государю, не пустиша. После ж тово ему, государю, ево и отдаша, и был у нево, покаместа ево государя Бог принес на Московское государство».

Вскоре по отъезде игумена Ефрема, в конце 1614 года, в Варшаву с грамотой от бояр к панам радным был отправлен Федор Желябужский. Ему были вручены две грамоты к митрополиту Филарету. В первой царь Михаил Федорович просил благословения у своего отца, сообщал ему о здоровье своем и инокини Марфы Ивановны и просил его написать: «Священно инок Ефрем и слуга бывалил, и что с ним послано по росписце, до вас, великаго государя, дошло ли, и что к тебе великому государю прислали денег и иныя какия рухляди Струсова жена и приятели? Чтоб, государь, про то нам было б ведомо». Центральное место царской грамоты составляло извещение о намерении освободить митрополита Филарета из плена. Грамота и оканчивается выражением пожелания царя и его матери «не душевными токмо, но и телесными очима видети» отца и мужа. Другая грамота была послана на имя Филарета от освященного собора и «бояр». В ней говорилось сначала о неправдах поляков, затем выражалась готовность вступить с ними в мирные переговоры для освобождения как митрополита Филарета, так и князя Голицына с другими пленными послами. Желябужский, приехав в Варшаву, получил разрешение видеться с митрополитом Филаретом. Государев отец жил в то время в доме Льва Сапеги. Приняв грамоту царя Михаила, митрополит Филарет спросил Желябужского: «Как Бог милует сына моего?». На ответ, что царь Михаил Федорович, «Бог дал, в добром здоровье», государев отец сказал нашему посланнику: «Не гораздо вы сделали, послали меня от всего Московскаго российскаго государства с наказом к Жигимонту королю прошать сына его Владислава королевича на Московское государство государем; я и до сих пор делаю во всем вправду, а после меня обрали на Московское государство государем сына моего, Михаила Федоровича; и вы в том передо мною неправы; если уже вы хотели выбирать на Московское государство государя, то можно было и кроме моего сына, а вы это теперь сделали без моего ведома». Желябужский возразил на это: «Царственное дело ни зачем не останавливается; хотя бы и ты, великий господин, был, то и тебе было переменить того нельзя, – сделалось то волею Божиею, а не хотеньем сына твоего». Митрополит Филарет согласился со словами посла: «То вы подлинно говорите, что сын мой учинился у вас государем не по своему хотенью, изволением Божием да вашим принуждением».

Торжественная встреча Михаила Федоровича и инокини Марфы у Сретенских ворот 2 мая 1613 года

Затем, обратившись к своему приставу Льву Сапеге, государев отец промолвил: «Как было то сделать сыну моему? – Остался сын мой после меня молод, всего шестнадцати лет и безсемееи, только нас осталось я здесь, да брат мой на Москве один, Иван Никитич».

Сапега, взбешенный, ответил грубостью: «Посадили сына твоего на Московское государство государем одни казаки донцы». Желябужский не оставил без возражения дерзкого замечания Сапеги. «Что ты, пан канцлер, такое слово говоришь, – с укоризной сказал наш посланник, – то сделалось волею и хотеньем Бога нашего, Бог послал Духа Своего Святаго в сердца всех людей».

После этого митрополит обратился и к своему приставу пану Олешинскому, говоря и Сапеге, и ему: «Нас царь Борис всех извел, – меня велел постричь, трех братьев уморил, велел задавить, только теперь остался у меня один брат Иван Никитич».

Торжественное вступление Михаила Федоровича и инокини Марфы в Кремль 2 мая 1613 года

«Для чего царь Борис над ними это сделал?» – спросил у Сапеги Олешинский и получил в ответ: «Для того царь Борис велел над ними это сделать, блюдясь от них, чтоб из них которого брата не посадили на Московское государство государем, потому что они люди великие и близки к царю Феодору».

Тогда Олешинский с усмешкой сказал Желябужскому: «На весну пойдет к Москве королевич Владислав, а с ним мы все поедем Посполитою Речью; Владислав королевич учинит вашего митрополита патриархом, а сына его боярином».

«Я в патриархи не хочу», – заявил Филарет, а посланник наш промолвил: «Ты, пан, говоришь слово похвальное, а мы надеемся на милость Божию да на великаго государя Михаила Федоровича, на его государское счастье, дородство и храбрость, и на премудрый разум надежны; ныне во всех государствах мир, покой и тишина; все люди ему, великому государю, служат и радеют единодушно; и будем стоять против Владислава, вашего королевича, и против всех вас».

Во время разговора вошла жена Струся и начала просить, чтобы Филарет написал к своему царственному сыну с просьбой жаловать ее мужа. Митрополит Филарет обещал это сделать, из чего можно заключить, что жена Струся исполнила известное уже нам поручение царя Михаила Федоровича.

Желябужскому не удалось проститься с государевым отцом. Причиной этого было то, что митрополит Филарет отказался писать к сыну грамоты без царского титула, заявив: «Не могу просто написати без царского именования, боюся от Бога наказания: что ему Бог дал, а мне како отнять, коли Бог ево нарече царем». Гридич, отправленный королем к государеву отцу, сказал затем нашему посланнику: «Как сведал Филарет, что сын его учинился государем, то стал на сына своего падежен, стал упрям и сердит, к себе не пустит и грамот не пишет». Впрочем, по известию Нового летописца, митрополит Филарет имел возможность сказать Желябужскому: «Иди и скажи царю государю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси, а житие мое все видишь сам».

После отъезда Желябужского не было, кажется, к митрополиту Филарету посылок из России до 1619 года. Оно и понятно, так как в это время готовился и состоялся поход Владислава на Русь. Много, очевидно, пришлось пережить унижений и душевных уколов пленному государеву отцу. Не раз, конечно, ему приходилось выслушивать укоры поляков и переносить выходки Сапеги и других панов. Но в 1619 году показался просвет. Митрополит Филарет узнал, что заключено Деулинское перемирие и назначен размен пленными. Обхождение с государевым отцом стало гораздо более вежливым и учтивым. А через несколько месяцев митрополита Филарета перевезли ближе к русским пределам – в Оршу, а оттуда отправились с ним к русскому рубежу.

Между тем уже в начале марта 1619 года^395 наши великие послы, заключившие в декабре 1618 года Деулинское перемирие, были отправлены в Вязьму на размен пленных. Здесь жили они, ожидая до конца мая прибытия литовских уполномоченных и русских пленников. С ними же были и пленные поляки: «Струсь с товарством», всего до трехсот человек. Наконец, пришло известие, что литовское посольство прибыло в Дорогобуж. Тогда условились о месте для съездов, которые должны были происходить в пустоши Песочне, в семнадцати верстах от Вязьмы, на реке Поляновке.

Литовские послы назначили съезд на двадцать седьмое мая, но московские испугались того, что не уговорились о числе провожатых с обеих сторон, и решили съехаться тридцатого. Такое промедление взволновало митрополита Филарета, истомившегося в тяжкой неволе, и он велел передать послам, которые по приказу царя во всем спрашивали указаний государева отца: «Для чего бояре с литовскими послами в четверг 27 мая съезд отложили и присрочили съезд в воскресенье 30? Нам и так уже здешнее житье наскучило, не год и не два терпим нужду и заточенье, а они только грамоты к нам пишут и приказывают с вами, что им подозрительно, отчего из Дорогобужа к ним от меня никакой грамоты не прислано, а нам о чем уже больше к ним писать? И так от меня к ним писано трижды, боярам давно уже известно, что меня на размен привезли, а если бы меня на размен отдать не хотели, то меня бы из Литвы не повезли, или бы из Орши назад поворотили».

На съезде тридцатого мая литовские послы предъявили новое требование о дороге мимо Брянска между уступленными Москвой Речи Посполитой городами. Послы отказали им в этом и послали к митрополиту Филарету спросить, не разменять ли его на Струся и некоторых его товарищей, а остальных отпустить. Государев отец сквозь слезы сказал: «Велел бы мне Бог видеть сына моего великаго государя царя, и всех православных христиан в Московском государстве». Потом спросил у присланного Шереметевым и Мезецким гонца: «Есть ли с боярами какая-нибудь от сына моего присылка, соболи или что другое? Надобно мне почтить тех поляков, которые оберегали мое здоровье; и если у бояр есть соболи, то чтоб они прислали мне их сегодня же».

Митрополит Филарет жаждал поскорее увидеть своих близких и дорогую родину, а литовские послы, понимая выгоды своего положения, были неуступчивы и задорны. Положение наших уполномоченных было очень затруднительно. В то же время Шеин прислал через доверенное лицо сказать, что литовское посольство готово на нарушение перемирия. Тогда Ф. И. Шереметев «с товарищами» согласились на требуемую уступку, и первого июня поздно вечером состоялся давно ожидаемый размен пленных.

Самый размен произошел таким образом. Через Поляновку построили два моста. К одному из них подъехал Филарет в возке, за которым шли остальные русские пленные. У другого моста стояли в то время Струсь и другие пленные литовцы и поляки. Струсь первым был отпущен на литовскую сторону. Это разрешил сделать Филарет. Затем одновременно пошли по обоим мостам пленники как русские, так и поляки с литовцами. После долгой, томительной неволи государев отец, храбрый защитник Смоленска, и многие другие стойкие русские люди увидели желанную, любимую родину, которой принесли много великих жертв. Переехав через Поляновку, митрополит Филарет вышел из возка. К нему подошел Ф. И. Шереметев и от лица царя сказал: «Государь Михаил Федорович велел тебе челом ударить, велел вас о здоровьи спросить, а про свое велел сказать, что вашими и материнскими молитвами здравствует, только оскорблялся тем, что ваших отеческих святительских очей многое время не сподоблялся видеть». Потом Шереметев правил челобитье и от великой инокини Марфы. Филарет отвечал по заведенному чину и благословил боярина. Затем товарищ государева отца по великому посольству, князь Даниил Иванович Мезецкий правил челобитье ему от Боярской думы и «всего государства»: «Бояре, князь Федор Иванович Мстиславский с товарищи, окольничие и вся царского величества дума и все великое Российское государство вам, великому государю, челом бьет и вашего государскаго прихода ожидает с великою радостью». Третий великий посол окольничий Измайлов обратился к боярину Шеину с такой речью: «Служба твоя, раденье и терпенье, как ты терпел за нашу православную христианскую веру, за святыя Божии церкви, за нас, великаго государя, и за все православное христианство московских великих государств, ведомы, и о том мы, великий государь, радели и промышляли, чтоб вас из такой тяжкой скорби высвободить». И другие пленные удостоились от царя подобного же знака внимания.

На другой день утром государев отец поехал в Вязьму, приказав послать польским людям в почесть баранов, кур, вина, меду и калачей. В это время в Москве происходили радостные приготовления к достойной встрече митрополита Филарета. Шестого июня пришла в Москву давно ожидавшаяся весть о том, что государев отец освобожден^396. С тех пор государь трижды посылал к нему узнать о здоровье. Ездили приближеннейшие к царю лица: Борис Михайлович Салтыков, князь Иван Борисович Черкасский и князь Афанасий Васильевич Лобанов-Ростовский^397. В то же время выработали порядок торжественных встреч митрополита Филарета. Дело не обошлось без местнических счетов, несмотря на приказ государев: «Быть всем без мест»398.

Первая встреча состоялась в Можайске. Встречали государева отца архиепископ Рязанский Иосиф, боярин-князь Дмитрий Михайлович Пожарский и окольничий князь Григорий Константинович Волконский со свитой из духовных и светских лиц. Во второй встрече близ Звенигорода у Саввина-Сторожевского монастыря участвовали архиепископ Вологодский Макарий, боярин Василий Петрович Морозов и думный дворянин Гаврила Григорьевич Пушкин.

В селе Хорошеве состоялась третья встреча, на которой были митрополит Сарский и Подонский Иона, боярин-князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и окольничий Федор Леонтьевич Бутурлин^399.

Наконец, за речкой Пресней, за Тверскими воротами встречал четырнадцатого июня 1619 года своего отца сам царь Михаил Федорович, окруженный всем своим двором и синклитом. Встреча была радостная и трогательная: царственный сын склонился к земле перед митрополитом Филаретом, чтя в нем отца и святителя. И государев отец поклонился в ноги сыну – царю. Долго не могли они подняться с земли и заговорить; слезы умиления и радости катились по их лицам. И вся Москва ликовала при виде встречи царя со своим отцом, вернувшимся после тяжкой неволи.

Царь ознаменовал радостный день свидания с митрополитом Филаретом подвигами благочестия и милосердия. Он построил между Никитской и Тверской улицами «храм во имя пророка Елисея», память которого наша церковь празднует четырнадцатого июня. Кроме того, «государь же царь Михаил Федорович всеа Русии для прихода отца своего, кои были в ево государской опале за приставы и кои были сосланы по городам по темницам, и тех государь пожаловал, велел освободить»400.

Вскоре по прибытии митрополита Филарета «приидоша же ко государю власти и бояре и всем народом Московскаго государства биша ему челом со слезами, чтоб он государь упросил у отца своего, государя Филарета Никитича, чтоб вступился в православную христианскую веру и был бы на престоле патриаршеском Московском и всеа Русии». Такое челобитье Земского собора соответствовало задушевному желанию царя Михаила Федоровича и было совершенно естественно. На Москве после смерти Гермогена не было патриарха: ожидали освобождения из плена государева отца. Митрополит Филарет долго отрекался от великой должности и чести, следуя русскому обычаю. Затем дал свое согласие. Двадцать второго июня его нарекли патриархом. Двадцать четвертого июня 1619 года состоялось торжественное возведение в патриарший сан государева отца^401. Чин возведения получил еще большую, чем обычно, торжественность, так как был совершен Иерусалимским патриархом Феофаном, бывшим в то время в Москве^402.

Поставление Филарета патриархом в Успенском соборе Московского кремля

Прибытие митрополита Филарета в Москву и возведение его на патриаршескую кафедру были важными событиями в русской истории. Государев отец был многоопытным человеком. С железной волей и властным характером он соединял широкий государственный ум. Он хорошо знал Русь и ее нужды, знаком был с вопросами внешней политики и внутреннего управления. По своему положению в государстве, как государев отец и всероссийский патриарх, он пользовался громадным и безусловным авторитетом. Поэтому для Руси было бесспорным благом, что в период восстановления и воссоздания нашей внутренней мощи наряду с добрым, ласковым, мягким великим государем царем Михаилом Федоровичем стал у кормила правления «владетельный», деятельный и проницательный великий государь патриарх Филарет.

Заключение

Наш труд окончен. С возвращением государева отца из плена начинается новая эпоха царствования Михаила Федоровича. Первые годы своего правления родоначальник ныне царствующего дома Романовых должен был положить на борьбу с последними проявлениями «разрухи» и «лихолетья». Смута не раз пыталась возродиться, но не находила себе достаточной опоры в русском населении, громадное большинство которого жаждало тишины и порядка, и поэтому была окончательно подавлена и прекращена. И с внешними врагами, воспользовавшимися внутренними раздорами нашей родины, для того чтобы обессилить ее, а если окажется возможным, то и покорить, так или иначе были установлены сравнительно мирные отношения.

Велика была цена, которой наши предки купили себе спокойствие на границах Русской земли и прекращение иноземного вмешательства во внутренние дела Московского государства. Зато Русь получила возможность дальнейшего беспрепятственного развития и усиления.

Патриарх Филарет

Громадны и трудны были задачи, предлежавшие ныне царствующей династии. Предстояли на первых порах поднятие благосостояния страны, потрясенной Смутой и «разрухой», и укрепление ее внутренней мощи, а затем упорная борьба за отторгнутые от Руси ее исконные области и за обладание берегами Балтийского моря. В то же время нельзя было оставить без внимания и поддержки основного процесса нашей истории – освоения более или менее пустынных пространств Восточной Европы и Северной и Средней Азии и распространения в них русской христианской культуры.

При этом необходимо было, соблюдая чистоту православной веры, сохраняя сильную государеву власть, столь важную для такого обширного государства, не отрываясь от родной почвы, охраняя русскую самобытность, сблизиться с иноземным Западом и приобщить свой народ к благам западно-европейского знания и культуры, дать ему возможность и свободу развернуть свои богатые природные способности и дарования.

Таковы задачи, которые призвана была разрешить ныне царствующая династия, унаследовав их от дома Ивана Калиты. И достаточно имени великого императора Петра I, внука царя Михаила Федоровича, чтобы понять, чем Россия обязана дому Романовых.

Между тем уже первые цари этого царствующего дома подготовили своей деятельностью ту почву, на которой с таким блеском действовал впоследствии великий преобразователь России.

Они при этом в своем правлении развивали начала, заложенные в России предшествовавшей династией. Верные слуги и сотрудники, затем родственники князей и царей, собирателей Руси, Романовы явились по праву исторического преемства наследниками и их власти, и их заветов.

В тяжелую годину Смуты государи ныне царствующего дома бодро взялись за кормило правления и, не страшась бурь и волнений, вывели могучую нашу родину на широкий путь славы, величия и процветания.

Приложение

Акты, относящиеся к делу о ссылке Романовых в 1601 году[1]

I. Царская грамота в Чебоксары Ждану Зиновьеву

От царя и великаго князя Бориса Федоровича, всеа Русии, в Чебоксар Ждану Зиновьеву. По нашему указу послана с Москвы в Чебоксар с Яковом с Вельяминовым Федорова теща Романова Марья Шестово, а велено ее (зачеркнуто: с тоб) в Чебоксаре в Никольском девиче монастыре постричь. И как к тебе ся наша грамота придет и Яков (зачеркнуто: в Чебоксар приехав) с Федоровою тещею Романова с Марью в Чебоксар приедет, и ты б Яковом вместе тое Федорову тещу (зачеркнуто: пострижет, и ты, игуменье, с сестрами приказал) Марью в девиче монастыре (зачеркнуто: велели) при себе велели постричи и приказал игуменье с сестрами беречи того накрепко, чтоб ее из монастыря никуда не пущали, и не подходил бы к ней и не розговаривал с нею и грамоток ни от кого к ней не подносил нихто ни о чом никоторыми делы (зачеркнуто: а кормить бы era естя ее велел чем и иных сестру кормят); и ругу б era ей нашу давал, как и иным старицам наша руга идет. А будет (зачеркнуто: к ней) хто к ней учнет приходя розговаривать или грамотками ссылатца, и ты б тех людей велел имать (зачеркнуто: и велел) и приводити к себе, и роспрашивал их подлинно, для чего оне к ней приходят, и что с ней розговаривают (зачеркнуто: или хто грамотки прислал) и не ссылается ли она с кем грамотками, и будет ссылаетца, и с кем и о чом ссылаетца. Да будет хто доидет до пытки, и ты б тех людей велел пытать до о том отписывал подлинно к нам к Москве, и велел отписки отдавать в Казанской и в Мещерской дворец дияком нашим Офонасью Власьеву да Нечаю Федорову. Писанна на Москве лета 7108-го июля в 3 день.

II. Царская грамота Пелымскому воеводе князю Василию Григорьевичу Долгорукову

От царя и великаго князя Бориса Федоровича, всеа Русии, в Сибирь в Пелымской город воеводе нашему князю Василью Григорьевичю Долгоруково да голове Гаврилу Григорьевичю Пушкину. По нашему указу послан с Москвы в Пелымской город з головою стрелецким Смирным Моматовым Иван Романов. И как к вам ся наша грамота придет и Смирной Моматов на Пелым Ивана Романова привезет, и вы б Смирному Моматову дали двор в городе, чтоб от церкви и от Съезжей избы и от жилецких дворов подале, а на дворе б было хором: две избы, да сени, да клеть, да погреб и около двора городьба. А будет такова двора нет, где Смирной под двор место присмотрит и вы б ему для того дворового дела, кем ему двор ставити, дали людей сколько будет доведетца (зачеркнуто: и мы, присмотря место, велели двор поставить, чтоб не блиско двором жилецким и дороги б мимо двор прохожие не было, а на дворе велели поставить хором: две избы, да сени, да клеть, да погреб и около двора городбу; а как Смирной Моматов на Пелым приедет и в котором числе, и вы б отписали к нам к Москве и велели отписку отдати в Казанском дворце дияком Офонасью Власьеву да Нечаю Федорову).

III. Царская грамота стрелецкому голове Смирному-Маматову

От царя и великаго князя Бориса Федоровича, всеа Русии, в Сибирь в Пелымской город голове стрелетцкому Смирному Юрьевичю Маматову. Велели есмя быти у Ивана да у Василья Романовых Ивану Некрасову, а тебе велели есмя быти к нам к Москве (зачеркнуто: по нашему указу велено было тебе быти на Пелыми для Ивана Романова, а после того послан к тебе ж с сотником стрелецким с Ываном с Некрасовым Василей Романов, а велено тебе, взяв у Ивана Василья, отпустити его Ивана к нам к Москве; и мы на Пелыми у Ивана и у Василья у Романовых велели быти Ивану Некрасову, а тебе велели есмя ехати к нам к Москве и подорожная к тебе наша послана с сею нашею грамотою вместе). И как к тебе ся наша грамота (зачеркнуто: и подорожная) придет, и ты б Ивана и Василья Романовых (зачеркнуто: оказал, отдал) и деньги кормовые (зачеркнуто: отдал), что у тебя их есть, отдав Ивану Некрасову, ехал к нам к Москве; а приехав к Москве явился диаку нашему Нечаю Федорову. А к Ивану Некрасову о том от нас писано ж. Писан на Москве лета 7110-го декабря в 8 день.

IV. Царская грамота Нижегородскому воеводе Юрию Ивановичу Нелединскому

От царя и великаго князя Бориса Федоровича, всеа Русии, в Нижней Новгород Юрью Ивановичю Нелединскому да дьяку нашему Василью Панову. По нашему указу велено быти на нашей службе в Нижнем Новегороде князю Ивану Черкаскому да Ивану Романову, а для береженья велено с ними быти Василью Хлопову да Смирному Моматову. И как к вам ся наша грамота придет, а Василей Хлопов с князем Иваном Черкаским, а Смирной Моматов с Ываном Романовым в Нижней Новгород приедут, и вы б Василью и Смирному со князем Иваном и с Ываном дали в городе двор, где будет пригоже, на котором дворе мочно всем вместица. А которого числа Василей Хлопов с князем Иваном Черкаским, а Смирной Моматов с Ываном с Романовым в Нижней Новгород приедут, и вы б о том отписали к нам к Москве и велели отписку отдати в приказе Казанскаго дворца дияком нашим Офонасью Власьеву да Нечаю Федорову. А чтоб однолично у вас двор приготовлен был до Васильева и до Смирного приезду. Писана на Москве лета 7110-го июня в 28 день.

V. Царская грамота Нижегородскому воеводе Юрию Ивановичу Нелединскому

От царя и великаго князя Бориса Федоровича, всеа Русии, в Нижней Новгород Юрью Ивановичю Нелединскому да дьяку нашему Василью Панову. Писали есмя к вам, что велено быти на нашей службе в Нижнем Новегороде князю Ивану Черкаскому да Ивану Романову, а с ними велели есмя быти для береженья Василью Хлопову (зачеркнуто: да Смирному Маматову а корму) да Смирнову Маматову. И как к вам ся наша грамота придет, а Василей Хлопов со князем Иваном с Черкаским, а Смирной Маматов с Иваном в Нижней Новгород приедут, и учнут у вас Василей и Иван просити (зачеркнуто: Ивана… для) князю Ивану и (зачеркнуто: на) Ивану пива или меду, и вы б им на них пиво и мед (зачеркнуто: давали, давати) велели давати с кабака. Да будет у вас и денег учнут на корм им просити, и вы б им (зачеркнуто: потому ж) и денги давали (зачеркнуто: помесячно сколько доведетца, на сколько им надобет давали) из нашие казны (зачеркнуто: помесячно по кольку доведетца). А колько денег (зачеркнуто: дадите и в) или пива и меду дадите, и вы б то писали в книги (зачеркнуто: подлинно, в книг… а им потому ж велели писати в книги, да о том от, дати да о том к нам отписали и велели отписку отдати в Посольском приказе в пр… дияку нашему Офонасью Власьеву). Писана на Москве лета 7110-го июня в 11 день.

Послана с Осипом з Зюзиным.

VI. Отписка Казанского воеводы князя Ивана Голицына

Государю царю и великому князю Борису Федоровичю, всеа Русии, холопи твои Ивашко Голицын, да Васка Кузмин, да Олешка Шапилов, да Петрунка Микулин челом бьют. В нынешнем, государь, во 110-м году июня в 11 день в твоей государеве грамоте писано к нам, холопем твоим; по твоему государеву указу посланы были на житье в Малмыж князь Иван Черкаской да в Сибирь в Пелымской город Иван Раманов и ты, государь, князя Ивана Черкаского и Ивана Раманова пожаловал, велел им быти на своей государеве службе в Нижнем Новегороде; а велено, государь, ехати до Нижнего со князем Иваном Василью Хлопову, а с Ываном Смирнову Маматову. И о том от тебя, государя, в твоих государевых грамотах к ним писано ж. И те твои государевы две грамоты присланы к нам же, холопем, а велено, государь, нам одну грамоту послати в Малмыж к Василью Хлопову, а другую в Пелым к Смирному Маматову, с кем будет пригоже; да как Василей Хлопов со князем Иваном Черкаским, а Смирной Маматов с Ываном Рамановым в Казань приедут, и нам, холопем твоим, велено под них дав суды и кормщиков и гребцов против подорожных отпустити их в Нижней Новгород тотчас. А котораго, государь, числа Василей Хлопов со князем Иваном, а Смирной Маматов с Ываном в Казань приедут, и которого числа из них в Нижней Новгород отпустим, и нам бы, холопем твоим, о том отписати к тебе ко государю к Москве в Казаньской дворец. И мы, холопи твои, с твоими государевыми грамотами в Малмыж к Василью Хлопову, а в Пелымской город к Смирному Маматову послали ис Казани детей боярских того ж дни; и Василей, государь, Хлопов со князем Иваном Черкаским приехал в Казань из Малмыжа июня в 23 день. И мы, холопи твои, по твоему государеву указу, дав ему судно и кормщика и гребцов по подорожной, отпустили Василья Хлопова со князем Иваном в Нижней Новгород того ж часу. А Смирной, государь, Маматов с Ываном Рамановым июля по 2-е число в Казань не бывал.

(На обороте этого столбца: Государю царю и великому князю Борису Федоровичю всеа Русии. 110-го июля в 12 день с казанцом сыном боярским з Богданом с Ызносковым).

VII. Отписка Нижегородского воеводы Юрия Нелединского

Государю царю и великому князю Борису Федоровичю, всеа Русии холопи твои Юшко Неледенской да Васка Панов челом бьют. В нынешнем, государь, во 110-м году июня в 9 день писано, государь, от тебя, государя царя и великаго князя Бориса Федоровича, всеа Русии, в твоей государево грамоте за приписью твоего государева дияка Офанасья Власьева к нам, холопем твоим, с Кирилом с Коробовым: по твоему государеву цареву и великаго князя Бориса Федоровича, всеа Русии, указу велено быть на твое государеве службе в Нижнем Новегороде князе Ивану Черкаскому да Ивану Романову; а для, государь, бережения велено с ними быть Василью Хлопову да Смирному Маматову. И как, государь, твоя государева грамота к нам, холопем твоим, придет, а Василей Хлопов с князем Иваном Черкаским, а Смирной Маматов с Ываном Романовым в Нижней Новгород приедут, и нам бы, государь, холопем твоим, Василью Смирному с князем Иваном и с Ываном дать в городе двор, где будет доведетца, на котором дворе мочно всем вместитца. А которого, государь, числа Василей Хлопов с князем Иваном Черкаским, а Смирной Маматов с Ываном Романовым в Нижней Новгород приедут, и нам бы, государь, холопем твоим, отписать к тебе ко государю к Москве и велеть, государь, отписку отдать в приказе Казанскаго дворца твоим государевым дияком Офонасью Власьеву да Нечаю Федорову. А чтоб, государь, однолично у нас, холопей твоих, двор приготовлен был до Васильева и до Смирново приезду. И Василей, государь, Хлопов с князем Иваном Черкаским в Нижней Новгород приехали июля в 2 день. И мы, государь, холопи твои, по твоей государеве грамоте Василью со князем Иваном дали в городе двор Троецкой Сергиева монастыря, а Смирной, государь, Моматов с Ываном с Романовым в Нижней Новгород июля по 2 число не бывали. А как, государь, Смирной Моматов с Ываном с Романовым в Нижней приедут, и мы, холопи твои, к тебе ко государю тот же час отпишем. А корму, государь, у нас, холопей твоих, Василей Холопов и денег на корм по твоей, государеве, грамоте посямест не прашивал; а сказывает, что у него твои государевы деньги на корм есть.

(На обороте 4 столбца: Государю царю и великому князю Борису Федоровичю всеа Русии. 110-го июля в 15 день с арземасцом с Ратманом Суриновым).

VIII. Отписка Нижегородского воеводы Юрия Нелединского

Государю царю и великому князю Борису Федоровичю, всеа Русии, холопы твои Юшко Нелединской да Васька Панов челом бьют. В нынешнем, государь, во 110-м году июня в 9 день писано, государь, от тебя, государя царя и великаго князя Бориса Федоровича, всеа Русии, в твоей государеве грамоте за приписью твоего государева дияка Офонасья Власьева к нам, холопем твоим, с Кирилом с Коробовым; по твоему государеву цареву и великаго князя Бориса Федоровича, всеа Русии, указу велено быть на твоей государеве службе в Нижнем Новегороде князю Ивану Черкаскому да Ивану Романову, а для, государь, бережения велено с ними быть Василью Хлопову да Смирному Моматову. И как, государь, твоя государева грамота к нам, холопем твоим, придет, а Василей Хлопов со князем Иваном Черкаским, а Смирной Моматов с Ываном Романовым в Нижней Новгород приедут, и нам бы, государь, холопем твоим Василью и Смирному с князем Иваном и с Ываном дать в городе двор, где будет доведетца, на котором дворе мочно им вместица. А которого, государь, числа Василей Хлопов с князем Иваном Черкаским, а Смирной Моматов с Ываном с Романовым в Нижней Новгород приедут, и нам бы, государь, холопем твоим, отписать к тебе, ко государю, к Москве и велеть, государь, отписку отдать в приказе Казанскаго дворца твоим государевым дияком Офонасью Власьеву да Нечаю Федорову; а чтоб, государь, однолично у нас, холопей твоих, двор приготовлен был до Васильева и до Смирново приезду. И по твоей государеве грамоте преж сего

0 Васильеве Хлопова со князем Иваном Черкаским в Нижней приезде и что им дан внутри города Троецкаго Сергеева монастыря двор мы, холопи твои, к тебе, ко государю, писали с арзамасцом сыном боярским с Раманом Суриновым июля в

1 день; а Смирной, государь, Моматов с Ываном Романовым в Нижней Новгород приехали июля в 25 день. И мы, холопи твои, Смирново и Ивана по твоему государеву указу поставили на том же дворе; а Смирной, государь, Моматов прошал у нас, холопей твоих, подвод, а сказал, что ему к тебе, ко государю, грамоты велено присылать с своими людми. И мы, холопи твои, подвод ему для твоего государева дела не дать не смели.

(На обороте 4 столбца: Государю царю и великому князю Борису Федоровичю всеа Русии. 110-го августа в 1 день с Евсюком Исаковым).

Примечания

1 ПСРЛ (Полное собрание русских летописей. – Ред.). Т. X. С. 218. Курсив наш.

2 Это видно из того, что летопись помещает это известие после целого ряда сообщений, относящихся к 6855 году, то есть 1346–1347 годам.

3 Сочинение барона Кампенгаузена издано им в Лейпциге в 1805 году.

4 Жирный шрифт в оригинале.

5 Первые две части (всего их три) труда Кампенгаузена, относящиеся к занимающей нас теме, переиздал покойный Н. Н. Селифонтов в Сборнике материалов по истории предков царя Михаила Федоровича Романова, в первой его части к тексту приложен и перевод in extenso. Мы в тексте помещаем этот перевод (данное место помещено на с. 11 первой части Сборника), а здесь даем немецкий оригинал для сверки. – «Das Haus Romanow, dessen voralterliches Stammhaus sehon im dreizehnten Jahrhunderte in Russland ausassig ward, und seitd dem Russieschen Reiche im Kriege und Frieden, in den ansehnlichhsten und wichtigsten Militair-Civil-und geistlichen Aemtern und Wurden die ausgezeichnesten Dienste leistete, – das Haus Romanow, welches in der Linie Romanow-Rurik diesen Thron seit dem Jahre 1613, also seit ein hundert und zwei und neunzig Jahren, in mannlieher und weiblicher Descendenz besitzt; stammt zunachst von dem Gesehlechte Juriew, einem Zweige des Geschlechts Sacharin, das Gesehlecht Sacharin aber von dem Geschlechte Koschkin, und das Gesechleht Koschkin von dem Gechlechte Kabulin oder Kambilin ab, von welchem sehr viele theils schon erloschene, theils noch fortbluhen-de, Russische Familien entsprossen sind. Das Geschlecht Kambilin ist aber kein einheimisch-Russisches, sondern ein Preussisch-Littauisch-Samogitisches Geschlecht, das von den alten Konigen, Fursten, oder Machthabern unter den vormanligen heidnisehen Bewohnern dieser Lander abstammt» (см. Сборник. Ч. I. С. 112).

6 См. Сборник материалов по истории предков царя Михаила Федоровича Романова. Ч. I. С. 120. – «Der erste in Russland eta-blirte Ahnherr der voralterlichen Romanowschen Stammhauses war ein Preussisch-Samogitischer Furst oder Machthaber, Glandal (oder Glanda) Kambila Diwonowitsch gennant, von der uralten heidnischen Preussisch-Littauisch-Samogitischen Konigen, Fursten oder Machtha-bern entsprossen, der aus seinem vaterliehen Erbe in Samogitien und in Sudauern-Land von dem die Preussischen Lander unterjochenden Deutschen Orden vertrieben, in dem letzten Viertel des dreyzehnten Jahrhunderts mit seinem unmundigen Sohne nach Russland fluchtete, daselbst im Jahr 1287 getauft wurde und bey dieser Gelegenheit den Taufnahmen Jwan erhielt, wie dieses in der nachfolgen den genealo-gischen Special-Geschichte umstandlicher crortert warden wird. Seine-ben erwahnter Sohn, der in Russland Andrei Jiwanowitsch Kambila (oder corrumpirt Kabula, auch Kobula) genannt wurde, hinterliess ein Zahlreiche Nachkommenschaft, die nach seinem und seines Vaters Beynahmen das Geschlecht Kabulin oder Kobulin hiess».

7 Первая посвящена исчислению всех ветвей рода Андрея Кобылы, гербам этого рода, вопросу о родовых вотчинах семьи Романовых и мн. др. Здесь автором сделано много интересных наблюдений и приведено много ценных для того времени (1805) данных. Однако Кампенгаузен придает слишком большое значение сходству гербов родственных между собой фамилий рода А. Кобылы и их эмблемам (см.: Там же. C. 132–139), которые, по мнению исследователя, подтверждают происхождение Романовых и от прусско-литовско-самогитских державцев. Мы знаем, что гербы вошли у нас в употребление с конца XVII века (см.: Барсуков А. П. I. С. 12–13, ссылки на свидетельство Котошихина; ср.: Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича, изд. 4-е. С. 28–29). Поэтому указанное Кампенгаузеном сходство свидетельствует лишь о том, что гербы составлены сообразно существовавшему в в конце XVII века преданию и подтверждать его никак не могут.

8 См. Сборник материалов по истории предков царя Михаила Федоровича Романова. Там же. С. 191 и 192; немецкий текст см. на с. 190 и 192: «Nach der Uebereinstimmung die sich hieruber, neu-ern Forschungen zu Folge, in vielen der glaubwurdigsten Chroniken, Geschichts und Familien-Nahrichten und Urkunden findet, kann man mit Gewissheit annehmen, nicht nur, dass der erste Russische Ahnher des voralterlichen Romanowschen Stammhauses dieser Glanda (auch Glandal genannt) Kambila Diwonowitsch, sondern auch, dass era us Samogitien und dem banachbarten Sudauer-Lande gekommen, in diessen Genend ein Machthaber gewesen».

9 Рассуждения Кампенгаузена основаны в данном месте на мнении, что ложное предание в таких случаях не может «зародиться, а потом удерживаться», не встречая протестов «действительных членов рода, которым навязывали чужеродцев» (см.: Там же. С. 193; также с. 192, нем. текст). А если предание возникло поздно и основано на измышлениях? Кому тогда протестовать?

10 Кампенгаузен в своих изысканиях не нашел имени Гланды среди самогитских князей XIII века (см.: Там же. С. 200–201), что не помешало ему верить в существование этой мифической личности.

11 Наибольшей умеренностью из известных нам подобного рода трудов отличается «Родословие высочайшей фамилии ее императорского величества государыни императрицы Елизаветы Петровны, самодержицы всероссийской», напечатанное в памятниках Императорского общества любителей древней письменности и перепечатанное Селифонтовым. В предисловии к «Родословию» (см.: Сборник материалов по истории предков царя Михаила Федоровича Романова. Ч. I. С. 97) читаем среди прочего: «Фамилия… происходит от некоего Андрея, которому в некоторых летописях приписывается отчество Иванович. И о нем упоминается, что он выехал из Пруссии и был братом некоторого прусского князя. Когда сие сделалось, оное можно заключить по упомянутым в родословных книгах его потомкам, а именно, что приезд его в Россию был около половины XIV века по Рождестве Христовом, то есть во время великого князя Ивана Ивановича, отца великого князя Дмитрия Ивановича Донского».

12 Извлечение из этой записки, рукопись которой находится в архиве графа С. Д. Шереметева, сделано в известном сочинении А. П. Барсукова «Род Шереметевых». Оно помещено в I книге названного труда на с. 4–8.

13 См. указ. соч. А. П. Барсукова. Там же. С. 5–6.

14 См.: Там же. С. 7–8.

15 А. П. Барсуков сообщает нам и имена «ауторов», вдохновлявших и руководивших Колычева; среди них мы встречаем Я. Длугоша, М. Кромера и т. п. историков, не отличавшихся критицизмом.

16 См.: ПСРЛ. Т. XX. Ч. I. С. 214.

17 Там же. Т. XII. С. 78.

18 Прозвание некоторых сыновей Кобылы: Жеребец, Елка, Кошка; далее встречаются Брех, Казак; Иван Никитич Романов имел прозвище Каша и т. д. Припомним еще князей Овчину-Оболенского, Репню и т. д. и т. д. Укажем у французов хотя бы епископа Пьера Кошона (свинью; фр. сосЬоп. – Ред.), у немцев Баха (ручей; нем. bach. – Ред.) и т. п.

19 Мы лично думаем, что Дивон измышлен благодаря отчеству Андрея Кобылы, звавшегося, как видно из родословных, Ивановичем. Подобно этому и Камбила появился благодаря прозвищу Андрея Ивановича. Правда, А. П. Барсуков приводит «дарственную запись Эрмляндского капитула, данную 23 июля 1290 года некоему Кабиле (Сabilo), на владение поместьем Налабен (Nalaben), с тем что он Кабило и его наследники по обычаю страны служили капитулу одним конем и одним вооруженным ратником (см. указ. соч. А. П. Барсукова. Там же. С. 8), и делает такое заключение: «Сведя вместе колычевского Гланду-Камбилу, упоминаемого в Варминских памятниках Cabilo и нашего летописного Андрея Кобылу, казалось бы возможным допустить, что во всех трех случаях речь идет об одном и том же лице» (там же. С. 9). Такая возможность, по нашему мнению, маловероятна. Во всяком случае, расстояние от князя, хотя бы и мелкого, до ничтожного вассала, выставлявшего на службу всего одного всадника (рыцарское «копье» состояло из нескольких человек), слишком велико, чтобы можно было сводить вместе эти три показания.

20 Барсуков А. П. Указ. соч. Там же. С. 2. О происхождении Шереметевых от Андрея Кобылы будет сказано в настоящей книге ниже.

21 См.: Там же. С. 3. К показанию Шереметева о властительном происхождении его предка в Разряде отнеслись, по-видимому, без особого доверия; по крайней мере, в Бархатную книгу его не занесли; см. издание Бархатной книги, М., 1787. Ч. II. С. 404.

22 Известно, на какие искажения и даже подлоги пускались люди конца XVII века для прославления своих действительных или воображаемых предков. См. об этом хотя бы в ст. «Хрущевский список Степенной книги» // Журнал Министерства народного просвещения, 1904, март; см. также отдельное издание статьи.

23 Напротив, как видно из показания Шереметева, он считает слово «кобыла» прозвищем своего предка. Вообще, не принимая свидетельств этого боярина, не сомневаемся в их добросовестности. Из нижеследующего в тексте видно, что слова Шереметева основаны на преданиях XVI–XVII веков.

24 Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI века. С. 312. Прим. 2.

25 Селифонтов Н. Н. Указ. соч. Там же. С. 19.

26 Курбский А. Сказания князя Курбского (изд. Н. Г. Устрялова, 1833. – Ред.).

27 См.: Там же. С. 360.

28 Об этом деле см. подробно далее; см. также: Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. VI. Прим. 489; Древнейшую Разрядную книгу официальной ред. М., 1901. С. 27. В. О. Ключевский говорит по этому поводу следующее: «Известен местнический случай, в котором сам Иван III выразил мысль о служебном преимуществе служилого князя перед простым, хотя бы и родовитым московским боярином… Великий князь… напомнил ему один служебный случай из первых лет своего княжения: боярин Ф. Д. Хромой, одного корня со старинными московскими фамилиями Бутурлиных и Челядниных, командовал сторожевым полком, когда главным воеводой был последний великий князь Ярославский. Великий князь хотел сказать Захарьину этим служебным напоминанием, что прежде боярин из фамилии, родовитой не менее Кошкиных, не обижался, отступая на низшее место перед князем Ярославским… Так генеалогической знатности стали жертвовать давностью службы». (см.: Ключевский В. О. Боярская дума Древней Руси. С. 211 и сл.).

29 Вот почему покойный С. М. Соловьев в своей Истории России ни разу не обмолвился о выезде Андрея Кобылы «из Прусс». Впрочем, Ключевский верит, что «из Пруссии» шли «Кошкины с отраслями своими Захарьиными и Беззубцевыми и с родичами Колычевыми» (см.: Ключевский В. О. Боярская дума Древней Руси. С. 168, прим., курсив в подлиннике).

30 Быть может, на такие предположения наталкивали и выезжие на Русь греки и славяне, среди которых были мастера на выдумывание пышных генеалогий; см. об этом ниже.

31 См. Бархатную книгу. Ч. II. С. 281–426.

32 См.: Там же. С. 415 и 419–420.

33 См.: Жданов И. Н. Русский былевой эпос. Иследования и материалы, СПб., 1895. С. 109.

34 См.: ПСРЛ. Т. XXI. Ч. I. С. 10.

35 См.: Жданов И. Н. Указ. соч. С. 111; на с. 109–110 Жданов указывает на аналогичные генеалогии болгарских Асеней, ведших себя от знатного римского рода, и сербских Неманей, притязавших на родство с Константином Великим.

36 Из Сказания о князьях Владимерских и Послания Спиридона Саввы (тексты их помещены у Жданова, см. указ соч.; легенда на с. 594–596) легенда перешла в Московскую официальную летопись и в Степенную книгу, где Прусс из родственника (таким его считали Сказание и Послание) обратился в брата Августа Кесаря.

37 Об Иване IV см. у Жданова в указ. соч. С. 113. Припомним любопытный рассказ Флетчера о том, как сам царь пресерьезно уверял одного иноземца в своем немецком происхождении (см.: Флетчер Д. О государстве русском, 1906, изд. Суворина. С. 19).

38 См.: Селифонтов Н. Н. Указ. соч. Там же. С. 315–324. Русские люди XVII века настолько верили в существование Пруса, что писали в грамоте об избрании царя Михаила Федоровича о происхождении Рюрика «от корени августа Кесаря» (см.: СГГиД (Собрание государственных грамот и договоров. – Ред.). Т. I. С. 399.

39 Изд. в Петербурге в 1908 г.

40 Вся статья состоит главным образом из ряда выдержек из документов XIII и XIV веков; среди этих выдержек и даются намеки, позволяющие угадывать мысль автора. При этом нечто осталось недосказанным, а потому и не вполне обоснованным. Так, например, неясно, почему «Иванка» новгородских грамот называется автором также и Ивоней. Затем в вопросе о владениях, данных «Иванкови», мы решительно не можем согласиться с уважаемым Г. С. Ш. Дело в том, что в грамотах (кстати, отметим, что на с. 17 интересного исследования Г. С. Ш. вкралась в ссылках 1 и 2 путаница, явившаяся, может быть, вследствие корректорского недосмотра: в 1 ссылке должно быть поставлено № 2, а во второй речь должна идти о грамоте № 1), на которые ссылается Г. С. Ш. и которые говорят об одном и том же пожаловании «Иванкови» земли Новгородской, так как обе писаны в одно время, читается об этом следующим образом. В первой грамоте (см.: СГГиД. Т. I. С. 1) стоит: «А се, княже, волости Новгородскые: Волок со всеми волостьми, Торжьк, Бежиц, городец Палиць, а то есми дали Иванкови; потом Мелечя». Если из приведенного места можно заключить, что Иванка получил Волок, Торжок и т. д., то вторая грамота (см.: Там же. С. 2) разъясняет, в чем дело. Там находим: «А се волости Новгородскые: Волок со всеми волостьми. А держати ти свой тивун на половине, а новгородец на половине во всей волости Волоцькой, а в Торожку, княже, держати тивун на своей части, а новородец на своей части. А городец (здесь пропущено Палиц; ср.: Там же. С. 3, 6 и т. д.), княже, дал Дмитрий с новгородци Иванку; а то ти, княже, не отъяти». Ясно, что Иванке дан был один «городец Палиц», притом не в потомственное владение (см.: Там же. С. 3); в грамоте, написанной в 1270 году, о дарении Иванку уже не упоминается; ср. и другие грамоты, помещенные дальше в том же томе.

41 Селифонтов Н. Н. Указ. соч. С. 19.

42 СГГиД. Т. I. С. 51, подпись на духовной 1371 года; ПСРЛ. Т. XI. С. 54: «А на Москви воеводу своего остави у отца своего Киприана митрополита всея Ру сию, и у жены своей, у великиа княгине Евдоке, и у сыновей своих, у Василья и у Юрья, Федора Андреевича»; СГГиД. Там же. С. 59: «Что вытягал боярин мой Федор Андреевич на обчем рете Тов и Медынь у смолян».

43 СГГиД. Т. I. С. 62.

44 ПСРЛ. Т. XXI. Ч. II. С. 403.

45 СГГиД. Т. II. С. 16.

46 См. ПСРЛ. Т. XI. С. 155: «И князь великий Василей Дмитреевич посла к ним в Новгород Федора Кошку, Андреева сына Кобылина и Ивана Уду и Селивана и подкрепиша мир по старине и черной бор даша великому князю на всех властех новгородских».

47 См.: Там же. С. 127: «Женил князь Михаил Александрович Тверский сына своего в Москве у Федора у Кошки, Андреева сына».

48 Его подписи нет уже на первой духовной великого князя Василия Дмитриевича, составленной в 1406 году, о его пострижении и монашеском имени (Федорит). См. указ. соч. Н. Н. Барсукова. Ч. I. С. 26 и 50–51.

49 См. СГГиД. Т. I. С. 72. Иван Федорович занимает среди бояр 6 место.

50 Там же. Т. II. С. 16.

51 См.: Там же. Т. I. С. 82 и 85.

52 См.: Там же. С. 82–83.

53 ПСРЛ. Т. V. С. 264 и сл. Рассказ помещен в Софийской первой летописи.

54 Барсуков Н. Н. Указ. соч. С. 30 и сл. и прим. 42, где указ. 117 стр. Архангелогородского летописца, изд. в Москве в 1781 году.

55 Мы лично склонны ему верить, хотя Никоновская летопись по русскому списку рассказывает все дело иначе (см.: ПСРЛ. Т. XII. С. 17: «…тогда познал Петр Констянтинович на князи Васильи Юрьевиче пояс злат… Тот бо пояс о свадьбе Дмитрия Ивановича подменил Василий тысятский».

56 Во время этих междоусобий были действительно случаи разграбления имущества у врагов и их сторонников, что видно, например, из договорной грамоты великого князя Василия II с дядей его князем Юрием Галицким, относящейся к 1428 году: «А что были меж нас в наше нелюбие войны и грабежи, или дани иманы, или где что взято и положенное, и тому погреб на обе стороне» (СГГиД. Т. I. С. 87). Затем в 1448 году князь Дмитрий Шемяка и князь Иван Можайский обязались перед великим князем Василием II возвратить, «что еси взяли казну князя великаго и матери его великие княгини, и его великие княгини и бояр его и Марьины Голтяевы».

57 См. указ. соч. Н. Н. Селифонтова. Ч. I. С. 284.

58 См.: ПСРЛ. Т. XII. С. 63: «Приходиша литва к Колузе, пан Судивой, пан Родивил Осикович, Андрюша Мостилов, Яков Ралович, Андрей Исакович, Николай Немирович, Захарьа Иванович Кошкин, а рати с ними 7000»; см. также: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. I. С. 1512, прим. 3: «Литовский воевода Захарий Иванович Кошкин был смоленский боярин. О фамилии смоленских Кошкиных см. архив Министерства иностранных дел, дела польские».

59 См. древнейшую Разрядную книгу официальной редакции. С. 10: «Князь Юрьи Патрикеевич приехал, а заехал бояр.». Положение служебных князей первоначально было выше боярского, что видно и из выражения «князья и бояре». Затем с наплывом в Москву массы княжья, с присоединением к Москве уделов измельчавших княжеских фамилий, князья не только обратились в рядовых бояр, но многие пополнили собой число уездных детей боярских.

60 Ср., например, Ключевского: «Столь же знатные Кошкины еще держатся кое-как на поверхности служилого потока» и «из простого московского боярства одни Кошкины с некоторым успехом держались среди этой высшей знати» (Боярская дума Древней Руси. С. 212 и 215).

61 Этот боярский род, следуя тогдашему обыкновению, часто сменял свою фамилию, причем имя деда, иногда прадеда заменяли наше фамильное обозначение.

62 См.: Древняя российская вивлиофика. Т. XX. С. 5. Пожалование отмечено 6988 годом; это падает на 1479–1480 годы. По словам В. О. Ключевского, сведения, сообщаемые списком чинов, помещенным в Древней вивлиофике в этом томе, не вполне исправны (см. его Боярскую думу Древней Руси. С. 220, прим.), в особенности запаздывают часто в хронологии.

63 В 1482 году в Новгороде наместником был еще князь Шуйский (см.: ПСРЛ. Т. XII. С. 213), но уже в 1485 году «великий князь боярину своему Иакову Захарьевичу велел пойти с новгородскою силою к Твери ратию» (там же. С. 217).

64 «В лето 6995… князь великий перевел из Великаго Новагорода во Володимер лучших гостей новогородских пятьдесят семей» (ПСРЛ. Т. XII. С. 219).

65 См.: ПСРЛ. Т. XII. С. 220; здесь рассказана вся история того переселения.

66 См.: Древняя российская вивлиофика. Т. XIV. С. 237: «Князь великий приказал с тобою (т. е. с Геннадием) того дела обыскивати наместникам Якову да Юрью Захарьевичам, и тыб с ними того дела обыскивал вместе, и которые дойдут по правилам твоим святительским духовные казни, и ты их духовно казни, а которыя дойдут градские казни, ино тех наместники великого князя казнят градскою казнею».

67 См. Древнейшую Разрядную книгу. С. 22; см. также: ПСРЛ. Т. XXI. Ч. II. С. 571: «В лето же 7004 году великий князь посла воевод своих: князя Даниила Васильевича и Якова Захарьевича к немецкому граду Выбору. Они же града не взяша, землю же пусту сотвориша».

68 См.: АИ (Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. – Ред.). Т. I. С. 110.

69 ПСРЛ. Т. XII. С. 252.

70 См.: Древняя российская вивлиофика. Т. XX. С. 12; выше Якова Захарьина стоят только князья Даниил Васильевич Щеня и Михаил Федорович Телятевский; на духовной князя Ивана III подписались 4 сановников: «князь Василий Данилович (Холмский, занимающий в списке бояр 7 место), князь Данила Васильевич (Щеня), да Яков Захарьевич, да Дмитрей Володимерович Овца» (см.: СГГиД. Т. I. C. 400).

71 См.: ПСРЛ. Т. XIII, первая половина. С. 9.

72 См.: Древняя российская вивлиофика. Там же. С. 15: «7019 году. умерли, боярин Яков Захарьевич». Что же касается именования Якова Захарьевича воеводой Коломенским (см.: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. VI. С. 1513, выдержки из актов, относящихся к истории Западной Европы), то оно не что иное, как титул, придававшийся нашим вельможам при сношении их с иноземцами.

73 См.: Древняя российская вивлиофика. Там же. С. 7 и 11.

74 Как мы видели из одного из примечаний, сделанных выше, Юрий Захарьевич был вместе со своим старшим братом наместником Новгородским в 1492 году. Не был ли он им и раньше?

75 ПСРЛ. Т. XII. С. 252; о местничестве с князем Даниилом см.: Древнейшая Разрядная книга. С. 27. Кроме войны с литовцами, Юрий Захарьевич участвовал в двух походах на Казань: в 1485 и 1499 годах, оба раза в должности второстепенного воеводы (см.: Там же. С. 14 и 24).

76 См.: ПСРЛ. Т. XIII. Ч. II. С. 453: «Иван Васильевич… выбрал себе невесту, дщерь окольничаго своего Романа Юрьевича». В списке высших чинов, помещенных в XX т. Древней российской вивлиофики, имя его не встречается. В Древнейшей Разрядной книге он упоминается в 1532 году как один из младших воевод на берегу (с. 87 и 89), а в 1537 году как второй воевода в Нижнем Новогороде (с. 102). О дне и годе его смерти см. указ. соч. Н. Н. Селифонтова. Т. II. С. 33 и сл.

77 См.: Древняя российская вивлиофика. Т. XX. С. 17 и 20; ПСРЛ. Т. XIII, Ч. I. С. 13: «В лето 7019 (т. е. в 1510) ноября отпустил князь великий Василей Иванович всеа Русии посольством в Литву Михаила Юрьевича сына Захарьевича», см. там же на с. 31–32 о посольствах в Казань М. Ю.; в 1520 году М. Ю. ведет переговоры с литовскими послами (см.: Карамзин Н. М. История государства российского. Т. VII. Прим. 206).

78 См.: СГГиД Т. I. С. 429 и 432; Древняя российская вивлиофика. Т. XIII. С. 15.

79 См.: ПСРЛ. Т. XIII. Ч. II. С. 409–419; мы главным образом останавливаемся на тех местах, где играет роль Михаил Юрьевич.

80 Известный любимец великого князя Василия III.

81 Особенно не верил он и сторонился от князя Юрия, пожалуй, потому что он, как старший, был опаснее своего брата Андрея.

82 В ПСРЛ, т. XIII, стоит 6; исправлено по Софийской второй летописи.

83 Зная расположение князя Василия III именно к этой среде служилых людей, не сомневаемся в искренности их чувств.

84 См.: ПСРЛ. Там же. С. 414; Глинский и Захарьин не названы, но по контексту их присутствие подразумевается.

85 См.: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. II.

86 Древняя российская вивлиофика. Т. XX. С. 29; из списка, помещенного там же на с. 27, видно, что М. Ю. в год смерти Василия III занимал в Боярской думе 8 место.

87 О братьях и сестрах Михаила Юрьевича, а также о детях его см. указ. соч. Н. Н. Селифонтова. Т. II. С. 32–40 и 54–58.

88 Мысль об историческом праве Романовых-Юрьевых-Захарьиных быть преемниками династии Калиты унаследована нами от С. М. Соловьева (см. его указ. соч. Т. II. С. 537).

89 См. указ. соч. Н. Н. Селифонтова. Там же. С. 33 и 58–70; Анна Романовна показана старшей; судя по тому, что в рассказе о св. Геннадии она не упоминается (см. об этом ниже в тексте), это совершенно правильно.

90 См. указ. соч. С. М. Соловьева. Там же. С. 40. Прим. 5; принимая во внимание, что Далмат Романович умер в октябре 1545 года (см. указ. соч. Н. Н. Селифонтова. Там же. С. 62), посещение святого относим к 1545–1547 годам; быть может, предсказание вызвано слухами о предстоящей женитьбе царя.

91 См.: ПСРЛ. Т. XXI. Ч. II. С. 629 (предсказание Дементия) и 584 (предвещение Галактиона). Это предвещение сделать было не так трудно: Казань клонилась к падению, Василий легко мог иметь сына, а имя Ивана подсказывалось памятью об Иване III.

92 Ср.: Соловьев С. М. Указ. соч. Там же. С. 334: «Не произнесет историк слова оправдания такому человеку; он может произнести только слово сожаления, если, вглядываясь внимательно в страшный образ, под мрачными чертами мучителя подмечает скорбные черты жертвы… своекорыстием, презрением общего блага, презрением жизни и чести ближнего сеяли Шуйские с товарищами – вырос Грозный». Если рассматривать Ивана IV независимо от его нравственных качеств, нельзя не признать в нем очень крупного государственного деятеля.

93 ПСРЛ. Т. XIII. Ч. II. С. 415; там же. Т. VI. С. 271.

94 Митрополит Макарий был инициатором составления Великих Четьи-миней, собранных его иждивением. Это был один из замечательнейших русских иерархов. Не знаем наверное, был ли близок Макарий Ивану. Но известно, что митрополит пользовался величайшим уважением царя. Макарий принадлежал к той части духовенства, которой идейный вождь приравнивал власть царя к Божией.

95 До Ивана IV титул царя употреблялся только во внешних сношениях нашими государями.

96 Думаем, что принятие титула имело в глазах царя Ивана именно этот двойной смысл. Рассказ о намерении Ивана жениться и одновременно венчаться на царство см. в ПСРЛ. Т. XIII. Ч. II. С. 450 и сл.

97 См.: Герберштейн С. Записки о московитских делах, изд. А. С. Суворина, 1908. С. 37 и 38; ср. с. 273 и 274 того же изд. (из соч. Павла Иовия). Заметим, что Герберштейн, а за ним и Иовий считают выбор невесты из многих приводимых на смотр молодых девушек давним обыкновением московских государей.

98 См. СГГиД. Т. II. С. 43–44.

99 См. указ. соч. С. М. Соловьева. Т. II. С. 40. Сказав о знатности и древности рода невесты и о близости к покойному великому князю Ивану III, к покойному же дяде Анастасии Романовны боярину Михаилу Юрьевичу, Соловьев замечает: «Быть может, и эти отношения не были без влияния на выбор; вторая жена Ивана была княжной, выезжей, Черкасской».

100 См.: ПСРЛ. Т. XIII, Ч. II. С. 453; там же: «И бысть радость велия о государьском браце»; подробности о свадьбе см.: Древняя российская вивлиофика. Т. XIII. С. 29–35; см. также поучение Макария. Там же. Т. XIV. С. 227–233.

101 РИБ (Русская историческая библиотека. – Ред.). Т. XIII. С. 11.

102 См. в указ. соч. С. М. Соловьева. Т. II. С. 41–45: «Нравственный переворот, долженствовавший произойти в результате брака шестнадцатилетнего юноши».

103 См.: Селифонтов Н. Н. Указ. соч. Т. II. С. 69; ср. Степенную книгу. Т. II. С. 269.

104 ПСРЛ. Т. XIII. Ч. II. С. 483–484; речи царя и царицы подверглись риторической обработке во вкусе времени, но сцена схвачена живо.

105 См.: Сказания князя Курбского. С. 38. Приняв во внимание, что Даниил Романович отправлен был царем в Москву из Казани по завоевании этого города (не позже 3 октября; см.: ПСРЛ. Т. XIII. Ч. II. С. 515), а приговор идти к Москве состоялся 11 октября (см.: Там же. С. 516), неясно, о каких шурьях говорит Курбский; у царицы было тогда в живых только два брата.

106 См.: ПСРЛ. Т. XIII. Ч. II. С. 517–523. Отметим, что великая княгиня Елена не ездила в Троицкий монастырь, куда Василий ездил крестить своего сына (см.: ПСРЛ. Т. XXI. Ч. II. С. 608).

107 Рассказ о происшествиях, связанных с присягой царевичу Дмитрию, см. в ПСРЛ. Т. XIII. Ч. II. С. 523–526 и 529–532.

108 См.: ПСРЛ. Там же. С. 524: «Селиверст… владеяши всем со своими советниками. И оттоле бысть вражда меж бояр и Селиверстом и его советники».

109 О причине смерти царевича свидетельства расходятся. Никоновская летопись говорит глухо: «Не стало царевича Димитрия во объезде в Кириловском, назад едучи к Москве» (см.: ПСРЛ. Там же. Ч. I. С. 230). Степенная книга говорит о болезни Димитрия (см. т. II. С. 268–269 «Божиими же судьбами царевич Дмитрий на пути том болезновати начати и в той болезни отъиде к Богу»). Голландский писатель И. Масса (русск. пер. с. 13 (имеется в виду кн. История Московских смут. – Ред.) рассказывает, что царевич погиб, упав из рук матери в озеро. Наконец, дьяк Иван Тимофеев, писатель вообще достойный доверия, хотя и не современник Анастасии, повествует, что малютка Дмитрий был обронен уснувшей кормилицей в воду и утонул (см.: РИБ. Т. XIII. С. 282). Впрочем, трудно поверить этому рассказу. Грозный, наверное, увидел бы в этой катастрофе злой умысел своих врагов и распространился бы о ней в переписке с Курбским.

110 См. указ. соч. Н. Н. Селифонтова. Т. II. С. 69.

111 См.: ПСРЛ. Т. XIII. Ч. I. 237 и 238 и прим. По верному замечанию С. Ф. Платонова (см. его Очерки. С. 123), «хотя… князья… называли царицу «своей сестрою», тем не менее с очень ясной брезгливостью относились к ее нетитулованному роду». Любопытно сравнить в данном случае указание на сравнительную незнатность Анастасии дьяка Тимофеева. Проникнутый аристократическими тенденциями (о нем см. ст. «Дьяк Иван Тимофеев и его Временник», помещенную в Журнале Министерства народного просвещения, 1908, март), дьяк пишет (см.: РИБ. Т. XIII. С. 279–280): «Свенечницу же своему царствия высоту не от страна призва, ниже благородием стройну, себе потребова, но своея его земли дому изобрел, от синклитска роду избра дщерь»; далее идут похвалы добродетелям и красоте Анастасии.

112 См.: Сказания князя Курбского. С. 191 и 216 (письмо Грозного Курбскому).

113 См.: ПСРЛ. Т. XIII. Ч. II. С. 321 (известие о болезни царицы) и 328 (о смерти ее).

114 См.: Сказания князя Курбского. С. 224 (второе письмо Грозного: «Только бы у меня не отняли юницы моея…»).

115 ПСРЛ. Там же. С. 328.

116 Ключевский В. О. Боярская дума Древней Руси. С. 331.

117 Платонов С. Ф. Очерки. Собственно опричнине посвящены с. 131–150; о взглядах на политику Грозного см. Очерки passim.

118 Вспомним сказку о Горшене, где царь выставлен борющимся с худым разумом бояр, и песню о Никите Романовиче, приведенную в этой книге ниже.

119 Древняя российская вивлиофика. Т. XIII. С. 31: «А перед великим князем ходил окольничей Данило Романовичь Юрьев»; там же. Т. XX. С. 35: «7056 (1547–1548) году. окольничие Данило Романович Юрьев».

120 См.: Там же. Т. XX. С. 35–36: «7057 году сказано, бояре. дворецкий Данило Романович Юрьев». Из т. XIII, с. 41, видно, что дворецким Данило Романович стал в 1548 году; там же на с. 47: «7074 (1565–1566) году. Умерли, бояре: дворецкий Данило Романович Юрьев»; ср. указ. соч. Н. Н. Селифонтова (т. II. С. 60–63), где годом кончины принимается 1564.

121 См. указ. соч. Н. Н. Селифонтова. Там же. С. 60–62.

122 См.: Сказания князя Курбского. С. 78 и 79. Далее читаем: «Тогда царева жена умре: они же реша, аки бы очаровали ее оные мужи (здесь разумеются Сильвестр и Адашев); подобно чему сами искусны и во что веруют, сие на святых мужей и добрых возлагают».

123 См. указ. соч. Н. Н. Селифонтова. Там же. С. 59, 75–76, где указан год, месяц и день кончины; в этот именно день было нашествие хана Дивлет-Гирея, запалившего Москву со всех сторон; во время страшного пожара масса жителей погибла от пламени, дыма и давки (ср. указ. соч. Н. М. Карамзина. Т. IX. С. 107).

124 См.: Древняя российская вивлиофика. Т. XIII. С. 34; см. там же на с. 38, где сказано, что на свадьбе у царского брата Никита Романович исполнял те же обязанности.

125 См. указ. соч. Н. Н. Селифонтова. Там же. С. 63 и 78–80. Из разных соображений, приведенных там, явствует, что патриарх Филарет, старший сын Н. Р., родился от второго брака.

126 См.: Древняя российская вивлиофика. Т. XX. С. 43, 45 и 47.

127 См. Древнейшую Разрядную книгу. С. 204, 205, 212, 215 и др.; речь идет о походах 1559 и 1574–1575 годов; см. также Древнюю российскую вивлиофику. С. 436, 451 и 457.

128 Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. II. С. 261.

129 См.: Древняя российская вивлиофика. Т. XIII. С. 361, 368, 422, 423, 443; Т. XIV. С. 325 и 350. Отметим, что в 1570 году он ставил горожок на Нещерде (см.: Там же. Т. XIII. С. 416).

130 См.: Древняя российская вивлиофика. Т. XIII. С. 293, 435; Т. XIV. С. 350.

131 См.: Там же. Т. XX. С. 55 и прим.; см. также АМГ (Акты московского государства. – Ред.). Т. I. С. 39. № 26.

132 См. указ. соч. С. М. Соловьева. Там же. С. 366. Здесь говорится о 1574 годе, как времени назначения Р. Юрьева, но из АМГ. Т. I. С. 18. № 15 видно, что назначение состоялось не позже 1572 года.

133 Материалы по обороне южной окраины Московского государства в указанное время, а также данные для истории и быта ее населения см. в АМГ. Т. I; Писцовых книгах, изд. А. В. Калачевым; Десятнях XVI века, помещенных в 8 книге «Описания документов и бумаг, хранящихся в московском архиве Министерства юстиции». Ср.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 84–97 et passim.

134 См.: АМГ. Т. I. С. 1. № 1. Из документа видно, что сторожевая служба на южной окраине существовала и до назначения Воротынского. О деятельности Воротынского см.: Там же. № 1 – 14.

135 См.: Там же. № 15, 16, 18, 19, 21, 23, 24, 28, 29 и 31. Нижеследующие в тексте сведения находятся в этих документах.

136 Четь равняется V десятины; но т. к. считали «четь в поле, а в дву потомуж», то при исчислении окладов 50 четей приравнивались к 75 десятинам.

137 Песни, собранные П. В. Рыбниковым; ср. Сборник Кирши Данилова.

138 Для этого надо было бы произвести ряд детальных изысканий, требующих известного времени; в настоящее время это отвлекло бы нас очень далеко от главной темы и могло бы помешать ее изучению и исследованию. Надеемся при случае вернуться к поставленному нами вопросу.

139 См.: Карнович Е. П. Замечательные богатства частных лиц в России. С. 62.

140 СГГиД. Т. I. С. 203–204 и 330.

141 См.: Там же. С 150.

142 Быть может, многие из владений Никиты Романовича на юге Московского государства пожалованы ему за службу по охране юга.

143 Дополнения к АИ. Т. II. С. 195.

144 Сборник в память 300-летия нижегородского подвига. С. 441.

145 См. указ. соч. С. М. Соловьева. Там же. С. 394; ср.: Там же. С. 298.

146 См.: РИБ. Т. XIII. С. 2, 1216, 1276.

147 Там же. С. 1276, прим.

148 См.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 188.

149 См.: Летопись о мятежах многих. С. 5

150 См.: АМГ. Т. I. № 31. С. 59: «И 94 (т. е. 7094 или 1586) году марта в 1 день боярин Никита Романович Юрьев сей росписи слушал и приговорил».

151 См.: Древняя российская вивлиофика. Т. XX. С. 61: «7093 (т. е. 1584–1585) году, умерли… бояре: Никита Романович Юрьев». Но в помяннике Новоспасского монастыря сказано: «Лета 7094, апреля в 23 день (т. е. в 1586) преставился раб Божий болярин Никита Романович Юрьев-Захарьевич, во иноцех Нифонт, схимник». (Селифонтов Н. Н. Указ. соч. Т. II. С. 63 и 64); сопоставляя это известие с вышеприведенным документом АМГ, предпочитаем его.

152 Евдокия Александровна Юрьева скончалась 4 апреля 1581 (см. указ. соч. Н. Н. Селифонтова. Там же. С. 64). Сведения о детях ее и Никиты Романовича см.: Там же. С. 77–94.

153 Если допустить, что второй брак Никиты Романовича имел место в 1555 году, о чем см. выше, то Федор Никитич не мог родиться раньше 1556 года.

154 Отзыв Тимофеева о происхождении Бориса см. в РИБ. Т. XIII. С. 330 и 338. О соблюдении Борисом Никитичей говорит Авраамий Палицын (см.: Там же. С. 478); «о завещательном союзе дружбы» упоминает близкий к Романовым князь И. М. Катырев-Ростовский, зять Федора Никитича (см.: Там же. С. 567); укажем, что грамота о возведении Филарета на патриаршество (см.: Доп. к АИ. Т. II. № 76. С. 194 и сл.) сообщает, что Борис «исперва любовно присоединясь» к детям Никиты Романовича «и клятву страшну тем сотвори, яко братию и царствию помагателя имети»; о первоначальных отношениях Романовых и Годунова см.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 181 и 182.

155 См.: Платонов С. Ф. Указ. соч. С. 191–193.

156 См.: Древняя российская вивлиофика. Т. XIV. С. 484: в 1586 году в феврале, на приеме литовского посла, Федор Никитич сидел в Кривом столе выше окольничьих; Там же. С. 443: в ноябре этого же года он назначен был быть рындой у большого копья; там же. Т. XX. С. 62: «7095 году… сказано: боярин Федор Никитич Юрьев».

157 См.: Древняя российская вивлиофика. Т. XX. С. 62–63: «7095 году. сказано. крайчий Александро Никитичь Юрьев».

158 Из них Лев Никитич умер в 1595 году, а Никита Никитич – в 1598, стольником (см.: Селифонтов Н. Н. Указ. соч. Т. II. С. 84 и 88).

159 См. указ. соч. И. Массы. С. 51 и 52. Масса, пробывший долгое время в России, находился, по-видимому, в сношениях с людьми, державшими сторону Романовых и сообщавшими ему о них сведения, свидетельствующие в их пользу.

160 См.: Селифонтов Н. Н. Указ. соч. Т. II. С. 77–94; Шереметевы, как мы знаем, и ранее были в родстве с Романовыми, имея общего предка – Федора Кошку.

161 См. указ. соч. И. Массы. С. 51.

162 См.: АИ. Т. II. С. 65.

163 См.: Селифонтов Н. Н. Указ. соч. Т. II. С. 95–96. Старшего сына Федора Никитича звали Борисом, быть может, в честь Бориса Годунова.

164 Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. III. М., 1908. С. 61–65 et passim.

165 См.: Платонов С. Ф. Очерки. Т. I. Мы имели случай дважды излагать воззрения Платонова на происхождение Смуты, с которыми мы вполне согласны: в статье Смута начала XVII века и ее московские отражения (сб. Москва в ее прошлом и настоящем) и в кратком очерке Смута XVI–XVII века в Московском государстве и Нижний Новгород (сб. в память 300-летия новогородского подвига; изд. нижегородской архивной комиссией); отрывком из этого очерка мы и воспользовались в настоящем издании.

166 См.: Там же. Т. II, passim. Заметим, что и самозванчество XVIII века, пугачевщина, разыгралось прежде всего там, где социальные нестроения были острее.

167 РИБ. Т. XIII. С. 484; ср. с. 482–483.

168 См.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 212–213, 217, 220–221.

169 См.: Там же. С. 217–223. Ср. указ. соч. И. Массы. С. 56 и 59; на с. 62 названный иностранец приводит любопытнейший рассказ о том, будто Федор Никитич, вернувшись после избрания царя «Милая! Радуйся и будь счастлива, Борис Федорович – царь всея Руси», а она в испуге отвечала: «Стыдись! Зачем ты отнял корону и скипетр у нашего рода и передал их предателям нашего любезного отечества!». Она очень бранила своего мужа и горько плакала. Рассердившись на это, он в порыве гнева ударил ее по щеке, а прежде и худого слова не говорил ей».

170 О молениях народа говорится во многих сказаниях, посвященных Смуте, причем они приписываются стараниям «ласкателей» Бориса. См. также: ААЭ (Акты археографической экспедиции. – Ред.). Т. II. № 7.

171 См.: ААЭ. Там же. С. 33.

172 См.: Там же. № 6 и 7, т. е. Соборное определение и грамота утвержденная об избрании царем Бориса Федоровича Годунова. Дальнейшее изложение основывается целиком на этих документах. Особенно характерны слова, якобы сказанные Грозным: «Какова мне Богом дарованная дщерь Ирина, таков мне и ты Борис в нашей милости как еси сын».

173 Заметки к Латухинской Степенной книге. СПб., 1902. С. 71. Прим. 2. С. Ф. Платонов указал, что лишь не вполне разъясненная смерть Димитрия и, главное, его канонизация, сопровождаемая пояснением, что Бог прославил св. младенца, «заколенного от раба своего», заставила считать Годунова виновником углицкого дела. Но Промысел Божий неисповедим, и людские толкования его могут быть ошибочными.

174 Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. II. С. 694–695.

175 Официозное присхождение Нового летописца выяснено в книге С. Ф. Платонова Древнерусские повести и сказания о Смутном времени XVII века как исторический источник. См. с. 259 и сл.

176 О Бартеневе см.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 231. Отметим, что он был из детей боярских и даже вотчинников в Московском уезде. У Романовых, очевидно, среди «рабов» были и бывшие государевы служилые люди по отечеству. Такие примеры не редкость в древнерусской жизни.

177 Повествование Нового летописца см. в ПСРЛ. Т. XV. Ч. I. С. 52–54.

178 См.: АИ. Т. II. № 38. С. 34–52. К этому же делу относится и № 54 этого тома (С. 64–66).

179 См.: Там же. Т. II. № 38. С. 36.

180 См.: Там же. С. 40.

181 Там же. С. 45.

182 Письма Константина Николаевича Бестужева-Рюмина о Смутном времени. СПб., 1898. С. 29.

183 См.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 329 и сл. Нам представляется, что Бельский пострадал несколько позже, чем Романовы, и, пожалуй, независимо от их дела, обвиненный в преступлении, аналогичном тому, в котором обвинялся и Федор Никитич с брати-ею. Что Бельский подвергся опале и наказанию не в одно время с Никитичами, а немного позднее, видно из слов Филарета, сказанных им в ссылке Богдану Воейкову про «государевых бояр»: «Не станет де их с дело ни с которое, нет де у них разумного; один де у них разумен, Богдан Бельский, к посолским и и ко всяким делем добре досуж» (АИ. Т. II. С. 51). Из этих слов можно заключить также о некотором сочувствии Филарета Никитича Бельскому, не более. Из рассказанного Платоновым про поведение Бельского в Цареве-Борисове ясно, что царь Борис имел основание покарать любимца Грозного, своего прежнего приятеля. Если вспомнить дерзкие замыслы Бельского стать царем, по смерти Федора Ивановича, и неспокойное поведение южной окраины, то удивимся не тому, что бывший «оружничий» попал в опалу, а как его могли послать на службу в такое удобное для поднятия бунта место. С. Ф. Платонов, судя по некоторым выражениям на 229 с. его «Очерков», готов как будто допустить, что Борис мстил своим соперникам и соискателям короны. Мы этого не думаем. Но что Борис боялся и подозревал их, это совершенно верно.

184 См. указ. соч. С. Ф. Платонова. С. 230–235; одновременно с Романовыми опала постигла и Шереметевых (См.: Барсуков А. П. Род Шереметевых. Т. II. С 60–61).

185 Разрядка в очерках.

186 Что самозванец был русским человеком, прочно установлено благодаря изысканиям проф. Бодуэна де Куртэнэ и С. Л. Пташицкого; о том, что самозванец был подготовлен в Москве против Бориса, см.: Пирлинг П. Из Смутного времени. С. 35 (опасения Лжедмитрия, что в случае смерти Бориса на престол возведут другого, если он, самозванец, не вступит к тому времени в пределы Руси).

187 См.: РИБ. Т. XIII. С. 71; в крестоцеловальной записи Василия Шуйского читаем: «Учинилися есми на отчине прародителей наших, на Российском государстве, царем и великим князем, его же дарова Бог прародителю нашему Рюрику, иже от Римскаго кесаря, и потом многими леты и до прародителя нашего великаго князя Александра Ярославича Невскаго на сем Российском государстве быша прародители мои, и посем в Суздалской уезд разделишася, не отнятием и не от неволи, по родству, яко же обыкли болшая братия на болшая места седети (курсив наш; действительно было время, когда Суздаль был выше Москвы).

188 См.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 218; Жолкевский С. Записки гетмана Жолкевского о Московской войне. С. 9—10.

189 Признавая бесспорным факт подготовки самозванца русскими боярами в целях борьбы с Годуновым, очень соблазнительно остановиться на Романовых как на виновниках этого дела. Мы прежде держались аналогичного мнения (см.: Смута начала XVII века и ее московские отражения. С. 69–70), но пересмотр данных по этому вопросу заставил нас сильно поколебаться в прежнем воззрении на него.

190 См.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 233.

191 См.: ААЭ. Т. II. № 29. С. 78, грамота патриарха Иова в 1605 году. Что «воровство» Отрепьева, за которое ему грозила смертная казнь, не стоит в связи с делом Романовых, видно из такого расчета: в 1601 году Романовых постигла опала; в этом же или в следующем году Гришка очутился за рубежом, до этого времени он успел побывать во многих монастырях, стать иеродиаконом Чудова монастыря и попасть во двор к патриарху; на все это надо положить 2–3 года, если не более. Отметим, кстати, рассказ, правда, очень баснословного повествования, о Смуте, а именно, «Сказания о царстве царя Федора Ивановича»: «А боярина князь Василья Ивановича Шуйскаго одарил велики дарами и многие вотчины ему подаде, понеже бо ему знаем добре, как он растрига был в Чюдове монастыре во диаконах и часто пребывал во дворе у него, боярина, и он его велми жаловал». Помещенный (см.: РИБ. Т. III. С. 812–813) среди баснословий и выдумок всякого рода, этот рассказ сам по себе может почесться правдоподобным и соблазнить на толкование, невыгодное для Шуйских. Укажем, что все «Сказание» необыкновенно благоволит к Шуйскому, так что в тенденциозности его в этом направлении заподозрить нельзя.

192 Притом не выяснено, Отрепьев он или другое лицо (см.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 234). Мы лично склоняемся к мнению С. М. Соловьева, Платонова и П. Пирлинга о тождестве Отрепьева и самозванца, но, подобно автору Очерков, не можем счесть этого мнения совершенно неопровержимым.

193 См.: РИБ. Т. XIII. С. 1294; за приведенными в тексте словами следуют: «…и сего ради все благородныя и великославные от заточения и ис темниц изводит и со всяцеми почестьми в древнее достоинство в царствующий град Москву возвращает всех тех, которых царь Борис Федорович многозавистныя злобы ради изгна и заточи, понеже наследию своему о царствовании упраздняшеся и сего ради всех, иже бышя искрении царска крови родове, аки доброцветущия ветви, сих немилостивно искореняше».

194 Романовы были двоюродными братьями с материнской стороны царя Федора, единокровного брата царевича Дмитрия.

195 См.: АИ. Т. II. С. 39. Прежде всего заметим, что другой пристав в подобном же случае говорил лишь о том, что «царских дел» у него «писати некому» (см.: Там же. С. 51); надо принять к сведению еще и то, что в памяти к тому самому Ивану Некрасову, который употребил выражение «тайныя государевыя дела», таких слов нет (см.: Там же. С. 35; на данную «память» и отписывался

Иван Некрасов), а стоит там следующее: «И что с ним Василей начнет разговаривать, и Ивану о том отписати государю царю»; поэтому, кажется нам, нельзя придавать очень большого значения подобной, многообещающей по первому впечатлению фразе.

196 См.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 231.

197 См. указ. соч. И. Массы. С. 62.

198 См.: АИ. Т. II. С. 35 и мн. др. См. также Приложение к наст. работе.

199 См.: АИ. Там же. С. 51–52; 64–66 (о Филарете); С. 36–37, а также Приложение к наст. работе (о Марии Шестовой); не сомневаемся, что подобный надзор существовал и относительно Ксении Ивановны (иноки Марфы) Романовой; но сведений об этом не имеем.

200 Пример суверия того времени находим в том же «Деле о ссылке Романовых» (см.: АИ. Т. II. С. 46). Один из приставов к Романовым – Маматов доносит Годунову о том, что его, т. е. Маматова, холопы разбежались из его поместья, а явившийся к нему холоп Тимошка Семенов приехал без запасов. За это Маматов велел его «бить батоги… и вынял у него кость, и он… в роспросе сказал: то де змеины рожка. А взял на Москве у мужика у ходячего, а имени де ему не ведаю; а сказал мне. добро де к нутряной болезни».

201 Судя по приказаниям Бориса о допросе всех, кто вступит в переговоры с Романовыми, и о выспрашивании самих сосланных, дело не было им вполне выяснено.

202 О ссылке Романовых и их родственников с некоторыми подробностями о ней см. главным образом: Новый летописец (ПСРЛ. Т. XIV. Ч. I. С. 53 и 54); всюду, где в изложении настоящей главы называется Новый летописец, разумеются эти страницы. Хронограф редакции 1617 года неправильно думает, что Михаил Федорович разделял ссылку с отцом.

203 См.: РИБ. Т. XIII. С. 1285 и 1294.

204 Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. XI. Прим. 155. О Михаиле Никитиче есть работа г. Л. Богдановича, в Правительственном вестнике за 1909 год и Приложении к Новому времени за 1910 год. Думаем, что в предании кое-что верно; например, если действительно начались сношения ныробцев с заключенными, то пристав, следуя наказу, должен был послать их к Москве. Там их могли подвергнуть пытке.

205 См.: АИ. Т. II. С. 35.

206 См.: Там же. С. 39–40, и Приложение к настоящей книге; надо заметить, что в Москве затем решили вызвать в Москву Маматова, а оставить при Романовых Некрасова; об этом были посланы грамоты (см.: Там же. С. 40); но гонец опоздал, и Некрасов явился в Москву.

207 См.: АИ. Там же. С. 40–42.

208 Василий Никитич находился под надзором Некрасова около 6 месяцев; за это время на корм ему было истрачено более 9 % рублей – сумма, по тогдашней ценности денег достаточная, чтобы прокормить человека вполне сытно; конечно, для людей высшего круга, к которому принадлежали Никитичи, стол был прост и однообразен.

209 Некрасов доносил уже об этом царю, но умолчал, что и раньше вез Василия Никитича скованным.

210 См.: А. И. Там же. С. 35 и 42.

211 См.: Там же. С. 42. Вероятнее всего, что Иван Никитич страдал хроническим артритом.

212 См.: Там же. С. 43.

213 См.: Там же. С. 43–46; см. также Приложение к настоящей книге; в указанных местах помещен ряд отписок и грамот относительно Ивана Никитича и князя Черкасского; многие из них любопытны своими частностями; так, в отписке воеводе нижегородскому Нелединскому приказано давать в случае надобности деньги «на корм» Ивану Никитичу и князю Черкасскому, поэтому Нелединский доносит, что пристав денег не просит, что деньги у него есть и проч.

214 Думаем так на основе хронологических сопоставлений и слов в одной грамоте: «Писал еси к нам, что Василия Романова не стало, а брат его Иван болен же» (АИ. Там же. С. 43, грамота Маматову; за этими словами следует приказ о переводе Ивана Никитича в Уфу). Заметим, что, по рассказу Нового летописца, Н. Н. Романов и князь Черкасский были посланы на житье в Клины «с Ваской Хлоповым».

215 Кроме трех Никитичей, погибло в ссылке еще несколько их родственников.

216 АИ. Там же. С. 50–52.

217 См.: Там же. С. 64–66. Это документ, помещенный в Актах под № 54, по справедливому замечанию издателя, принадлежит к «Делу о ссылке Романовых».

218 Изложение событий Смуты см. в «Очерках» С. Ф. Платонова; см. также: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. II; Костомаров Н. И. Смутное время Московского государства; Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. III; Забелин И. Е. Минин и Пожарский; и т. д.

219 См.: РИБ. Т. XIII. С. 1294.

220 Характерно, что ни Новый летописец, ни грамота об избрании царя Михаила не упоминают о времени возведения Филарета в сан митрополита.

221 РИБ. Там же. С. 812–813; сразу же за приведенной в тексте статьей читаем о пожаловании всяких почестей и богатств Романовым.

222 См. указ. соч. С. Ф. Платонова. С. 289–291.

223 Об участии, например, Ивана Никитича в перевороте 17 мая см.: Там же. С. 289.

224 См. указ. соч. С. Ф. Платонова. С. 293.

225 Биографию Гермогена см. в издании: Люди Смутного времени. СПб., 1905.

226 См.: РИБ. Там же. С. 1013.

227 ПСРЛ. Т XIV. Ч. I. С. 83.

228 См. указ. соч. С. Ф. Платонова. С. 394.

229 РИБ. Там же. С. 1013–1014. О том, что Филарет силой был взят из Ростова, у Палицына говорится так: «Сего убо митрополита Филарета, исторгше силою, яко от пазуху матерню, от церкви Божии».

230 См.: Там же. С. 1014. «Они же блюдуще того крепкими стражами, и никакое же ни словеси, ни помавания дерзнути тому дающе».

231 ААЭ. Т. II. Издатели неудачно поместили эту грамоту среди документов, относящихся к 1611 году.

232 Гермоген впоследствии не только согласился поставить Филарета во главе великого посольства, но даже предлагал его сына на престол. В свою очередь, Филарет выказывал полное уважение к Гермогену и во время посольства спрашивал у него указаний по важным вопросам.

233 См. указ. соч. С. Ф. Платонова. С. 396.

234 Героизма, конечно, нельзя требовать от людей. Но в данном положении его необходимо было проявить. Так представляется нам. И Филарет был способен на это, однако неприязнь к Шуйскому, вероятно, не давала Филарету нужного подъема духа.

235 См. указ. соч. С. Ф. Платонова. С. 396 и прим. 160.

236 Припомним, что и сам Филарет издавна отличался большой любознательностью. Ключевский в своем «Курсе» приводит рассказ Горсея, что боярин Федор Никитич непременно хотел выучиться по-латыни.

237 См. указ. соч. С. Жолкевского. Приложение № 20. С. 48.

238 См. указ соч. С. Ф. Платонова. С. 404. На этой и предыдущих страницах помещен превосходный анализ договора. Этим анализом мы пользуемся в тексте. Отметим, что вопрос о казачестве в договоре поставлен сейчас же за статьей о холопах-невольниках.

239 С. Ф. Платонов (там же. С. 416) полагает, что «Филарет был захвачен московскими войсками на пути к королю». Возможно, что это так и было. Нельзя не отметить, однако, что Филарет, по-видимому, ехал в стан к Сигизмунду не без больших колебаний и промедления. Быть может, не желая возвращаться в Москву при Шуйском, он выжидал время его падения.

240 См. указ соч. С. Ф. Платонова. С. 420–423.

241 См.: РИБ. Там же. С. 1185–1186; там же и о желании Гермогена восстановить Шуйского на престоле.

242 См. указ. соч. С. Жолкевского. С. 74–75.

243 Предпочтение Гермогеном кандидатуры Михаил Федоровича уже само по себе говорит против предполагавшегося одно время происхождения патриарха из рода Голицыных.

244 См. указ соч. С. Ф. Платонова. С. 430–433 и 437.

245 Голицын, по-видимому, мечтавший одно время о короне, понял опасность положения и примкнул к партии, желавшей возведения на престол Владислава. А митрополит Филарет искренне не хотел видеть своего сына на престоле в это опасное время.

246 Договор от 17 августа напечатан в СГГиД. Т. II. С. 391–399; ср.: Жолкевский С. Там же. С. 75–76.

247 См.: Жолкевский С. Там же. С. 86–87.

248 См.: Голиков И. И. Деяния Петра Великого, изд. 2-е. Т. XII. С. 293. Голиков исчисляет всех бывших с послами в 1144 человека, считая и их самих.

249 См.: СГГиД. Т. II. С. 406–438; указанные «статьи» приведены на с. 417–419.

250 См.: Там же. С. 421 и сл.

251 Статейный список «великого посольства», к сожалению, не дошел до нас в подлиннике. Мы принуждены поэтому пользоваться им в изложении Голикова. См. его «Деяния Петра Великого». Т. XII. С. 300 и далее.

252 См.: Там же. С. 303–312.

253 См.: Там же. С. 312.

254 См. указ. соч. С. Ф. Платонова. С. 439.

255 См.: РИБ. Т. XIII. С. 1190–1191. Палицын, по своему обыкновению, пришет очень уклончиво, так как его поведение не может служить ему к чести, поэтому он не называет уехавших; отъезд второстепенных членов посольства состоялся еще до того, как были получены грамоты из Москвы от бояр. Палицын при этом сказался больным и не приехал к Филарету (см. указ. соч. И. И. Голикова. Там же. С. 366–367).

256 См. указ. соч. И. И. Голикова. Там же. С. 361–368. Там же в примечании список лиц, сохранивших верность родине и оставшихся с великими послами.

257 См.: Там же. С. 395 и 397.

258 См.: Там же. С. 393.

259 О ней и времени ее написания см.: Платонов С. Ф. Древнерусские повести и сказания о Смутном времени XVII века как исторический источник. С. 86–102.

260 Текст Новой повести, из которой ниже приводятся отрывки, напечатан в РИБ. Т. XIII. С. 187–218.

261 См.: РИБ. Там же. С. 196. Автор повести не знает, насколько искренне поддались королю уехавшие из-под Смоленска послы.

262 Там же. С. 198–199.

263 См.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 441.

264 Их благородная твердость давно засвидетельствована историками и к нашей теме не относится.

265 См. указ. соч. И. И. Голикова. С. 328–330; спор на съезде 23 октября 1610 года.

266 О совещениях с митрополитом Филаретом и и речах последенго см. в указ. соч. И. И. Голикова, passim.

267 См. указ. соч. И. И. Голикова. С. 395.

268 О переговорах относительно впуска в Смоленск поляков и о последних временах посольства см. в указ. соч. Голикова, passim; о плене послов там же. С. 423–424.

269 Может быть, боярский сан, хотя и пожалованный вором, имел тут значение.

270 Грамоту Гермогена см.: СГГиД. Т. II. C. 567. В прежнее время в науке держался взгляд, повторяющийся еще и теперь по инерции, что троицким грамотам 1611 года мы обязаны Нижегородским ополчением. Но после исследований И. Е. Забелина (см. его Минин и Пожарский) и С. Ф. Платонова (Очерки) ясно, что движение началось раньше троицких грамот и не приняло программы, в них находившейся.

271 См. указ. соч. И. И. Голикова. С. 383.

272 См.: ААЭ. Т. II. С. 253; см. также: Маркевич А. И. Избрание на царство Михаила Федоровича Романова. Журнал Министерства народного просвещения, сентябрь, 1891. С. 182.

273 См.: ААЭ. Т. II. С. 256.

274 См.: Журнал Министерства народного просвещения, сентябрь, 1891. С. 18.

275 ПСРЛ. Т. XIV. Ч. I. С. 121 и 119.

276 СГГиД. Там же. № 281 и 282. С. 593–599; см. особенно с. 597; во второй грамоте говорится только о том, что Карл-Филипп обещал приехать в Новгород и стать там царем, приняв православие; для обсуждения этого акта и должны были сослаться между собой сибирские города, прислать свои мнения в Москву.

277 См.: ААЭ. Там же. № 210. С. 269–270. Во время переговоров с новогородскими послами князь Пожарский сказал: «Мы все единомышлено у милосердаго в Троицы славимаго Бога нашего милости просим и хотим, чтобы нам всем людем Росийскаго государства в соединенье быти; и обратити б на Московское государство государя царя и великаго князя, государьского сына, толко б был в православной крестьянской вере греческаго закона, а не в иной которой, которая вера с нашею православною верою не состоится. А как королевич придет в Новгород и будет в нашей православной вере греческаго закона, и мы тотчас от всего Росийскаго государства с радостию выбрав честных людей, которые тому великому делу будут годны, дадим им полный наказ о государственных и земских о добрых делех говорити и становити, как государством быти в соединеньи. А в Свею нам послов послать никак не мочно, потому: ведомо вам самим, что к Полскому Жигомонту королю какие люди в послах посланы, боярин князь Василий Голицын с товарищи? А ныне держат в вязеньи, как полоняников, и со всякие нужи и безчестья, будучи в чужой земле, погибают… А видя нам то, что учинилось с литовской стороны, в Свию нам послов не посылывати и государя на государство не нашея православныя веры греческаго закона не хотеть». Добавим, что в ответ на эту речь новгородские посланцы, в свою очередь, заявили о своей преданности православию и готовности погибнуть за него.

278 См. об этом: Дополнение к АИ. Т. I. № 166. С. 294. Там же указание и на время написания документа, где говорится о созыве выборных.

279 ПСРЛ. Т. XIV. Ч. I. С. 128.

280 См.: Журнал Министерства народного просвещения, январь, 1906. С. 108. См. также отд. издание.

281 В донесениях и расспросных речах шведы везде употребляют слово «боярин», когда надо сказать «дворянин» или «сын боярский».

282 См.: Сборник Новгородского общества любителей древности. 1911. 5 вып. С. 19.

283 Этими посланными от короля и королевича людьми были Адам Жолкевский и упомянутые в тексте князь Даниил Мезецкий (бывший великий посол) и дьяк Иван Грамотин, один из членов Тушинского правительства. Оба они состояли потом на службе у Михаила Федоровича.

284 Hirschberg А. Polska a Moskwa, we Lwowie, 1901. С. 363. Донесение писано латинскими буквами, но по-русски; мы предпочли дать русскую транскрипцию.

285 Тем более что сам Философов указывает, как обошлись с боярами, которые «на Москве сидели» с поляками.

286 См.: Сборник Новгородского общества любителей древности. Там же.

287 См.: СГГиД. Т. I. С. 613; ср.: Сборник Новгородского общества любителей древности. С. 17–18.

288 См.: Сборник Новгородского общества любителей древности. С. 17. О казаках Дубровский рассказывает следующее: «Когда русские взяли Кремль. казаки хотели силой ворваться туда, чтобы посмотртеь, что там можно найти, но военачальники и бояре не позволяли им этого и требовали от них, чтобы они представили список старых казаков, отделив крестьян и приставшие к ним беспорядочные отряды; тогда их признают за казаков, и они будут награждены. Так и сделали. Лучших и старых казаков было насчитано 11 000»; им раздали оружие и деньги. «Но другим беспорядочным отрядам, в которых было несколько тысяч, не дали никаких денег, а позволили им построиться и жить в Москве, или других городах, не платя два года никаких налогов и долгов… они… остаются в Москве и будут стоить себе дома в окруженной каменной стеной части». О щедром награждении казаков ср.: Hirschberg А. Указ. соч. С. 364 (показание Философова).

289 См. хотя бы: ПСРЛ. Т. XIV. Ч. I. С. 128. Там читаем, что во время приступа Сигизмунда к Волоку «промыслу же бывше от атаманов: от Нелюба Маркова да от Ивана Епанчина»; о том, что казаки своевольничали в Москве и враждовали «с начальниками» и с детьми боярскими, см.: Там же. С. 128.

290 РИБ. Т. I. С. 513–514.

291 О фильтрации казачества см. в одном из предыдущих примечаний, где приведено показание Дубровского об этом факте. Здесь можно припомнить, что мы уже бегло указали на невыгодные для казаков постановления 30 июня 1611 года. В них мы, между прочим, читаем: «А которые атаманы и казаки служат старо, а ныне похотят верстаться. и служить с городы… поверстать смотря по их отечеству и по службе» (Карамзин Н. М. Указ. соч. Т. XII. С. 793; курсив наш); слова «по отечеству» указывают, по нашему мнению, на то, что среди вольного казачества были и дети боярские; некоторые наши наблюдения, подтверждающие это, надеемся опубликовать в свое время.

292 См. указ. соч. С. Ф. Платонова. С. 528–533 и прим. к ним; Маркевич А. И. Избрание на царство Михаила Федоровича Романова; Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. III. С. 74–80 и проч.

293 См.: СГГиД. Там же. С. 640–643. Во имена этих городов (в алфавитном порядке; в грамоте подписи представителей городов идут без системы): Алексин, Арзамас, Брянск, Бежецкий Верх, Белгород, Владимир, Вологда, Вязьма, Вятка, Зарайск, Вязьма, Казань, Калуга, Кашин, Козельск, Коломна, Козьмодемьянск, Курск, Ливны, Малый Ярославец, Мещовск, Мценск, Нижний Новгород, Новосиль, Одоев, Оскол, Осташков, Перемышль, Романов, Ростов, Рыльск, Рязань, Серпейск, Серпухов, Солова, Тверь, Торжок, Тула, Устюжна Железнопольская, Царевосанчурск, Чебоксары, Чернь, Шацк, Ярославль. К этому надо прибавить, что за некоторые города подписались местные духовные «власти».

294 См.: Там же. С. 598; подписи собирались значительно позднее (см.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 529), но не позже 1-й половины 1614 года, т. к. 17 июня этого года двое из подписавших грамоту, а именно, Никита Пушкин и романовец Фока Дуров, были взяты шведами в плен во время неудачного похода князя Трубецкого.

295 См. указ. соч. С. Ф. Платонова. С. 529 и 533; см. также прим. 250.

296 «Некто дворянска чина Галича города предложи на том соборе выпись о родстве цареви…» (Сборник Новгородского общества любителей древности. С. 499). Впервые это известие было обнародовано И. Е. Забелиным в числе приложений к книге Минин и Пожарский.

297 Точнее было бы сказать до Белгорода (см.: СГГиД. С. 642).

298 См.: Платонов С. Ф. Очерки. С. 529.

299 Это число установил С. Ф. Платонов.

300 См. указ. соч. С. Ф. Плантонова. С. 529.

301 Так, «мещенин Иван Стрешнев выборнова дворянина Савы Мясоедова и во всех выборных соловлян людей места руку приложил», а «мещенин Купай Огарков» подписался даже за представителей двух городов: Черни и Новосиля (СГГиД. С. 641–642).

302 Мы имеем случаи упоминания о казаках в подписях представителей Рыльска, Ливен и Белгорода. В первом случае «пушкарь Ивашка Родивонов в посадских людей, и в казаков и в стрелцов, в пушкарей и затинщиков места руку приложил», во втором «выборной Егорьевской поп Гаврила, и в детей боярских и в козаков места руку приложил». Если вдуматься в эти случаи, мы поймем, что здесь речь идет не о группе «атаманы и козаки», а о городовых казаках и атаманах, из которых первые были почти во всех, а вторые во многих украинных городах, а Ливны, Рыльск и Белгород к таким именно городам и относятся. К тому же грамота подписывалась тогда, когда группа атаманов казаков, неудобная в общежитии, была под тем или иным предлогом распылена и удалена из Москвы.

303 См. указ. соч. С. Ф. Платонова. С. 534.

304 См.: СГГиД. Т. I. С. 612; РИБ. Т. XIII. С. 1233–1236. Отметим, что и грамота, и Палицын говорят о многих днях совещания собора, а первая говорит о том, что на соборе решено было не хотеть никого из иноземцев и Маринкина сына; стало быть, о них шла речь; в Хронографе 1617 года этих упоминаний вовсе нет, и избрание представлено результатом единодушного порыва (см.: РИБ. Там же. С. 419).

305 РИБ. Там же. С. 618. Отметим, что Катырев был на избирательном собре (см.: СГГиД. Т. I. С. 638).

306 ПСРЛ. Т. XIV. Ч. I. С. 129. Летопись о многих мятежах, позднейший извод Нового летописца, добавляет: «Мнозии же от вельмож, желающи царем быти, подкупахуся, многим дающи и обещающи многие дары». Неизвестно, кто именно здесь подразумевается, вряд ли Пожарский, т. к. к нему Новый летописец относится с нескрываемым сочувствием.

307 См.: ПСРЛ. Т. V. С. 62–63.

308 Сборник Новгородского общества любителей древности. С. 18; ср.: Там же. С. 22, из расспросных речей двух русских купцов, которые 10 февраля 1613 года показали среди прочего, что «бояре со другим земскими чинами… все на бывшем у них собрании решили, что они будут просить великаго князя из чужого государьства, и королевскаго рода и т. к. его княжеская милость герцог Карл-Филипп сюда позже прибудет. то они поэтому признают его»).

309 См.: ААЭ. Т. II. № 180. С. 308.

310 См. указ. соч. С. Ф. Платонова. С. 532.

311 О Трубецком упоминается, как мы уже показали выше, в расспросных речах Чепчугова, Пушкина и Дурова; см. также: Костомаров Н. И. Смутное время. Т. III. С. 306, со ссылкой на слова А. Ф. Бычкова, который прочел известие о кандидатуре Трубецкого в приписке к одной рукописи, бывшей в его руках.

312 См.: Забелин. И. Е. Минин и Пожарский. С. 152–154. Там же подробно рассказана история о подкупах князем Пожарским во время избирательного перида. Но, во-первых, и сам Сумин, сказавший, что Пожарский «воцарялся на Москве» и истратил на это 20 000 рублей, отрекся от своих слов, и ясно, что он и не смог бы их подтвердить. Во-вторых, сумма чрезмерно велика; в-третьих, весь характер Пожарского этому противоречит. И. Е. Забелиным собрано очень много данных о Пожарском и его честной службе отечеству и во время Смуты, и при царе Михаиле.

313 См.: Там же. С. 299.

314 См.: Сборник Новгородского общества любителей древности. V. С. 27, речи Калитина.

315 См.: Там же. С. 21.

316 См.: Там же. С. 30–31. Отметим, что и Никита Пушкин, и Фока Дуров дали свои подписи под избирательной грамотой, рисующей дело иначе. Поэтому к словам их следует относиться с осторожностью. Они были свидетелями и участниками избрания, но легко относились к истине. Притом они, по-видимому, были дружественны к Трубецкому (см.: Там же. С. 32). Несомненно, казаки шумели и на соборе, и на московских площадях, но несомненно и то, что кандидатура Михаила Федоровича встречала известное сочувствие и в высших слоях общества, это видно и из показаний Чепчугова с товарищами по плену.

317 Дальнейшее изложение следует главным образом за «Очерками» С. Ф. Платонова. С. 532–533.

318 См.: РИБ. Т. XIII. С. 1237: «Егда убо писаньми о избрании его царском утверждающеся и, койждо чин себе написавше, снесоша же во общее свидетельтсво и не обретеся ни в единем словесе разньствия, но, яко во едино собравшеся, написаша».

319 См. указ. соч. А. И. Маркевича. С. 403.

320 Здесь разумеется событие, рассказанное Палицыным так (см.: РИБ. Т. XIII. С. 1236). Сперва состоялось предварительное избрание Михаила Федоровича на соборе. «Потом же посылают на лобное место Рязанскаго архиепископа Федорита да Троицкаго келаря старца Авраама да Ново-Спасскаго монастыря архимарита Иосифа, да боярина Василия Петровича Морозова». Они посланы были к толпившемуся на Красной площади всему народу и «воинству», «и дивно тогда сотворися. Несведущим, народом, чесо ради собрани, и еще прежде вопрошения во всем народе, яко от единех уст вси возопишя: «Михаил Федорович да будет царь и государь Московскому государству и всея Рускиа державы».

321 См. указ. соч. В. О. Ключевского. Ч. III. С. 78–80.

322 См. указ. соч. С. Ф. Платонова. С. 532; см. его же «Московское правительство при первых Романовых». С. 15.

323 О нем повествуют, следуя Страленбергу, гг. Барсуков (Род Шереметевых. II), и В. Н. Латкин (Земские соборы), оба берут из его рассказа то, что сответствует их взглядам. Но после изысканий А. И. Маркевича (см. его указ. соч.) и С. Ф. Платонова (см. его «Московское правительство при первых Романовых») его рассказ приходится оставить в стороне. Не зная поэтому ничего достоверного об участии Ф. Шереметева в избрании Михаила Федоровича, не придаем особенного значения и его полумифическому письму к князю В. В. Голицыну. Из этого письма пользуется особенной известностью фраза: «Выберем Мишу Романова. Он еще молод и разумом еще не дошел, и нам будет поваден». Покойный Н. И. Костомаров, слышавший эту фразу в изустной передаче от известного романиста и исследователя П. Н Мельникова (Печерского), обнародовал ее в неправдоподобной и не вполне пристойной форме (см. его «Смутное время». С. 294).

324 См.: Сборник Новгородского общества любителей древности. С. 26–27. О вышепоименованных боярах говорится как о сторонниках князя Михаила, затем называется князь Федор Мстиславский – его противник. Но известно, что Мстиславского не было на избирательном соборе до 21 февраля.

325 См.: Там же. С 30.

326 А. И. Маркевич (см. его указ. соч.) думает, что только московские книжники «хорошо знали о родстве М. Ф. Романова с последним царем Рюриковичем» и что «брак царя Ивана Васильевича и Анастасии Романовны происходил 65 лет назад». Но царица Анастасия, прожившая в браке с царем 13 % лет, умерла всего за 52–53 года до выбора Михаила Федоровича и была очень популярна; народ очень хорошо знал и любил царского шурина и дядю царя Федора – Никиту Романовича; любимы были народом и двоюродные братья царя – Никитичи; поэтому далеко не одни книжники знали хорошо отношения Романовых к угасшей династии и придавали этим родственным связям огромное значение.

327 Ведь в Тушине был и Трубецкой. Он был всегда ближе к казакам, был их постоянным начальником, и, однако, казаки о нем не подумали.

328 Тогда совершеннолетие считалось в 15 лет.

329 Это указывает и сам А. И. Маркевич (см. его указ. соч. С. 199); уже после выбора Михаила Федоровича носились слухи о сношениях Ивана Никитича с польским королем (см. Сборник Новгородского общества любителей древности. С. 23). Отметим здесь дальнейшую судьбу Ивана Никитича. Он был в большой чести у своего царственного племянника, участвовал в целом ряде придворных церемоний и государевых служб. Скончался в 1640 году. Из его детей пережил отца лишь любимый народом за ласковость и доброту боярин и дворецкий Никита Иванович, двоюродный брат царя Алексея Михайловича. С его смертью (1654) прекратилась боярская линия дома Романовых. (см. указ. соч. Н. Н. Селифонтова. Т. II. С. 81, 87 и 100).

330 О радости присягавших см. хотя бы: Дворцовые разряды. Т. I. Ст. 1045–1046: «Марта, государь, в 1 день, слыша они (дворяне… и всякие служилые и Переяславля Рязанскаго посадские люди, и уездные) про твое царское величество, тебе великому государю царю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа Русии крест целовали все единомысленно радостными душами. и за твое царское здоровье Бога молили, пели молебны со звоном по всем церквам»; там же. С. 1047–1048: «Марта в 14 день писали. из Боровска: протопоп и весь освященный собор и воеводы Федор Бутурлин, и дворяне, и дети боярские и всяких чинов люди с Любимом Радищевым, что они, от мала до велика, слыша про твое царское здоровье, обрадовались сердечною радостию и, о крестном целованье не ожидаясь указу, марта в в 5 день тебе государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу всеа Русии крест целовали, и посадских и уездных всяких людей к кресту привели»; сохранились и другие документы такого же содержания; нет причин сомневаться в искренней радости русских людей того времени при мысли о прекращении безгосударного времени; ср.: Маркевич А. И. Указ. соч. С. 195 и прим. Крестоцеловальная запись напечатана среди прочего в СГГиД. Т. III. № 5. С. 14–15. Там читаем (присяга дается на имя царя, царицы (будущей) и «их царских детей», «которых им государям Бог даст»): «Иного государя из иных государств, литовского и польского короля и королевичев и царевичев из иных земель и из русских родов и Маринки и сына ея на Московское государство не хотети и государьства не подыскивати. Также мне, кто не станет государю царю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа Русии служить и прямить, и мне с ними битися, что с неприятелями своими до смерти».

331 Дворцовые разряды. Т. I. С. 17–18; РИБ. Т. XIII. С. 1238. В наказе послам (СГГиД. Т. III. С. 16) перечень составлен несколько иначе; там читаем: «Федориту архиепископу Рязанскому и Муромскому, да архимандриту Чудовскому, Троицы Сергиева монастыря келарю Авраамию, Спаса Новаго монастыря архимандриту, Симона монастыря архимандриту, Благовещенскому протопопу, Архангельскому протопопу и собора ключарю, Николы Зарайского протопопу, да боярам Федору Ивановичу Шереметеву, да князю Володимеру Ивановичу Бехтеярову-Ростовскому, да окольничему Федору Васильевичу Головину, и стольникам, и стряпчим, и приказным людям, и жильцам, и выборным людям из городов по спискам, а списки даны боярам». Из великих послов Ф. И. Шереметев и Ф. В. Головин принадлежали к романовскому кругу. Происходя от одного с царем Михаилом родоначальника, Ф. И. Шереметев был мужем двоюродной сестры народного избранника, а Ф. В. Головин был или двоюродным дедом, или четвероюродным дядей (т. к. Михаил Федорович был внуком или княжны Евдокии Александровны Горбатой (дочери Анастасии Петровны Головиной), или Варвары Ивановны Головиной.

332 СГГиД. Т. III. № 7. С. 15–22. Наказ великому посольству.

333 Новоселки указаны у Палицына (см.: РИБ. Т. XIII. С. 1239). Там же читаем: «Из града же приидоша к ним градодержатели со множеством народа». Однако послы доносили в Москву Земскому собору лишь об обсылке с воеводами и другими именитыми костромичами (см.: Дворцовые разряды. Т. I. С. 53: «И мы, господа, сослався с воеводы…»).

334 См.: ПСРЛ. Т. XIV. Ч. I. С. 126; РИБ. Т. XIII. С. 1319; СГГиД. Т. I. С. 615 и мн. др.

335 Об этом есть рассказ в житии св. Макария. Ср.: Любомиров П. М. Легенда о старце Давиде Хвостове // Журнал Министерства народного просвещения, декабрь, 1911. С. 322–355; автором названной статьи очень обстоятельно разобраны и оценены по достоинству малодоказательные утверждения о тождестве Казанского митрополита Ефрема (в миру Хвостова) со строителем монастыря Св. Макария Унженского гг. Беляева, Скворцова, Л. А. Б-вича.

336 См.: СГГиД. Т. III. № 50. С. 214–215. Покойный Н. И. Костомаров в статье Иван Сусанин заподозрил истинность его подвига. Его доводы были блестяще опровергнуты С. М. Соловьевым. Обычно видят в шайке, замучившей Сусанина, отряд польских казаков. Но это мог быть и польский или литовский отряд. Ведь поляки знали, кого «примеривали» на царство.

337 РИБ. Т. XIII. С. 1239.

338 См.: СГГиД. Т. I. С. 619. Здесь и далее, излагая речи послов царя Михаила Федоровича и инокини Марфы Ивановны, следуем почти исключительно сообщению избирательной грамоты (С. 619–630). Этот источник очень риторичен, но сущность переговоров, думается нам, в нем сохранена. По крайней мере мотивы, выставленные избранным государем и его матерью, а равно и великими послами, вполне соответствуют обстоятельствам. См. также «Дворцовые разряды». Т. I. С. 52–66 (грамота, которую послали Федоров и Шереметев Земскому собору с согласия Михаила Федоровича). Весьма вероятно, что эта грамота легла в основание рассказа избирательной. Пользуемся избирательной, т. к. самая риторика – риторика XVII века и очень характерна для него. Притом в избирательной грамоте речи царя, его матери, Шереметева отличаются от речей Федорита тоном и способом изложения мысли.

339 Дворцовые разряды. С. 56–60. Грамота послов в Москву сообщает некоторые любопытные подробности: инокиня Марфа, заявив, что русские люди «измалодушествовались», вспоминает участь прежних государей и претендентов на престол: Бориса, его семьи, Гришки Отрепьева, Шуйского; Шереметев говорит, что «царя Шуйскаго Василия выбрали немногие люди» и что после междоусобий били ему челом, чтобы он «государство оставил». Кроме того, Шереметев заявил, что русские люди «понаказались» выпавшими на их долю невзгодами.

340 Эти и другие аргументы архиепископа Федорита можно сопоставить с речами, говорившимися царю Борису. Да и вся грамота носит следы предшествующего ей документа, аналогичного по значению; но и обстановка была иная, и отказы от власти звучали во втором случае, несомненно, гораздо искреннее. Борис желал власти и привык ней. Романовы в 1613 году, несомненно, страшились согласиться на народные просьбы. Мы теперь знаем, что положение царя Михаила Федоровича было гораздо благоприятнее, чем положение Бориса Годунова, т. к. Смута уже кончилась. Но в 1613 году было очень и очень много тревожных, грозных симптомов; да и плен митрополита Филарета очень тревожил любящие сердца близких ему людей. Недаром гетман Жолкевский со свойственной ему проницательностью удалил Филарета. О бедствиях отца государева в плену речь пойдет в последней главе настоящего труда.

341 У Палицына (см.: РИБ. Т. XIII. С. 1241) находим такую подробность: Федорит взял на свои руки образ Пресвятой Богородицы, а келарь Троице-Сергева монастыря – иконы московских чудотворцев.

342 Конечно, были и недовольные избранием (см. хотя бы указ. соч. А. И. Маркевича. С. 195–196, прим.), но таких было ничтожнейшее меньшинство.

343 Дворцовые разряды. Т. I. С. 65. Палицын так рассказывает об этом (см.: РИБ. Там же. С. 1242): «Возложися на государя пречестный и животворящий крест, и жезл царский приими в руку свою и сяди на стуле царьском и наречен бысть Богом избранный благоверный великий государь, царь и великий князь Михаил Федорович всея Русии самодержец, в церкви Пресвятыя Живоначальныя Троицы в Ипацком монастыре в лето 7121 марта в 14. И совершивши святую леторгию и молебны о царском его многолетном здравии, нося в руку своею царский жезл, почитаем от всего царского сингклита и от всего воинства и от множества народа всех чинов».

344 См.: Платонов С. Ф. Московское правительство при первых Романовых, passim. Резюме см. на с. 56.

345 См. его же «Очерки». С. 610. Прим. 253.

346 См.: СГГиД. Т. III. № 7. С. 22–31, грамота Сигизмунду; см.: Там же. № 8. С. 31–38, список русских пленных, томившихся в Польше.

347 См.: Там же. № 9. С. 38. Перевод письма Струся.

348 См.: Там же. № 14. С. 55–65. Грамота короля Сигизмунда.

349 ПСРЛ. Т. XIV. Ч. I. С. 131. Здесь целью посылки Аладьина, посланного «боярами», выставляется извещение поляков о выборе Михаила Федоровича.

350 Дворцовые разряды. Т. I. С. 65.

351 Сведения о том, как организовалось правление в первые месяцы правления Михаила Федоровича, см. также у С. Ф. Платонова в статье «Московское правительство при первых Романовых». С. 27–30; Отписки собора см.: Дворцовые разряды. № 12. 13, 20 и мн. др.; см. «отписки» бояр там же. № 24, 30, 31 и мн. др. Отписки бояр очень часты с 11 апреля 1613 года. Но бояре во главе со Мстиславским действуют в Москве уже раньше (см. там же. № 4).

352 См.: Дворцовые разряды. Т. I. № 13, 48 и др.

353 См.: Там же. № 52 (1613 год, 28 апреля), № 54 (29 апреля) и др.

354 См.: Там же. № 12 (с. 1083 и прим.; после 26 марта); № 65 (конец апреля); С. Ф. Платонов относит этот документ к марту (см. его «Московское правительство при первых Романовых». С. 29. Прим. 2).

355 См.: Там же. № 4. Эта отписка адресована не Земскому собору, как принято думать, а освященному собору и «господам боярам».

356 См.: Там же. № 52.

357 См.: Там же. С. 1120.

358 Из Ярославля царь отправился 16 апреля в Ростов, прибыл туда 17-го, а в дальнейший путь рассчитывал выступить 19 апреля.

359 См.: Дворцовые разряды. Т. I. С. 68–88; СГГиД. Т. III. № 11 и 12. С. 46–55.

360 См.: Там же. С. 1151 и 1154, 1179 и 1180.

361 См.: Там же. С. 1099–1100 (царская грамота из Ярославля, от 8 апреля): «Которые казаки и атаманы приехали к нам со властьми и боярами нашими… безпрестани нам бьют челом и докучают о своих и конских кормах». Царь требовал, чтобы собор «учинил приговор», «чем… атаманов и казаков… жаловать».

362 См.: Там же. С. 1162: «И апреля в 26 день»; когда приехал мирополит Казанский Ефрем к царю, неизвестно; во всяком случае, не позднее 26 апреля.

363 См.: Там же. С. 1162–1165.

364 См.: Там же. С. 1165–1166. Интересен факт посылки такой депутации.

365 См.: Там же. С. 1169–1176.

366 См.: Там же. С. 1193–1194 (отписка Земского собора царю).

367 См.: Там же. № 62–63.

368 Там же. С. 1194.

369 Там же. № 66 (С. 1212).

370 Подробного описания встречи в официальных документах не сохранилось. Краткое в Дворцовых разрядах (Там же. С. 89–90) неточно. В нем указан апрель месяц.

371 СГГиД. Т. III. С. 87. Ср.: Дворцовые разряды. Там же. С. 96–98; все-таки было несколько попыток местничества, очень любопытных. Государь все их прекращал приказанием быть без мест.

372 См.: Дворцовые разряды. Там же. С. 98: «Сказывал думное дворянство Козме Миничю»; таким образом, «Куземка Минин обратился в Кузму Минича»; писаться с «вичем» имели право только высокопоставленные лица: думные люди, стольники, московские дворяне, именитые люди Строгоновы и т. д.

373 Здесь и далее мы пользуемся чином царского венчания, напечатанным в СГГиД. Т. III. С. 70–87.

374 Так назывались тогда царские регалии.

375 Поучение, как и весь «чин», заимствованы из «чина» венчания царя Федора Ивановича.

376 РИБ. Т. XIII. С. 1318–1320.

377 Надо помнить, что в те времена не было различия между государственной и личной царской казной.

378 О правительстве и соборе в первые времена после Смуты (1613–1619), о мерах, ими принятых, см. особенно: Платонов С. Ф. К истории московских земских соборов и Московское правительство при первых Романовых; Латкин В. Н. Земские соборы Древней Руси; Забелин И. Е. Минин и Пожарский.

379 О первых годах царствования Михаила собрано много материалов в «Истории России с древнейших времен». С. М. Соловьева; см. также: Иловайский Д. И. История России. Т. IV. Вып. 2-й: Эпоха Михаила Федоровича Романова. О Заруцком см. Дворцовые разряды. Т. I. ряд актов в приложении; СГГиД. Т. III; Новый летописец.

380 См.: СГГиД. Т. III. № 23. С. 104.

381 ПСРЛ. Т. XIV. С. 134.

382 См.: Там же. С. 133–136; РИБ. Т. XIII. С. 1394–1396.

383 Молодой русский ученый А. И. Заозерский в очерке «К характеристике московской дипломатии XVII века» сделал недавно (напечатано в сб. С. Ф. Платонову – ученики, друзья и почитатели, СПб., 1911. С. 335–355) удачную попытку показать, что нового внесла Смута в историю российской дипломатии.

384 См.: РИБ. Там же. Временник дьяка Ивана Тимофеева, passim.

385 См.: ПСРЛ. Т. XIV. Ч. I. С. 132.

386 См.: Историю России с древнейших времен С. М. Соловьева. С. 1120 и др.

387 О польских отношениях богатый материал собран у С. М. Соловьева (см. его «Историю России с древнейших времен». Т. IX. Гл. 1 и 2); см. также: СГГиД. Т. III (несколько документов); ПСРЛ. Т. XIV. Ч. I, passim.

388 СГГиД. Там же. С. 116.

389 См.: ПСРЛ. Т. XIV. Ч. I. С. 136–138.

390 Т. е. по 1 сентября 1619 (или 7120) года. О Земском соборе см.: СГГиД. Там же. № 40. С. 169–177; здесь же и роспись осадных воевод и число защитников Москвы в разных пунктах.

391 РИБ. Там же. С. 1256–1257.

392 ПСРЛ. Там же. С. 148.

393 Лисовский умер внезапно во время похода на Русь (ПСРЛ. Там же. С. 140).

394 Голицын умер по дороге в Русскую землю.

395 См.: Дворцовые разряды. Там же. С. 387–388; известие помещено между известиями о событиях 5-12 марта.

396 См.: Там же. С. 392–393.

397 См.: Там же. С. 393.

398 Там же. С. 393 и сл.; Бутурлин бил челом на Пожарского, Морозов – на Трубецкого и т. д.

399 См.: Там же. С. 393–396. Во всех трех встречах первое место занимали вожди подмосковных ополчений.

400 ПСРЛ. Там же. С. 149.

401 См.: Дворцовые разряды. Там же. С. 405 и сл.

402 См.: Там же. С. 403 и др. Чин наречения и поставления см. в СГГиД. Там же. № 45. С. 187–201.

Примечания

1

Большинство актов из этого дела, хранящегося в Московском главном архиве Министерства иностранных дел, было напечатано под № 38 в II томе Актов исторических, собранных и изданных Археографической комиссией. Опубликовывая ныне пропущенные в названном издании акты, приносим глубокую благодарность С. А. Белокурову, оказавшему нам с особенной любезностью свое авторитетное содействие при приготовлении этих документов к печати.

Content

Платон Григорьевич Васенко
Бояре Романовы и воцарение Михаила Федоровича

Глава первая Предки царицы Анастасии – верные слуги и помощники московских князей, собирателей Руси

Глава вторая Царица Анастасия Романовна и царь Иван Васильевич Грозный

Глава третья Царский шурин и ближний боярин Никита Романович Юрьев

Глава четвертая Никитичи и опала на них при царе Борисе Годунове

Глава пятая Митрополит Ростовский и Ярославский Филарет во время Смуты 1605–1610 годов

Глава шестая Земский собор 1613 года и избрание Михаила Федоровича на царский престол

Глава седьмая Прошение царя Михаила Федоровича на царство

Глава восьмая Венчание на царство первого царя из дома Романовых

Глава девятая Первые годы царствования Михаила Федоровича и возвращение из плена государева отца

Заключение

Приложение Акты, относящиеся к делу о ссылке Романовых в 1601 году

I. Царская грамота в Чебоксары Ждану Зиновьеву

II. Царская грамота Пелымскому воеводе князю Василию Григорьевичу Долгорукову

III. Царская грамота стрелецкому голове Смирному-Маматову

IV. Царская грамота Нижегородскому воеводе Юрию Ивановичу Нелединскому

V. Царская грамота Нижегородскому воеводе Юрию Ивановичу Нелединскому

VI. Отписка Казанского воеводы князя Ивана Голицына

VII. Отписка Нижегородского воеводы Юрия Нелединского

VIII. Отписка Нижегородского воеводы Юрия Нелединского

Примечания

Примечания