Алексей Дельнов

Китайская империя. От Сына Неба до Мао Цзэдуна

© Дельнов А. А., 2013

© ООО «Издательство Алгоритм», 2013

* * *

Жизнь человека между Небом и Землей мимолетна, как полет мухи-однодневки, но каждый из людей страшится уйти из этого мира, не оставив о себе памяти. Почему так? Да потому, что они хотят оставить после себя нечто нетленное. А нетленное – это только иметь свое имя занесенным на бамбук и шелк. Ибо тогда люди, пришедшие после них, могут развернуть исписанные свитки, встретиться в своем воображении с мудрецами древних времен и, не покидая своего дома, обозреть жизнь тысячи поколений. Встретив пример, достойный подражания, они постараются стать лучше, а встретив образчик низости, постараются узнать, нет ли и в них того же. Вот из чего проистекает великая польза истории.

Лю Чжицзи. VIII в.

Часть I. Доимперский Китай

Истоки Поднебесной

Если рассматривать историю Китая в аспекте территориальном, начинать надо с синантропов. Эти ископаемые гоминиды, сородичи питекантропов, жили здесь более 200 тысяч лет назад. Впервые их останки обнаружили на рубеже 1920-х – 1930-х гг. в пещере под Пекином, потом их находили в других регионах Поднебесной. «Синантроп» и значит – «китайский человек». Но был ли он уже китайцем – трудно сказать. С одной стороны, исследования показали, что он явно имел характерные монголоидные черты современных своих земляков. Но не менее весомо предположение, что синантроп был тупиковой ветвью эволюции. Кто-то оказался сильнее – болезни ли, зверье или неизвестно откуда заявившиеся двуногие конкуренты, не удостоившие археологов своими останками. А может быть, синантропы ушли неизвестно куда, и на своих путях перемешались с кем-то – так что изменились до неузнаваемости. Конечно же, подобные соображения могут показаться очень спорными людям патриотически настроенным – предпочитающим вести свою родословную и родословную своего народа если уж не от конкретных отпрысков Адама с Евой, то хотя бы от местной человекообразной обезьяны, склонной к национально специфическому способу прямохождения. Но что поделаешь – все современные народы, не исключая и обитателей кромешных джунглей Амазонки – безнадежные метисы. Возьмем великороссов – в нас, может быть, не меньше от финнов, чем от славян (это если еще не скрести в поисках татарина или кого-то другого).

Китайский народ весьма многолик. Причем истоки этого разнообразия, скорее всего, даже не лежат в пределах одной только монголоидной расы. Но не будем измерять черепа: куда важнее то, что культурные отголоски долетали до первокитайцев, обитавших в среднем течении Хуанхэ, аж с Ближнего Востока. Не говоря уже о степях Евразии, сопках Маньчжурии, тунгусской тайге, Иране и Индии.

На берегах Хуанхэ, на Северо-Китайской равнине, еще точнее – на Лессовом плато обнаружены и неплохо исследованы две сменившие друг друга (вернее, наложившиеся одна на другую) археологические культуры.

Первая – Яншао, «культура крашеной керамики», возраст которой – до 6 тыс. лет. Ее творцы не знали гончарного круга, но их горшки и прочая посуда отличаются несомненной гармоничностью форм и характерной китайской приплюснутостью, красивыми и смелыми орнаментальными узорами, а также процарапанными по сырой глине изображениями всякой реальной фауны и фантастических существ. Температура обжига доходила до 1500°С – это очень немало, хороший задел для грядущей металлургии. Хотя пока яншанцы обходились орудиями из мастерски обработанных камней, а для дел потоньше – из кости.

Самым грозным оружием был лук. Жили люди в полуземлянках с очагами посредине, выращивали на заботливо ухоженных полях просо (чумизу), разводили свиней и собак. Кстати, чтобы внести ясность по последнему пункту: есть основания полагать, что уже эти протокитайцы держали разные породы собак и четко различали, какая из них – друг и помощник человека, а какая годится на мясо – для чего усиленно откармливалась зерном. Свинина же – это фирменный национальный вкусовой ингредиент, характерный и для современной китайской кухни. Другие окрестные неолитические сообщества, вплоть до Ближнего Востока, предпочитали коров и овец (кстати, китайцы на протяжении всей своей истории почти напрочь не признавали молока и молочных продуктов, и только в ХХ веке пристрастились к мороженому).

Налицо начало разделения труда: некоторые землянки – это гончарные мастерские. Базовой ячейкой была большая семья, руководимая главой – патриархом, под чьей властью пребывали все его домочадцы: жена (жены), дети, жены сыновей, внуки, его братья и незамужние сестры и т. д. и т. п. – вплоть до нашедших у него пристанище безродных аутсайдеров.

В каждом поселке имелось строение, выделявшееся вместительностью: очевидно, это общинный культовый центр, не исключено, что одновременно – и жилище вождя, являвшегося по совместительству верховным жрецом. Сходство изображений на посуде, найденной в различных селениях, говорит о религиозном единстве их обитателей: ведь и орнамент, и фигурки в те далекие времена обязательно несли в себе магическое содержание.

Бронзовый ритуальный сосуд в форме коровьих сосков (3–2 тысячелетие до н. э., культура Луншань)

Жившие здесь позднее (вплоть до начала 2-го тыс. до н. э.) представители культуры Луншань обитали примерно в таких же полуземлянках, что и предшественники. Но знали уже гончарный круг, а кое-где обнаружены и первые металлические изделия. Главное же – имели тесные связи с внешним миром: на полях заколосилась ближневосточная пшеница (рис появится еще не скоро, и придет он с юга), побрели на пастбища явно позаимствованные у кого-то козы, овцы и коровы. Особенно интересны свидетельства существования практики гадания на костях: это один из основополагающих источников китайской духовной культуры, из него впоследствии родится знаменитая и загадочная книга «Ицзин» («Книга перемен»).

С появлением бронзы дела пошли быстрее. Не всегда, правда, в гуманном направлении. Некоторые поселки – те, что побольше, обзавелись высокими круговыми стенами, в глине которых при раскопках находят наконечники стрел. Случаются и находки пострашнее – останки сваленных в кучу обезглавленных трупов (возможно, это свидетельство зарождения еще одной традиции – в ранних китайских царствах, а потом и в империях, вплоть до цинской, воин получал награду, предъявив как свидетельство своей доблести хотя бы одну вражескую голову).

Планировка поселков говорит о наличии кланов, в которые объединялись родственные «большие семьи». Кланы будут являться важной структурной единицей китайского общества на протяжении всей его истории. Появились новые орудия труда, обильнее стали урожаи – а значит, появляется избыточный продукт, позволяющий избавить от каждодневных забот о хлебе насущном вождя, тех, кто помогает ему в управлении и на войне, жрецов, общеполезных специалистов (в первую очередь кузнецов). «Процесс пошел» – а как пошел, первым осмыслил Фридрих Энгельс в своем труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства», а потом множество других исследователей (которые из схожих посылок зачастую делают прямо противоположные выводы. Очень рекомендую работы известного историка-востоковеда Л. С. Васильева).

Мы же просто зафиксируем, что за стенами городищ над традиционными полуземлянками возвысились вполне добротные деревянно-глинобитные дома, устроенные на плотно утрамбованных платформах (так плотно, что и через три тысячи лет хоть строй на них снова).

Важнейшие раскопки произведены близ современного Аньяна (провинция Хэнань). Некоторые из тамошних зданий иначе как дворцами не назовешь, а окружающие их строения – явно дворцовые службы и жилища придворных и челяди. Вожди становились царями, по-китайски – ванами, повелевавшими ближними и дальними поселениями, а затем и окрестными диковатыми племенами. Постепенно сложилось древнейшее царство Шан (иногда употребляется название Инь).

Ну что ж, к тому и шло. Тем более что уже сумели запрячь (но пока не оседлать) лошадей. Появились телеги, а главное – боевые колесницы, самое мощное и самое аристократическое оружие на ближайшие столетия. Еще одна загадка истории. До той поры протокитайцы применяли колесо только как гончарный круг, да и это приспособление они, скорее всего, у кого-то позаимствовали. В этом не надо усматривать ничего сколь-либо для них уничижительного: колесо – это изобретение из разряда эпохальных, мирового значения. Из тех, что успевали разойтись из первоисточника по всему белому свету, прежде чем кто-то где-то озарялся на подобное же. И приручение лошади – событие того же масштаба. Лошадь одомашнили индоевропейцы-хетты в Малой Азии, и они же изобрели боевые колесницы. Мало того: в южносибирских степях, самом близком к Китаю ареале распространения лошадей, годные для приручения породы тогда вообще не водились. Так откуда же взялись на берегах Хуанхэ колесницы, эти царицы боевых полей – сначала двуконные, а потом и четырехконные упряжки?

Бронзовый кубок (2 тысячелетие до н. э., эпоха Шан)

На возможный вариант ответа указывают как данные археологии – среди множества обнаруженных черепов попадаются экземпляры явно индоевропейского типа, так и мнение некоторых палеолингвистов: в древнейшей основе китайского языка присутствуют и индоевропейские элементы.

Впрочем, новации могли занести не сами хетты, и скорее всего это сделали не они. Колесницы быстро разнеслись по всему Ближнему Востоку и Иранскому нагорью – этой предполагаемой колыбели индоевропейцев, а двинувшиеся на юг волны ариев, перевалив через Гималаи, завоевывали с их помощью Индию.

С другой стороны, в истории все возможно. Как правило, зарождающаяся цивилизация обладает особой притягательной силой, и, помимо изумленных варваров, к ней устремляются и уроженцы старых культурных центров – как одиночки, так и целые племена. Те, кому почему-то не нашлось подобающего места на родине, кто проиграл в междоусобной или в более масштабной войне (это не исключает, а скорее предполагает, что некоторая часть пришельцев могла попытаться утвердить свой авторитет на новом месте с помощью оружия). Китайская цивилизация имеет долгую историю – но она не древнейшая. Египетская, шумерская как минимум на два тысячелетия старше, старше и индийская. А хетты как раз в описываемое время агрессивно и довольно успешно наседали на владения фараонов. Еще на тему, что культура не знает границ: среди найденного на берегах Хуанхэ оружия нередко попадается богато изукрашенное в знаменитом «зверином стиле», свойственном искусству сибирских и алтайских кочевых народов.

Как бы там ни было, воины раннего царства Шан (столицей которого, возможно, и было раскопанное близ Аньяна городище), в виде колесниц получили победоносное оружие. В несущейся на врага колеснице обычно умещалось трое: возница, позади него лучник, а справа (чтобы не было помех «рабочей» руке) – копьеносец, он же обычно «командир экипажа» из числа военной аристократии. Вслед за колесницей наступала цепочка пехотинцев – но им, конечно, за конями было не поспеть, их роль была скорее вспомогательная – «зачистить» территорию, скрутить и угнать в стан пленников.

Воевали с кочевыми и полукочевыми племенами, воевали и с «себе подобными». Древнекитайская цивилизация складывалась не в одном центре, одновременно с Шан относительно самостоятельно развивались, например, ранние государства неподалеку к западу, в Сычуани – там тоже успешно осваивали бронзу и все сопутствующее.

Бронзовое изображение предка (2 тысячелетие до н. э.)

Понятно, что такое усложнение военного дела – в виде и «материального обеспечения», и требующегося боевого мастерства, индивидуального и полководческого, – не могло не привести к резкому расслоению шанского общества. Теперь оно делилось не только на тех, кто правит и тех, кто подчиняется, – но и на тех, кто преимущественно воюет и тех, кто преимущественно мотыжит поле (а иногда и воюет – или сопровождая колесницу, или участвуя в отражении агрессии). А если не мотыжит, то кует, строит, ваяет, украшает, прислуживает – или каким-либо другим образом участвует в общественном разделении труда. Впрочем, этих, по сути, первых горожан (таковой была также и знать, военная и управляющая) пока было довольно немного – земледельцы жили (и очень долго еще будут жить) преимущественно натуральным хозяйством. В Китае вскоре появятся огромные для своего времени города – но в целом процент городского населения обычно был невелик.

Словом, общество довольно отчетливо разделилось на знатных и простолюдинов (быстро привыкшие важничать господа стали несколько пренебрежительно называть своих трудящихся соотечественников «черноголовыми» – можно подумать, что сами как один были блондинами).

Еще в обществе становилось все больше рабов (но очень много их никогда не было). А в орбиту тесных отношений попадали, становясь зависимыми, все новые варварские племена. Которые в недалеком будущем (что такое для истории пара веков?) в большинстве своем станут считать себя природными китайцами. Но об этом мы поговорим попозже.

Ванов хоронили в гробницах под высокими курганами. При этом свершалось страшное кровавое действо: вослед правителю в загробный мир отправлялись верные соратники, жены, наложницы, слуги, рабы. Хорошо еще, что мы знаем об этом не в подробностях, а преимущественно по данным археологии: можем, по крайней мере, надеяться, что большинство убиенных покинуло белый свет по своей воле (хотя у рабов и слуг вряд ли спрашивали их согласие).

Нам трудно прочувствовать эту полупервобытную психологию. Отвлечемся немного. В Историческом музее в Москве жутко-завораживающее (читай – слегка садомазохистское) впечатление производит картина Генриха Семирадского, изображающая сцену из нашей ранней истории, из IX в. н. э.: похороны знатного воина-руса. На высокой поленнице дров установлена боевая ладья, в ней возлежит обряженный в богатые одеяния покойник. Зловещая старуха, вся в черном («ангел смерти»), изготовила кривой острый нож – вскоре она вонзит его в очаровательную юную девушку, которая пока отрешенно-печально прощается с подругами. Но автор не очень точно следовал письменному первоисточнику, которым руководствовался, создавая свой мрачный шедевр. Это записки очевидца – арабского путешественника. Они повествуют, что девица сама отважилась на этот шаг, перед обрядом трое суток беспробудно пьянствовала, хохотала и отдавалась всем подряд. Иностранцам же назидательно растолковала, что они ничего не понимают, и указывала пальцем куда-то неподалеку: там, мол, явственно видны луга потусторонней страны, где хорошо и весело. И еще очень удивлялась, что им это зрелище недоступно. Перед финалом ей дали еще что-то выпить, и она встретила смерть в самом безмятежном настроении. То ли в наркоте дело (каком-нибудь отваре из мухоморов), то ли действительно тем людям открывалось нечто такое, что было сокрыто даже от их современника – просвещенного араба. Что уж о нас говорить. Нам остается только выразить надежду, что у китайцев в большинстве случаев процедура протекала примерно в том же духе, и вернуться к ним.

В аньянских могильниках обнаружена самая разнообразная утварь, наибольшее впечатление производят бронзовые ритуальные сосуды на трех ножках. Они настолько гармоничны по форме, покрыты таким изящным узором, настолько качественно исполнены, что известный китаист Х. Крил счел возможным высказать мнение, что ничего лучшего из металла люди не смогли сделать за всю свою историю (конечно, такая оценка может быть отчасти порождена излишним энтузиазмом исследователя). Технология их производства была не сложна, но и принципиально нового в художественном литье с тех пор ничего не изобрели. Древние умельцы лепили в мельчайших подробностях макет из воска, а потом постепенно обмазывали его слоями жидкой глины. Когда глина подсыхала, форма ставилась в печь, после чего растопленный воск выливали – и форму можно было заполнять расплавленной бронзой. На последней стадии освобожденное от глиняной скорлупы изделие полировали – и оно представало миру во всей своей первозданной красе и блеске.

Там же обнаружены вырезанные из мрамора и нефрита прекрасные кольца и прочие украшения, фигурки людей и животных. Главное же, пожалуй, свидетельство высокого уровня шанской цивилизации – остатки шелковых тканей. Это было достижение из ряда вон. Неспроста впоследствии даже далекие римляне называли китайцев seres – «людьми шелка». Сами китайцы создали немало легенд, повествующих об изобретении шелкоткачества, назначали ему божественных покровителей (об этом – вскоре).

Выделка шелковой пряжи

Действительно, до этого надо было додуматься. Технология многоэтапна, сложна, трудоемка. Бессловесный «культурный герой» китайского народа – шелковичный червь требует к себе много внимания. Производственный цикл начинался зимой. Яйца шелкопряда старались поместить туда, где потеплее, даже в складки собственной повседневной одежды. По весне из яиц вылупляются червяки, существа необыкновенно прожорливые, и немалый труд – обеспечить их свежими и чистыми листьями тутовника. Дерево ради такого дела специально стали выращивать вокруг всех крестьянских домов, и оно с тех пор стало непременной принадлежностью китайского пейзажа. Когда через 1,5–2 месяца червяки достигают длины порядка 8 см, рядом с ними кладут специально подобранные веточки, на которые они взбираются и начинают выделять мгновенно затвердевающую нить, в которую заматываются, образуя кокон. Каждая особь вырабатывает 200–300 м нити. После чего ее за все старания убивают, ошпарив кипятком, – иначе куколка превратится в бабочку и, продираясь на свет божий, порвет кокон (но такая участь ожидает не всех – часть оставляют для расплода). После этого начинается процесс изготовления нити, а затем собственно шелковой ткани.

Секрет получения этой замечательной материи – легкой, прочной, приятной на ощупь, долгое время сохранялся китайскими властями под страхом жестокой казни. Только в VI в. византийским монахам-миссионерам удалось вынести драгоценные личинки из Поднебесной в своих посохах.

Шанцы усердно поклонялись душам своих предков и душам предков своих повелителей. Об усопших надо было заботиться, их надо было задобрить (иногда даже кровавой жертвой) – они ведь рядом, они могут отблагодарить, а могут и наказать за непочтительность. В этом просматривается и до сих пор свойственная многим китайцам их прагматичность в отношении к религии: «Я тебе, ты мне» (во многих китайских храмах висят таблички, гласящие от имени божества: «Твое подношение не может остаться без благодарности»).

Считалось и считается, что умершим требуется примерно все то же, что и живым. Но здравый смысл подсказывал, что их душам – поскольку они духи, существа бесплотные, – мясо как таковое, к примеру, ни к чему. Им хватает и духа этого самого мяса («дух», «запах» – явно просматривается нечто общее: «Чтобы духа твоего не было»), который препровождается к ним через соответствующий ритуал. А бездуховный остаток с чистой совестью могут употребить в пищу жертвователи. Однако вещи несъедобные – будь то оружие, ювелирные украшения, даже боевые колесницы – сжигались, или археологи выкапывают их сегодня из гробниц. Это потом китайцы догадались (возможно, в связи с изобретением бумаги), что вместо чего угодно можно сжечь макет – и этого вполне достаточно. Давно существуют специальные «жертвенные деньги», а в наши дни можно наблюдать, как преуспевающий молодой бизнесмен от широты душевной благоговейно одаривает дух своего деда бумажным «мерседесом» последней марки.

Обряд мог исполняться как главой семейства, так и жрецом или шаманом. Шаманы, эти выходцы из первобытных времен, до сих пор пользуются почетом во многих местностях Китая неспроста: их четырехглазые маски свидетельствуют о свойственной им бипсихии: способности, впадая в транс, пребывать одновременно и здесь, у костра, среди разинувших рты соплеменников, и на просторах запредельного мира, мира духов (в том, что это действительно происходит, убеждены не только представители «отсталых народов» и парапсихологи).

Самый торжественный и ответственный обряд, от скрупулезного и прочувствованного исполнения которого зависело благополучие всего царства (а впоследствии и всей вселенной) – поклонение предкам правителя, которые именовались ди, или более высокопарно – шан-ди («высший предок», «высшее божество»). Его совершал сам ван, являясь не только государем, но и первосвященником. Специально для таких случаев был выстроен огромный по тем временам храм, с длиной стен около 30 м – на его строительстве использовались прирученные слоны, которые водились тогда в Китае.

Кайлу-шэнь – божество, очищающее могилы от нечисти перед захоронением

При раскопках был обнаружен целый архив из использованных при гадании костей. Дело в том, что предки могли еще и дать живым хороший совет, приоткрыть завесу будущего. Для этого надо было взять кость жертвенного животного – желательно лопаточную, тщательно ее отполировать и с помощью специальных значков (самых первых иероглифов) сформулировать свой вопрос. Потом кость накаливали на огне – так, что на ней образовывались трещины (для полноты эффекта можно было еще и с силой бросить в нее металлический стержень), складывавшиеся в причудливые узоры. Сам вопрошающий, а лучше – опытный специалист выискивал в них похожие на иероглифы фрагменты (или применял какой-то иной метод интерпретации) – это и был полученный «оттуда» ответ.

Люди простые задавали вопросы обычно немудреные – например, не пора ли начинать какую-то крестьянскую работу или по поводу устройства судьбы заневестившейся дочери. Но важные господа могли озадачиться и посущественнее: как повести себя в придворной интриге, стоит ли тратиться на новую наложницу. А повелитель – поинтересоваться исходом задуманного военного похода.

Такие акты общения с потусторонними силами, конечно же, стоило заархивировать – в будущем они могли рассматриваться как прецеденты, как «информация к размышлению» – в том числе мировоззренческого свойства.

А теперь, раз уж мы затронули такую волнительную тему, как общение с духами – не следует ли прежде, чем вернуться к делам преимущественно земным, попристальнее заглянуть в мир небесный и запредельный, подсмотреть, каким он виделся древним китайцам?

Мифы Древнего Китая

Нельзя утверждать, что то, о чем сейчас пойдет речь, когда-то представляло собой цельную картину. Не вдаваясь в специфику мифологического мышления, в «логику мифа», примем во внимание хотя бы то, что отдельные племена и народности, родственные и не очень, в разное время вливаясь в китайский этнос, привносили в общий пантеон и своих божеств, свои легенды и предания. Что-то сливалось воедино, порождало новые запредельные прозрения. А что-то начинало существовать параллельно, или как повести о схожих деяниях, приписываемых разноименным героям, или, напротив, как сильно разнящиеся варианты рассказов об одном и том же. Сохранялись и богатые местные мифологические традиции.

И еще: одна из отличительных черт китайской мифологии – ее необыкновенная жизнеспособность, можно сказать плодовитость. Она постоянно, буквально вплоть до вчерашнего дня (а может даже сегодняшнего) пополнялась новыми персонажами – божественными или демоническими. Мы в этом сможем убедиться.

Но все же основа, на которую потом непрерывно нанизывались драгоценные нити, сложилась очень-очень давно, еще у ночных первобытных костров, когда очи таращившихся с неба светил вызывали трепет не меньший, чем близкий рык тигра. А что, разве, к примеру, созвездия не похожи на драконов? А что, разве дракон, если он разгневается (Хуанхэ – это, по большому счету, тоже дракон) – не страшнее тигра? Итак…

До неба далеко, целых 80 тысяч ли (примерно 30 тысяч километров). Это полусфера, накрывающая землю «подобно бамбуковой шляпе». Громада неба вращается, подобно колесу, вместе со всеми своими светилами – хотя те пользуются и некоторой свободой передвижения, описывая замысловатые порою траектории (чего стоят ни в какие рамки не укладывающиеся кометы). Земля в плане имеет форму квадрата и выпукла, она неподвижно покоится на глади мирового океана. Океан вбирает в себя реки и ниспадающие с небес дожди. Для надежности землю поддерживает гигантская черепаха Ао, на ее панцирь опирается восемь священных гор, на вершинах которых обитают небожители. Главная из гор – Куньлунь. Ее высота – свыше 7 тысяч километров, а от ее подножья берет начало великая река Хуанхэ. Вершина горы служит фундаментом для «нижнего дворца» Небесного Царя Шанди (такое имя царь небесный получил уже в исторические времена, в сложных обстоятельствах, на которых мы подробно остановимся в свое время).

Божество земли Хоу-ту и землепашец

Как произошел мир? Изначально вселенная была подобием содержимого взболтанного куриного яйца, взвесью светлых (ян) и мутных (инь) частиц. Потом неведомо каким образом народился первочеловек Паньгу (можно провести аналогию с ведическим Пурушей). Процесс развития этого великана, затянувшийся на 18 тысяч лет, способствовал тому, что светлые частицы ян собрались наверху и стали небом, мутные инь, как и следовало ожидать, опустились и образовали землю. Когда Паньгу делает вдох – поднимается ветер, выдох его сопровождается громом и молнией.

Но если верить некоторым дошедшим до нас средневековым источникам, окончательно мир принял привычные нам формы уже после смерти первочеловека. Тогда остановившееся дыхание его преобразовалось в ветер и облака, левый глаз стал Солнцем, правый – Луной. Волосы на голове и усы – созвездиями, волосы на теле – земной растительностью. Сама Земля – это его плоть, реки и дороги – его вены и жилы. Ну, и так далее. Особо отметим, что люди произошли от обитавших на теле насекомых.

По более лестной для него версии, человечество обязано своим появлением женскому божеству Нюйва. «Нюй» обозначает женщину, «ва» – возможно, лягушку. В самые древние времена богиня в виде этого симпатичного земноводного существа и изображалась (вспомним Царевну-Лягушку). Вероятно, тогда она была духом луж, образовавшихся после только что прошедшего дождя: в них, как мы не раз могли наблюдать, сразу начинается кипучая и веселая жизнедеятельность всяких разнокалиберных существ, в том числе лягушачьих головастиков. Но прочнее закрепилось представление о Нюйва как о змееподобном существе с женской головой и грудью. В таком обличье первыми ее стали почитать племена ся, обитавшие на берегах Хуанхэ – они видели в ней матерь-прародительницу, тесно связанную с матерью-Землей (змеи всегда были воплощениями хтонических божеств).

Фу-си и Нюйва

Когда Нюйва надумала сотворить людей, она принялась лепить их из глины, которую черпала со дна морского с помощью ведра на длинной веревке. Но значительная часть глиняных комочков или срывалась по пути, или выпадала из рук скульпторши – и из них сами собой появлялись те, от кого расплодились потом люди низкого звания. От тех же, что прошли полную божественную обработку, произошли люди благородные. Всего же комочков было ровно сто – неспроста западное понятие «человечество» дословно по-китайски обозначается как «сто фамилий».

Нюйва часто изображается в паре со своим мужем, таким же змееподобным Фу Си. Хвосты их переплетены – в знак супружеского согласия, в том числе согласия интимного. Но дела у них пошли на лад не сразу. Ничего удивительного: Фу Си был братом Нюйва, и когда он стал приставать к ней со своими ухаживаниями – она в смятении побежала прочь. Но черепаха-земледержательница Ао помогла влюбленному настичь девушку – за что та, разгневанная, расколола ей панцирь. Панцирь Фу Си склеил, но швы все равно остались – зайдите в зоомагазин и убедитесь.

Однако до свадьбы дело тогда все равно не дошло. Нюйва, хоть, по правде сказать, и испытывала встречное влечение к брату, однако стыдилась такого непотребства. Тогда Фу Си предложил ей вопросить богов. Они поднялись на вершину горы Куньлунь, разожгли там костер, и юноша прочитал заклинания. Дым пошел столбом, что было знаком одобрения свыше – со всеми вытекающими последствиями.

Однажды Нюйва выступила восстановительницей вселенской гармонии после страшной катастрофы. Это случилось, когда бог вод Гунгун проиграл единоборство собственному отцу, богу огня Чжужуну. С великой досады повелитель вод стал биться головой о гору Бучжоушань, которая в те времена тоже была одной из опор небосвода. Гора треснула и обрушилась, в результате небо накренилось (с тех пор мировая ось проходит не через зенит, а близ Полярной звезды), в нем образовалась дыра – и через нее на землю хлынули ужасающие потоки. Начался потоп.

Тогда благодетельница Нюйва расплавила огромную груду драгоценных камней и образовавшейся массой заделала прореху. После чего стала бороться с наводнением, сооружая повсюду запруды, и заодно прикончила отвратительного черного дракона Хуайнань-цзы, воплощение всякого бесчинства – он резвился в несущих разрушение водах, сводя на нет труды богини. Но под конец этой истории Нюйва выказала себя женщиной злопамятной, правда, под благим предлогом: она отрубила лапы несчастной черепахе Ао, которой и так уже от нее когда-то досталось, и приспособила их как дополнительные подпорки небосводу. Может быть, плавающей в океане тортилле сухопутные конечности не очень нужны, но все равно это жестоко.

Китайский пантеон неисчерпаем, в нем, как мы уже говорили, собрались представители разных народов и разных эпох. В самые давние времена люди и сами имели довольно свободный доступ к небожителям, во всяком случае, люди незаурядные. Сохранилось даже описание путешествия в страну «Матери-Правительницы Запада» – Сиванму. В ее царстве «текут ключи и бьют ключи, погода мягкая и безветренная, птицы и звери живут в довольстве. Обитающие там бессмертные питаются чистой росой и живительным ветром». При всем при том Сиванму, всюду почитаемая как женщина милостивая и образованная, часто изображается с тигриными клыками и хвостом леопарда – явными реликтами первобытных тотемов, времен, когда животные почитались как прародители племен.

Царь Кай (в чжоуские времена включенный в загадочную династию Ся, о которой разговор еще будет) целых три раза побывал на небесах, откуда приносил то знание ритуальных плясок и песнопений, то еще что-нибудь полезное. А вот Чан-э, жена легендарного стрелка Хоу-и, на небеса-то умчалась, а обратно не вернулась. Ее муж получил от Сиванму порошок бессмертия, а она выпила его весь одна – и оказалась на Луне. А там, как хорошо видно невооруженным китайским глазом, Лунный Заяц неустанно толчет в ступе этот самый злосчастный порошок. Некоторые знатоки утверждают, что если приглядеться еще пристальнее, то можно разглядеть и Чан-э: превращенная в жабу, она выполняет ту же работу, что и Заяц (не исключено, что отсюда и пошло выражение «жаба душит»).

Сяньюй – божественная «Нефритовая дева»

В те времена здравствовала пара драконов, запряженных в колесницу, в которой достойные такой чести и доставлялись на небо. Но потом драконы издохли, и доступ в горние выси стал более чем проблематичен. Поэтому все чаще стали складываться предания о героях-богоборцах. Так, некий безрассудный Куафу вызвался бежать наперегонки с самим Солнцем, но умер от жажды. Син Тянь отважился на еще большее безумие: вздумал ратоборствовать с владыкой неба Шанди, и тот снес ему голову. Однако сила воли у обезглавленного героя была такова, что он преобразил свои соски в глаза, пупок – в рот, схватил боевой топор и пустился в воинственный пляс. Так до сих пор и пляшет, а китайцы его почитают. Император У-и, видно, тоже ополоумев, приказал подвесить на высоком дереве бурдюк с кровью и стал метать в него стрелы, похваляясь после удачного выстрела, что «пустил кровь небу».

А вот герой И стрел зря не тратил: когда на небе вдруг зажглось сразу десять солнц (это налетели неведомо откуда «солнечные птицы»), и мир стал изнывать от зноя – И метко сбил девять лишних светил, став очередным восстановителем гармонии. Под стать ему был прославленный «культурный герой» Юй, привнесший в бытие людей много полезного (например, научил их выращивать рис), мужественный борец с наводнениями. В Китае он прослыл образцом беззаветного служения человечеству (Юй тоже был впоследствии сопричислен к династии Ся).

Как и повсюду, почитались духи явлений природы, светил, гор, рек, рощ (согласитесь, что за роща без духа?). Зачастую духи представлялись в виде существ фантастических, например, общеизвестных драконов, заполонивших всю земную поверхность и пучины вод. Драконий облик любил принимать Хэбо – дух реки Хуанхэ, вообще-то всего лишь существо с белым человеческим лицом и рыбьим туловищем. Но преобразившись, он начинал радостно бесноваться в Желтой реке – и тогда она причиняла людям особенно много бед. Поэтому ему ежегодно приносили «в жены» красивейших девушек – дух отличался эротическими наклонностями.

Одна из особенностей китайских верований в том, что в могущественных духов после смерти могли превратиться практически любые конкретные люди (несомненно, это следствие глубокого почитания жителями Поднебесной душ своих предков). Потенциально особенно опасны были души людей неприкаянных, ведущих асоциальный образ жизни, а также тех, кто после смерти не был погребен с должными почестями и кому не приносились жертвы – такие вполне могли превратиться в зловредных демонов. Если более конкретно – в «группу риска» входили (и все еще входят) убийцы, просто парни с хулиганскими наклонностями, убитые в драке, зарезанные проститутки, съеденные тигром неудачники (их местом погребения стала звериная утроба, а во что они превратились потом – и говорить не хочется), утонувшие, повесившиеся, убитые молнией. А также мальчики, не достигшие совершеннолетия, и незамужние девицы – таблички с их именами не помещались на семейный алтарь, а соответственно их бесприютные души оставались без попечения родственников.

Фрагмент картины «Повелитель демонов Чжунг Куй выдает замуж сестру»

Они слоняются по земле, и с ними лучше не встречаться. Если же такие души превращаются в демонов, то они становятся обладателями сверхъестественных способностей и могут причинять очень большие неприятности целым уездам: вызывать мор, недород, наводнения, пожары. Когда такое начинало происходить – необходимо было приложить все старания, чтобы определить, чья именно душа обрела демоническую силу, и постараться ублажить ее заупокойными обрядами и жертвоприношениями.

Но некоторым выпадал более достойный посмертный удел. Признавались благодетелями человечества и широко почитались души ученых, героев, честных сановников, просто людей добродетельных – всех, о ком разнеслась молва, что они могут оказать помощь из своего зазеркалья. Можно выделить Пурпурную Деву – обожествленную покровительницу отхожих мест. В любой местности могли назвать имена ее прижизненных прототипов. Это были девушки, удавившиеся в уборной от несчастной любви, убитые там злой мачехой или еще каким-то образом встретившие смерть в укромном уголке.

Шан: на вершине могущества

Порядок престолонаследия в царстве установился нескоро. В течение долгого времени власть от отца к сыну переходила нечасто – гораздо чаще ваном становился брат или племянник усопшего повелителя. При этом много значил традиционный клановый счет старшинства, а также мнение военного сословия – не совсем еще изжитый реликт первобытной «военной демократии». Только при У-дине, правившим в XIII в. до н. э., был принят закон, по которому наследником престола становился сын вана (не обязательно старший и даже не обязательно от официальной супруги). В ответ плотнее внутренне сплотились клановые структуры, ведущие свое происхождение от побочных ветвей царского рода – из истории известно, что такая ситуация особенно способствует возникновению усобиц.

Аристократическое военное сословие царства Шан должно было постоянно поддерживать себя в боевой форме. Излюбленным времяпрепровождением были состязания в стрельбе из лука (с непременным последующим веселым застольем). Луки были изящными по форме и при этом очень мощными – обладающими большой дальнобойностью и обеспечивающими высокую точность попадания оперенных бамбуковых стрел. Считается, что по качеству они превосходили даже смертоносное оружие средневековых английских лучников – которым те разили французскую кованую рыцарскую рать во время Столетней войны (1337–1453 гг. н. э.). Хорошей тренировкой была и охота, тем более что дичь занимала немалое место в шанском рационе.

Мень-шень – духи дверей, обожествленные военачальники

Кроме луков, из метательного оружия на вооружении была праща, а в рукопашной схватке в ход шли копья, боевые топоры, кинжалы. Всем этим необходимо было владеть в совершенстве.

Конечно же, кто-то должен был обеспечивать этому воинству подобающие условия существования. В первую очередь эта нагрузка лежала на плечах крестьянства. Чтобы лучше прочувствовать характер социальных отношений, сложившихся в шанском обществе, интересно поближе познакомиться с территориальным устройством государства.

Оно делилось на три зоны, которые можно представить в виде концентрических окружностей (очень схематично, разумеется). Центральная зона – столичная, радиус которой составлял несколько десятков километров. В столице и других городах зоны жили сам государь со своим семейством и гаремом, его приближенные, военная знать, чиновники, ремесленники, слуги. К тем, чьей официально признанной сферой деятельности и ответственности считались война и охота, помимо собственно военного сословия, относились также оружейники, колесничие, конюшие, псари и т. д. О них находим упоминания в обнаруженных документах. Торговцы в них не значатся – их было еще очень мало. Торговля происходила преимущественно в форме натурального обмена, а если выходила за его пределы – в качестве средства платежа использовались раковины каури (морских моллюсков, называемых еще фарфоровыми улитками) – в Африке, на островах Тихого океана они употреблялись в качестве «раковинных денег» вплоть до начала ХХ в.).

Вокруг столицы находились обширные «большие поля». Они входили в дворцовое, а отчасти и в храмовое хозяйство – урожай с них шел на содержание столичной верхушки и ее обслуги, на совершение официальных жертвоприношений. Когда начинался очередной этап годового цикла сельскохозяйственных работ, ван сам делал первый ритуальный взмах мотыгой, проводил плугом первую борозду или жал первый сноп. От него не отставали приближенные. Урожай с этих полей поступал в казенные закрома. Обрабатывались поля в основном крестьянами из соседних селений, поочередно оставлявшими на время свои хозяйства. В районе Аньяна обнаружен склад, на котором хранилось 3,5 тысячи каменных серпов, выдававшихся на время стекавшимся со всех сторон хлеборобам. Чем не торжество коллективного труда и командно-административной системы!

Здесь же можно было видеть рабов. Но их было не очень много (счет шел самое большее на тысячи), и трудились они не очень долго. Жестокие реалии общества, не так уж далеко ушедшего от первобытности: рабов, в большинстве своем военнопленных, использовали на работах только до того торжественного момента, когда их приносили в жертву. Это происходило во время совершения ваном обряда поклонения своим предкам – шан-ди, или других важнейших религиозных ритуалов. «В общественных интересах» было очень важно задобрить потусторонние силы такими подношениями. Некоторые военные походы предпринимались исключительно для того, чтобы после них с алтарей могло пролиться побольше крови.

Рядом с «большими полями» находились поля крестьян, сплоченных в сельские общины. Сплоченных достаточно крепко, так что китайский крестьянин ни в те далекие времена, ни после никогда не оказывался в положении не то что античного раба, но и тургеневского крепостного. Это момент, на котором мы не раз еще будем заострять внимание. Пока же отметим, что именно в эти века укреплялось специфически китайское по своим формам и содержанию чувство взаимной ответственности: как низов перед верхами, так и верхов перед низами, а всем вместе – за свое государство. Чувство, в основе которого осознание невозможности выжить без совместного противостояния ударам судьбы – природным и военным.

Бронзовый ритуальный сосуд (эпоха Шан)

Возделанные поля и сады первой зоны окружало широкое кольцо охотничьих угодий – тот самый заветный простор для молодецких утех, столь необходимых и столь желанных шанским аристократам. Там, помимо волков и тигров, водилось много лис – зверей легендарно хитрых и увертливых. Неспроста считалось, что злокозненные демоны женского пола предпочитают преображаться именно в них. Но существовало множество историй и об обратных метаморфозах: лисы-оборотни превращались в прекрасных девушек, охмуряли молодых мужчин – и представьте себе, супруги жили потом в ладу и согласии и производили вполне человеческое потомство. Все же обычно у рыжих хищниц складывались совсем иные отношения с деревенским людом из-за их повышенного интереса к курятникам. Так что крестьяне и сами вели с плутовками борьбу, и помощь аристократов была весьма кстати.

Дальше следовала территория второй зоны, отдельные части которой были переданы под управление уполномоченных на то родственников, приближенных и заслуженных воинов шанского вана. Всего насчитывалось около 200 таких владений, больших и малых. Крупнейшие включали в себя несколько десятков крестьянских селений. В этих поместьях зарождались свои клановые аристократические структуры – основа будущей региональной самостийности.

В крестьянском общинном землепользовании этой зоны применялся принцип «колодезных полей», который получит впоследствии широкое распространение по всей Поднебесной. Заключался он в следующем. Большой клин земли, – чаще действительно представлявший собой единое пространство, но иногда это единство было условным, – разбивался на девять участков, «колодцев». Восемь из них становилось семейными наделами полноправных общинников, источником их существования (очевидно, каждый старался обзавестись собственным водоснабжением – отсюда и термин). Девятое же поле они обрабатывали сообща, и урожай с него шел местному господину – штатному государеву воителю. Сколько таких блоков обеспечивало его существование, зависело от его знатности и заслуг. А также и от способности оказаться сильнее соседей – господа уже начинали выяснять отношения, так что границы владений были изменчивы.

Но сильнее усобиц было стремление прихватить побольше пустующих земель соседней, третьей зоны. Таких пространств там было пока немало, но они были небезопасны. Если первые две зоны, общим радиусом примерно в 150 км, были населены природными шанцами, то третья зона, с ее очень расплывчатыми границами – это «внешний пояс», населенный племенами, которые шанцы считали если не полностью варварскими, то наполовину – это уж точно. В любом случае – не своими. Войны с ними были почти постоянными – ведение их и было главной задачей вассалов вана, получивших поместья во второй зоне. В случае успеха они должны были поделиться с повелителем трофеями и передать ему пленных – мы уже знаем, зачем.

Но беспокойные соседи, со своей стороны, не только рвались в бой. Сквозь раскосый прищур они внимательно взирали на то, как живет шанское государство – и многое из увиденного им нравилось. Даже во время боя: не только приходилось признать силу царской армии, почувствовав ее на себе, но нельзя было и не восхититься тем, как изготавливался к атаке длинный ряд колесниц, с их стремительными стройными конями, попавшими сюда неведомо из каких краев, с воинами в блестящих доспехах, в высоких шлемах с ниспадающими на плечи длинными плюмажами. В мирное же время варварский глаз изумляли достижения шанской цивилизации: высокие стены городов и дворцы за ними, изящные безделушки (явно наделенные магической силой) и шелка. Радовали те щедрые дары, которыми наделял ван беспокойных вождей за периодические изъявления ими покорности – пусть эта процедура была скорее внешней. Тогда же можно было налюбоваться на достойную восхищения шанскую столицу и царские чертоги. Можно было и хлебнуть винца – оно уже появилось в Шан, но только не виноградное, а изготовленное из риса, проса или ячменя. Правда, в широкое употребление оно еще не вошло, им угощали предков во время ритуальных действ – после чего угощались и сами.

Общей стратегической линией внешней шанской политики было по возможности мирное сосуществование и по возможности бескровное приобретение новых территорий (тем более что это не было самоцелью). Шанцы и окрестные племена иногда были и союзниками: владетели из второй зоны вовлекались в шанские усобицы, или совершались совместные походы вовне – ради такого дела варваров никогда не приходилось долго уговаривать.

У племенной знати появлялись дополнительные возможности приглядеться к тому, как организовано шанское общество – и она извлекала много полезного для себя. Быстрыми шагами шел процесс трибализации – превращения племен и племенных объединений в протогосударственные, а затем и в более солидные структуры. Их население все чаще предпочитало переходить на более цивилизованное ведение хозяйства. Особенно преуспевали в этом племена чжоусцев, населявших правобережье среднего течения Хуанхэ – очень скоро мы увидим, как они станут китайцами номер один, образцом для подражания на протяжении многих веков.

Пока же эти соседи, преклоняясь перед шанской военной силой и шанской культурой, утверждались в представлении о могуществе обожествленных предков ванов, которые, несомненно, деятельно помогали своим ныне здравствующим потомкам. С одной стороны, племена тоже начинали почитать этих чужих предков – шан-ди, с другой – перенимали ритуалы общения с собственными ушедшими в мир иной отцами и дедами. Подобные верования всегда бытовали и у них, сочетаясь с перенятым у монголов поклонением Небу и светилам.

Знаменательное явление: для того, чтобы укрепить узы вассальной зависимости, ваны все чаще выдавали девушек царского рода, иногда даже своих дочерей за наиболее могущественных вождей. Ну-ну…

…А за пределами третьей зоны, особенно на западе, пока обитали преимущественно призраки и бесы.

Падение царства Шан

О происхождении и ранних веках племен чжоусцев мы знаем немного. В поздних пересказах дошло предание, отнесенное авторами к временам упоминавшегося уже легендарного царства Ся. Оно гласит, что некая Цзян наступила на след великана, и вследствие этой невольной оплошности у нее родился мальчик.

Когда он вырос, то проявил невиданные способности и изобретательность в земледелии, за что правитель Шунь (которого самого мать зачала, увидев на небе радугу) наградил его титулом Хоу-цзи – «князь проса».

Его потомки, блуждая по землям будущего Китая, в конце концов прочно осели на берегах притока Хуанхэ реки Вэй (район современного города Сиань в провинции Шэньси), подчинив себе вскорости окрестные племена. С этих пор начинается временное пространство, исторически более-менее достоверное.

Вождь чжоусцев Дань Фу женил своего младшего сына (объявленного, однако же, наследником) Цзи Ли на дочери шанского аристократа. Вступив со временем на отцовский престол, Цзи Ли жил в дружбе с Шан и получил от вана почетный титул Си-бо – «правитель Запада». А его сын Чан до сих пор известнее каждому китайцу как великий правитель Вэнь-ван. Иероглиф «вэнь», который включили в его имя посмертно, означает «просвещенный».

При нем и под его мудрым руководством чжоусцы стали перенимать культуру Шан, не выдергивая из нее только то, на что глаза загорятся (как поступают подлинные варвары), а стараясь усвоить во всей ее полноте. В бой чжоуские воины мчались теперь на колесницах, было налажено производство бронзы и бронзовых изделий, широко применялась письменность. Чжоуская знать перенимала у шанских собратьев по классу их образ жизни. А старинная покровительница шелкового ремесла «ткачиха» Чжи-Нюй даже получила от чжоусцев прописку на небе, став прекрасной «звездой Ткачихи», известной нам как Вега.

Это красивая легенда. У «Небесного правителя» Тяня была дочка Чжи-Нюй, которая денно и нощно, не покладая рук, ткала из облаков небесную парчу. Бедняжка не знала в своих роскошных чертогах, тоже небесных, никакой личной жизни. Наконец отец пожалел ее и выдал замуж за «волопаса» Ню-лана (ему соответствует «звезда Пастуха» в созвездии Орла).

Но потом сам был не рад своей отцовской слабости. Дочка, любезничая со своим долгожданным муженьком, совсем забросила все дела. Небесный владыка сменил милость на гнев и постановил так: супружеская чета будет вместе только один раз в году – в 7-й день 7-й луны. А чтобы у молодых не возникло искушение нарушить его приказ, поселил «волопаса» на другом берегу «Небесной реки» – Млечного Пути. С тех пор и посейчас 7-й день 7-й луны – день встречи китайских влюбленных.

Ткачиха (вырезка из бумаги)

Но не будем слишком отвлекаться на лирику, а лучше вспомним, что чжоусцам было присуще глубокое почитание Неба и светил – потому они, наверное, и заселяли так вольно звезды. Теперь, все глубже приобщаясь к духовному миру, к религии Шан, они стали дополнять свой культ Неба – Тянь элементами культа предков шанских ванов – шан-ди. Тем более, что они, по понятиям и шанцев, и всех окрестных народов, обитали именно на небе – а значит, их в какой-то степени отождествляли с Небом. Так складывалось почитание верховного божества Тянь-ди, «Небесного императора», или Неба в широком, мироустроительном смысле (а не как божества, отождествляемого с видимым телесными очами астрономическим феноменом).

Вэнь-ван не был бы политическим деятелем своего времени (да и любого другого), если бы просто с восторгом энтузиаста одаривал своих подданных сокровищами шанской культуры. Нет, он, как то ему и подобало, задумчиво поглядывал в сторону столицы царства Шан и сколачивал против него коалицию. Со свойственной ему энергией и обстоятельностью готовил поход невиданного доселе масштаба – но не успел, умер. Дело продолжил его старший сын Фа, которому и суждено было войти в историю под именем У-вана, или «Победителя», «Воинственного правителя».

А в Шан дела шли далеко не лучшим образом. Региональные правители все больше жили своими интересами, и государство не было уже способно на прежнюю концентрацию усилий. А тут еще, возможно, не повезло с повелителем – Чжоу Синем. Элемент некоторого сомнения присутствует потому, что китайской историографии всегда была свойственна некоторая тенденциозность в интерпретации фактов – в первую очередь по идеологическим соображениям. В этом смысле нашей «Повести временных лет», с ее апологией Рюриковичей, до трудов китайских историков далеко. Но, поскольку современных событиям хроник не сохранилось, да их, возможно, еще и не было, воспользуемся тем, что есть.

Внешне и при поверхностном личном общении Чжоу Синь производил впечатление вполне благоприятное – именно такое, какое должен производить ван великого государства. Человек сильный, отважный, с проницательным умным взглядом, быстро находящий и принимающий решения, приятный и красноречивый собеседник. Но при всем при том – способный на немотивированную жестокость и развратник.

В подтверждение его крайнего самодурства приводят такой случай. Когда родственник повелителя, известный своей прямотой и мудростью Би-гань, стал наставлять его на путь истинный, Чжоу Синю его речь показалась непростительно дерзкой, и он процедил, зло и насмешливо: «Я слышал, что сердце мудреца имеет семь отверстий». И, дабы убедиться в этом, приказал вырвать у старика сердце – что и было немедленно исполнено. Сколько там было отверстий – история умалчивает, но впоследствии в конфуцианской традиции Би-гань стал образцом стойкости в убеждениях, а народная молва почему-то произвела его в бога богатства, и особенно рьяными его почитателями стали китайские купцы.

Что же касается сластолюбия – Чжоу Синь полностью попал под влияние своей любимой наложницы Та-цзы, дамы с явно нездоровыми эротическими фантазиями. Однажды по ее капризу ван приказал наполнить вином пруд в дворцовом парке, а на ветвях деревьев развесить куски мяса – и среди этого изобилия голые мужчины и женщины стали играть в салочки, и можно только догадываться, что они еще выделывали (по современным новорусским понятиям – может быть, и ничего особенного, но вспомним, например, что китайское искусство совершенно не знает изображения обнаженного тела, а буддийские одеяния с оголенным плечом в свое время показались неприличными).

Когда У-ван двинулся в поход, значительная часть сил шанского правителя была отвлечена мятежом на востоке его государства. Армия чжоусцев и их союзников переправилась через Хуанхэ, и войску Чжоу Синя было нанесено сокрушительное поражение (1122 г. до н. э.).

Сам повелитель не пал в бою, он сумел добраться до своей столицы. Там он облачился в торжественные одеяния, украшенные драгоценными камнями, взошел в свой любимый дворцовый павильон – и спалил его вместе с собой. Но благодаря бывшим при нем пяти знаменитым нефритам, называемым «Небесной мудростью» и обладающим чудодейственной силой, тело царя не сгорело дотла.

Нефритовый дракон (Восточное Чжоу)

Увидев гибель своего повелителя, Та-цзы и еще одна его любимая наложница повесились в саду. Когда У-ван вступил во вражескую столицу, он не отказал себе в удовольствии всадить три стрелы в обгорелый труп поверженного владыки. Затем и у царского тела, и у тел обеих женщин отрубили головы и насадили их на древки знамен.

Начало Чжоу

Одержав победу, У-ван повел себя на сторонний взгляд довольно странно. Первым делом он совершил обряд не в честь своих предков, а направился в главный храм захваченной столицы и почтил там предков династии Шан – шан-ди. Однако в этом был глубокий смысл: все окрестные народы были уверены в могуществе духов шанских царей и в действенности их помощи своим потомкам – в том, что нет богов сильнее. Этим актом У-ван сделал первый шаг к тому, чтобы и его династия заручилась их поддержкой – чтобы они, слившись с Небом (и растворившись в его сиянии), покровительствовали тому, кто сейчас правит. Только уверовав в это, все окрестные народы, населяющие бассейн Хуанхэ, безоговорочно признают легитимность его правления и правления его потомков.

Затем он не просто пощадил сына погибшего царя – У Гэна. Он доверил ему правление побежденным царством. Правда, при этом приставил к нему двух своих братьев, – Гуань-шу и Цай-шу, – в качестве бдительных опекунов. И оповестил союзных вождей о том, что теперь он, повелитель царства Чжоу, – верховный владыка «от углов морей и восхода солнца». Покончив с этими первоочередными делами, У-ван щедро наградил из шанской сокровищницы всех участников похода и отправился в свои чжоуские владения.

Там он заложил некоторые основы правления на предстоящие века. Прежние племенные вожди стали теперь его вассалами – удельными князьями чжухоу. И они, и назначаемые им его высшие сановники обретали свои полномочия во время пышных церемоний, ритуал которых был наполнен религиозным содержанием и со временем тщательно выверен. У-ван восседал при этом лицом к югу на возвышении в огромном зале храма Предков. Он объявлял предстоявшему перед ним кандидату свою волю, обращался с кратким напутствием – после чего тот падал на колени, отдавал два земных поклона и удалялся – получая при выходе подобающие его рангу дары повелителя. Князьям вручался также нефритовый скипетр – символ их власти. Впредь они могли общаться с ваном, только держа этот скипетр в руках.

Бронзовый меч (Западное Чжоу)

А потом случилось то, что могло лишь подтвердить сомнения его новых подданных в правомочности смены верховной власти – У-ван скоропостижно скончался. Престол он оставил своему малолетнему сыну Чэн-вану, а регентом при нем назначил своего брата Чжоу-гуна, прославившегося впоследствии как мудрейший деятель всей эпохи Чжоу.

Но славу еще надо заслужить, а пока братья регента, они же дядья маленького вана, они же опекуны шанского У Гэна, стали подстрекать своего подопечного к мятежу. При этом главным их личным мотивом было подозрение, что Чжоу-гун сам собирается узурпировать всю власть. Обитатели же царства Шан, тяжело переживавшие поражение и больно ущемленные в своем чувстве превосходства над всеми остальными народами, яснее, чем кто-либо, узрели в преждевременной кончине У-вана знак того, что шан-ди и Небо не благоволят к новым правителям – и восстали.

Чжоу-гун

Чжоу-гун бился с мятежниками целых три года, но ценой огромных усилий в конце концов добился полной победы. Тут уже мало у кого оставались сомнения в правомерности падения Шан. Регент не был слишком суров с побежденными: он расселил большинство их по всем владениям Чжоу. Значительная, наиболее деятельная их часть была отправлена строить новую столицу Лои (нынешний Лоян в провинции Хэнань). Те шанцы, что остались на прежнем месте, оказались теперь жителями удела Вэй, учрежденного Чжоу-гуном и переданного им своему брату Кан-шу.

Чжоу-гун сохранил почитание шанских шан-ди за одной из ветвей свергнутой династии – но при этом провел религиозно-идеологические мероприятия такой значимости, что этот культ стал по сути внутриродовым. Мудрый правитель выдвинул идею Мандата Неба, которая стала одной из судьбоносных для всей последующей истории Китая. Небо, как божество, окончательно вобрало в себя прежних верховных небожителей шан-ди. В широком употреблении понятие не звучало больше во множественном числе, оно стало личным именем все того же всеобъемлющего Неба – Шанди. Неба, как источника и носителя общего для всех и вся мирового закона. Это оно приводит к власти наиболее достойного, наделяя при этом его и его потомков Мандатом на правление. Но это не раз и навсегда. Если ван или его наследники не будут следовать воле Неба – они будут свергнуты, а их место займет более достойный.

Керамическая ваза со стеклянными вставками (Восточное Чжоу)

Чтобы конкретизировать понятие «воли Неба», сделать ее более явственной для людей, Чжоу-гун выдвинул концепцию дэ. Понятие это сложное, но не заумное, китайцам, с их сложившимся к тому времени мировоззрением, оно было вполне доступным. Дэ – это добродетель, благодать, которая заложена в каждого человека свыше – как кантовский нравственный императив, как совесть. Это божественный умысел относительно данного человека, то, каким он должен быть по самому высшему счету. Следуя своему дэ, человек следует воле Неба, накапливая при этом божественную энергию, харизму. Возможно, на зарождение и развитие этого понятия повлияли заимствованные у индусов ведические представления о карме. Дэ можно накапливать, следуя небесной воле, а можно и растерять, совсем утратить. Как это и произошло с Чжоу Синем, растранжирившим своими неистовствами всё накопленное шанской династией дэ и утратившим поэтому Мандат Неба – для себя и для своих потомков. Мандат был передан прилежно копившему дэ Вэнь-вану, потом перешел к победоносному У-вану, а теперь он у его сына Чэн-вана. О себе Чжоу-гун скромно умалчивает.

Ритуальный сосуд (Западное Чжоу)

Чжоу-гун учил, что разумный правитель должен постоянно держать руку на пульсе своего государства – чтобы по объективным признакам определять, все ли в порядке с его дэ. Главной такой характеристикой является «глас народа» (римский vox populi) – довольны ли простые люди жизнью, что думают о своем государе и… какие они поют песни. В царстве Чжоу местные правители, а в последующие времена провинциальные чиновники, помимо прочих своих забот, имели поручение собирать народные песни и анализировать их настрой: о чем больше поют, о веселом или о грустном.

Еще один важнейший момент. Небо одно для всех, и если оно наделяет кого-то своим Мандатом – оно наделяет его им как правителя вселенского, поднебесного государства. Со времен Чжоу-гуна Китай становится Поднебесной, мировой державой, а его повелитель – Сыном Неба (Тянь цзы). Это определит менталитет китайцев на все грядущие тысячелетия, но не как идея о «мировом господстве». Поднебесная – это в первую очередь духовный центр мира, имеющий поистине космическое значение. Следуя своему дэ, живя по высшей правде, Сын Неба и его подданные утверждают этим мировую гармонию. Наводнения, землетрясения, вражеские нашествия – это небесная кара за то, что Поднебесная сбилась с пути. Позднее будет сделан важный логический вывод из сказанного (напрашивавшийся, правда, и из всей предыдущей истории): культура Китая – единственная подлинная культура, а те народы, что не хотят взять ее за образец – варвары. Вот почему венецианец Марко Поло и его спутники, уроженцы Европы, слышали презрительные выкрики «варвары!» из уличной пекинской толпы. И это в то время, когда Китай находился под тяжким монгольским игом.

Но все же один прецедент в подтверждение теории – это еще не подтверждение теории. Это вам любой научный сотрудник скажет, даже самый низкооплачиваемый. Мудрый Чжоу-гун тем более понимал, что судьба пьяницы и развратника Чжоу Синя, хоть и переплетенная самым трагическим образом с судьбой шанского государства, – не та посылка, из которой выводятся небесные законы.

Поэтому были проведены напряженные историко-мифологические изыскания (возможно, впервые в мировой практике), плодом которых оказалась целая династия Ся – предшественница Шан. Причем династия многовековая, с лучезарным зачином, с великими деяниями мудрых и доблестных правителей, и – что и требовалось для доказательства – с бесславным концом. То есть еще одна историческая судьба, подобная судьбе царства Шан. И еще один круговорот Мандата Неба, как теперь уже с полной уверенностью можно было утверждать. Куда весомее звучали теперь слова обращения Чжоу-гуна к побежденным шанцам: «Последний правитель Шан предался праздности, забросил дела управления и не совершал должных жертвоприношений. И тогда Небо уничтожило его. Наш же чжоуский царь милостиво относился к людям, следовал добродетели и исполнял долг перед божеством и Небом. Небо наставило нас, оказало нам милость, избрало нас и наделило нас Мандатом, отобранным у Шан, чтобы править в ваших бесчисленных землях».

Что же это за династия Ся? Вопрос спорный – помимо того, что темный. Конечно, говоря все тем же языком современной формальной логики, это в какой-то мере та посылка, которая была необходима для обоснования наперед заданного вывода. Но что это осознанная мистификация – вряд ли. Хотя подгонка фактов и произвольное их толкование вполне возможны, если не несомненны. Но разве не этим же, только уже в явно неблаговидном варианте, занимались бессчетные адепты научного коммунизма и творцы многочисленных либеральных концепций?

Какое-то мелкое протогосударственное образование по имени Ся, по-видимому, действительно существовало – об этом свидетельствуют и данные археологии. А что нанизывать на этот реальный стержень – решать было мудрецам из Чжоу. Будем полагать, что в первую очередь их вела вполне достойная жажда открытия, которая имеет свойство отбивать у человека лишние сомнения. Но откровенной отсебятиной, повторимся, они вряд ли занимались, да это было и ни к чему: при изобилии древних преданий желанной мифологически достоверной основы для их трудов хватало.

Было установлено, что у династии Ся имеется не только история, но и предыстория (в нашем понимании – набор легенд, но древние китайцы на мифы смотрели иначе). Начинается она с уже знакомых нам змеехвостых божеств – супругов Нюйва и Фу Си. Им наследовал «Божественный Земледелец» Шеньнун, научивший людей обработке земли и торговле. Преемником Шеньнуна стал «Желтый Владыка» Хуан-ди, весьма почитаемое божество, имевший резиденцию на священной горе Куньлунь. Желтый лик ему приписали, возможно, по цвету лессовых почв в излучине Хуанхэ. Это он насадил среди людей государственность, одарил их топором, луком и стрелами, ступкой, одеждой правильного покроя, обувью. Его супруга засадила женщин за ткацкий станок. Хуан-ди обучил своих подданных военному делу и сделал их «подобными медведям, барсам, леопардам, ягуарам и тиграм». При этом ему приписывается некоторая склонность к империализму: «Если кто-нибудь в Поднебесной не повиновался ему, Хуан-ди выступал в поход и карал его».

Хуан-ди – легендарный «Желтый Владыка»

Потом последовала эпоха «Пяти императоров» – хоть и героев, но скорее людей, чем божеств. Это были достославные правители. Так, Чжуань сюй, судя по всему, осчастливил китайцев и посейчас жизненно необходимой им геомантией фэн-шуй: «Он умножал богатства, исходя из строения земли». Император Яо «был подобен Небу, а мудростью – небесным духам. К нему устремлялись, как к солнцу, на него взирали, как на радужное облако». Яо был настолько лишен тщеславия, что передал власть не собственному сыну, а тому, кого посчитал наиболее достойным, – простому крестьянину Шуню. На то были основания. У историка I в. до н. э. Сыма Цяня читаем: «Отец Шуня был склонен к порокам, мать – сварлива, младший брат – заносчив, и все они хотели убить Шуня. Но Шунь во всем слушался их, не нарушая сыновнего долга. Когда хотели убить Шуня, не находили его, когда же от него что-то требовалось, он всегда оказывался рядом». Он так воздействовал на людей своим примером, что во всей округе крестьяне стали уступать соседям межи, разделяющие их поля, и лучшие места для рыбной ловли. Прослышав о таком праведном человеке, император Яо решил дополнительно испытать его. Он призвал Шуня во дворец и отдал ему в жены обеих своих дочерей. Очевидно, эти царские чада обладали такими характерами, что, когда Яо убедился, что Шунь мирно уживается и с ними – без колебаний передал ему свой престол. Сам Шунь со временем поступил точно так же: его преемником стал упомянутый уже великий герой Юй, на века прославившийся как беззаветный радетель о людях. Главная его заслуга – усмирение страшных наводнений, для чего он сооружал плотины, рыл каналы, пробивал водоотводные тоннели сквозь скалы. Глядя на его усилия, даже животные не могли остаться в стороне: дракон прочерчивал хвостом оптимальные трассы каналов, огромная черепаха подтаскивала на панцире глину, медведь ворочал камни.

Вот на таком сверхнадежном фундаменте и была учреждена династия Ся: ее первого царя возвел на трон Юй. Шестнадцать ее представителей тоже заслуживали наилучших похвал, хоть и не могли сравниться с мифическими предшественниками. Но вот семнадцатый, по имени Цзе-гуй, был низвержен – и поделом. Он был вздорным деспотом и развратником. На смену же ему пришел первый царь династии Шан – Чэн Тан, которому Небо передало свой Мандат, забрав его у недостойного повелителя. А через многие века, когда полностью утерял династическое дэ Чжоу Синь, полное аморальное подобие последнего из Ся – Мандат перешел к династии Чжоу.

Западное Чжоу

Следующий период, названный «Западное Чжоу», царство управлялось из прежнего центра Цзунчжоу, находившегося на исконных племенных чжоуских землях. Дальновидный политик Чжоу-гун хотел, чтобы в качестве столицы утвердился отстроенный им Ло-и – он располагался ближе к центру огромного по тогдашним меркам государства. Город, по его замыслу, должен был стать «двойником сиятельного Неба». Он и впрямь начал становиться таким при Чжоу-гуне, но пришедшие ему на смену правители предпочли перебраться обратно.

Заботясь о дэ своих подданных, регент ввел «сухой закон» – запретил употребление вина под страхом суровых наказаний, вплоть до смертной казни. Видно, и в те далекие времена проблема периодически назревала, но навряд ли и тогда угроза оттяпать мутные головы действовала на них отрезвляюще.

Главным религиозным культом в царстве было поклонение «Небесному Владыке» Шанди, жертвы которому в величественном храме Неба приносил только сам ван – Сын Неба. Человеческих жертвоприношений уже не было, не та эпоха: к царю небесному отправлялись только души животных, а вместе с возносящимся ввысь дымом ритуального костра к нему попадали изделия из драгоценных камней и металлов, брошенные в пламя. В ритуале участвовало множество сановников и жрецов, он был построен на основании норм царства Шан, до культуры которого Чжоу было еще тянуться и тянуться. Участники были облачены в яркие одеяния, звучала музыка. Особенно услаждали слух звуки, извлекаемые ударами металлической палочки о тонкие пластинки яшмы – самого почитаемого китайцами камня, обладающего магической силой.

Бронзовый ритуальный сосуд (Западное Чжоу)

Подобные церемонии в выверенные по календарю дни совершались и у других алтарей. Следующим по значимости после Неба объектом поклонения была, конечно же, Земля. Главный ее алтарь находился в столице (там ван еще и проводил ритуальную полосу на «большом поле»), но подобные же были при дворе каждого владетельного аристократа и в каждой деревне. Совершались поклонения Солнцу, Луне, звездам – от них, как от вечных небожителей, зависел благоприятный ход всех природных процессов, а также богам гор и рек. Как календарные, так и в экстренных ситуациях: при наводнениях, засухах, эпидемиях, лесных пожарах.

Всеобщей была, разумеется, забота о душах предков. Сын Неба, помимо своей задействованности в космических процессах, тоже не забывал об усопшей родне: для этого в Цзунчжоу имелись как «большой» храм, в котором поминались все предшественники по земному пути, включая самых древних, о которых остались лишь смутные воспоминания, так и «малый» – для почитания тех, кто был «на памяти». Через несколько поколений «малый» храм разрушался и на его месте возводился новый. Подобным же образом был устроен культ и в знатных семьях. Простолюдины семейных храмов не имели, таблички с именами усопших стояли на их домашних алтарях, перед которыми глава семьи в присутствии всех домочадцев совершал жертвоприношения. Уже имелись клановые сельские храмы для почитания родоначальников клана и всех последующих его членов.

Сроки траура были очень велики – как тогда, так и в гораздо более поздние времена. В зависимости от степени родства он доходил до 25 месяцев (но самый продолжительный назывался «трехгодичным»). Похоронив отца или мать, сын в течение всего этого времени спал на циновке и не мог ни стричься, ни прикасаться к женщине.

Существовали разные представления, сколько же у человека душ. В самые древние времена верили, что их две, и после смерти человека его тяжелая, плотская душа сначала отправляется вместе с телом в могилу, а потом оказывается в подземном царстве Желтого источника, а легкая возносится на небеса. Но в более цивилизованные эпохи, подобные той, о которой идет речь, люди, обзаведшись более развитым самосознанием и почувствовав себя в некоторой степени личностями, ограничились верой в одну душу. Той, которая всю жизнь страдала и радовалась, а после смерти отправляется в обитель духов, находящуюся на закате солнца, где-то в западных краях. Но каким-то образом она навещает и свой родной дом, чтобы получить знаки внимания, пропитание и другое необходимое в виде жертвоприношений. О том, что происходит с душами, лишенными заботы близких, мы уже знаем.

Предков не только ублажали, к ним обращались и с конкретными просьбами. Люди богатые, прося о благодеянии, устанавливали в храмах своих предков дорогие бронзовые сосуды, на которых были награвированы тексты прошений. Простолюдины же сжигали перед домашним алтарем кусочек ткани (позднее – листок бумаги) со своей просьбой, и вместе с дымом она отправлялась в мир иной.

В те годы, в конце Шан – начале Чжоу, была обобщена и осмыслена по-прежнему распространенная практика гадания по костям, панцирям черепах, а также добавившегося к ним гадания по побегам тысячелистника. В результате возникла знаменитая книга «Ицзин» («Книга перемен»), впоследствии дополненная пространными комментариями магического и философского характера.

Черточки-трещинки, возникающие на костях или панцире при накаливании, стали относить к двум основным типам: сплошным (—) и прерывистым, состоящим из двух коротких (-). Они были соотнесены с китайскими мировоззренческими представлениями о двух противоположных силах ян и инь, постоянным противоборством и взаимодействием которых порождаются все вещи и явления, как материальные (вещественные), так и из области душевной или общественной жизни. Представления, делающие честь китайской мысли: в них выразился глубоко диалектический подход к восприятию мира, осмысление его как единства и борьбы противоположностей (за три тысячи лет до Гегеля и Маркса).

Первоначально под ян и инь поднимались соответственно светлая и темная стороны холма или горы, но со временем ян стало носителем начала светлого, небесного, духовного, активного, а инь – темного, земного, материального, страдательного. Ян – солнце, огонь, инь – луна, вода. Внешне зачастую противоборствуя, по сути своей они постоянно стремятся друг к другу: «Ян, достигая предела, превращается в инь; инь, достигая предела, превращается в ян» («Ицзин»). Неспроста на всем нам хорошо знакомом символе «ян-инь», сочетании двух контрастных (белой и черной) завитушек, напоминающих рыбьих мальков или головастиков, на каждой присутствует точечка противоположного цвета (если хотите, глазок рыбки).

Качества всех предметов и явлений, а также происходящие с ними перемены определяются различными сочетаниями ян и инь, и вовсе не факт, что ян – это хорошо, а инь – плохо. И того, и другого должно быть в меру. Когда эти начала находятся в гармонии – в природе и в человеческом обществе все протекает размеренно, без катаклизмов. Нарушение гармонии ведет к наводнениям, землетрясениям, голоду, мятежам, войнам. Но существует и обратная связь: к нарушению гармонии ян и инь, а соответственно к разным бедам может привести разброд в душах людей и их злые дела.

В книге «Ицзин» сплошная черточка соответствует ян, прерывистая – инь. Поначалу базовым объектом гадания была комбинация из трех расположенных друг над другом черточек – триграмм. Если все черточки триграммы ян, то она соотносится с такими понятиями, как творчество, небо, крепость, металл, отец; если все инь – исполнение, земля, уступчивость, мать. Сверху две инь, под ними ян – это возбуждение, гром, подвижность, первый сын; сверху две ян, под ними инь – уменьшение, ветер, проникновение, первая дочь. И так далее – всего возможно восемь комбинаций. Конечно, применение таких наборов понятий к конкретной ситуации, по поводу которой осуществлялось гадание (накаливался черепаший панцирь или срывался побег тысячелистника), допускало слишком большие вольности при истолковании. Поэтому триграммы стали рассматривать в паре – из черточек стали образовывать гексаграммы с числом комбинаций 64. Количество применяемых при истолковании понятий резко возросло, появляются как сложные, так и очень конкретные, например, «повозка», «рынок», «глазные веки». 27-я гексаграмма книги «Ицзин», носящая название «Питание», состоит вверху из триграммы «Гора» (символ покоя), внизу из триграммы «Гром» (импульс движения, толчок) – а все вместе в конкретной ситуации может трактоваться как «челюсти». В случае рассмотрения гексаграмм свобода творчества у гадателя все равно необъятная, при свойственном китайскому мышлению символизме ассоциации у него могут возникать самые неожиданные. Но уже само наличие такой солидной научной, вернее магической базы, как «Ицзин», придавало результату гадания немалую убедительность.

Кстати, «Ицзин», как и все книги того и более поздних времен, была написана на дощечках, заготовленных из расщепленного бамбука. Иероглифы следовали сверху вниз, дощечки скреплялись и образовывали связку. Читать приходилось в обратном порядке, отводя в сторону сначала нижнюю. Так и упорядочен с тех пор китайских текст: сверху вниз и справа налево. Если взять такую книгу, как «Ицзин» – сегодняшний томик среднего объема, то в бамбуковом варианте она вряд ли уместилась бы на одной повозке.

Самой ответственной задачей для Чжоу-гуна было наладить управление государством – повторимся, по тогдашним меркам огромного. Вспомним, что обитаемая территория Древнего Египта – не больше Бельгии (30 тыс. кв. км), а царство Чжоу простиралось на сотни тысяч квадратных километров.

Высшими придворными должностями были «великий управитель», «великий воспитатель» и «великий церемониймейстер». Их занимали обладатели почетного титула гун – его мы встречаем в имени Чжоу-гуна. Великим управителем был, конечно же, он. Следующую высшую должность занимал его брат Шао-гун, на которого было возложено воспитание несовершеннолетнего Чэн-вана. Церемониями и всей дворцовой жизнью ведал их родственник Тай-гун. Дальше следовали управляющий сельским хозяйством, управляющий ремеслом и строительством, управляющий военными делами – своего рода министр обороны, главной заботой которого были лошади и колесницы. Высшие должности не были узаконены как наследственные, но впоследствии зачастую переходили из поколения в поколение. У каждого из этих вельмож был свой штат чиновников, и дело было поставлено так, что скучать никому не приходилось. К управлению были привлечены опытные специалисты из Шан.

В основу территориального устройства царства Чжоу была положена система уделов. Иного и быть не могло по целому ряду причин. К удельному устройству пришло на последнем этапе своего существования Шан – во многих отношениях признанный пример для подражания. Следующий аргумент – племенных вождей, в союзе с которыми чжоусцы одержали победу, проблематично было бы превратить в региональных управляющих, по сути – чиновников в рамках централизованного государства. Централизации препятствовал и «географический фактор» – размеры государства и его рельеф. Как мы уже знаем, чжоуские ваны, начиная с подросшего Чэн-вана, не пожелали жить в новой столице Лои, а старая, Цзунчжоу, была расположена так, что из нее до многих подвластных областей добираться было и долго, и нелегко. Чжоуские военачальники, посланные на охрану окраинных территорий, поначалу чувствовали себя брошенными на погибель в какой-то дикой глухомани – но потом осваивались и становились, опять же, почти полновластными правителями.

Только в части страны между старой и новой столицами сравнительно эффективно действовала центральная власть (надо сказать, что это была немалая территория) – во многом благодаря личности Чжоу-гуна, а до некоторой степени и сменившего его со временем Чэн-вана. В этих районах доверенные лица правителей получали поместья, по российским понятиям, «в кормление»: на время своей службы они находились на обеспечении у местных крестьян, но за ними присматривали чиновники из центра. Но со временем и здесь установились отношения, похожие на феодальные.

Уделы повсеместно, а не только во владениях прежних племенных вождей, превращались в княжества, возглавляемые чжухоу. Титул переходил только к старшему сыну, а вступление во властные права происходило только через благословение чжоуского вана на торжественной церемонии в столице государства. Однако князья устраивали свои дворы и управление своими владениями по столичному образцу и все меньше ощущали свою зависимость от вана. Хотя ваны старались регулярно совершать объезды уделов, а чжухоу не менее регулярно посещали столицу для засвидетельствования покорности и обмена дарами. Авторитет вана как Сына Неба и обладателя Мандата был для них высок.

Это было проявлением тенденции более широкой и глубинной, подвижками в общественном сознании жителей царства Чжоу. Во всяком случае, тех из них, кто проживал в средней части бассейна Хуанхэ и в прилегающих областях, на тех землях, которые позже стали именоваться Чжунго – Срединное государство. Мы уже отмечали свойство китайцев ощущать свою сопричастность к общему делу. Теперь, когда в результате всех потрясений произошли большие подвижки населения (на новые, малообжитые земли переселялись целые племена; по воле Чжоу-гуна была рассредоточена по другим областям, перемещена в Лои значительная часть людей наиболее культурных – шанцев), они все интенсивнее становились единым народом. И коренные обитатели Шан, и прежние полуварвары из третьей зоны, какими не так давно были и чжоусцы (на более отдаленной периферии, за пределами Чжунго подвижки шли медленнее, а иногда и в обратную сторону – это еще ох как скажется). С общим языком, культурой, с общими верованиями. Религиозные преобразования, идеи Чжоу-гуна о Мандате Неба глубоко проникли в сердца. Власть чжоуских повелителей обрела несомненное религиозное значение. Ваны действительно воспринимались как Сыновья Неба, а совершение ими обрядов у многочисленных алтарей служило залогом не только людского благополучия, но и гармонии вселенной.

Хотя страна и была разделена на княжества, жизнь в них обустраивалась схожим образом. Единообразной была система уплаты налогов – по образцу шанских «колодезных полей». При этом крестьяне не испытывали выраженной классовой неприязни к власть имущим. Встречались, конечно, господа-самодуры, со склонностью к силовому решению проблем. Но крестьянские общины всегда были готовы постоять за своих, а верхи в целом не воспринимались как кичливые вояки и дармоеды. В Китае все знали, насколько бывает важна четкая организация общих усилий, никто не сомневался в необходимости поддержания боеспособности войска и совершения общих жертвоприношений (обходившихся недешево).

Аристократы красиво жили? Так было на что полюбоваться – согласитесь, это может быть источником немалого удовольствия. А для кого-то и стимулом продвинуться вверх по социальной лестнице – тем более, что в Поднебесной это зачастую было перспективой куда более реальной, чем в какой-нибудь Европе. Чьи-то сердца, конечно, грызла черная зависть, у кого-то сжимались кулаки от затаенной обиды (начиная с VIII в. до н. э. случались и восстания). Но в сборнике древних китайских песен «Шицзин» (подготовленном позднее Конфуцием) читаем такие строки:

Пусть дождь сначала оросит поле гун,

А затем уж и наши поля сы.

Поля сы – это «колодезные» поля крестьян, а поле гун – то, урожай с которого шел князю или следующему по старшинству владетелю (такие уже появлялись). Сознательные они люди, китайские крестьяне. Хотя жилось им, надо думать, нелегко. Как везде нелегко живется крестьянам, тем более в зоне негарантированного земледелия, тем более в бассейне Хуанхэ – реки с большими причудами.

Монета эпохи Чжоу

Работать приходилось не только на земле. Во всех хозяйствах выращивали тутовые деревья для прокорма ненасытного шелкопряда, и во всех домах женщины ткали шелка. Те, что оставляли себе, красили в черный или желтый цвета, те, что предназначались господину, – в красный. Несколько дней в году надо было отработать на господском дворе (это помимо работы на господском поле) – подремонтировать дом, навить веревок. Еще несколько дней – на общих работах: рытье и чистке каналов, сооружении и ремонте запруд. Надо было бороться с лисами – они были серьезной головной болью. Один зимний месяц посвящался военной подготовке – тоже насущная необходимость. Многим приходилось ходить на войну, воевать в качестве пехотинцев. Строки из «Шицзин»:

На службе царю я усерден, солдат.

Я просо не сеял, забросил свой сад.

Мои старики без опоры[1].

Но там же:

Если пойдешь, государь, сам ты стезею добра,

Люди с тобою пойдут, сгинут и злоба, и гнев.

Главным жизненным предназначением знати была, конечно же, война. Как знать к ней готовилась – мы уже знаем на примере шанских аристократов. Важнейшим делом было и участие в религиозных и дворцовых церемониях. С одной стороны, это было общественное служение, сложное и ответственное. С другой – исполнение ритуалов существенно влияло на участвующего в них человека. Аристократическое чувство собственной значимости принимало еще и религиозный характер. Вырабатывалась определенная пластика движений, церемонным становилось даже повседневное общение.

Зарождалось то, что много позднее в Европе было названо куртуазностью. Молодые аристократы упражнялись в танцах, в переложении стихов на музыку. Игра на музыкальном инструменте (обычно это была лютня) считалась занятием, достойным молодого человека. На различные торжества приглашали профессиональных музыкантов, в богатых домах их держали постоянно. Эти люди нередко были слепыми, но могли иметь высокий официальный ранг и вообще их занятие считалось почетным (не путать с музицированием куртизанок).

Совместное времяпрепровождение немало способствовало сплочению знати. Упражнения в стрельбе из лука было не только элементом военной подготовки, но и развлечением – устраивались состязания. При этом соревновались только командами: в противном случае проигравший «в индивидуальном зачете» мог почувствовать себя «утратившим лицо», «хуже всех». Моральные нормы аристократов исключали единоборство. Но можно было с увлечением смотреть на схватки борцов из числа простолюдинов, на появившиеся уже петушиные бои – и делать ставки.

Веселые пирушки – особая статья. Запрет Чжоу-гуном потребления спиртных напитков вряд ли пережил своего автора, а поэтому сценки, подобные описанной в «Шицзин», были явлением обыденным:

Званые гости к циновкам подходят сперва,

Справа и слева по чину расселись едва…

Каждый почтителен, тонок и щедр на слова,

В каждом, пока он еще не напился вина,

Важность осанки, как это и должно, видна.

Если уж гости напилися пьяными, тут

Спьяну без толку они и кричат, и орут.

Спутает пьяный сосуды мои без труда,

Спляшет не раз он, шатаясь туда и сюда.

Тот, кто напьется вина, говорю я, таков,

Что за собой никогда не заметит грехов.

Шапку свою набекрень нахлобучит он вкось,

Пляшет подолгу, кривляется как ни пришлось.

Если напился да сразу оставил твой дом —

Счастье тогда и ему и хозяину в том.

Если ж напился да дом не оставит никак —

Он своему и чужому достоинству враг.

Выпить вина – что ж, обычай сей очень хорош,

Если при том и осанку, и честь сбережешь.

Как видим, здесь не только незлая ирония, но и предостережение: объектом насмешек лучше не становиться, надо помнить о своем «лице». Алкоголизм в Китае всегда был явлением довольно редким, уделом преимущественно людей пропащих, выпавших из общества.

В Чжоу талантливым и доблестным людям из низов путь наверх никогда не был закрыт (как не было этого на протяжении почти всей последующей истории Китая). Выявление таковых даже входило в обязанности должностных лиц. Наверное, немало значило представление о дэ человека как о результате его личных усилий.

Выказавший храбрость и способности воин (из тех, что бежали в бой следом за колесницами), хорошо зарекомендовавший себя служащий местной администрации отмечались и вливались в тот низший слой чжоуской знати, который объединялся емким понятием ши: это «мужчина» (в смысле, близком нашему былинному «мужи новогородские», или «мужи княжьи»), воин, чиновник. Слой, из которого набирала себе помощников высшая аристократия.

Но чтобы такие выдвиженцы были приняты в элиту как равные, они обязательно должны были усвоить церемонную манеру поведения, а соответственно и определенную манеру мыслить – это были те отличительные черты, которые отделяли людей возвышенных от неотесанных простолюдинов.

Как когда-то в Шан, и при столичном дворе, и при дворах чжухоу стали складываться аристократические клановые структуры с жесткой иерархией, связанной в первую очередь со старшинством родовых связей. Святость семейных и родовых уз была главным цементирующим фактором этих организаций. Семья, со всей полнотой своих родственных отношений, становилась ячейкой клана: власть отца оставалась непререкаемой, а сыновняя почтительность – высшей добродетелью; брат должен был насмерть стоять за брата, дядя – за племянника и наоборот (особенно уважаемыми людьми были дядья по матери); отомстить за убитого родственника, тем более за ближайшего, считалось долгом. Не удивительно, что если в результате придворных интриг кого-то настигала казнь, с ним вместе зачастую шла на плаху вся родня – победители опасались мести. Хотя и без того ответственность семьи за преступление одного из ее членов всегда была в порядке вещей и вытекала из глубинных основ китайского общества.

На основании клановых структур формировалась дружина князя, они же использовались при организации всей системы управления, являлись гарантами ее устойчивости. Верность господину всегда была отличительной аристократической чертой – он уподоблялся отцу.

Вскоре к аристократическим клановым структурам снизу стали примыкать менее организованные, но многочисленные кланы сельского люда – их члены стали включать в свои имена фамильную принадлежность старшего клана. Конечно, это было неплохой возможностью для налаживания отношений «классового сотрудничества». Так же, как включение в состав структур городских ремесленников и торговцев. Они хоть и пребывали зачастую в большой зависимости от знати, находясь в положении своего рода ее слуг, но представляли собой уже немалую силу.

Вскоре с неизбежностью обозначились и те тенденции, что когда-то способствовали падению Шан. Боковые ветви знатнейших аристократических кланов стали выделяться и создавать собственные кланы, претендуя на лидирующее положение при дворах вана и чжухоу. Пока, правда, до острых конфликтов с правителями дело не доходило. Чжухоу даже использовали межклановые противоречия для укрепления собственного авторитета, беря на себя роль арбитров и примирителей; и их княжества были достаточно внутренне сплоченными и сильными. Но придет время, и усобицы, да к тому же раздирающие общество по всей его вертикали – «клан на клан», станут прискорбной военно-политической обыденностью.

Когда Чэн-ван достиг совершеннолетия, он пожелал сам заняться делами управления государством. Чжоу-гун, верный своим высоким моральным принципам, беспрекословно уступил ему кормило.

О правлениях Чэн-вана, его сына Кан-вана и внука Чжао-вана до нас дошло мало сведений. Продолжался период стабильного развития, которое было обеспечено деятельностью Чжоу-гуна. Так, про Кан-вана (правил в XI в. до н. э.) в летописи сказано, что он «щедро одарял своих родственников уделами и дал народу отдых, что способствовало упокоению государства».

Эти ваны, положившись на надежность установившегося в их царстве порядка, немало усилий направили на расширение границ на севере и на юге. Но уже при Чжао-ване (правил в X в. до н. э.) появились первые свидетельства того, что это надо было делать обдуманнее: завоеванное попадало под влияние, а вскоре и под властную руку периферийных князей. Они сами были недавними варварами, им проще было найти с новыми подданными царства общий язык, и их сила существенно увеличивалась за счет этого. Сам Чжао-ван не вернулся из очередного похода на юг, и с ним вместе полегло (при непроясненных обстоятельствах) шесть армий.

Последний из сильных чжоуских правителей – Му-ван (правил в X в. до н. э.). Он много воевал на севере и на западе, был знатоком лошадей, а еще очень любил путешествовать и даже, если верить преданию, побывал у знаменитой Матери-Правительницы Запада богини Сиванму.

На протяжении последующих нескольких десятилетий ваны предпринимали попытки вновь утвердить себя в качестве сильных центральных владык. Ли-ван практиковал конфискацию и присоединение к своему чжоускому домену (областям, управляемым из столицы) удельных владений, князей которых находил возможным в чем-то обвинить. При этом для него не лишней была и помощь потусторонних сил: при исполнении каких-то мракобесных обрядов подученные им шаманы указывали на заранее обреченного чжухоу как на изменника – и того ждала казнь. Но, скорее всего, несчастные не были князьями высшего разбора. Наиболее влиятельные, действительно, однажды сговорились, свергли своего повелителя и упекли его в дальнюю ссылку (заметьте, не убили – личность вана как Сына Неба и держателя Мандата была священна).

Нефритовый амулет с двумя драконами (Восточное Чжоу)

Его сын, малолетний Сюань-ван, во время мятежа догадался укрыться в доме первого министра. Об этом разузнали, у дома собралась негодующая толпа. Но царедворец, следуя кодексу аристократической чести, уговорил мятежников принять взамен его собственного сына (который тоже сумел улизнуть). В конце концов страсти успокоились, и те четырнадцать лет, что оставались до совершеннолетия Сюань-вана и в которые попеременно правили регенты, навсегда вошли в историю Поднебесной как эра Всеобщей Гармонии.

Но Сюань-ван повзрослел, и гармонии не стало никакой. Правда, это если верить позднейшим официальным историческим источникам. А если попробовать заглянуть сквозь ширму их предвзятости, просматривается не только человек с крутым нравом и склонностью к самодурству, но и правитель, который трезво оценивал ситуацию и видел возможность распада государства, чему пытался противодействовать.

Сюань-ван затеял ввести единый для всего государства налог-десятину, который позволил бы ликвидировать систему «больших» и «колодезных» полей. Для этого он имел смелость отказаться от проведения ритуальной борозды на дворцовом «большом» поле, а потом приступил к организации проведения всеобщей переписи, которая послужила бы основой для составления налоговых списков. Князья сразу же сообразили, что готовится посягательство на их автономию, и, как люди благочестивые, углядели в этом нарушение мировой гармонии.

Позднейшая история сложилась так, что ее описывали в угоду их потомкам, а широкое общественное мнение более отдаленных веков доверчиво относилось к творениям древних авторов. Так что Сюань-ван предстает перед нами государем малосимпатичным – как и его сын Ю-ван. Про них и легенды стали сочинять соответствующие. Судите сами…

Сюань-ван услышал на улице, как мальчишки громко распевают песенку, в которой говорилось, что «лук из горного тута и колчан из бобовой ботвы» навлекут на Чжоу большие беды. И вот на улицах Цзунчжоу появляются крестьянин со своей женой и предлагают как раз такой товар. Сюань-ван, извещенный об этом стражниками, долго не размышлял – приказал схватить и обезглавить пришельцев. Но те или просто почуяли что-то недоброе, или действительно служили орудием рока – укрылись в царском саду. А там вдруг услышали детский плач и обнаружили под дворцовой стеной крохотного ребенка – девочку. Пожалев малютку, они забрали ее к себе в деревню, выходили и вырастили.

А девочка была тоже не просто так, и предистория ее появления на белый свет была очень давнишняя. Еще во времена династии Ся (которая может быть была, а может быть и нет) в царский дворец явились два разнополых дракона с переплетенными хвостами (у драконов это признак интимной близости). Они поведали, что когда-то были князем и княгиней в царстве Бао. Хвостатых гостей приняли с почетом, попотчевали и одарили, после чего они вдруг исчезли. Но на полу осталось драконье семя. Его собрали в шкатулку, которую, от греха подальше, надежно упрятали.

Спустя века и династии шкатулка попала к упоминавшемуся выше деспотичному Ли-вану, которому все было нипочем. Наслышанный, что в ларце таится нечто сомнительное и опасное, он все же ее вскрыл. На пол дворцового зала сразу пролилось нечто зловонное и липкое. Гадость пытались соскрести, но это никак не удавалось. Прибегли к магическому обряду: обнаженные девушки прокричали над ней положенное заклинание (женская нагота обладала у древних китайцев не меньшей колдовской силой, чем в более поздние времена. Очевидно, отчасти поэтому она отсутствует в их изобразительном искусстве – с такими вещами не шутят). От этих заклинаний непотребная жижа превратилась в огромную черную черепаху. Рептилия стремительно понеслась по дворцу, наделала переполох и исчезла, но по пути сшибла в дверях восьмилетнюю девочку. Этого удара хватило для того, чтобы та, достигнув зрелости (тогда правил уже Сюань-ван), без всякой видимой причины забеременела и в положенный срок родила девочку. Во избежание срама она тайком перебросила малютку в дворцовый сад, где ее и обнаружили укрывшиеся от стражников крестьяне.

Девочка, которую назвали Бао Сы, выросла красавицей, и ее забрали во дворец. Там она вскоре стала любимой наложницей преемника Сюань-вана – его сына Ю-вана, мужчины глуповатого и слабовольного.

Бао Сы, с ее-то родословной, быстро взяла государя под каблук, заставляя исполнять любую ее причуду. Но что для нее ни сделай – не поймешь, довольна она или нет. Бао Сы никогда не смеялась. И тогда Ю-ван затеял до идиотизма нелепую крупномасштабную потеху: на сигнальной башне был зажжен огонь, оповещающий о нападении на столицу. С башни на башню, с горы на гору сигнал был передан вплоть до самых отдаленных уголков царства. Отовсюду устремились на подмогу войска. Но по прибытии воины оказывались в недоумении, не понимая, в чем дело – никакого неприятеля обнаружить они не могли. Отряды начинали метаться по улицам и площадям огромного города, где сталкивались и перемешивались с ранее прибывшими и вновь подходившими. Толчея, крики, перебранки, драки. Бедлам полнейший. И тут Бао Сы впервые в жизни от души расхохоталась, а ван был счастлив.

Он проделывал такую штуку еще несколько раз, но охотников поверить очередной тревоге становилось все меньше – все меньше радовалась и Бао Сы. Наконец, произошло то, о чем читатель мог уже догадаться, – как в истории про дурака, который забавлялся тем, что кричал «тону», а когда действительно свело ногу – никто не пришел на помощь.

Дело было так. Когда Бао Сы родила вану сына, она ловко опорочила его законную жену, и государыня была лишена своего титула. Потом несколько раз покушалась расправиться с ее сыном, законным наследником И-цзю. Но дядя низвергнутой царицы, могущественный князь Шэнь-хоу, не мог стерпеть таких оскорблений ей и всему своему роду. Он сговорился с вождями нескольких варварских племен, прежде всего, хунну – эти кочевники, успевшие уже прочно оседлать коней, всегда были готовы на лихие дела. Все вместе они обрушились на Цзунчжоу. Ю-ван в страхе приказал дать тревожный сигнал, но простаков, чтобы поспешить на выручку к столице, на этот раз совсем не нашлось.

Город был взят, ван со своей ненаглядной пытались бежать, но их настигли. Государь был убит, Бао Сы, благодаря своей неувядающей красоте, оказалась в гареме одного из варварских вождей. На трон, с согласия всех князей, был возведен наследник И-цзю, принявший имя Пин-вана.

Пин-ван после всего произошедшего понимал, что его столица находится в слишком большой близости от усилившихся варварских племен и теперь практически беззащитна перед их вторжениями. Поэтому в 771 г. до н. э. он со всем своим двором перебрался восточнее, вниз по Хуанхэ, в Лои – поближе к центру своего государства. «Чтобы избавиться от нападения жунов» – как говорилось в указе. Сделал то, на чем настаивал еще мудрый Чжоу-гун, имея в виду не столько кочевников – «жунов», сколько своих же чжухоу, чьи амбиции всегда нуждаются в присмотре.

Но это был уже запоздалый шаг. Чжоуский ван стал государем, не обладающим сколь-нибудь значимой военной силой. Тем не менее, он продолжал пользоваться непререкаемым духовным авторитетом, Мандатом Неба. В Поднебесной все признавали, что это благодаря его ритуальному общению с Шанди и прочими божествами, благодаря его унаследованному и благоприобретенному дао поддерживаются мировая гармония и порядок в государстве. Только его утверждение делает княжеский титул и княжескую власть законными – пусть эта процедура и становится все более формальной. Такое почтение к духовной санкции государя стало одной из характерных черт эпохи Восточного Чжоу. А эпоха Западной Чжоу закончилась в 771 г. до н. э. – с переездом Пин-вана в Лои.

Женщина в старом Китае

После уже состоявшихся встреч с такими персонажами, как Та-цзы и Бао Си, уместно, перед тем, как двинуться дальше по временной шкале, поговорить немного о положении китайской женщины в обществе – к тому времени его основные черты уже определились.

Помимо этих своенравных и вообще специфических дам, мы упоминали и о тех бедолагах, что отправлялись вслед за своим господином в мир иной, и о скромных труженицах, коротавших зимние вечера за ткацким станком (говорили и о героинях мифологии – но они особая статья).

Что касается первобытных дикостей в виде умерщвления вдов и служанок – общепринятым обычаем это перестало быть довольно рано, хотя рецидивы и случались. Были и случаи добровольного ухода вдовы вслед за мужем, во многом благодаря влиянию традиций кочевых народов. В широком общественном сознании такое могло ставиться в положительный пример – но, думается, скорее не как руководство к действию, а как повод пристыдить малосознательную жену или невестку – вот, мол, какие бывают. Хотя еще в конце XIX века выдавался за достоверный рассказ о том, что девушка была заочно обручена, а когда ее суженый неожиданно скончался – без тени сомнения легла в ту же могилу, куда опустили гроб жениха, которого она так ни разу в жизни и не повидала.

Рождение мальчика в семье встречали с радостью, девочка же воспринималась как временная жиличка, которая перейдет в чужой род и будет поклоняться душам чужих предков. А когда умрет сама – табличка с ее именем будет стоять на алтаре в доме мужа. И хорошо еще, что так: не выданной замуж дочери в родном доме таблички не полагалось, хоть бы она и дожила в нем до глубокой старости. В лучшем случае – из милости к никудышной душе поставят где-нибудь в стороне.

До сих пор во многих китайских семьях девочка до тех пор не притронется к новой игрушке, пока ею не натешатся братья. В одной из песен «Шицзин» содержится наставление, что маленького сына надо «с почетом класть на кровать», «яшмовый жезл, как игрушку, дарить», дочка же может поспать на полу, а вместо кукол ей сойдут и куски черепицы. Но много ли встречалось отцов и матерей, тем более дедов и бабок, которые действительно следовали таким наставлениям, – вопрос к специалистам по исторической психологии.

Бытовала еще такая традиционная установка, что молодым не то что хорошо бы заранее получше узнать друг друга – им вообще лучше всего увидеться в первый раз только во время свадебного обряда. Но попробуй уследи – особенно в деревне (а там всегда проживало подавляющее большинство китайцев), где все рядом: и в поле на работе, и в лес по ягоды, и вообще весна есть весна. Вспомним такую песню из «Шицзин»:

Чжуна просила я слово мне дать

Больше не лазить в наш сад, на беду,

И не ломать нам сандалы в саду.

Как я посмею его полюбить?

Страшно мне: речи в народе пойдут.

Чжуна могла б я любить и теперь,

Только недоброй в народе молвы

Девушке нужно бояться, поверь!

Все же думается, что «молвы бояться – в лес не ходить» считал не только Чжун, но и его подружка. В этой песне дышит живая жизнь, как и в такой вот:

Слива уже отпадает в саду,

Стали плоды ее реже теперь.

Ах, для того, кто так ищет меня,

Мига счастливей не будет, поверь.

Сливы уже отпадают в саду,

Их не осталось и трети одной.

Ах, для того, кто так ищет меня,

Время настало для встречи со мной.

Сливы опали в саду у меня,

Бережно их я в корзину кладу.

Тот, кто так ищет и любит меня,

Пусть мне об этом скажет в саду.

В целом, конечно, женщина считалась существом второго сорта. Вспоминается сценка из китайского исторического фильма (впечатление он производил достоверное). Престарелый отец решает вправить мозги непутевому сыну – гуляке и выпивохе. Тот становится на корточки, задирает халат – и старик начинает потчевать его бамбуковой кашей. Присутствующая при этом невестка взывает к милосердию: «Отец, умоляю, простите его!». Наказуемый немедленно вскакивает и в ярости начинает хлестать жену по щекам: «Как ты смеешь, дрянь, встревать в мужские дела!». А старик-отец упрашивает его, неуверенно и даже немного заискивающе: «Сынок, не будь так строг с ней, она же всего лишь женщина».

На первые роли выходили только заслуженные матери семейств, жены «большаков», а тем более их вдовы. Только надо помнить еще и о том, что глава семьи, когда уже седина в бороде и бес в ребре, мог привести в дом наложницу и сделать полноправным наследником ее сына, а не кого-то из сыновей своей благоверной. Но как всегда и всюду, так и в Китае – хоть в древнем, хоть в каком: кому как повезет, кто как настоит на своем.

Но в одной сфере китайским женщинам с древнейших времен повезло, пожалуй, больше, чем представительницам прекрасного пола других национальностей – в сфере интимной жизни. Не будем слишком углубляться в этот заманчивый предмет, но отметим, что китайцы были убеждены в том, что правильно исполненный любовный акт не затуманивает разум, а позволяет приобщиться к предельно доступной человеку полноте космического бытия. Настоящий мужчина в любовной игре должен заботиться в первую очередь об удовольствии женщины, а не о своем. С чистой совестью он может испытать оргазм только после того, как четыре раза предоставил такую возможность своей подруге.

После утоления чувств

Мало что знача в этом управляемом мужчинами мире, женщины проникались его законами по большей части благодаря строгому воспитанию и строгим порядкам. Но если они попадали в нетрадиционную обстановку, и появлялась какая-то брешь для выплеска энергии – тут у многих разворачивались во всю ширь подавленные архетипы, очень изощренно ломая все нормативные рамки. Особенно это было характерно для царских, княжеских, ясновельможных и всяких прочих гаремов.

Ради того, чтобы занять положение главной (или любимой) жены – не говоря уже о статусе царицы (позднее – императрицы), чтобы сделать своего сына законным наследником в обход любого из его единокровных братьев – разыгрывались самые замысловатые интриги. В ход шли наветы, яд, кинжал, что угодно – соперница не могла рассчитывать на пощаду. Так же, как ее сыновья. Младшая жена или наложница, внушающая господину, что нынешний определенный им в наследники отпрыск только о том и помышляет, как бы его отравить, – распространенный сюжет китайской литературы и театра.

И все это – наряду со скромно опущенными глазками, изысканными плавными движениями, грациозными танцами и проникновенными песнопениями. Красавиц можно было принять за небожительниц-фей.

Обитательницы китайских гаремов не были полными затворницами, как это было заведено впоследствии в мусульманских странах. Но надзор за ними был строжайший, и для этого все чаще привлекались евнухи. Сначала это были только бдительные стражи и соглядатаи, к которым, наряду с опаской и легкой брезгливостью, можно было испытывать и некоторую жалость. Но со временем мы увидим, каких фантастических высот власти, какой всеохватывающей широты влияния достигнут эти безбородые, тонкоголосые, склонные к полноте, раздражительные существа.

Восточное Чжоу – «весны и осени» (Период Чуньцю)

Чуньцю – это и есть «весны и осени». Так называется историческая хроника, составленная в V в. до н. э. в небольшом царстве Лу. К тому времени уцелевшие в междоусобной борьбе уделы превратились в самостоятельные царства (глав которых мы все-таки будем чаще называть князьями – из уважения к чжоускому вану). Сюань-ван совершенно верно оценил направление развития.

На первый взгляд – хроника провинциальная, и написанная с провинциальных позиций. Были и куда более удобные точки обзора общекитайской исторической действительности. Так что можно было бы найти более подходящее название для целой эпохи. Но именно эта хроника вошла в знаменитый канон литературных памятников, который должны были заучить назубок не только все шэньши – обладатели ученой степени, дающей право поступления на государственную чиновную службу, но и вообще все люди образованные. В Лу родился и провел значительную часть своей жизни величайший из всех китайцев – Кун-цзы, Учитель Кун, более известный нам как Конфуций. Это он и отредактировал хронику и включил ее в канон, который часто называют конфуцианским. А еще – в давнее время удел Лу был пожалован хорошо нам знакомому Чжоу-гуну, и здесь свято хранились связанные с ним реликвии и предания о нем. Так что место вдвойне славное. Ну что ж – Чуньцю, так Чуньцю.

Бронзовый сосуд (V в. до н. э.)

Прежде чем перейти к изложению истории Восточного Чжоу, хочу призвать читателя к бдительности (нам не впервой). Дело в том, что мы будем говорить о таких государственных образованиях, как Ци, Цинь, Цзинь и других не менее звонких, не говоря уже об Чу и У. Постарайтесь в них не путаться. Это особенность китайского языка: в нем очень много омонимов, одинаково или сходно звучащих слов, обозначающих разные вещи и понятия. Есть провинции Шаньси и Хэнань, есть провинции Шэньси и Хунань. Китайцам проще, и образованным и неграмотным. Во-первых, трудноотличимым на наш слух названиям соответствуют несхожие иероглифы. Во-вторых, в китайской разговорной речи очень много значит тональность произнесения слов: скажешь что-то, сделав ударение посильнее – это обозначает одно, произнесешь те же звуки без нажима – слушателю не надо объяснять, что ты имеешь в виду совсем другое. И так – до четырех уровней. А нам просто надо быть повнимательнее.

Чжоуские князья, признавая не только на словах, но и сердцем сакральную (религиозную, духовную) значимость перебравшегося в Ло-и Пин-вана и его преемников, в более земном плане вели себя как полноправные повелители. Вступающие на престол чжухоу считали своим долгом получить от вана подтверждение своего титула, для чего к ним прибывал посланец Сына Неба и в главном местном храме, в торжественной обстановке вручал правителю жезл. Но это стало почти рутинной процедурой. Тем более практически ничего уже не значило по-прежнему формально существующее право вана влиять на назначение высших вельмож при дворах князей.

И к некоторым чжухоу наведывалась-таки крамольная мыслишка – а чем, собственно, они не ваны? И сильнее, и богаче, и агрессивней, и соседи их боятся. Однако если кто-то дерзал на такое, объявлял себя ваном – на него смотрели как на невоспитанного хвастуна, и самопровозглашенный титул никто не признавал. Культурному князю из Поднебесной, тем более из Срединного Государства Чжунго так вести себя не подобало. Еще куда ни шло, если на подобное дерзнет деспот из какого-нибудь полуварварского окраинного Цинь – что взять с Дикого Запада?

А диким был, вернее, считался не только запад. И на севере, и на юге были свои кочевники и полукочевники: хунну, тибетцы. Сросшись со своими малорослыми, увертливыми, сильными лошадками, они, оставаясь вне Поднебесной и пребывая в противостоянии с ней, тем не менее, перенимали много полезного для себя. В те далекие времена кочевники занимали гораздо больший удельный вес в суммарном населении Восточной Азии, чем сейчас. Тибетцы же, объединяясь для разных дел, выставляли армии в несколько сотен тысяч всадников.

Эти племена еще заявят о себе во весь голос – мало не покажется. Пока же главные вопросы решались путем выяснения отношений между княжествами Восточного Чжоу. Это не было еще борьбой всех против всех – препятствовало хотя бы все то же чувство культурной, в первую очередь религиозной общности. Но интриги, локальные союзы, подкрепленные династическими браками, плелись вовсю.

Впрочем, и стрелы порою летели уже достаточно густо. Вследствие перечисленных причин княжеств становилось все меньше: сильные вбирали в себя слабых, и их начинали величать царствами. Причем те, что сложились в центре Чжунго, были не из сильнейших (в том числе Лу). У самого же вана вокруг Ло-и осталось совсем немного земель: большинство исконных чжоуских уделов обрело новых хозяев.

На западе сильнейшим было царство Цинь, считавшееся полуварварским. Примерно такое же реноме было у южного Чу, но в нем было очень много плодородных земель и оно шагнуло уже далеко за Янцзы. В низовьях рек Хуанхэ и Янцзы – царство У, к северо-востоку от него – Юэ. На северо-западе очень велико было Цзинь, на восток от него лежало Вэй, потом Янь, Сун (в нынешней Маньчжурии), Ци – уже на крайнем востоке, на Шаньдунском полуострове. Кстати, несносная Хуанхэ впадала тогда в Желтое море к югу от полуострова, а не северо-западнее, как сейчас (будем надеяться, ее наконец-то надежно утихомирили). Миграция огромной водной артерии – на 800 километров! Царства, тем более княжества, больше перечислять не будем. Отметим только, что западное Цинь и северо-восточное Сун долгое время раздирали жестокие внутренние усобицы.

Отметим и важнейшее событие из «цивилизационного» ряда – в Китае начался железный век. Железо пришло в Поднебесную довольно поздно, через несколько веков после того, как его научились выплавлять хетты. Но китайцы, применив в металлургии свои прекрасные гончарные мехи, очень скоро научились выплавлять сталь. Качественный и дешевый металл стал применяться повсюду. В первую очередь, конечно, для производства смертоносного оружия и средств защиты от него, но во вторую и последующие – для изготовления плужных лемехов и другого деревенского инвентаря, кухонной посуды и прочего.

Больше всех разбогатело тогда, в VII в. до н. э., восточное царство Ци. Оно успешно торговало и железом, и изделиями из него. А еще солью, выпариваемой из морской воды – повелитель монополизировал этот промысел, и в казну шли немалые доходы.

Усиление Ци в те далекие века стало, возможно, судьбоносным событием для всей последующей истории Китая. К тому времени закончились внутренние смуты в полуварварских Цинь и Сун, и они стали быстро наращивать мускулы. Окрестные штатные варвары тоже усиливались и постоянно беспокоили Поднебесную. Большинство же царств Чжунго, носителей высокой чжоуской культуры, или враждовали между собой, или переживали внутренние распри – настолько ожесточенные, что враждующие партии не останавливались ни перед убийством правителей, ни перед поголовным истреблением целых знатных кланов. Ци оказалось, пожалуй, единственным «срединным» царством, которое смогло противодействовать угрозе варваризации.

Возвышению Ци предшествовали драматические события. В царстве, как и повсюду, шли междоусобицы, продлившиеся несколько десятилетий. Когда в 685 г. до н. э. престол в очередной раз опустел, занять его рвались два находившихся в смертельной вражде брата – Цюй и Хуань-гун. Причем оба укрывались тогда в других царствах, но имели много сторонников на родине.

Цюй находился в более близком Лу. Когда до него дошло известие, что брат уже на подходе к Ци, то его ближайший советник Гуань Чжун бросился с отрядом воинов наперерез. Была устроена засада, и Гуань Чжун меткой стрелой собственноручно сразил Хуань-гуна. К Цюю в Лу был отправлен гонец с радостной вестью, что его брат убит.

Но оказалось, что Хуань-гуна спасла от верной смерти металлическая пряжка. Быстро оправившись от ранения, он прибыл в Ци и взошел на трон. Прощать коварное покушение он не собирался. В Лу было направлено посольство с требованием, чтобы его брат Цюй был казнен вместе со своим советником Гуань Чжуном. Царство Лу, как мы знаем, было не из сильных, и наживать себе беду из-за чужих дрязг там не собирались. Спустя некоторое время неудачливый претендент на трон был казнен.

Но Гуань Чжун избег такой участи, у него нашелся влиятельный заступник: давний его приятель Бао Шу, с которым они не раз вели совместные торговые дела, был близок к новому цискому повелителю. Он клятвенно заверял Хуань-гуна, что Гуань Чжун – человек необыкновенных способностей, и его лучше иметь при себе, чем обречь на смерть, поддавшись чувству мести. Государь послушался совета, и пленник был доставлен в Ци. Хватило всего одной ночной беседы, чтобы он, покаявшись перед князем и поклявшись ему в верности, стал его советником. Хуань-гун доверил Гуань Чжуну проведение важнейших реформ, и тот стоял во главе управления царством в течение сорока лет.

Реформы эти привели к тому, что Ци на долгое время стало сильнейшим в Поднебесной. Ими были заложены некоторые принципиальные основы государственного устройства, которые, дополняясь и усовершенствуясь на протяжении веков, послужили созданию необыкновенно продуманной и эффективной для своего времени китайской системы управления (если говорить прямым текстом – командно-административной системы, только гораздо более гибкой, чем советская).

Жители столицы царства и ее окрестностей были распределены по подразделениям: в трех состояли ремесленники, в трех – купцы, в пятнадцати – представители воинского сословия (надо полагать, простонародные подразделения были гораздо многочисленней, чем аристократические). Но они были объединены в более высокие структурные единицы таким образом, чтобы в каждой состояли представители всех сословий. Сделано это было для того, чтобы сословия учились лучше понимать друг друга, проникались общими интересами, перенимали друг у друга некоторые навыки.

Низовыми структурными единицами сельского населения стали группы из 30 семейств, затем следовали волости и так далее – вплоть до округов, во главе которых стояли сановники очень высокого ранга – дафу. Дафу должны были регулярно отчитываться о всех делах своего округа. Существовала также служба инспекторов, которые следили за положением на местах и информировали о нем центр. У руководителей всех уровней был свой штат государственных служащих, и в результате начинал складываться тот слой чиновничества, члены которого именовались уже известным нам термином ши и который составил фундамент всей государственной системы старого Китая.

Ци усилилось настолько, что не только проглотило несколько мелких княжеств, но и стало играть ведущую политическую роль в Восточном Чжоу. Были отражены, а потом подверглись каре за прошлые набеги варварские племена – особенно досталась жунам. Чтобы обезопасить столицу вана Ло-и, которая не раз подвергалась нападениям, Хуань-гун приказал обнести ее новой надежной стеной.

Ван не остался в долгу, и посодействовал тому, что на съезде чжухоу в 680 г. до н. э. Хуань-гуну был присвоен почетный титул ба – «гегемон». Было провозглашено, что гегемон – это авторитетный правитель, в задачи которого входит «поддерживать дом Чжоу» и оборонять государство от варваров.

Хуань-гун и Гуань Чжун вполне оправдали возложенные на них надежды по защите Поднебесной. Как образно сказал впоследствии Конфуций, «если бы не Гуань Чжун, мы все ходили бы с растрепанными волосами и запахивали бы халаты на левую сторону». А Конфуций вовсе не был почитателем прославленного министра.

Армия Ци воевала не только против варваров. Приходилось силой наводить порядок даже в домене вана, где часто вспыхивали раздоры. Хуань-гун задумал также грандиозный поход на юг, против Чу: официально объявленной его целью было наказать царство за то, что тремя столетиями раньше, во времена Западного Чжоу, в тех краях бесследно сгинул вместе с шестью армиями Чжао-ван. Чуский правитель сумел-таки уговорить сурового мстителя отказаться от направленного против него предприятия, напомнив, что в те далекие времена никакого Чу вообще не было. Однако история эта послужила для всех свидетельством того, что Хуань-гуном все сильнее овладевает гордыня. Было известно, что он несколько раз уже порывался совершить жертвоприношение Небу на священной горе Тайшань, и только Гуань Чжуну удавалось отговорить его. Когда в 651 г. до н. э. князья опять собрались на свой съезд, поводом для которого послужил 70-летний юбилей гегемона-ба, им хватило принципиальности и мужества, чтобы, наряду с восхвалениями, поставить Хуань-гуну на вид: надо знать меру.

Гуань Чжун скончался через шесть лет после этого съезда, еще через два года за ним последовал его повелитель. Разгорелась борьба за власть, Ци значительно ослабло и утратило прежнее значение.

Некоторое время сильнее других было северо-западное царство Цзинь – после того, как его возглавил Вэнь-гун, путь которого к власти тоже был нелегким. История типичная. Вэнь-гун был одним из старших сыновей князя Сянь-гуна. Красавица из племени жунов Ли-цзи сумела занять при его отце положение любимой наложницы и повела хитроумные интриги с целью любой ценой избавиться от соперников ее собственного сына. Те, в том числе Вэнь-гун, были вынуждены спасаться на чужбине.

Скитания Вэнь-гуна по разным царствам длились 19 лет. За это время на родине умер отец, его советники покончили с Ли-цзы, но в результате придворной борьбы престол занял уступающий Вэнь-гуну по старшинству его брат. Тот тоже скончался, передав трон своему наследнику. Но тут уж Вэнь-гуну при поддержке правителя царства Цинь удалось вернуться и свергнуть племянника.

Ему было уже 62 года, но он энергично взялся за преобразования в своем государстве и создал сильную армию. Вэнь-гун не забыл свести счеты с теми правителями, которые отказали ему когда-то в помощи, а тем, кто оказал ему гостеприимство и поддержку, отплатил добром. Сложнее обстояли дела с царством Чу: там его принимали хорошо, и он пообещал за это правителю, что когда настанут для него лучшие времена – три раза отступиться, если дойдет до вооруженных конфликтов. Как в воду глядел: трижды возникали поводы для войны, и трижды Вэнь-гун уступал. Но был и четвертый раз, и тогда уже он не отказал себе в удовольствии нанести Чу поражение. Забрав большую добычу, он поделился трофеями с чжоуским ваном, и тот сделал его вторым после Хуань-гуна обладателем титула ба.

Это был не первый случай, когда Вэнь-гун мог рассчитывать на благодарность вана. Однажды он помог ему удержать трон во время мятежа знати. Ван хотел отблагодарить Вэнь-гуна землями, но тот попросил себе иную награду: чтобы его, когда умрет, внесли в могилу по подземному тоннелю. Но таким посмертным правом обладал только Сын Неба, и Вэнь-гун получил отказ. Ван твердо заявил, что своих священных прав никому не уступит, если только на то не будет воля Неба.

Став гегемоном – ба (в 632 г. до н. э.), Вэнь-гун за оставшиеся ему четыре года жизни успел упорядочить в Восточном Чжоу взаимоотношения князей и способствовал укреплению позиций вана. После его смерти Цзинь еще примерно полтора столетия оставалось сильнейшим в Поднебесной. Все это время его чжухоу оказывали ванам поддержку, и отчасти вследствие этого Восточное Чжоу уцелело как общность в ту эпоху обостренных противоречий.

Ваны трезво оценивали сложившиеся реалии и не пытались вступать в борьбу ради территориальных приобретений, подобно чжухоу. Они дорожили своим непререкаемым духовным авторитетом – и это было главной их заслугой. Сыны Неба благочестиво исполняли все религиозные обряды, скрупулезно соблюдая ритуал. Утверждали княжеские полномочия, старались отстоять нарушенные права законных правителей или претендентов на престол. И противостояли, как мы уже видели, незаконным притязаниям гегемонов – ба. Вследствие такой их позиции ни князья, ни другие жители Поднебесной не ставили под сомнение духовную значимость ванов и силу религиозных культов, общих для всех земель. Поэтому князья, которые вообще-то мало перед чем останавливались в борьбе между собой, все же не могли не придерживаться каких-то этических норм, не могли идти против сохранившихся в их душах нравственных ограничений.

Во многих царствах и княжествах происходили те же центробежные процессы, что и в Чжоу в целом: их высшая знать, создавая кланы, закрепляла за собой поместья как уделы и вступала в ожесточенные усобицы.

Понятно, что царства слабели от этого и в военном отношении, и в денежном – большая часть налогов с населения уделов шла в карман главам господствующих там кланов, а те тратили их на свои дворы и на междоусобные разборки.

Первый довольно вразумительный ответ на вопрос «что делать» нам уже известен: его дал Гуань Чжун своими реформами, проведенными в царстве Ци. Это был путь усиления центральной власти: унитарное территориальное деление государства, при котором все части были подконтрольны столице, создание довольно многочисленного слоя чиновников, обеспечение условий для того, чтобы представители разных сословий могли прочувствовать свое единство.

Не всегда схожими путями, но примерно в этом направлении пошли чжухоу разных царств. Убедиться, что от уделов больше бед, чем толка, полутора столетий было достаточно. Поэтому князья перестали создавать в своих владениях новые уделы и старались сократить число и величину имеющихся, т. е. вели дело к тому, чтобы прослойка высшей наследственной знати сошла на нет – а та и сама активно содействовала этому, истребляя друг друга в усобицах.

Вскоре во многих царствах и княжествах абсолютное большинство клановых уделов было ликвидировано, и тогда возросла потребность в служилых людях, занятых в управлении. Теперь повсеместно ши – низовые аристократы, выслуживавшиеся когда-то из сопровождающих колесницы пехотинцев, – представляли собой чиновное сословие.

Сначала услуги чиновников оплачивались передачей им «в кормление» доходов с определенного числа крестьянских дворов, потом они стали получать приличное жалованье. В любом случае, они знали: хлеб насущный им обеспечен до тех пор, пока они верно служат повелителю. Многие уцелевшие аристократы повыше тоже становились ши. И во главе территорий ликвидированных уделов нередко оставались прежние их владельцы – но теперь уже на правах высокопоставленных чиновников. Сами же прежние уделы дробились на подчиненные центру уезды.

Все больше людей осознавали себя в первую очередь не членами клана, а подданными своего князя – чжухоу. Не в последнюю очередь это касалось горожан – из мировой истории давно известно, что купцам и ремесленникам, какого цвета кожи они ни будь и на каком языке ни говори, как правило, выгоднее сильная власть и порядок. В Китае тогда менялся сам характер городов: из разросшихся резиденций высших аристократов, населенных вельможами, дружинниками и «обслуживающим персоналом» самого разного профиля, от гаремного до мастерового, они во все большей степени превращались в торгово-ремесленные центры.

Царства, возглавляемые чжухоу, были зачастую немалых размеров: с территорией, вмещающей несколько современных провинций и с населением в несколько миллионов человек. Железные плуги и мотыги, неустанный труд людей на полях и на строительстве плотин и каналов делали свое дело: росли урожаи, росло население.

Иногда случалось так, что какому-то уделу – клану удавалось усилиться и разрастись до такой степени, что он сам становился размером с царство, и притом немалое. Таким вот образом исчезло могучее когда-то Цзинь: сильнейшие кланы разорвали его на части, и появилось три новых больших царства: Хань, Чжао и «второе Вэй» (вскоре все они оказались в числе сильнейших). Когда их владетели превратились в князей, перед ними встали те же самые проблемы, что и перед повелителями старых царств, – и они тоже пошли путем централизации.

Слабели не только аристократические кланы, но и сельские. Основой организации деревенской жизни становились крестьянские общины (нередко, правда, совпадающие с кланами или включающие в себя несколько кланов). Община состояла из дворов-хозяйств, во владении которых находились как строения, так и поля и угодья.

Все активнее суетились купцы, соответственно складывался и разрастался рынок. В рыночные отношения втягивались не только ремесленники – все больше появлялось и крестьян, продававших плоды своего труда. Росло число нуворишей (скоробогатеев) из числа простолюдинов – явление, доселе Поднебесной почти не знакомое. Этим громко возмущались радетели старины, особенно из числа аристократов, чьи дела среди всех этих перемен шли не лучшим образом.

Но если отбросить их личные амбиции, действительно были основания для тревоги. Все больше людей разорялось, превращалось из самостоятельных ремесленников в людей наемного труда, из крестьян-общинников – в арендаторов, а то и попадало в кабалу как к горожанам, пожелавшим обзавестись землицей, так и к почувствовавшим силу «крепким хозяевам» («сильным домам» – вскоре термин станет устоявшимся) из числа своих же соседей, стремившихся обзавестись как можно большим наделом.

Деревенская община противодействовала подобным переменам. В первую очередь – препятствовала тому, чтобы ее члены продавали землю. Благодаря сермяжной мужицкой мудрости крестьяне хорошо понимали, что в скором времени покупатель проявит мироедские замашки, а продавец превратится в никчемного босяка – которого и жалко, и жди от него чего угодно. А то и окажется на положении кабального раба. Община старалась установить порядок, при котором если крестьянин и лишался земли, она переходила бы к односельчанину – в предположении, что, связанный с продавцом (или должником) родственными или клановыми узами, он будет к нему милосерднее.

Но в связи с применением металлических орудий, вообще совершенствованием сельского хозяйства в Китае происходил демографический взрыв, широко осваивались и заселялись новые земли – и вот там-то расслоение неокрепших еще общин на богатеев и голь могло происходить очень быстро. Вельможам, чиновникам и нуворишам там проще было обзавестись землей и посадить на нее арендаторов.

В целом китайцы относились к такой «приватизации» и вообще к появлению толстых кошельков негативно. Во всех головах, от правителя до крестьянина, прочно сидели представления о надежной вертикали власти, способной противостоять стихии и поддерживать порядок, а значит служить гарантией самого существования Поднебесной. Все свыклись со своей мерой подчинения и власти. Собственно, без всяких размышлений о «политике» эта мера была у каждого в крови с пеленок, с первого знакомства с жесткой иерархией китайской семьи – которой управлял строгий, но заботливый ее глава, отец семейства, и в которой каждый знал свое место. Так что на объявившихся выскочек, имеющих склонность помнить только о своем собственном интересе и для которых традиция зачастую была лишь помехой, смотрели с большим подозрением, они раздражали. Правители понимали, что без того же купечества, без людей предприимчивых нельзя – это кровеносная система, перегоняющая определенные «питательные вещества» оттуда, где они в государстве в избытке, туда, где их нехватка – а по пути немало капает и в казну. Но чтобы «буржуи» слишком высоко подняли голову, чтобы встал вопрос о каких-то либеральных моделях – об этом не могло быть и речи. Поднебесная – это вам не сборище частных собственников, которыми были, по сути, античные полисы.

Возникновение даосизма

В те нелегкие годы (накануне еще более тяжких) в Китае созрело нечто великое – хотя поначалу мало кого поманили его плоды. Откуда к мудрецам Поднебесной пришли эти глубочайшие духовные интуиции, позволившие прозреть, что в завораживающей тишине и покое сокрыты истоки всякого движения и вообще всего в мире? Из почитания сияющего безмолвия Неба, или донеслись из Индии мистические откровения Ригведы? Или еще было Что-то? Или все вместе? Это неизъяснимое получило имя Дао, а свершаемое им миротворение названо Великим Путем Дао.

Согласитесь, каждому есть что вспомнить – как на него накатывало вдруг нечто странное: или в вечерние сумерки на берегу пруда, когда поблизости никто не галдит, а на водной глади – никакой ряби, или в косых закатных лучах, бьющих сквозь стволы, когда выходишь к лесной окраине – и чувствуешь, что в этих лучах что-то такое плывет, или в пасмурный день, когда весна только набирает силу, и все объято тяжелой сырью, исходящей из набухшего снега, или в необъятном чистом поле в жаркий полдень… Да что это я подсказываю, вам виднее, когда и где. Факт то, что вдруг обомрешь и почувствуешь нечто нездешнее, пришедшее не иначе как из Вечности – потому что знаешь, что то, что в тебе, оно и во всем, даже в том, что прежде казалось неодушевленным.

Несомненно, это же наведывалось и к китайским мудрецам – тем из них, кто был склонен к уединению среди невероятно прекрасных выщербленных скал (культура достигла уже таких высот, что завелись и такие субъекты). Только их души не были искалечены материализмом и научной картиной мира, и они смело заглянули правде в глаза: Это неуловимо, неизъяснимо и необъятно, затаено гораздо глубже, чем инь и ян, зовут его Дао, и оно – первопричина всего на свете.

Оно потому такое непостижимое, что приходит из Великой Пустоты, в которой сокрыты корни всех вещей, и само оно – эта Пустота, и из этих корней, свершая свой Путь, Дао непрерывно творит мир. А то, что за всем видимым миром кроется Великая Пустота (пустота кромешная, еще более пустая, чем бездонное небо в солнечный день) – это и логически вполне резонно. Если не пустота – значит, что-то, а если что-то – значит, не содержит того, что не оно, а если не содержит – какой же это корень всех вещей? Можно, конечно, возразить, что этим «что-то» может быть и сразу все на свете, – но тогда нет никакой свободы творчества, простора для свершения, а это недостойно Великого Дао. Что же касается сомнения: как это так, из пустоты, да вдруг вся Вселенная – так ведь на то это и Великая Пустота, Пустота Дао. И вообще – китайская философская мысль предпочитала иметь дело с истинами, которые непосредственно переживаются, а не с теми, которые логически выводятся и утрясаются в систему.

Простите, что заболтался. Отмечу лишь, что из такого мировосприятия проистекает глубокий символизм китайской культуры. Понятно, что Дао недоступно никакому умопостигаемому закону – к принципам его движения можно приобщиться лишь символически: например, благоговейно созерцая узор на драгоценный яшме – священном камне китайцев, или, взобравшись на самую-самую высокую гору, уловить волнообразные космические ритмы в вершинах множества окрестных скал. В яшме и в скалах запечатлелся Великий Путь Дао, как запечатлелся он во всей китайской культуре. Запечатлелся, но не застыл, а продолжает свое свершение. И все на свете – и человечество, и песчинка – соучаствует, по мере сил, возможностей и хотения, в этом свершении. Впрочем, это трудно прочувствовать таким европейским профанам, как мы с вами.

Дао правит всем: не только природой, но и человеческим мышлением и человеческим обществом. Но воля человека тоже вовлекается в свершение Великого Пути Дао, имеет космическое значение. Причем воля не только деятельная, но и созерцательная – она даже больше способствует обретению благого дэ. Это давало вставшим на позиции даосизма (религии Дао) санкцию на то, чтобы с чистой совестью покинуть мир людей – стать отшельником. Правда, многие даосы были людьми состоятельными, и их отшельничество разделяло достаточное число слуг. Но и без учета материального фактора – позволить себе уединиться в горах тогда могли немногие, и не так уж много их было позднее – хотя бы в силу коллективистского китайского менталитета, делающего опутывающие человека общественные связи (в первую очередь семейные) почти неразрывными. Но, как мы еще убедимся, даосизм такая же неотъемлемая органическая часть китайского духа, как и конфуцианство. Особенно в области высокой культуры, философии.

Лао-цзы

Основатель даосизма Лао-цзы верхом на буйволе покидает пределы Китая.

Впрочем, были периоды, когда даосизм становился опорой для исконных, народных китайских верований – в противовес пришедшему извне буддизму. Но – еще один культурный парадокс – буддизм стал одной из наиболее распространенных в Китае религий только благодаря тому, что был интерпретирован на основании учения даосизма: такой духовный синтез и породил китайскую версию буддизма – чань-буддизм.

Кстати, еще раз уточним: уход даоса в отшельничество – это, конечно же, проявление нонконформизма, но ни в коем случае не бегство от мира. Вспомним: творческая воля человека – явление высшей космической значимости, если не равноценная воле Неба, то соизмеримая с нею. Существовала и существует сложнейшая система самосовершенствования и медитации, благодаря которой человек, внешне пребывающий в полном недеянии, приобщает свою волю к Великому Пути Дао, поддерживая этим гармонию мироздания.

Считается, что первым, кто письменно изложил открывшиеся ему основы учения о Дао, был мудрец по имени Лао Дань («Старый ребенок») – больше известный как Лао-цзы (Учитель Лао), умерший около 520 г. до н. э. Лао-цзы долгое время жил в чжоуской столице Лои, служил главным хранителем государственного архива. Однажды, повинуясь, очевидно, внутреннему зову, он оставил службу и уехал на буйволе куда-то на запад (распространенный сюжет китайского искусства). Пересекая границу, он, по просьбе начальника таможни, изложил свое учение в письменном виде в сравнительно небольшой книге «Дао дэ цзин» («Книге Пути и благодати»). Больше о нем ничего не слышали, но благодаря тому воздействию, которое оказало его сочинение на духовную жизнь Китая, Лао-цзы впоследствии был обожествлен.

Другим прославленным даосом был Чжуан-цзы (369–286 гг. до н. э.). Некоторое время он занимал невысокую чиновничью должность (смотрителя плантации лаковых деревьев), потом бросил службу. Спустя годы отклонил предложение занять пост первого министра в огромном южном царстве Чу – с подкупающим прямодушием он мотивировал это тем, что «лучше беззаботно веселиться и развлекаться, валяясь в грязной канаве, чем находиться в ярме у правителя». До канавы, будем надеяться, дело не доходило.

Чжуан-цзы оставил потомкам знаменитый трактат, носящий его имя, и в наши дни доставляющий истинное удовольствие всем интересующимся. В нем и обзор древней китайской философии, и довольно едкая критика взглядов более современных ему мыслителей, в том числе Конфуция. А главное – изложение сути учения о Дао в непревзойденной афористической манере. Одна из самых известных притч – о том, как Чжуан-цзы спал и ему приснилось, что он бабочка, а проснувшись, не мог разобрать: то ли Чжуан-цзы очнулся ото сна, в котором был бабочкой, то ли бабочка видит сон, в котором она Чжуан-цзы. О стремлении конфуцианцев внедрить наиболее справедливые государственные установления он, как истинный даос, отозвался, что их цель – «вытягивать лапы уткам и отрубать ноги журавлям».

Однако на этом остановимся: даосизм – учение захватывающее, но сложное и многогранное, и для приобщения к нему советую обратиться к названным первоисточникам и к трудам нашего замечательного исследователя китайской культуры В. В. Малявина.

Конфуций и конфуцианство

Кун-цзы, или, на европейский лад, Конфуций (551–479 гг. до н. э.), первым удостоившийся почетного звания Учителя с большой буквы, родился в царстве Лу (том самом, которое было когда-то уделом Чжоу-гуна) в семье чиновника – ши. Он был из разряда тех людей, которые ни при каких обстоятельствах не ушли бы в горное отшельничество, разве что могли иногда помечтать об этом. Конфуций целиком был захвачен проблемами своего государства, и все его помыслы были о том, как добиться его благополучия. Он всегда горел желанием послужить отечеству не только словом, но и делом – но официальные назначения если и получал, то, как правило, невысокие и ненадолго. Слишком был прям и честен – до полной бескомпромиссности. И служить он хотел не ради чинов – честолюбие было ему совершенно чуждо: «Надо не стремиться занять высокую должность, а готовить себя к тому, чтобы с любым порученным делом справиться наилучшим образом».

Его идеи известны нам по книге «Луньюй» («Беседы и суждения»), составленной его учениками: в ней они описали свои беседы с ним, его поучения и афоризмы. Учитель был посвящен в учение о Дао (согласно преданию, встречался с Лао-цзы) – но склонности вдаваться в его глубины не имел. Его вообще мало интересовали вопросы метафизические: «Мы не знаем, что такое жизнь – что уж нам говорить о смерти?». Важнее всего для него было то, что Дао – источник этического, нравственного закона, который действует в первую очередь через сердца людей. Страстно всегда стремившийся к познанию, Конфуций считал, что оно необходимо для того, чтобы «следовать влечениям сердца, не нарушая правил» – т. е. чтобы сердце стремилось только к благим целям. Конечно, для этого одного познания мало, надо постоянно работать над собой, воспитывать и чувства, и волю: «Только самые умные и самые глупые не могут изменяться». Самосовершенствование не знает предела, не надо останавливаться, когда приходится «превозмогать себя».

Конфуций

Этическим идеалом для Конфуция был правильно воспитанный и правильно «конституирующий» себя, самоопределяющийся человек. Причем человек благородного происхождения – цзюнь-цзы, «сын правителя». Именно такие люди, от рождения приученные стремиться к добродетели ради самой добродетели, призваны управлять простецами, пекущимися преимущественно о своей корысти.

Ничто не ново под луной, и всякое новое – это хорошо забытое старое. Конфуций призывал получше изучать старое и корректировать по нему нынешние реалии. «Передаю, а не создаю. Верю в древность и люблю ее». «Исправление имен» – наиболее известная его политическая установка. Конкретизирует он ее довольно простовато: «Пусть государь будет государем, подданный – подданным, отец – отцом, а сын – сыном». Но за каждым китайским иероглифом не только большая многозначность, но и не меньшая многозначительность. Конфуций сразу обозначает, что основополагающие принципы общественного устройства берутся из семейных отношений. В которых дело сына – во всем повиноваться отцу и любить его, дело отца – мудро управлять своими домочадцами и любить их. Непременно: не только повиноваться и управлять, но и любить. Различие между государством и семьей скорее количественное, чем качественное. Государство – это большая семья, государь – отец для всех. Тезис Конфуция «управлять – значит поступать правильно» означает, что правитель должен следовать не холодному расчету, а прислушиваться к наполненному человечностью сердцу. «Человечность» для него в первую очередь хорошо нам знакомое «не делай другому того, чего не желаешь себе». Благо людей – высшая цель правителя. Любовь, справедливость, великодушие, бескорыстие, верность – черты добродетели, которые должны служить ему мерой. Мудрец знал мир и понимал, что идеалы недостижимы – но «человечность всегда близко». Это та цель, к которой обязательно надо стремиться.

Государство – это слишком большая семья, чтобы с ней мог управиться один правитель. Ему нужны верные помощники. Такими помощниками, достойными того, чтобы называться цзюнь-цзы, он хотел воспитать своих учеников. Размышления о том, какими они должны для этого обладать качествами, какими принципами руководствоваться, занимают немало места в «Луньюй». Преданный помощник своего правителя не должен бояться говорить ему правду, не должен выдавать желаемое за действительное. Возражать, когда чувствует свою правоту. Для того, чтобы успешно участвовать в управлении, надо хорошо знать людей, заботиться о них, воздействовать на них и добродетелями, и личным примером. Проявлять отвагу, не забывать о сострадании – и тогда они пойдут за тобой, не страшась трудностей. Надо верить в людей – «все они рождаются искренними, рассудительными и доброжелательными». Не надо жалеть времени на то, чтобы вникнуть в самую суть дела, внимательно выслушать для этого чужие мнения. Уметь выделить главное, не пускаться в сомнительные предприятия.

Чтобы и Небо было в помощь, необходимо, чтобы правильно выполнялись все религиозные и официальные ритуалы – и в этом нет мелочей (сам Конфуций был глубоко благочестивым человеком, помимо совершения всех положенных обрядов, перед всяким важным делом обязательно соблюдал пост).

Люди и во взаимоотношениях между собой должны следовать ритуально-церемониальным нормам – ли. Это понятие к тому времени уже имело свою историю. Во времена Шан и Западного Чжоу оно означало правила поведения, жизненный стиль аристократов, людей благородных. Учитель шел глубже: ли – это залог гармонии в обществе, а основа ли закладывается в семейной жизни: «Служить родителям по правилам – ли при их жизни, похоронить их по правилам – ли после смерти, приносить им жертвы по правилам – ли».

Благородный человек должен следовать нормам во всех сферах деятельности, но не превращать их в формальность, а вкладывать душу – это одно из правил – ли. «Без ли почтительность становится утомительна, осторожность становится трусостью, смелость – смутой, а прямота – грубостью». Когда действуют правила – ли, «государю управлять так же легко, как показать ладонь». Ему достаточно «почтительно сидеть на троне, и только» – потому что люди сами в своих делах следуют желаниям Неба. Интересно, что Конфуций считал необходимым дополнить воспитание благородного человека занятиями музыкой – чувство ритма и мелодии приобщали бы его к небесной гармонии (примерно в то же время Пифагор говорил о «музыке сфер»).

Традиционалист Конфуций под людьми благородными понимал в первую очередь людей знатного происхождения. Но не однозначно: «Люди по природе в общем-то одинаковы; образ жизни – вот что их различает». Способности, заслуги могут помочь продвинуться любому человеку, а задача правителя – выбрать людей мудрых и достойных. На фоне тех процессов, что происходили тогда в Китае, – сходила со сцены клановая знать, и доверие все чаще оказывалось неродовитым ши, – установка Конфуция имела большое значения для будущего. Как и то, что прежний набор правил аристократического поведения – ли – был превращен Конфуцием в своего рода «морально-культурный кодекс», в какой-то степени ставший достоянием всех обитателей Поднебесной – понятие «благородного человека» звучит у Конфуция в значении, близком к современному. Ли стало для китайцев знаком их «фирменного отличия» от варваров. «Кто не знает ли, те имеют лицо человека, а сердце зверя» – эта высокомерно-шовинистическая поговорка могла прозвучать из уст любого китайца. Но в первую очередь ли, дополненное культом образованности и неустанной умственной деятельности, стало жизненной нормой сословия чиновников, без преувеличения можно сказать, главным орудием, обеспечившим успехи его практической деятельности, огромный его вклад в китайскую культуру и его долговечность.

Самого Конфуция, как мы уже говорили, высочайшим вниманием не баловали. Это не могло не огорчать – но не по честолюбивым мотивам. Он чувствовал себя способным сделать очень многое, справедливо осознавая, что Небо даровало ему и весомое дэ, и высочайшую культурность – вэнь. «Если бы меня взяли на службу, в течение 12 месяцев я бы навел порядок, а за три года все было бы в совершенстве», – это его слова.

Вот только при тогдашних реалиях царства Лу порядок в нем вряд ли навел бы даже Конфуций. Собственно, и царства-то уже как такового не было: придворная борьба низвела законного правителя на положение чисто представительское, а власть и территорию поделили, причем в неравных долях, три аристократических клана. Борьба между ними шла без всяких правил, и Конфуций, несмотря на свою известность и авторитет, ни у кого не пришелся бы ко двору. «У людей с красивыми словами и притворными манерами мало человеколюбия», «человек, который прикрывает свою внутреннюю слабость грубыми и высокомерными манерами, не лучше, чем вор», – подобные заявления не стоило делать во всеуслышание.

Так что хотя, по признанию самого Учителя, к 50 годам «познав волю Неба», он «внимал чутким ухом», не призовет ли его эта воля на великие свершения, – ждал напрасно. Но зато оставалось много времени на занятия с учениками. Учитель любил их как своих детей, знал их особенности и находил для каждого свою манеру общения. Иногда гневался, мог угостить палкой (тогда это было в порядке вещей – ученик мог поднести это орудие воспитания наставнику в нарядной упаковке в виде подарка). Но такое случалось нечасто. В споре Конфуций всегда был готов признать правоту ученика, радовался, когда мог убедить его в своей правоте, если же убедить не мог – тактично откладывал разговор до следующего раза.

Нечего говорить, что молодые люди отвечали Учителю взаимностью. Большинство из них неплохо усвоили его наставления, старались придерживаться преподанных им моральных норм, даже занимая высокие посты (не всегда, конечно, это удавалось). Собственно, почти всем, что мы знаем о Конфуции, мы обязаны его ученикам, написавшим «Луньюй».

Послужной список Конфуция невелик. В молодости вел учет запасов зерна и выбраковывал скот. В зрелые годы, получив заманчивое предложение занять высокий пост от незаконно захватившего власть правителя – отказался. Некоторое время состоял в нештатных советниках у младшего сына одного из легитимных правителей. Потом состоялось официальное назначение при дворе самого князя. Конфуций было воодушевился – но потом понял, что это всего лишь почетная фикция. Расстроившись и вознегодовав, Конфуций с несколькими учениками покинул Лу.

Тринадцать лет перемещался он по Поднебесной. Кое-где его награждали деньгами, но не назначали на должность. Где-то давали должность, но Учитель не мог переносить нравы при тамошнем дворе (например, когда царская жена сожительствовала с собственным братом). Или требовалось пойти против своих принципов – чего учитель сделать органически не мог. Когда он узнал, что его любимый ученик Цю, назначенный на высокую должность (учеников Конфуция брали на службу охотно), повысил налоги – то громогласно раскричался: «Цю не мой ученик! Бейте в барабан и выступайте против него!».

До нас дошла горестная фраза, касающаяся собственной судьбы: «Неужели я подобен тыкве-горлянке, которую можно только подвешивать, но нельзя есть?». Но, наконец, состоялось назначение в родном Лу. Встретили Конфуция с почетом, но подробностей о службе известно очень мало. За несколько лет до смерти он вышел в отставку. Занялся литературной работой: подобрал песни для не раз уже цитированного в этой книге сборника «Шицзин» – он часто восторгался немудреным народным творчеством. Возможно, историческая хроника «Чуньцю» («Весны и осени»), давшая название целой эпохе, принадлежит его кисти. Много времени тратил на занятия с вновь набранными учениками. Прежние вошли уже в зрелые годы. Кто-то получил высокий пост, а кто-то скончался – к неподдельному горю Учителя. «Это Небо послало смерть!» – воскликнул он, когда узнал, что один из них погиб во время мятежа, пытаясь защитить правителя.

Наконец, пришел и его черед – Конфуций умер в 72 года. Незадолго до того он был уже буквально при смерти, и тогда разыгралась примечательная сцена. Больной Учитель был в беспамятстве, и окружавшие его ученики решили с самыми лучшими намерениями разыграть спектакль: обрядились в одеяния министров, чтобы он, очнувшись, решил, что его заслуги, наконец, отмечены и он умирает в самой высокой должности. Но Конфуций, придя в себя и все поняв, пожурил их: «Неужто вы могли подумать, что для меня лучше умереть в окружении вельмож, чем среди вас?».

Ученики соблюдали самый долгий из положенных траур по своему Учителю – 25 месяцев. Все это время они жили в шалаше у его могилы, а один провел в нем еще такой же срок. Сочиненная ими эпитафия гласила: «От рождения человечества до наших дней никогда не было ему равных».

Дом потомков Конфуция в его родном городе Цюйфу

Их привязанность к Учителю понятна. Конфуций всегда был общительным, дружелюбным, искренним человеком, наделенным сдержанным («английским») юмором. Он был страстным участником соревнований по стрельбе из лука, любил рыбную ловлю, любил петь, слыл большим знатоком музыки. Сам с удовольствием играл на цине – струнном музыкальном инструменте наподобие лютни. Беседы с ним были истинным наслаждением для друзей и учеников. Для него же самого беседы были больше, чем простым времяпрепровождением: «Не поговорить с человеком, который достоин разговора, – значит потерять человека. Говорить с человеком, который разговора недостоин, – значит потерять слова. Мудрый не теряет ни людей, ни слов».

В более позднее время большой вклад в развитие конфуцианской мысли внес Мэн-цзы (около 372–289 гг. до н. э.). Как и Учитель, он верил в главенство доброго начала в человеке, что в каждом от рождения заложено то, что Кант определил как «нравственный императив» и что каждый, должным образом устремив свою волю, может уподобиться прославленным мудрецам древности. Люди становятся злыми только из-за несносных жизненных условий, в какие они попадают по вине дурных правителей. Будучи почитателем традиции, он считал, что религиозный ритуал особенно важен тем, что проводит границу между властью Неба на земле и «зоной ответственности» человека.

Граница, но не по «праву рождения», проходит и между верхами и низами. При этом основная цель государственного управления – «следование чаяниям народа», народное благо. Мэн-цзы признавал даже право народа на восстание, на свержение государя, непозволительно отклонившегося от принципов «благого правления».

Мэн-цзы разработал много практических рекомендаций по устройству наилучшего порядка владения землей, сбора налогов, организации управления. Государи охотно приглашали его к своим дворам, щедро награждали за советы. Но официального назначения он так и не получил – наверное, оттого, что, подобно Учителю, был бескомпромиссен в своих нравственных суждениях.

Со временем сложилось развитое конфуцианское направление мысли. Первыми, кто способствовал ее широкому распространению, были «странствующие ученые». Выходцы из чиновной среды, они, не получив должности или утратив ее, переселялись с места на место, преподавая всем желающим знания по «Шицзину», «Луньюю», «Шуцзину» и другим древним и более современным книгам. Иногда они находили приют даже при дворах князей и правителей уделов, где находились на правах «гостевых советников».

Потом стали появляться школы, ко II в. до н. э. сложилось «Тринадцатикнижие» – конфуцианский канон, непременная база знаний каждого китайского чиновника, без которой невозможно было сдать экзамен на первую ученую степень (в лучшие для Поднебесной времена стать чиновниками могли только шэньши – обладатели ученой степени).

Конфуцианство, постоянно развиваясь и блюдя традиции, оставалось господствующей государственной идеологией вплоть до 1949 г. – года образования КНР (на Тайване оно и поныне в большом официальном почете). А как учение, вобравшее в себя и осмыслившее основы китайской ментальности, конфуцианство «живее всех живых».

Другие школы китайской мысли

Оригинальным мыслителем был Мо Ди, или Мо-цзы – «учитель Мо» (479–400 гг. до н. э.). Он, как и Конфуций, стремился к конкретным делам, но карьеры не сделал. Однако создал свою школу, одно время довольно авторитетную. В ХХ в. удостоился от некоторых исследователей звания «китайского Ленина».

Судя по многим высказываниям мыслителя, он любил людей как мало кто до него – но в этой любви, как мы увидим, действительно было что-то большевистское: еще больше, чем живых людей (которым он искренне желал счастья), Мо-ди любил людей идеальными – такими, какими они должны быть, – для чего их надо заключить в благодетельные для них рамки.

По образованию Мо Ди был конфуцианцем, но он резко разошелся с учителями по одному из коренных вопросов: он не был приверженцем традиций. Нерушимые семейно-клановые связи, дорогостоящие погребальные обряды и длительный траур, даже деление людей на богатых и бедных, «своих» и «не своих» (в индивидуальной психологии) – все это было не по нему. Чем тратиться на погребальный обряд – не лучше ли устроить скромные похороны, а вырученные деньги отдать живым беднякам? Если редкостные произведения искусства, изысканные блюда, мастерское исполнение музыкальных произведений недоступны каждому – зачем они? Мо Ди приходил к левацки-коммунистическому нивелированию человека.

У него был и свой взгляд на историю. Люди добры по природе, стремятся любить друг друга – но в стародавние времена они ничего не умели, жили порознь и плохо, а потому враждовали и были не лучше зверей. Наконец, договорившись между собой (каким образом – не разъяснялось), они избрали правителя, сделали его объектом нереализованной до той поры потребности во всеобщей любви – и благодаря этому стали создавать цивилизацию, плоды которой позволили всем жить в равном достатке и во взаимной любви.

Это было что-то вроде описания «золотого века», который существовал во времена мифических царей древности, в первую очередь при усмирителе потопа Юе. Но к этому и надо вернуться. Простая одежда, простая здоровая пища, небольшие одинаковые дома, забота друг о друге – что еще нужно человеку? А если кому-то этого мало – это люди опасные, к ним надо приглядываться, а в случае чего – незамедлительно доносить властям.

Власти же должны обращать особое внимание на тех из младших по званию, кто выказывает особые способности (в том числе в отношении бдительности) – чтобы сделать из них своих соратников по борьбе за всеобщее счастье. В конце концов, само Небо с нами: оно поровну расточает всем свой свет и благодатную влагу, а по установленным им законам мировой гармонии кара неизбежно постигнет тех, кто не признает «всеобщей любви».

Так Мо-цзы гениально проницательным оком узрел некоторые грядущие социально-политические реалии, в том числе те, что установятся при человеке, чье имя звучит очень похоже на его.

Но в его время «утилитарный расчет на то, что взаимная выгода (все любят всех, что ж здесь плохого?!) подвигнет людей принять его схему жизни, натолкнулся на упорное неприятие тех, кто привык больше любить своих, чем чужих, и тем более тех, кто любил хорошо поесть и развлечься, если это оказывалось возможным» (Л. С. Васильев). Последователи Мо Ди организовали замкнутые секты, спаянные строжайшей, имеющей религиозную основу дисциплиной. Они, подобно учителю, были принципиальными противниками войны – но, как и он, отлично владели искусством кулачного боя, и в той обстановке постоянно вспыхивающих конфликтов частенько отправлялись отстаивать чье-то правое дело.

Великий даос Чжуан-цзы пришел к заключению, что «Мо-цзы не любил людей». Но думается, он ошибся – просто это была любовь с некоторыми «идеологическими извращениями».

Философы-легисты, или, более доходчиво, «законники», отрицали присутствие доброго начала в человеке даже в потенциальном зародыше, – разве что за редкими исключениями, – а потому исходили из того, что любить человека не за что: от него надо лишь добиваться, чтобы он служил интересам власть предержащих – когда поощрениями, но чаще суровыми карами. «Слабый народ, сильное государство» – вот наиболее говорящий их лозунг.

Это были не отвлеченные теоретики, а в первую очередь деятельные практики. А законниками («фа-цзя») их прозвали несправедливо. «Делай, что приказано, и не рассуждай» – таким еще образом можно сформулировать их основную общественную позицию. Позицию, в общем-то, перекликающуюся с особенностями китайской юстиции – на которых, по случаю, давайте остановимся.

Писаные законы в старом Китае не были в чести. Когда в 536 г. до н. э. один князь свел таковые в кодекс и приказал поместить их текст на специально отлитых бронзовых табличках, один из вельмож стал смело протестовать. Доводы его были весомы: прежние достойные подражания повелители полагались не на иероглифы закона, а на свое чувство справедливости, на честность и беспристрастность своих приближенных. А «когда люди знают законы, они перестают испытывать трепет перед властями. В них просыпается мятежный дух, и они начинают прибегать к словесным уловкам».

Большинство дел старались решить «среди своих», например, внутри клана. Если уж тяжба выносилась на суд, то судья обычно знал участников процесса лично, знал их общественный вес, и выносил приговор и по справедливости, и с учетом всего прочего (в том числе полученных подношений).

На высших аристократов управу найти было трудно. Хроники повествуют, как один князь, когда гонец устно передал ему сообщение, которое он желал сохранить в тайне, приказал перерезать горло семи случайным свидетелям. Некий вельможа, взобравшись на башню, стал развлекаться, стреляя из лука по прохожим; другой приказал умертвить не угодившего повара. И эти преступления остались безнаказанными. Правда, тот факт, что они попали в исторические хроники, говорит о том, что и для своего времени эти случаи были вопиющими.

Наверное, представления о жестокости китайских пыток и казней несколько преувеличены. В древнейшие времена действительно людей иногда лишали жизни изощренно, и тот, кого сварили живьем, испытал еще не самые страшные мучения. Впоследствии при вынесении смертного приговора для большинства случаев стали ограничиваться удушением шелковым шнурком, отсечением головы или разрубанием тела пополам на уровне талии (для чего использовалось некое подобие гильотины – закрепленное на шарнирах острое лезвие) – хотя имелись и региональные особенности. Самым жестоким образом каралась государственная измена, в том числе умысел против особы государя: предателя медленно разрубали на части, причем палачи гордились своим искусством, когда частей было уже много, а человек все еще не испускал дух.

Менее тяжкие преступления карались нанесением увечий: отрубались конечности, отрезались уши, нос, совершалось оскопление (этой каре подвергся великий историк Сыма Цянь). Наиболее же распространенным наказанием были удары бамбуковой палкой с градацией: сколько ударов, легкой или тяжелой палкой они наносятся, по какой части тела – пяткам, бедрам или заду. Тюремного заключения как такового не было, в узилище люди обычно пребывали только в ожидании суда. Конечно, повелитель мог заточить кого-то в башню – но это уже «хозяин-барин». Часто применялись каторжные работы, ссылка.

Вот в таком правовом поле и стали разрабатывать свои концепции государственного управления «законники»-легисты – стараясь незамедлительно применить их на практике.

Шэнь Бухай (400–337 гг. до н. э.), министр царства Хань, в своих трактатах много внимания уделял личности правителя, тому, какими качествами он предпочтительно должен обладать, какими принципами руководствоваться. Повелитель никогда не должен проявлять торопливость, ему следует точно и весомо излагать свои мысли, не выказывать своих чувств. Лучшая позиция: держаться любезно, но при этом трезво и бесстрастно обдумывать свое решение – вслед за которым должны следовать решительные действия. Не надо без надобности демонстрировать ни ума, ни власти – но пользоваться тем и другим надо в полной мере. Своим подчиненным надо предоставлять свободу действий – но в то же время зорко их контролировать. Простой народ оставался как бы вообще вне поля зрения мыслителя.

Современный памятник Шан Яну

Всесильный министр недавно полуварварского царства Цинь (сам уроженец Вэй, дальний потомок тамошнего царского рода), знаменитый Шан Ян (390–338 гг. до н. э.) отличался более широким кругозором. Он думал не только о совершенствовании аппарата управления – многие его размышления посвящены тому, что же собой представляет народ и до какого состояния его необходимо довести. Шан Ян говорил даже о «победе над народом».

Похоже, он был хорошо знаком с идеями Мо Ди – люди предстают у него некоторой бесцветной усредненной массой. Человек по сути своей порочен и глуп, и глупость – ценнейшее из его качеств, потому что скудоумными проще управлять. Людей надо опутать строго регламентирующими все их существование установлениями – это сузит пространство принятия самостоятельных решений, ослабит их волю, разобщит. Взаимное доносительство, коллективная (семейная, соседская) ответственность за проступок одного – необходимые условия для успешного управления.

Вот образчик шаняновского законотворчества: «Каждый, кто не донесет на преступника, будет разрублен на две части; каждый, кто донесет на преступника, получит такую же награду, как и обезглавивший врага, каждый, кто укроет преступника, получит такое же наказание, как и тот, кто сдался врагу».

Главные сферы деятельности, благодаря которым существует государство, это земледелие и война. Им и надо уделять особое внимание. А такое неизбежное зло, как нувориши-торговцы, землевладельцы-«приватизаторы», думающие только о своем интересе, никчемные заучившиеся искатели истины – «странствующие ученые», охарактеризованные как «паразиты общества» – вся эта публика должна быть объектом самого пристального и настороженного внимания.

Однако именно Шан Ян во время своего министерства узаконил частную собственность на землю. Но сделал он это для того, чтобы подорвать семейно-клановые связи и этим еще больше подчинить крестьян государственному интересу.

Шан Ян существенно усовершенствовал административный аппарат. Его главная новаторская заслуга, сказавшаяся на всей истории Китая, и не только Китая – это введение «табели о рангах», четкой иерархии ступеней служебной лестницы. Младший ранг – первый. Старший – восемнадцатый. В Российской империи счет был обратный – от четырнадцатого до первого. При этом чем выше продвинулся чиновник, тем больше ему полагалось дополнительных льгот – не только материальных, но и престижных (к таковым относились, например, цвет парадного шелкового халата и число лап у вышитого на нем дракона). В результате нововведения усиливалось служебное рвение и росло чинопочитание. Шан Ян сделал еще один остроумный ход: богатые «частники» могли покупать себе довольно высокие ранги за очень большую плату. От этого и пополнялась казна, и втягивались в государственную орбиту эти опасные корыстолюбивые элементы (ранг – это не только почести и льготы, ранг еще и обязывает). Еще Шан Ян лишил аристократию права наследования высших административных постов – за что (в том числе), как увидим, жестоко поплатился.

Деятельность Шан Яна немало способствовала тому, что Цинь стало сильнейшим царством в Поднебесной. Правда, в этом немалая заслуга и его повелителей, которым хватило ума и гибкости, чтобы успешно сочетать жесткие легистские установки с гуманными конфуцианскими, взывавшими в первую очередь к сердцу человека, к доброму началу в нем.

Но и в конфуцианстве происходили подвижки в сторону легизма. Примечательны в этом отношении труды конфуцианца Сюнь-цзы (313–238 гг. до н. э.), младшего современника Мэн-цзы. Побывав в Цинь, он пришел в восторг от реформ Шан Яна, и привнес в конфуцианство момент трезвого практического расчета. Он не смог отказаться от фундаментального конфуцианского постулата о доброй природе человека, но под влиянием легизма стал делать упор на то, что человека надо «правильно воспитать – а для этого допустимы и весьма жесткие методы.

Сюнь-цзы даже внес свои уточнения в устоявшийся образ Конфуция, воспользовавшись для этого недостоверными слухами, которые сопутствуют памяти о всяком великом человеке. Будто Учитель, во время своего недолгого пребывания на высоком посту в Лу, приказал казнить «странствующего ученого» Мао не за какое-то преступление, а только за то, что тот своими речами «смущал умы».

Вероятно, под влиянием легизма Конфуцию стали приписывать и такую чудовищную жестокость. Будто бы увидев во время инспекционной поездки выступление акробатов, он приказал… отрубить им руки и ноги. Оказывается, это был день, когда следовало совершить жертвоприношения, и всякие развлечения были недопустимы. Но установление это было настолько древним, что все о нем давно забыли – помнил только такой мудрец, как Конфуций. Но он не счел незнание оправданием – воля Неба священна, и нарушивший ее виновен в любом случае. Бесспорно, это не что иное, как бессовестное использование имени Учителя для пропаганды чуждых ему идей.

На примере даосов мы могли убедиться, что наряду с «державной», этатистской общественной установкой существовала и противоположная – некоторые люди предпочитали уходить от общества куда подальше («странствующие ученые» в виду не имеются – они были, с оговорками, преимущественно конфуцианцами).

Аскеты-отшельники существовали в Поднебесной с древнейших времен (возможно, под индийским влиянием). Первые известные нам имена – Бои и Шуци относятся еще к поздним шанским временам.

Но были и мыслители, понимавшие бегство от общества несколько иначе. Многим покажется очень симпатичным такое течение, как янчжуизм. Его основоположник Ян Чжу (440–360 гг. до н. э.), происходивший из бедной крестьянской семьи, много странствовал, и в какой-то момент озарился открытием, что умирают и умные, и глупые, и богатые, и бедные – а потому зачем напрягаться, множа знания и добродетели? Зачем уподобляться Конфуцию – которого Ян Чжу назвал «самым бестолковым и суетливым из всех людей»? Живи, пока живется, тем более, что, как рассудил мыслитель, никакого бессмертия тоже нет – «после смерти ничего не будет, кроме гниющего тела». Даже благо Поднебесной не стоит того, чтобы ради него отказываться от немудреных наслаждений и утех. Отметим, что грек Эпикур жил столетием позже.

Интереснейшим явлением в культурной жизни Китая стала образованная во 2-й половине IV в. до н. э. в царстве Ци «академия Цзися», куда просвещенные повелители приглашали виднейших мыслителей самых разных направлений со всей Поднебесной. Все они получали высокое придворное звание и щедрое содержание.

Особенно желанными гостями были даосы и представители близких к ним течений. Путь их лежал преимущественно из южного царства Чу – именно там, на юге, были наиболее сильны индийские ведические веяния.

Одним из них был ученый Цзоу Янь (305–240 гг. до н. э.) – фигура загадочная, собственно ему принадлежавших текстов до нас не дошло, но, судя по тому, что писали о его трудах другие авторы, вклад его в китайскую философию и различные области знания огромен. Ему принадлежит глубокая философская разработка учения о силах инь и ян и о пяти первоэлементах у-син (это вода, огонь, дерево, металл и земля). Берущее от него начало направление получило название «школа Иньянцзя», т. е. школа, основанная на учении о силах инь и ян.

В учении об у-син Цзоу Янь осмыслил их как силы и элементы, участвующие в образовании материального мира, установил между ними сложную диалектическую связь «жизни-смерти», а потом распространил их влияние и на человеческое общество (в работе «Круговорот моральных качеств пяти движущих начал»). Дерево рождает огонь, огонь рождает землю (пепел), земля рождает металл, металл рождает воду (о чем свидетельствуют капли росы, появляющиеся на металлической поверхности), вода рождает дерево – этим замыкается круг жизни. Что же касается смерти и уничтожения, то дерево побеждает землю, земля побеждает воду, вода побеждает огонь, огонь побеждает (плавит) металл, металл рубит дерево.

Установив символическую связь между первоэлементами и сменявшими друг друга правившими династиями, Цзоу Янь соотнес круговорот у-син с ходом исторического процесса: династия Ся (дерево) была свергнута династией Шан (металл), а ту ниспровергла династия Чжоу (огонь). Будущее предоставило достаточно поводов для продления этой цепочки – а мудрецы проявили немало изворотливости, чтобы подогнать практику под теорию.

Видно, немало постранствовав по свету, многое повидав и услышав, Цзоу Янь выступил со смелым космополитическим утверждением: Поднебесная – это лишь девятая часть одного из девяти континентов. Где уж он насчитал их так много, неизвестно, но если принять эту посылку как в принципе верную – выводы можно было сделать довольно неприятные, если не сказать опасные. Китайцы всегда считали, что их страна «находится в средоточии того, что освещает солнце и луна, и посему все живое взращивается здесь в полноте своих свойств. Люди здесь по натуре уравновешены и добры, почвы плодородны, растительность разнообразна. Земли же варваров расположены по краям, и жизненные свойства вещей там ущербны. А потому в их землях не рождаются мудрые мужи» (Бань Лу, историк I в. н. э.).

Борющиеся царства – кто создаст империю?

В Поднебесной вновь назревали перемены. Консолидировав свои внутренние силы, наиболее мощные царства поглотили практически все слабые. И домен чжоуского вана, и родина Конфуция Лу превратились в небольшие анклавы, да и те существовали только благодаря тому, что фавориты отдавали дань исторической памяти. Дело шло к тому, что локальные противоборства, сдерживаемые какими-то общепризнанными установлениями (пусть и постоянно нарушаемыми – но все же имеющими под собой священную чжоускую основу), должны были перерасти в битву гигантов. А когда в игре стократ возрастают ставки, кто помнит о правилах?

Китай в эпоху борющихся царств

Характер войн изменился. Как следствие демографического взрыва и наступления железного (а потом и стального) века, основную ударную силу армий составляли массы пехоты, поставляемые в качестве кровавой дани крестьянскими общинами. На вооружении у пеших воинов были арбалеты, мечи и пики. Сказочно прекрасные колесницы ускакали в предания – их сменила конница. Новый род войск, перенятый у кочевников, в большинстве армий не был многочисленным – но окраинные царства, которые поближе к степям, уже научились использовать его весьма эффективно. Появились военные флоты – морские и речные (на Хуанхэ и Янцзы было где развернуться). Битвы становились ожесточеннее. Бывало, что победители учиняли беспощадную расправу над пленниками – и тогда счет шел на десятки, даже на сотни тысяч трупов.

Выяснилось, что культурно неполноценные окраинные царства имеют преимущество над интеллигентными старожилами Чжунго не только за счет кавалерии. Не слишком связанные традициями, они могли смелее проводить реформы, ведущие к усилению центральной власти, – а это было фактором не только экономического подъема, но и роста военной мощи. Один из реформаторов-легистов, насмехаясь над теми ревнителями старины, которые постоянно оглядывались на «золотой век» Шан и Западного Чжоу, поведал следующую притчу. Пахавший в поле крестьянин вдруг увидал такое зрелище: стремительно несущийся заяц налетел на дерево, да с такою силой, что тут же испустил дух. Мужик подобрал нежданную добычу, после чего забросил всю работу и стал ждать другого зайца. Может быть, до сих пор ждет – если с голоду не помер.

Достаточно достоверная история западного царства Цинь, о котором мы не раз уже имели возможность упомянуть, начинается в 897 г. до н. э., когда вождь небольшого полукочевого племени получил от чжоуского вана небольшой удел для того, чтобы разводить лошадей для царского войска. А когда потомок этого вождя в 770 г. до н. э. помог чжоускому царевичу перебраться на восток, в Ло-и, после чего Чжоу стало Восточным, а царевич ваном – в награду за помощь глава удела был объявлен полноправным князем – чжухоу.

Княжество постоянно воевало: на севере и западе с кочевыми хунну, на других направлениях – с соседями по Поднебесной. И хотя уроженцы Чжунго никак не хотели принимать за своих вчерашних полуварваров, даже знати которых неоткуда было набраться настоящего ли – воевали те успешно. С конями, отличным средством быстрого нападения, они управлялись умело, а собственная их территория, испещренная реками и взгорьями, была практически неприступна. Для защиты от Цинь соседнее Вэй возвело даже высокий земляной вал – возможно, использованный впоследствии при строительстве Великой стены, – но это вряд ли существенно помогло.

Мало-помалу циньцы облагораживались. В 394 г. до н. э. были запрещены человеческие жертвоприношения, которыми сопровождались похороны почившего государя. Когда же правитель Сяо-гун в 359 г. до н. э. пригласил Шан Яна – дела пошли в гору (хотя во время первой аудиенции князь натурально уснул, и лишь по итогам нескольких последующих бесед выразил приглашенному полное доверие). Мы уже затрагивали проведенные тогда реформы – рассмотрим еще некоторые их моменты.

Доминантой преобразований была замена в делах управления удельной знати на подчиняющихся центру чиновников. Была отменена система колодезных полей, бывшая основой экономической силы и относительной независимости аристократии. Теперь малая семья, наделенная землей и владевшая ею фактически на правах частного собственника (напомню, была разрешена свободная купля-продажа земли), стала базовой ячейкой крестьянского мира.

Ячейки эти были связаны в пятки и десятки, с некоторыми элементами самоуправления, а в соответствии с легистскими принципами – еще и с круговой порукой и с обязанностью доносить друг на друга. Какова была ответственность за ослушание – мы уже знаем. Если большая семья отказывалась разделиться на отдельные семейные пары с детьми – она должна была или платить повышенные налоги, или переселиться на необжитые земли.

Цинь, как царство окраинное, располагало немалыми пустующими просторами. Шан Ян установил очень льготные условия для переселенцев, и немало запряженных волами повозок со скарбом и детишками потянулось из перенаселенных центральных районов Поднебесной.

Страна была разделена на уезды, в которых управляли всеми делами и собирали налоги чиновники. Чиновный люд тоже был связан круговой порукой и тоже обязан был заниматься доносительством, – как на подопечное население, так и друг на друга, – и слушался своего начальства беспрекословно. Тех, кто выказывал недовольство реформами, или обращали в рабов, или отправляли на целину. В делопроизводстве был заведен строжайший порядок – все отдаваемые распоряжения должны были обязательно письменно фиксироваться. Велся подробнейший учет материальных ценностей – буквально до последнего собранного зернышка.

Подданные были изрядно запуганы. Еще бы – ослушавшись какого-то указа, был строго наказан даже наследник престола: Шан Ян приказал отрезать нос его воспитателю. Педагога постигла кара за дурное исполнение своих обязанностей – воспитание подопечного, а для царевича это было величайшим унижением.

Шан Ян постоянно заботился об укреплении военной мощи царства. Этому служила и введенная им система рангов. Преимущества имели те, кто отличился в сражениях. Указ гласил: «Тот, кто отрубил одну голову, повышается на один ранг» (об обычае отрубать головы убитых врагов уже говорилось – они представлялись для подтверждения заслуги. Но того, кто приносил голову «чужого» трупа, ждала жестокая казнь). Циньская армия славилась и на всю Поднебесную, и среди окрестных варваров. Страну окрестили даже «царством тигров и волков».

Сын Неба, чжоуский ван, отмечая успехи царства, в 343 г. до н. э. наградил Сяо-гуна титулом гегемона – ба. Возможно, отчасти, чтобы напомнить лишний раз, что он все же номинальный повелитель всей Поднебесной, и успешное управление одним из царств – заслуга и перед ним. Позднее в знак своей благосклонности Сын Неба послал преемнику Сяо-гуна жертвенное мясо.

Несмотря на царившие в Цинь драконовские порядки, простой народ, похоже, на жизнь не жаловался. Крестьяне были ограждены от самоуправства аристократов, получили право свободно распоряжаться своей землей – а возможные негативные последствия частнособственнических отношений еще не успели сказаться. Те, кто ходили на войну, могли вернуться с немалой добычей, а то и получить ранг.

Вот кто имели основания чувствовать себя обиженными – это многие аристократы, те, кто не успел перестроиться с положения местного наследственного владетеля на положение подданного.

Когда в 338 г. до н. э. Сяо-гун скончался, Шан Яну припомнили все: наследник – нанесенное ему оскорбление, аристократы – утраченные позиции. Министра обвинили в заговоре, и при попытке скрыться он был убит. Тело его было разорвано колесницами. Но реформы Шан Яна были необратимы, и по-прежнему победоносна была циньская армия.

В 324 г. до н. э. князь Цинь решился на поступок – провозгласил себя ваном, государем, равным по титулу Сыну Неба (правда, до этого то же самое проделали повелители Ци, Вэй и Хань). А его первый министр Чжан И стал заключать союзы для борьбы с могущественным южным царством Чу.

Чу, распространившись далеко за Янцзы, было больше всех по территории, имело немалое население, но жители «срединных» царств относили и его к полуварварским. Населенное с древности этнически близкими к китайским племенами, оно все же не усвоило в полной мере высокую культуру Шан и Чжоу. Правда, сюда часто переселялись целые кланы северной знати, потерпевшие поражения в усобицах – их принимали с почетом.

Здесь были сильны индо-иранские культурные влияния. Наверное, поэтому в Чу больше, чем где-либо, распространение получила даосская мысль (о значении для зарождения даосизма индоарийской ведической традиции мы уже говорили). Но достоянием многих она стать еще не могла, в царстве преобладали шаманистские верования.

Тем не менее именно здесь творил один из первых лирических поэтов Китая Цюй Юань (340–278 гг. до н. э.), автор знаменитых «Чуских строф». Его творчество и его трагическая судьба оставили заметный след в культуре Китая. Оклеветанный недругами, поэт бросился в реку и утонул. Перед этим он написал поэму «Скорбь отлученного», в которой поведал о своей полной невиновности и о своих душевных страданиях. В память о Цюй Юане стали устраиваться ежегодные чрезвычайно красочные лодочные гонки – они до сих пор проводятся на Тайване.

В Чу зарождалась живопись на шелке – одно из прекраснейших достижений китайской культуры. И первый известный по имени цирковой артист Сюн Иляо тоже из Чу. Однажды его мастерство определило исход большого сражения: перед его началом на виду у вражеских воинов он принялся жонглировать сразу девятью шарами, заронил в их души неуверенность в своих силах – и чуская рать одержала славную победу (нечто подобное произошло в 1066 г. при завоевании Англии перед решающей битвой при Гастингсе – там нормандский певец и жонглер Тайфер на полном скаку подбрасывал и ловил три меча).

Военная мощь Чу неуклонно росла. Здесь, как и в Цинь, силовыми легистскими методами проводились широкие реформы. Их дух не мог не сказаться на внешней политике: с соседями Чу вело себя бесцеремонно, его воины не знали пощады. В Чу прославился знаменитый полководец древнего Китая У Ци.

После некоторого спада, сменившего расцвет, связанный с деятельностью Хуань-гуна и Гуань Чжуна, опять на подъеме было восточное царство Ци. Его столица Линьцзы была, возможно, самым процветающим и многолюдным городом Поднебесной того времени. Что касается культурных достижений, мы уже говорили о замечательной «Академии Цзися». Во внешней политике царство умело лавировало между тяжеловесами Цинь и Чу, используя для этого союзы с теми тремя царствами, на которые распалось когда-то северное Цзинь – с ними легко было дружить против полуварваров. Ведь Ци было сильнейшим и наиболее влиятельным царством из числа чжоуских сторожилов – «конфуцианцев», тех, что составляли Чжунго – все остальные лидеры представляли вчерашнюю бескультурную периферию. Только армия Ци могла тягаться с ними на равных на поле боя.

Впрочем, словами «варвары», «полуварвары» бросаться следовало уже осторожней. Культурой Чжунго все глубже проникалось не только население таких царств, как Цинь и Чу. Некоторые кочевники, ранее постоянно фигурировавшие в хрониках как агрессивные чужаки – такие, как северные жуны и ди, и даже южные, совсем не родственные китайцам племена, – с IV–III вв. до н. э. перестают упоминаться. Подвергшись китаизации, они интегрировались в Поднебесную, и если и ощущали еще некоторое время свою чужеродность, то преимущественно на бытовом уровне.

Цинь Шихуанди, первый император объединенного Китая

В течение 130 лет Цинь участвовало более чем в 50 войнах, в которых, по некоторым оценкам, погибло около полутора миллионов человек. В 314 г. до н. э. циньский правитель надолго обезопасил свою страну с запада, нанеся жестокое поражение союзу кочевых племен. Через три года была занята плодородная Сычуаньская котловина (в настоящее время – одна из основных житниц Китая). Царство уже вело войны на империалистический манер: их целью был захват территорий для эксплуатации природных ресурсов, например, рудных месторождений и удобных пастбищ для своих лошадей.

В 256 г. до н. э. Цинь совершило деяние, которое не стоило ему почти никаких усилий, но имело эпохальное историческое значение: был аннексирован домен чжоуского вана, а соответственно ушла в историю великая династия, символом которой был ярчайший из первоэлементов – огонь. Если в начале эпохи Борющихся царств было около двадцати государств, то теперь их оставалось только семь.

Основной символ духовного величия Сыновей Неба, чжоуских ванов, – девять священных бронзовых треножников, перешел к вану циньскому. Теперь он приносил жертвы Небу – Шанди в своей столице Сяньяне.

В 246 г. до н. э. престол Цинь перешел к тринадцатилетнему Ин Чжэну, будущему первому императору Поднебесной Цинь Шихуанди (259–210 гг. до н. э.). С происхождением юного вана не все ясно. К власти его привел главный министр Люй Бувэй: человек одаренный, умелый администратор и в то же время крупный торговец – единственный случай за всю многовековую историю Китая, когда представитель торгующей братии достиг таких высот. Матерью Ин Чжэна была молоденькая наложница, которую его отцу подарил не кто иной, как Люй Бувэй. Поговаривали, что даритель и был настоящим отцом будущего императора.

Первое время Ин Чжэн во всех делах полагался на советы главного министра, но потом вдруг резко отдалил его от себя и заменил на легиста Ли Сы. Опять поползли придворные слухи: Люй Бувэй попал в немилость потому, что он и мать государя опять принялись за старое.

Но к делу это не относится, а Ли Сы сразу взялся за дело. Многие историки считают, что это благодаря ему Китай стал империей. Ли Сы удалось завоевать полное доверие государя. Человеком он был волевым и безжалостным: оклеветал талантливого советника Хань Фэй-цзы, который был его товарищем по учебе (в Поднебесной такие узы ценились не меньше родственных), и упек в темницу. Согласно преданию, он же передал узнику яд, которым тот отравился. Когда государь позднее прочитал сочинения своего погибшего советника (тот был выдающимся теоретиком легизма), то очень жалел о случившемся.

Но предаваться сентиментам было некогда. Ин Чжэн и Ли Сы одну за другой проводили блестящие военные кампании. В 230 г. до н. э. было повержено царство Хань, в 225 г. – Вэй, через два года – давний недруг Чу, еще через год – Чжао и Янь, и, наконец, в 221 г. до н. э. главный соперник – Ци. Утверждают, что после решающей победы над Чжао смерти были преданы все 400 тысяч захваченных в плен.

Вся Поднебесная, протянувшаяся более чем на полторы тысячи километров с востока, от океана, на запад – до высоких гор и безбрежных степей и пустынь, оказалась в железных циньских руках. Ин Чжэн стал основателем новой династии Цинь и принял титул Шихуанди – «Первый священный император». Как Цинь Шихуанди он и вошел в мировую историю – в качестве одного из самых могучих и грозных ее персонажей.

Часть II. Имперский Китай

Империя Цинь

Сначала император совершил ряд символических ритуальных актов. Произвел объезд всей страны, установил на ее границах памятные стелы, взошел на священную гору Тайшань и на ее вершине принес жертвы Небу.

Священная гора Тайшань

Теперь всей Поднебесной предстояло перестроиться по образцу Цинь. И по замыслам императора, и Ли Сы. С уделами должно было быть покончено повсеместно, Шихуанди, при горячем одобрении министра, не пожелал наградить ими даже ближайших своих родственников. Напротив, была проведена акция невиданных доселе масштабов. Около 120 тысяч аристократических семейств были переселены в Сяньян и его окрестности. Для них отстроили богатые жилища, но теперь все они были лишь подданными своего повелителя, не более того. Империя была поделена на 36 больших областей, причем границы их были установлены с таким расчетом, чтобы ни в коем случае не совпадали с рубежами прежних царств и уделов. Во главе областей были поставлены губернаторы. Области делились на уезды, руководимые своим удельным начальством, уезды – на волости, а подошву всей этой структуры составляли тины, объединяющие с десяток деревень-общин. За состоянием дел на местах должны были присматривать прокуроры, подчиненные центральному цензорату. Местные чиновники, подчиняясь своему непосредственному начальству, должны были считаться также с мнениями столичных «функциональных» ведомств (например, отвечающего за разработку месторождений), цензората и прокуроров.

Всем госслужащим как центральных, так и региональных органов были присвоены ранги. Их было двадцать, двадцатый – высший. Поскольку на низовом уровне к управлению широко привлекались местные внештатные активисты (например, из деревенского самоуправления), невысокие ранги присваивались и им – это было почетно, но это и повышало ответственность. Регулярное жалование получали обладатели рангов от восьмого и выше – это, собственно, и был класс чиновников империи. Высшие сановники девятнадцатого и двадцатого рангов получали даже «кормления» – сельские территории, налоговые поступления с которых шли им (но властью там они не наделялись). Конечно же, немедленно была привита циньская система взаимной слежки и доносительства.

Как и в Цинь, крестьяне повсюду получили семейные земельные наделы, а налоги и повинности не были слишком обременительны. То, что участвующие в административной деятельности крестьяне получали ранги, поднимало престиж земледельческого труда.

Торговцам и действовавшим частным образом ремесленникам государство препон не чинило. Богатейшие из них даже могли брать на откупа государственные монополии на производство руды, соли, вина. Наряду с частными, работавшими на заказ, мастерскими существовали государственные, где в качестве трудовой повинности отрабатывали определенный срок мастера со всей Поднебесной. Там изготавливалось все необходимое для двора, храмов, армии и высшей знати.

Меры веса и длины подверглись стандартизации. Так же как иероглифы (в почти неизменном виде они сохранились до наших дней), расстояние между колесами повозок – чтобы попадали в наезженные колеи. Были введены и единообразные средства расчета: золотые и бронзовые монеты круглой формы с квадратными отверстиями посередине – чтобы можно было нанизывать в связки (они находились в обращении около тысячи лет, а последующие тоже часто напоминали их).

Новые империи всегда начинаются с великих строек. Это объективно: нужны связывающие страну воедино коммуникации, нужны оборонительные сооружения на общих рубежах, нужны, наконец, державные символы величия – наделяемые религиозным и политическим значением, потребовавшие огромного совместного труда подданных нового государства.

Великая Китайская стена

В короткий срок во всех направлениях были проложены императорские дороги, суммарная протяженность которых превышала длину знаменитых римских стратегических дорог (4250 миль против 3740).

На северных рубежах было начато и осуществлено строительство Великой стены – для защиты от набегов кочевых племен (при этом использовались стены, возведенные прежними царствами). Великая Китайская стена – это единственный продукт человеческой деятельности, который невооруженным глазом виден с Луны. Но об этом не знали 300 000 ее строителей, это не облегчало предсмертные муки тех, кто скончался от перенапряжения, болезней, сурового климата – зимней стужи и летнего зноя. Надо, правда, оговориться, что, поскольку отношение позднейшей китайской историографии к Цинь Шихуанди было в целом негативным, приводимое обычно число жертв, скорее всего, сильно завышено – опыт реализации масштабных проектов в Поднебесной уже имелся. Но достоверны свидетельства, что пойманных беглецов замуровывали в стену – при последующих ремонтах обнаруживали скелеты, чего уж достовернее. Подобное практиковалось и в более гуманные эпохи: при строительстве Санкт-Петербурга из троих таких бедолаг одного вешали, а двоих нещадно били плетьми.

В столице Сяньяне сроились огромные императорские дворцы, возводился впрок гигантский мавзолей для посмертного пребывания властелина (он потребовался ему, надо думать, несколько раньше, чем он сам предполагал). В исторических памятниках говорится о 700 тысячах строителей – но это уж слишком, даже в свете того, о чем речь пойдет ниже.

В начале своего правления император приказал собрать по всей стране металлическое оружие армий прежних царств и переплавить его. Из полученного металла было отлито двенадцать огромных колоколов и статуй, установленных в Сяньяне. Конечно, это был акт великого символического значения – конец кровавым войнам, за работу, товарищи.

Но не в циньском это было духе, надолго вешать оружие на стену, да и обстоятельства не позволяли. Не одного же державного престижа ради сгоняли многотысячные толпы на строительство Великой стены. Она послужила тыловой базой для крупномасштабного наступления на степь: кочевники не очень считались с тем, что Китай теперь империя, и не прекращали своих дерзких набегов. Операция прошла успешно, степняки были разбиты и рассеяны, к Поднебесной были присоединены огромные территории – те, где теперь Внутренняя Монголия.

Подобное же наступление было предпринято и в направлении к югу от Янцзы. При этом для обеспечения армии продовольствием сквозь скалы был прорублен пятикилометровый канал, связавший бассейн Янцзы с одной из восточных рек (он и сегодня в строю).

На новых территориях были учреждены еще четыре области. Их земли требовали освоения. Этим занялись и добровольцы-«целинники», привлеченные почетными рангами и десятилетним освобождением от налогов и трудовой повинности, и те, кто избавлялся таким образом от долговой кабалы у кредитора, и тот широкий круг лиц, кому труд на этих диких просторах заменял каторгу – от дезертиров до проштрафившихся чиновников (в соответствии с основополагающим легистским принципом – «закон одинаков для всех»).

Император продолжал ритуальные объезды своей разросшейся державы – этому он посвящал несколько месяцев в году, и повсюду ставились памятные стелы в честь знаменательного события.

Цинь Шихуанди пожелал оставить о себе в веках память как о покровителе учености. В Сяньяне была учреждена «Академия знаний» – очевидно, по примеру «Академии Цзися», существовавшей когда-то в Ци (пока царство не прекратило своего существования). Семьдесят ученых, приглашенных в новое научное учреждение, пользовались не меньшим почетом и были окружены не меньшей заботой, чем в государстве-предшественнике.

Однако в 213 г. до н. э. произошел острый конфликт с прискорбными последствиями. Конфуцианцы с самого основания империи были недовольны тем, что новая власть, придерживаясь легистских принципов, без особого почтения относится к традициям – ограничиваясь лишь внешними жестами вроде надписей на стелах, в которых присутствовали прославления гуманности повелителя, составленные в конфуцианском духе, да проскальзывали иногда упоминания о древних мудрецах. И вот во время пира во дворце, на который были приглашены и академики, один ученый принялся безмерно восхвалять императора за то, что он принес Поднебесной мир и процветание, сменив аристократическое по духу правление на новые порядки. Но выступил и другой, и стал говорить о том, что негоже, когда сыновья и братья государя, «повелевающего всеми землями в пределах морей», живут как простые люди. То есть не имеют своих уделов, где правили бы, как прежние князья. И присовокупил, что не смогло еще просуществовать сколь-нибудь долго ни одно государство, не следовавшее заветам старины.

В сущности, при взгляде с исторической перспективы это был упрек необоснованный: удельная система уже показала свою слабость (и еще покажет ее в будущем). Но скорее всего, мудрый конфуцианец решился на смелое заявление по более глубоким мотивам, а недостаток милостей к царским сыновьям и братьям оказался лишь предлогом. Страна, несмотря на то, что в ней действительно установились внутренний мир и порядок, была перенапряжена. На смену первоначальным послаблениям пришел рост налогов, трудовые повинности становились все более тяжкими, и многие тысячи людей уже сгинули на великих стройках и в дальних землях. Силен был и психологический гнет: за минувшие века и низы, и верхи Чжунго успели проникнуться духом конфуцианства, простой люд привык к тому, что власть предержащие хоть и позволяют себе иногда произвол, но в общем и целом считают своим долгом заботиться о народе, по-отечески опекают его (возможно, до излишних мелочей). Теперь на смену отеческой опеке пришел легистский диктат, порядок не всегда благодетельный, но всегда бездушный.

Всесильный Ли Сы не замедлил с ответом: есть еще закопавшиеся в своих книгах мудрецы, которые из-за любви к прошлому чинят помехи настоящему, будоражат народ и толкают его на бунт. И сделал резюме, что из-за таких вот «императорская власть ослабнет наверху, и возникнет смута внизу».

Дальше последовали дела. Вышел указ, по которому из всех книг пригодными к употреблению были признаны только те, что хранятся в Академии знаний, исторические хроники царства Цинь, а также сочинения, приносящие несомненную практическую пользу: по земледелию, животноводству, лесному хозяйству, трактаты по воинскому искусству, медицине, гаданиям и магии. Все прочие книги объявлялись зловредными и подлежали сдаче властям губернского уровня для немедленного сожжения. За неповиновение полагались кары в сугубо легистском стиле. Особо тяжким преступлением считалось хранение или даже обсуждение сборника народных песен «Шицзин», Конфуциевой книги исторических преданий «Шуцзин» и некоторых других конфуцианских сочинений. За это смерти подлежал не только ослушавшийся любитель словесности, но и вся его родня, и недонесший чиновник – буде таковой окажется выявлен. За прочее запретное чтиво виновный направлялся на принудительные работы, а на его лицо наносилась позорящая татуировка.

В тогдашних кострах погибло много драгоценных сокровищ мысли, остатки по крохам собирали при следующей династии Хань – к счастью, по мнению историков, значительную часть удалось восстановить.

Сам император проявлял большой интерес к даосизму, но не в «философском» его варианте, а в тех разновидностях, которые со временем сложились и стали очень популярны среди широких народных слоев – в сочетании с шаманизмом и магией.

Из учения о первоэлементах у-син он вывел, что основанной им династии покровительствует стихия воды, которой соответствует черный цвет и число шесть. Поэтому стал носить черные одеяния, черный цвет стал преобладать на императорских флагах и в прочей символике. В императорскую колесницу впрягалась шестерка лошадей, придворные и чиновники шествовали по шесть человек в ряд.

Маги, которых немало было среди приверженцев даосизма, активно искали тогда «эликсир бессмертия». Считалось, что вкусивший его уже при жизни сможет обрести вечное блаженство на вершинах трех священных гор, высящихся в океане. Цинь Шихуанди особо приблизил к себе мага, прозывавшегося «Учителем Лу» – Лу-цзы. Маг с тремя своими последователями отправился на запад на поиски эликсира, а император тем временем снарядил и отправил морскую экспедицию, на борту которой находилось несколько сот специально отобранных прекрасных юношей и девушек – им была поставлена задача найти в океане священные горы. Нарядных, веселых, украшенных венками, под музыку и песнопения их провожали в плавание на огромных, в дорогом убранстве кораблях.

Больше их никто не видел. Вернувшиеся же маги с грустью сообщили, что эликсир пока не нашли, но зато обнаружили магический текст, в котором сказано, что для династии смертельную угрозу представляют хунну. Император, не утративший доверия к Лу-цзы, немедленно отправил против кочевников своего лучшего полководца Мэн Тяня во главе огромной армии.

Следующим откровением был совет императору как можно меньше общаться с людьми – только тогда поиск эликсира будет успешным. Император прислушался, и в дальнейших его поступках уже явно начинает просматриваться некоторая патология: двести семьдесят столичных и пригородных дворцов были соединены между собой глухими переходами и проездами, а за разглашение местопребывания повелителя была назначена смертная казнь. И действительно: из простого люда его никто больше не видел, что нагнало еще больше страха. Правда, справедливости ради надо отметить, что до этого на Цинь Шихуанди было совершено несколько покушений. Потомки, сохранившие о нем недобрую память, с удовольствием разглядывали живописное изображение эпизода, когда на императора набросился с мечом пробравшийся во дворец удалец из бывших аристократов, и повелителя спасло лишь стремительное бегство на женскую половину, во время которого он растерял свои туфли (последняя деталь доставляла злорадным зрителям особое удовольствие).

С императором и раньше уже случались какие-то странности. Однажды во время его очередного вояжа по стране на путников в горах налетел такой шквалистый ветер, что они долго не могли продолжить свой путь. Государь рассудил, что это не иначе, как личный выпад против него горного духа – и приказал приставить трех ссыльных для того, чтобы они сначала вырубили на горе всю растительность, а потом выкрасили ее в красный цвет – цвет одежды осужденных преступников.

…Но однажды придворный подслушал, как Лу-цзы и его коллеги в разговоре потешаются над императором – и немедленно донес. Однако, то ли благодаря своим сверхъестественным способностям, то ли просто учуяв недоброе, маги скрылись. И тогда было совершено одно из самых мрачных злодеяний в истории Китая. Не иначе как по инициативе Ли Сы были обвинены в связях со сбежавшими колдунами 460 ученых, по большей части конфуцианцев. Одни источники утверждают, что их закопали живьем в землю, другие – что утопили в отхожих местах.

Цинь Шихуанди скончался в 210 г. до н. э., дожив всего до 49 лет – но 36 из них он находился у власти. Похороны его произвели впечатление под стать последним годам его правления – величественное и страшное.

Мавзолей, как мы уже знаем, начали сооружать загодя в 30 километрах от столицы. Снаружи он весь был отделан бронзой. В него вел длинный тоннель, прорубленный сквозь гору. В огромном сооружении были сокрыты несметные сокровища и все необходимое для загробного существования: бытовые предметы, выполненные самими искусными мастерами. На полу разноцветными камнями была выложена карта Поднебесной, ее окружали озера ртути.

Восстановили первобытную традицию: для утех властелина и для заботы о нем было умерщвлено множество наложниц и слуг. Чтобы вся эта зловещая картина подольше не тонула во мраке, были оставлены горящими огромные светильники, наполненные моржовым жиром. Во всех переходах были установлены мощные самострелы – чтобы сразить наповал всякого непрошенного гостя. А чтобы некому было указать дорогу, казнили всех строителей.

Терракотовая армия

В 1974 г. китайские археологи сделали сенсационное открытие. При раскопках холма, под толщей которого в течение двух тысячелетий сокрылось погребение, было обнаружено 7,5 тысяч терракотовых статуй, изображавших воинов императорской гвардии. Все они выполнены с высочайшим мастерством и явно вылеплены с живших когда-то людей: индивидуальны выражения лиц, прически, усы, одежда, вооружение. Кто-то замер в строю, кто-то готовит оружие к бою, кто-то встал на колено, стреляя из лука. Вся эта немая армия обнаружена вовне мавзолея, по одну его сторону – единственную раскопанную, так что не исключено, что предстоят встречи еще с несметным числом гвардейцев.

Смена правителя сопровождалась новыми злодействами. На момент кончины императора при нем находился его любимый сын Ху Хай. Но власть по давно сложившейся циньской традиции должна была перейти к старшему сыну – Фу Су, который вместе с полководцем Мэн Тянем воевал в это время с хунну.

Престарелый уже Ли Сы знал, что наследник не раз неодобрительно отзывался о сверхжестком курсе, проводимом отцом и его советником. И тогда Ли Сы в паре с главным евнухом гарема Чжао Гао (сделаем пометку – евнухи выходят на авансцену) составили поддельное завещание. По нему наследником объявлялся Ху Хай, а Фу Су и Мэн Тяню вменялось совершить самоубийство. Что те, узнав о якобы последней воле императора, и сделали.

Затем заговорщики убедили взошедшего на престол Ху Хая, человека простодушного и чересчур доверчивого, казнить нескольких младших братьев (при наличии огромного гарема, число царских отпрысков обычно измерялось десятками), принять новые суровые законы и вообще ужесточить порядки. А чтобы выпустить пар, было казнено несколько вельмож, известных своим высокомерием и жестокостью.

Терракотовый воин

Но история свидетельствует, что царедворцам всегда тесно даже вдвоем: евнуху удалось ловко состроить против Ли Сы обвинение в измене. Заслуженного, но бессердечного министра самого ждала страшная казнь: опытные палачи долго разделывали его по частям, сохраняя жертве жизнь, пока наконец не разрубили пополам на рыночной площади.

Потом настал черед «второго императора» (его официальная титулатура) Ху Хая. Чжао Гао задался целью довести его до полного сумасшествия. Так, он подарил повелителю оленя, но сказал, что это лошадь, а подученные придворные подтверждали: да, да, лошадь (возможно, это был редкостный олень милу – действительно, очень странный на вид). Ху Хай был в полной растерянности, чувствовал, что почва уходит у него из-под ног. В результате интриг Чжао Гао он, в конце концов, наложил на себя руки.

Тонкоголосый вершитель судеб возвел на престол одного из внуков великого императора – Цзы-ина. Но тот сам оказался малый не промах и прекрасно понимал, с кем имеет дело. Однажды он пригласил злокозненного евнуха на аудиенцию, обласкал приветливой речью – и тут же приказал охранникам прикончить его.

Это был третий владыка Поднебесной из династии Цинь – третий и последний. В огромной империи уже кипел мятеж. Начался он еще в правление Ху Хая. Одному офицеру приказано было этапировать в ссылку большую партию осужденных. Но бушевали страшные ливни, все дороги стали непроходимы – отправиться в путь было просто невозможно. Однако при установившихся в стране порядках это не могло служить промедлившему командиру оправданием – нарушение воинского приказа в любом случае каралось смертью. И тогда, рассудив, что терять нечего, он поднял восстание. «Из искры возгорится пламя», – люди, казалось, раз и навсегда подавленные грозной личностью Цинь Шихуанди, теперь дали волю своим страстям. Тут и там образовывались мятежные армии, было убито несколько губернаторов.

Среди лидеров повстанцев выделялся деревенский староста Лю Бан (247–195 гг. до н. э.). В 207 г. до н. э., через несколько месяцев после воцарения Цзы-ина, его отряды подошли к столице. Цзы-ин решил сдаться на милость победителя, и тот пощадил его, даже сохранил за ним чисто внешнюю роль Сына Неба и дал возможность и дальше проживать во дворце. Но другой «полевой командир» великодушием не отличался: ворвавшись через некоторое время в Сяньян, он казнил Цзы-ина. Заодно спалил его дворец – при этом, говорят, бамбуковых вместилищ мудрой мысли погибло не меньше, чем из-за мероприятий Цинь Шихуанди.

Но пока никто еще не победил. Слишком много душ, вырвавшихся на волю из легистских пут, стали необузданными. Амбиции вождей не позволяли прийти к согласию. Только в 202 г. до н. э. стало ясно, что верх все же одерживает Лю Бан. Он провозгласил основание династии, получившей имя Хань – хотя кое-кто с этим не соглашался и еще некоторое время продолжал борьбу.

Хань: начало

Деревенский староста, став повелителем Поднебесной, принял тронное имя Гао-цзу (прирожденное имя государя во избежание «сглаза» произносить не полагалось, а лучше, чтобы его вообще поменьше кто знал. Но мы-то знаем, а потому будем называть по-прежнему).

Император Лю Бан, основатель династии Хань

Своей столицей Лю Бан сделал Чан΄ань (нынешняя Сиань в провинции Шэньси), в окруженной горами цветущей долине, по которой протекают Хуанхэ и ее притоки Вэй и Цзин. Когда к нему приехал туда отец, то, глянув на возводимый сыном дворец, старый крестьянин жить в нем не пожелал. И тогда император повелел выстроить для него точную копию родной деревни – куда переселились и все отцовы друзья с семьями, прихватив весь свой скарб и всю живность – от буйволов и чушек до последнего утенка.

Прежняя столица Сяньянь лежала в развалинах. Полуразрушена была вся страна. А воссоздать ее на прежний лад было невозможно – прежде всего, невозможна была централизованная властная структура, в циньском варианте она оставила по себе слишком плохие воспоминания. Остатки ее Лю Бан, конечно, старался использовать – выбирать было просто не из чего, но при этом смягчил характер отношений. Была объявлена всеобщая амнистия, стали возрождаться конфуцианские этические нормы. Специальным указом чиновникам разъяснялось, что они должны использовать законы в первую очередь не как орудие наказания, а для того, чтобы разъяснять людям, как правильно жить.

Император стал применять практику раздачи уделов, подобную чжоуской. Первыми их получили, с правом передачи по наследству, семь ближайших его сподвижников, потом еще 130 приближенных. Были сохранены в качестве уделов некоторые самопровозглашенные во время гражданской войны княжества – их основателями были в основном циньские губернаторы или представители старой аристократии.

Удельные властители – хоу почувствовали себя в своих владениях довольно уверенно. Позднее, при преемниках Лю Бана, они стали затевать усобицы и даже величать себя ванами (правда, этот титул не имел того значения, что прежде). Однако во всей Поднебесной уделы составляли не столь уж значительную ее часть: они располагались в основном на востоке и юге страны, где памятны были еще чжоуские традиции. И повсеместно велика была роль управляющих областями губернаторов – по отношению к уделам тоже.

Штат чиновников постепенно разрастался, но ши, начиная со столичных ведомств, больше не были винтиками бездушной машины. Хотя для назначения на должность немало значили семейные связи, покровительство и богатство, но все в большей цене становились моральные качества и способности кандидата. Местное начальство получило указание отправлять наиболее даровитых в столицу Чан΄ань к канцлеру (второму после императора лицу в государстве), чтобы тот решил, какое найти им наилучшее применение. Престиж даже мелких чиновников значительно возрос (народные пословицы: «Чиновника можно обманывать, но его нельзя оскорблять», «Сердце людей – как железо, сердце чиновника – как плавильная печь»). Жалованье всем госслужащим, начиная с самых высших, выдавалось частично зерном, частично деньгами.

Были собраны все уцелевшие после циньшихуановского погрома книги, а недостающие тексты постарались восстановить по памяти – с нею у китайских книжников всегда было лучше всех. Западный человек попробуй, запомни десятки тысяч иероглифов – а образованные китайцы знали наизусть содержание большого числа текстов. Книжная подготовка становилась важным достоянием чиновника.

Районные власти должны были содержать в порядке императорские дороги, находящиеся на них почтовые станции, постоялые дворы, а также полицейские посты. Выборные же от местных землевладельцев (это понятие включало и всех имевших свои наделы крестьян) отвечали за своевременный сбор налогов, военный набор (все мужчины в возрасте от 23 до 56 лет обязаны были два года отслужить в армии, а в случае войны могли быть призваны повторно), отправку людей для отбытия трудовой повинности на общественных работах (обычной «нормой» был месяц в году), распределение земли, оформление сделок и поддержание общественного порядка. Интересна формулировка одной из обязанностей сельского старосты: «Следить за нравственностью и обращать внимание начальства на благочестивых сыновей, добродетельных жен и милосердных граждан» (увы, даже в Китае и даже тогда все это было, по-видимому, явлением не таким уж распространенным, раз заслуживало особого внимания. Кстати, для разрядки, о крепости китайских родственных связей. Вот пословица: «Поле, которое близко, и родственники, которые далеко, – нет ничего лучше». Или о трудолюбии: «Лучше меньше тратить, чем больше зарабатывать». Впрочем, не надо ни слишком кого-то идеализировать, ни слишком верить пословицам – они зачастую скорее психологическая отдушина, чем жизненное правило).

Лю Бан, прирожденный крестьянин, заботился, чтобы повсюду своевременно проводились необходимые ирригационные работы, для чего были введены большие налоги на богатых торговцев. Для крестьян же, напротив, налоговое бремя было значительно облегчено.

Император опять прибег к массовому переселению знати в столичный регион – под свое бдительное око. Чтобы воспрепятствовать превращению удельных властителей в прежних удельных князей, склонных к междоусобицам, он и его преемники в случае смерти владельца удела стремились разделить его между возможно бо́льшим числом наследников, а еще лучше – упразднить, а территорию перевести под центральное управление. Так что усобицы хоу (да будь они хоть ваны) долгое время для государства в целом большой опасности не представляли.

Постоянной была «угроза с Севера», в основном со стороны хунну. К тому времени они объединились в мощный племенной союз. Тучи всадников, безмерно отважных, без промаха мечущих стрелы на полном скаку, налетали на пограничные области, неся смерть и разор и угоняя пленников. В 200 г. до н. э. Лю Бан самолично выступил против них во главе 300-тысячной армии. Но кочевники собрали силы еще большие и сумели окружить императорское войско. Лишь пойдя на отчаянный прорыв, китайцам удалось спастись из западни.

Император трезво оценил обстановку. Постоянно держать огромное войско вдоль Великой стены не было возможности. Насколько рискованны наступательные действия, он уже убедился. К тому же у Китая как тогда, так и в более поздние времена не было сильной кавалерии: хотя бы потому, что не было достаточно развитого коневодства, большинство лошадей покупали у тех же кочевников. И тогда Лю Бан попытался перейти к политике мирного сосуществования: выдал одну из своих дочерей замуж за вождя хунну, а потом постоянно слал зятю богатые подарки. Отчасти это разрядило ситуацию. Но на окраинах все равно было беспокойно: удержать отдельные орды от буйных набегов не мог никакой договор с их верховным вождем. Не обеспечивала полной безопасности и система сторожевых вышек, на которых в случае тревоги зажигались сигнальные огни (оказалось, что самое эффективное сигнальное средство – волчий помет).

Император, человек проверенного мужества, продолжал лично ходить в походы, и в 195 г. до н. э. был смертельно ранен стрелой. Ему было тогда 52 года.

При Лю Бане стал действовать новый уголовный кодекс – не сказать, чтобы очень милосердный. Сохранялась смертная казнь: за государственную измену, мятеж, действия против императора – включая распространение слухов и чародейство, убийство ближнего родственника, инцест – вступление в половую связь братьев и сестер или другой ближайшей родни, и, что специфично, обман при даче отчета о числе захваченных на войне пленных: очевидно, имелись попытки присвоить себе дармовых работников – рабов. Способы лишения жизни оставались прежние: удушение, отсечение головы, разрубание пополам. Казнь совершалась публично, обычно на рыночной площади или у городских ворот. Тело казненного выставлялось на всеобщее обозрение.

В выборе даты приведения приговора в исполнение сказывался глубокий символизм китайской культуры (если здесь уместны такие слова), вера в неразрывную связь явлений природных и общественных. Казнить полагалось осенью и зимой, в период понижения жизненного тонуса всей вселенной. Казнь, совершенная весной или летом (в сезон «прощения и милосердия») могла спровоцировать стихийное бедствие или другое несчастье. Но в некоторых особо вопиющих случаях с преступником расправлялись немедленно – чтобы не осквернял своим существованием землю.

В некоторых случаях сохранялась коллективная ответственность. Например, за измену императору или отечеству мало того, что, как мы видели, человека буквально шинковали на части, но лишались жизни (в лучшем случае отдавались в рабство) его близкие: родители, жена, дети, внуки.

Лю Бан

Увечащие наказания стали применяться реже, вместо них по телу преступника гуляла бамбуковая палка – но число ударов могло быть очень большим. Принудительные работы, на которых человек мог оказаться и в положении каторжника, ограничивались сроком в пять лет. Все это время осужденный ходил с выбритой головой, а иногда и в кандалах и железном ошейнике. К принудительным работам присуждали и женщин: они молотили и мололи зерно для государственных амбаров.

«Китайские пытки» при дознании тоже в основном были сведены к палочным ударам, хотя в особых случаях фантазия могла разыграться и у дознавателя, и у палачей. Но важно отметить: весь ход следствия и судебного процесса строго протоколировался.

Вершили правосудие местные начальники начиная с уездного уровня или назначенные ими чиновники. Обладание высоким рангом могло стать поводом для смягчения наказания.

После Лю Бана семь лет (195–188 гг. до н. э.) правил один из его сыновей – Хуэй-ди, вступивший на престол в пятнадцатилетнем возрасте. При нем была продолжена линия на смягчение порядков, полностью сняты были запреты на книги (отметим, что после смерти Цинь Шихуанди к этому моменту прошло около 20 лет – значит, его гонения на мысль долгое время не казались однозначно мракобесными). Из других деяний этого императора следует отметить установку по всей Поднебесной алтарей в память о его отце, а также мощные стены, которыми была обнесена столица.

Умер Хуэй-ди неожиданно, и придворные шептались, что такая ранняя смерть сына давно была предсказана его матери – императрице Люй, одному из демонических женских персонажей в истории Поднебесной.

Лю Бан женился на ней еще в молодости, и его невероятная судьба сделала госпожу Люй императрицей. Но супругам повелителей Поднебесной приходилось, за редчайшими исключениями, мириться с тем, что ночною порой они не единственная возможная компания мужу. От других жен у Лю Бана было семь сыновей, и любимым был один из них, а не чадо «подруги дней суровых». Однако Люй не собиралась останавливаться ни перед чем, лишь бы трон достался ее Хуэй-ди. Ее стараниями мужнин любимчик был отравлен, его мать тоже умерщвлена. За ними последовали еще три императорских сына, оказавшиеся на ее пути. Но, как мы уже знаем, Хуэй-ди ненадолго сменил отца на троне.

Следующий император, совсем еще ребенок, тоже не задержался на этом свете. Престол занял опять малолетка, а Люй утвердилась как полновластная регентша. Она сама издавала указы – в ее руках была императорская печать, которой они утверждались. Большинство высших постов в правительстве и в армии достались ее родне, ставшей вдруг титулованной знатью. Однако организовать эффективную оборону от хунну эти господа не смогли, и те привольно разгуливали по приграничным китайским провинциям.

Люй скончалась в 180 г. до н. э. от какой-то загадочной болезни (недруги однозначно поставили диагноз: «Небо покарало»). На тот момент ее ближайшие родственники занимали два самых ответственных поста – канцлера и главнокомандующего. Чтобы не упустить власть из своих рук, клан Люй решил поголовно истребить другой клан, вернее, императорский дом Лю – тот, из которого происходил император Лю Бан. Схватка была жестокой, многие родственники основателя династии действительно погибли – но стертым с лица земли оказался все же клан усопшей императрицы.

Китайская историческая традиция рисует Люй особой жестокой и похотливой. Скорее всего, так оно и было. Но те же источники свидетельствуют, что в годы ее правления народ Поднебесной не бедствовал. У Сыма Цяня читаем: «Правительница осуществляла управление, не выходя из дворцовых покоев. Поднебесная была спокойна. Наказания всякого рода применялись редко, преступников было мало. Народ усердно занимался хлебопашеством, одежды и пищи было вдоволь». Очевидно, то, что творилось на столичных заоблачных высотах, простых людей не очень затрагивало. Сложившаяся уже система управления работала достаточно надежно и давала подданным возможность спокойно заниматься своими делами. Ученые пополняли восстановленный конфуцианский канон своими комментариями, при назначении на должность все большее преимущество получали носители проповедуемых им ценностей, крестьяне совершенствовали ирригационную систему и прилежно трудились на полях – зная, что бо́льшая часть урожая останется им.

На престол взошел старший из оставшихся в живых сыновей Лю Бана – Вэнь-ди. Его долгое правление (179–157 гг. до н. э.) было конфуцианским по духу и в целом благодетельным для страны. «Эра милосердия», конечно, не наступила, но Вэнь-ди начал с того, что объявил всеобщую амнистию (всего их при нем и при его сыне Цзин-ди прошло целых восемь), а также повысил на одну ступень ранги почти всем чиновникам. Награждены были все, кто участвовал в уничтожении клана Люй. Но, видимо, решив, что крови пролито уже предостаточно, Вэнь-ди изъял из уголовного кодекса пункты, предполагающие казнь родственников преступника. Когда проходило празднество по поводу объявления наследником его сына Цзин-ди и возведения матери мальчика в ранг императрицы, был совершен акт широчайшей благотворительности: по всей Поднебесной вдовы, сироты, старики старше восьмидесяти, участники войн Лю Бана, просто неимущие были щедро одарены рисом, мясом и шелком.

Солнечное затмение 178 г. до н. э. он использовал для того, чтобы показать народу высокий пример душевного смирения: обратился к своим подданным со словами покаяния, сетуя на свое несовершенство, и призвал смелее, с конфуцианской принципиальностью выявлять и выдвигать на ведущие роли тех, кто этого достоин (китайские астрономы, конечно же, с точностью до минуты предсказали время этого небесного явления, но можно представить себе, какое леденящее кровь впечатление произвело на непосвященных зрелище того, как черный дракон пожирает их светило. И в более поздние времена китайцы в таких случаях били в медные тазы и пускали пороховые ракеты – чтобы прогнать окаянного. Так что момент для нравственной проповеди император выбрал самый подходящий).

В том же году Вэнь-ди восстановил древнюю традицию: провел ритуальную борозду на храмовом поле; а также предоставил всем своим подданным право без страха критиковать кого угодно из начальства.

После очередного набега, когда стотысячная орда степняков прорвалась до самой Чан΄ани и лишь с большим трудом была отбита, император заключил с хунну очень разумные соглашения. Во-первых, стороны заявили о братстве. Но стопроцентных гарантий это не давало, поэтому Вэнь-ди разрешил кочевникам селиться и пасти свои стада на землях к югу от Великой стены: все равно из-за их набегов заниматься там земледелием было слишком рискованно, а так – их кровным интересом стало защищать свои пастбища от назойливых конкурентов.

В 166 г. до н. э. император отменил поземельный налог на крестьян (компенсировав это тем, что увеличил поборы с ремесленников и торговцев. В Китае эту публику никогда не жаловали, но и деревенский люд пользовался поблажками только до тех пор, пока был жив добродушный государь). Когда через семь лет случился неурожай, император приказал выручать голодающих зерном из казенных амбаров, а также разрешил имеющим ранги беднякам продавать их своим более зажиточным соседям. Под конец жизни повелитель совсем отказался от дворцовой роскоши, стал носить самую простую одежду и потребовал того же от придворных. Чувствуя приближение кончины, он наказал своим родным устроить ему похороны поскромнее.

О Вэнь-ди осталась память как о добродетельном повелителе, но и сын его Цзин-ди (правил в 156–141 гг. до н. э.) был под стать отцу. Объявлял амнистии, прощал восставших против него аристократов, продолжал умиротворение «братцев» хунну, а умирая, наградил всех очередным рангом.

Отметим, что аристократам восставать было с чего: Цзин-ди повел планомерное наступление на их уделы, стараясь урезать их размеры и права их господ.

Хань: правление У-ди

Следующий прямой потомок Лю Бана, его правнук У-ди (156—87 гг. до н. э., правил в 140—87 гг. до н. э.) был одним из величайших правителей Поднебесной за всю ее историю. При нем Китай стал государством по-настоящему единым – не только по признаку сильной центральной власти (такое было и при Цинь Шихуанди), но и по духу.

Император У-ди

Когда У-ди сменил на престоле отца, ему было всего 16 лет, но это считалось тогда вполне достаточным возрастом для самостоятельного правления (Цинь Шихуанди начинал в тринадцать). К тому времени страна находилась во вполне благополучном состоянии – во всяком случае, не верилось, что полвека назад она лежала в развалинах после гражданской войны.

Столица Чан΄ань стала шумным многолюдным городом, одним из самых больших в тогдашнем мире. С прямыми улицами, движение по которым осуществлялось в три ряда – средний не занимался, он был для царских нужд. Главное украшение столиц, как правило, царские дворцы. В Чан΄ани их было целых пять, и это были целые комплексы из нескольких десятков прекрасных строений, привольно разбросанных и так гармонично вписанных в природу, как это возможно только в Китае. В городе были огромные рынки – центры торговли всем, что ни есть на свете. Здесь же оглашались указы, совершались казни, здесь же выступали акробаты и кукольные театры (театр актеров появится в Китае много позже, в начале II тысячелетия н. э.). Вдоль улиц пролегали наклонные глиняные желоба, по которым сточные воды стекали в каналы, а те несли отходы всей городской жизни в реки.

В окрестностях находилось множество загородных дворцов знати и богачей. Огромен и великолепен был императорский парк Шанлинь, охотничьи угодья которого тянулись на десятки километров. Здесь был своего рода зоопарк и ботанический сад – животные и растения, завезенные из дальних стран. Большой пруд был таких размеров, что на нем разыгрывали морские сражения настоящие корабли, а время от времени из его глубин выплывал огромный механический дракон, вертел башкой и махал крыльями.

Парк существовал еще со времен предыдущей, ушедшей в небытие династии, но при У-ди он был значительно расширен. При этом под него были заняты и плодородные земли, и территории, на редкость богатые полезными ископаемыми и лесами с ценными породами деревьев. Советники ненавязчиво пытались внушить повелителю, что, может быть, не стоит лишать себя такого богатства и сгонять с насиженных мест большое число людей, но Сын Неба не пожелал идти наперекор своим желаниям.

Земледелие в Китае было на подъеме. Сеяли пшеницу и просо, все больше появлялось рисовых плантаций – с юга пришли высокоурожайные сорта. Ирригационная система, которую начали создавать в Сычуаньской котловине еще во времена царства Цинь, в III в. до н. э., действует и в наши дни. В деревнях увеличивалось поголовье тяглового скота, хотя пока чаще орудовали мотыгой, чем использовали плуг.

Сцены охоты и жатвы (I–III вв., эпоха Хань)

Налоги были необременительны – примерно 1/15 урожая. Была, правда, еще и подушная подать, и трудовые повинности (как уставная месячная, так и авральные) – но жить все равно было можно. В Китае проживало уже около 60 млн. человек. Для сравнения: берега Нила населяло не более 7 миллионов, в Галлии через столетие было миллионов 15, в Италии 20. Неспроста и нынешнее самоназвание китайцев – по имени той династии: ханьцы.

В городах росло число богатых ремесленников и торговцев, как бы ни старались их поприжать верхи и как бы ни поглядывали неодобрительно низы (а в смутные годы взглядами дело не ограничивалось – богатеев-выскочек громили в первую очередь). Это были не только хозяева мастерских и лавочники, но и владельцы рудников, оптовые торговцы солью, зерном, бамбуком и чем угодно, крупные скотоводы. В голодные годы они стремились скупить землю по дешевке, и вчерашние ее владельцы оказывались арендаторами или шли в батраки, а то и продавали в рабство детей и внуков.

Сельские общины, как мы уже видели, этому противодействовали – но, во-первых, деньги есть деньги, а во-вторых, и в общинах, с тех пор как земля перешла во владение малых семей и упростилась ее купля-продажа, происходило расслоение. Выделялись «сильные дома», вокруг которых складывались многочисленные кланы, их главы старались обзавестись официальным рангом, да повыше. Получив хорошее образование, выходцы из «сильных домов» попадали на государственную службу.

У-ди восстановил существовавшие при Цинь Шихуанди монополии на соль, железо, отливку монеты, изготовление алкогольных напитков, но осуществлялись они через систему откупов. Откупщиками выступали все те же успешные представители торгово-ремесленного люда, ростовщики – они платили в казну огромные деньги за право добычи и продажи соли (соль выпаривалась из морской воды или добывалась из глубоких шахт), за то, чтобы взять на себя весь цикл металлургического производства – от добычи руды до чеканки монеты, заниматься виноделием (вино изготавливалось пока преимущественно из риса).

Правительство систематически отягощало этот оборотистый класс налогами, сохраняло некоторые прежние ограничения на его деятельность, даже на его быт – так, торговцам запрещалось ездить верхом и носить шелковые одежды. Но в то же время разрешало покупать за высокую плату престижные ранги и даже государственные должности (правда, незначительные).

В городах значительная часть производства была сосредоточена в государственных мастерских, в которых трудились, как правило, лучшие мастера (в основном, в порядке отбытия трудовой повинности). Здесь производилось многое из того, что изумляет сегодня посетителей музеев.

Бюрократическому аппарату государства, его структуре и ходу его деятельности У-ди уделял первоочередное внимание. Мы видели, что в Китае начинала преобладать конфуцианская идеология, но правительство не собиралось отказываться и от легистских методов. В областях, на которые была поделена вся страна, большой властью обладали губернаторы – но их держали под пристальным контролем цензоры-прокуроры, наделенные очень широкими полномочиями. Более суровым стало отношение к преступникам, при этом власть руководствовалась не столько целями устрашения, сколько практическими соображениями: осужденных, а зачастую и их семьи отправляли на рудники, на строительные работы, на рытье каналов. Для созидательной деятельности, направляемой императором, всякие рабочие руки были кстати.

В 121 г. до н. э. вышел указ, подрубавший самую основу могущества крупной удельной знати: теперь уделы после смерти владельца не переходили от отца к одному из сыновей, а подлежали разделу между всеми многочисленными наследниками. Государство избавлялось от постоянной угрозы мятежей, исходившей от этого сословия, от его стремления к самоуправству.

При дворе У-ди был создан своего рода консультативный совет, в который входило около сотни самых выдающихся ученых, обладателей почетного звания боши (что-то вроде профессорского). К ним обращались по поводу важнейших вопросов – в первую очередь государственного управления, но иногда и мировоззренческих. В разгоравшихся там дискуссиях происходило сближение доханьского конфуцианства с легизмом. Почва для этого, несомненно, была: представители обеих школ хотели, чтобы Китай был сильной единой державой, подвластной одному только Сыну Неба, чтобы управление совершалось посредством «ученых мужей» (шэньши), наделенных всеми добродетелями – ли, чтобы главной целью его было благоденствие народа Поднебесной. В сущности, существовавшие разногласия сводились к расстановке акцентов: одни видели залог успеха в опоре на доброе начало в человеке, в укреплении «моральных устоев», другие считали, что нужно побольше строгого порядка и поменьше отвлеченных разглагольствований о народном благе – наверху лучше знают, что нужно человеку для его полного счастья. В недалеком будущем дискуссия вылилась в знаменитый «спор о соли и железе» – по поводу того, следует ли сохранить монополии или их надо отменить. За сохранение выступали, конечно, «государственники» – легисты, а за отмену – конфуцианцы, утверждавшие, что для благополучия общества важнее не материальная мощь государства, а добродетель государя.

Конфуцианство не могло уже быть таким же, как при Учителе. Исторический опыт показал, что далекое прошлое в качестве непреложного образца для подражания не годится. Царства, опиравшиеся на уделы, рухнули в первую очередь, а побеждали те, что насаждали в своей жизни не укорененные в старину ритуальные нормы, не «человечность», а порядки военного лагеря. Правда, такие тоже в конце концов плохо кончили… Вот и надо было все хорошенько обдумать. Так рождалось обогащенное легизмом «имперское», или ханьское конфуцианство. Именно в те годы конфуцианство в его преобразованном виде стало основой китайского самосознания, можно сказать, его структурообразующим фактором (что само оно своим появлением на свет обязано исконному китайскому менталитету – мы уже говорили). А китайские чиновники во все времена были, с одной стороны, по-легистски дисциплинированны, а с другой – в большинстве своем не забывали о совести и о долге.

Самые дельные ответы на вопросы императора и его министров давал конфуцианец Дун Чжуншу. Главную цель своих литературных трудов и всей своей деятельности он видел в том, чтобы конфуцианство стало руководством к устроению всей общественной жизни. Иногда он явно брал через край. Когда в 136 г. до н. э. У-ди учредил специальную академию для изучения пяти основных конфуцианских канонов – Дун Чжуншу стал настойчиво добиваться от него «искоренить сто школ и почитать только конфуцианство». Хотя именно в те годы последователи Учителя стали гораздо терпимей к чужим доктринам, чем прежде.

По инициативе Дун Чжуншу впервые стали проводиться экзамены на занятие чиновничьих должностей по кругу знаний, базирующемуся на конфуцианских трудах. Это был первый шаг к созданию в будущем стройной экзаменационной системы – основе отбора кадров для государственной службы.

Другая огромная заслуга ученого в том, что он существенно дополнил конфуцианское учение в мировоззренческом плане: обогатил его представлениями о первоосновах бытия – подобными тем, что открылись даосам и основателю учения о первоэлементах у-син Цзоу Яню.

Во главе мироздания ученый видел Небо. Оно источник всех вещей, Великий Путь Дао свершается по его установлению: «Порядок и смута, гибель и процветание зависят от судьбы, ниспосылаемой Небом. От нее нельзя уклониться». Вместе с Небом в рождении всех вещей участвует и Земля – как важнейшая составная часть природы.

А между Небом, которое вверху, и Землей, которая внизу, – человек, и он – самое ценное из всего того, что создано Небом. Небо творит вещи, Земля их вскармливает, а человек доводит до совершенства своей культурной деятельностью. Человек, учил далее Дун Чжуншу, призван «пользоваться всеми вещами и повелевать всякими тварями» (ироничные даосы в ответ заметили, что, следуя такой логике, венец творения – это комары, которые сосут из человека кровь и таким образом используют его).

Главный «материал» для построения всего сущего – дышащая, живая энергия ци, открытая даосами. Силы инь и ян – это ее проявления.

Мыслитель представил триаду Небо – Человек – Земля в виде трех горизонтальных полос. Потом пересек их вертикальной – Путем Дао, и получился иероглиф «ван» – правитель, который единственный может постичь его сокровенный смысл и который повелевает, исходя из этого знания, т. е. следуя сокровенной воле Неба.

Ход исторического процесса Небо направляет, используя круговорот первоэлементов. Каждая династия, которой соответствует определенный первоэлемент, начинается с обретения Мандата Неба, проходит через «три периода господства», а потом сменяется следующей – по закону чередования первоэлементов. При этом в плане конкретных исторических реалий было уточнено, что на смену династии Чжоу, которой сопутствовала энергия огня, пришла под знаком воды не Цинь, а Хань. Цинь же была объявлена незаконной, выпадающей из данного Небом распорядка вещей.

Кроме того, Дун Чжуншу высказал мнение, что великий Конфуций вполне заслуживал того, чтобы Небо обратило на него свой взор и вручило Мандат ему – но этого, к сожалению, почему-то не произошло.

Главной внешней проблемой по-прежнему были хунну. Политика умиротворения действовала малоэффективно, и У-ди стал искать «врагов своих врагов», чтобы обрести в них союзников для решительных действий. В 138 г. до н. э. на дальний запад была отправлена дипломатическая (она же разведывательная) миссия из сотни человек во главе с Чжан Цянем. Но путешествие затянулось – путешественники на целых десять лет оказались в плену у хунну. В конце концов выжившим удалось бежать, и Чжан Цянь оказался в Фергане – более чем в трех тысячах километров от ханьской столицы, не только за тридевять земель, но и за множество гор и пустынь.

Для Запада это была дальняя восточная граница эллинистического мира – Бактрийское царство, одно из тех, что возникли после завоевательных походов Александра Македонского и многое усвоили из античной культуры.

Бактрии тоже изрядно доставалось от хунну – но ни до чего конкретного не договорились. Да, сказать по правде, и при более успешном завершении переговоров вряд ли вышел бы какой-то толк: трудно представить, как можно было скоординировать военные планы на таком расстоянии.

На обратном пути экспедиция опять угодила в плен все к тем же «гостеприимным» хозяевам, но на этот раз удалось быстро улизнуть: у хунну была большая сумятица по поводу выбора вождя союза племен. Если предание достоверно, Чжан Цянь впервые привез тогда в Поднебесную грецкий орех и виноградную лозу, и именно от него ведет свою историю китайское виноделие – в его европейском, а не рисовом варианте. А еще он поведал Сыну Неба о прекрасных конях и о сильных, выносливых ослах, виденных им в далекой западной стране, и о прочих своих впечатлениях (они вошли в написанную им книгу, представляющую собой ценнейший исторический и географический источник). И, как следовало ожидать от опытного дипломата, о наилучших путях для похода туда большой армии.

Через некоторое время китайские воины действительно добрались до Ферганской долины, в ней и в близлежащих оазисах были устроены военные форпосты. Императорская конюшня украсилась лошадьми невиданных прежде достоинств. А еще появилась возможность для продвижения китайских товаров далеко на запад. Главной гордостью Поднебесной как тогда, так и много позже были шелковые ткани. Транзитом китайские шелка доходили до Рима, где сразу же стали объектом ажиотажного спроса, а неведомых пока китайцев прозвали seres – «людьми шелка» (наш замечательный историк Лев Гумилев, неисправимый евразиец, язвил, что своим успехом эта продукция Поднебесной была обязана тому, что тогдашняя Европа неимоверно завшивела, а за шелковые сорочки кусачие насекомые не могли зацепиться своими лапками и летели вниз, под безжалостные италийские сандалии).

Вообще-то китайцы никогда не стремились к расширению внешней торговли, считая, что у них и без нее имеется все самое лучшее. Но соображения престижа им не были чужды, и исходя из них, они охотно экспортировали свою культуру – а при возможности не прочь были и расширить свою империю.

Большая война с хунну началась задолго до возвращения Чжан Цяня. Четыре китайских полководца наступали одновременно по разным направлениям, и, в конце концов, от кочевников были очищены обширные приграничные районы. Туда сразу же потекли переселенцы, особенно много их оседало на плодородных землях в северной излучине Хуанхэ. Чтобы обезопасить свои теперь уже тылы, У-ди занялся приведением в порядок Великой стены. Кроме ремонта, она была продлена далеко на запад, обеспечивая защиту караванов до самой пустыни Такла-Макан – что сделало возможным регулярные торговые связи с Восточным Туркестаном. В западном своем углу несравненное фортификационное сооружение украсилось так называемыми Нефритовыми воротами (неподалеку от современного Юймыня в провинции Ганьсу). Китайским армиям приносили успех не только талант полководцев и бывшая на высоте военная теория, но и вооружение – особенно хороши были длинные стальные мечи и кольчуги у всадников и арбалеты у пехотинцев.

Военная экспансия распространялась также на юг, в направлении Вьетнама, и на восток – в Корею и Маньчжурию. Китайская культура проникала еще дальше: через Корею с ней познакомились японцы. К концу правления У-ди империя Хань включала в себя практически все ныне наиболее заселенные районы Китая, а ее площадь составляла около трех миллионов квадратных километров (свыше пяти Франций!).

Но за все надо платить. Войны, а также строительство, прокладка дорог и каналов, осуществляемые с имперским размахом, разоряли казну. Заработала фискальная мысль. Был введен налог на любые продажи на рынке – знакомый нам по началу 90-х «налог с продаж». Налогами облагались транспортные средства и недвижимость. Не забыли и о детишках: китайчата в возрасте от трех до четырнадцати лет стали плательщиками подушного налога. И все больше продавалось прав на откупа: «спор о соли и железе» был решен однозначно.

В целом, однако, в сердцах рядовых китайцев гордость за свершения явно перевесила тяжесть затраченных трудов, а жизнь в Поднебесной в ту эпоху можно оценивать как достаточно благополучную. Недаром правление У-ди оставило о себе память как о примере для подражания всем прочим Сынам Неба. А дух народа Поднебесной стал таков, что до какого разброда не дошла бы страна, в каком горестном положении не оказалась – всегда находились силы, способные восстановить утраченное.

Во времена У-ди творил великий историк Сыма Цянь (145—86 гг. до н. э.), заслуживший у европейских коллег прозвание «китайский Тацит». Его отец занимал при дворе важную должность главного астролога, проявил себя как певец и рассказчик, и император весьма ценил его. Он и начал собирать материалы для книги по истории – завещав продолжение своего труда сыну.

Сыма Цянь служил при дворе, выполнял ответственные поручения, много путешествовал – не забывая ученых занятий. Но в 99 г. до н. э. над ним разразилась гроза. На севере полководец Ли Лин в безнадежной ситуации сдался орде хунну и предпочел не возвращаться из плена – за сдачу неприятелю его ждала неминуемая казнь. Но вместо него на плахе оказались его мать, жена и сын. Историк пытался вступиться за несчастных, но это было расценено как обвинение в несправедливости по адресу Сына Неба, и Сыму Цяня приговорили за это к оскоплению. Он не был обладателем высокого ранга, что могло смягчить его участь, не было ни богатства, ни влиятельных связей – и жестокий приговор был исполнен.

Изувеченный историк продолжил труд своей жизни. Его «Исторические записки» в последнем советском издании вместились в восемь объемистых томов. Там есть такие автобиографические строки: «И я имел желание: исследовать все то, что существует между небом и людьми, проникнуть в сущность изменений с глубокой древности до наших дней и рассказать об этом всем устами одного лица. Но черновик мой не был завершен, когда несчастье меня постигло. Я сожалел, что дела не закончил. Вот почему мучительное наказание без гнева, без недовольства перенес. Теперь действительно я книгу эту написал. Я передал ее достойным людям и в городе, в столице ее распространил. Итак, я заплатил сторицей за прежний свой позор».

«Записки» охватывают китайскую историю от самых мифологических глубин (еще более ранних, чем династия Ся) до событий, современных автору – правления У-ди. Беспристрастное описание событий (что действительно роднит его с Тацитом) соседствует с назидательными характеристиками в духе Мандата Неба. Так, на протяжении династии Ся, согласно его схеме, «искренность» вырождается в «дикость», во времена Шан происходило нисхождение от «благочестья» к «суеверному почитанию духов», при Чжоу – от «цивилизованности» к внешнему соблюдению правил, каковая дурная тенденция была усугублена самочинной династией Цинь, взявшей за высший принцип бездушный закон. Династии же Хань историк, не помня зла, ставит в заслугу то, что она выправила траекторию, вернув в Поднебесную «искренность».

Символичным, как движение от первобытной дикости к культуре, историку представляется следующий описанный им эпизод. В середине IV в. до н. э. чиновник Симэнь Бао прибыл в одну местность близ Хуанхэ. Оказалось, что тамошние шаманы ежегодно приносят самую красивую девушку в жертву богу реки. Чиновник разогнал колдунов, приказал, чтобы больше таких мерзостей не повторялось. Но этим не ограничился: организовал строительство канала, отведшего воду реки на крестьянские поля. Благодарное население построило в его честь храм, и с тех пор поклонялось чиновнику как своему святому покровителю.

Благочестивый император заботился о надлежащем поддержании прежних культов, учреждал новые – одним из них было почитание Высшей Гармонии. Он основал Палату Музыки, обязанностью которой было музыкальное сопровождение обрядов. На современников огромное впечатление произвело торжественное шествие к священной горе Тай, где У-ди принес жертвы Небу и Земле, воссылая им благодарность за успехи своей династии.

Но – старость не радость. На склоне лет у императора возник интерес, по-человечески вполне понятный, однако принявший примерно те же нездоровые формы, что столетием раньше у Цинь Шихуанди (у того – отнюдь не в старости). Сын Неба возжелал бессмертия. Дворец немедленно заполнили маги разной ориентации, посыпались предложения открыть Острова Блаженных, воскресить любимую жену, в неограниченном количестве добывать золото из ртути. И, конечно же, получить эликсир бессмертия. Кто-то лишался головы за очевидное шарлатанство, но остальные продолжали свои попытки, а на смену павшим приходили другие.

Магия широко распространилась в придворных кругах, кое-где в своем черном, колдовском варианте. Одну наложницу уличили в ворожбе с целью приворотить У-ди к лишившейся его внимания императрице: попытка насилия над волей государя стоила жизни и ей, и трем сотням ее предполагаемых сообщников. И этот случай не был единичным.

Было покушение на жизнь императора – безуспешное. Но и эликсира бессмертия не нашли. В 87 г. до н. э. великий У-ди скончался.

Хань: не лучшие времена

По восходящей после У-ди дела не пошли, но и попятного движения заметного не было. Просто для того, чтобы и дальше пребывать в постоянном напряжении, у людей не было стимулов. Угроза с севера была устранена – казалось, надолго. Державные амбиции ханьцев тоже были удовлетворены – границы Китая достигли Кореи и Вьетнама. Много было построено, многое запроектировано – в сущности, пока этого было вполне достаточно. На идеологическом фронте – конфуцианский стержень укрепил души и остался в них навсегда, в первую очередь в душах китайских чиновников. Но… Конфуций учил прощать людей, а прощать самим себе кое-какие слабости людей никогда и учить не надо было. Словом, после того, как не стало великого правителя, появилась потребность немного расслабиться.

Процессы пока только начинались, и еще не пришло время, чтобы даже чутким душам послышался зловещий треск. Но все упорней поглощали соседскую землю «сильные дома», все больше бедных соседей превращалось в арендаторов и батраков (их с долей иронии называли «гостями»). Все лучше находили общий язык сельские богачи с местными чиновниками – тем более, что на уезд полагался только один штатный управитель из центра, остальных служащих он набирал из местных.

Выезд чиновника (эпоха Хань)

Многие чиновники сами были выдвиженцами «сильных домов». Она очень интересна, эта наиболее многочисленная разновидность китайской знати. Глав «сильных домов» в нашей исторической литературе иногда именуют помещиками, даже дворянами, иногда мироедами, – но они и не кулак, и не барин. По происхождению – да, в большинстве своем «крепкие мужики». А жили – чем дальше, тем все больше по-господски, откуда что бралось. Но в условиях морального, скажем даже громче – духовного климата Поднебесной они, не забывая о своем праве сильного, в то же время в немалой степени были проникнуты конфуцианской идеей общественного служения. У них был первый голос в деревенском самоуправлении, на них опиралось уездное (а там бери и выше) начальство, они гордились заслуженными или приобретенными за деньги рангами. Они же присматривали в своих кланах пареньков поголовастей, обеспечивали им хорошее образование – и те шли служить, что было честью и обеспечивало дополнительные возможности для «сильного дома».

Чиновники были конфуцианцами до мозга костей. Но разве одна конфуцианская душа не поймет другую конфуцианскую душу, тем более, если у них схожее происхождение, они одинаково образованы и воспитаны? Поймет. Поймет и душу попроще. Чего-то «из ряда вон» очень мало кто из чиновной братии решился бы себе позволить – сохранение «лица», то есть репутации в Китае всегда было на первом месте. Утрату «лица» трудно было пережить, и не всем это удавалось – случаи самоубийств среди проштрафившихся были многочисленны. Но сначала по мелочи, а с переменой морального климата и по более крупному… Если резюмировать – все оставались конфуцианцами, но чем дальше, тем в меньшей степени. Взяточничество, казнокрадство, неоправданные поборы с населения, излишняя суровость, даже жестокость при сборе налогов, при руководстве общественными работами и прочее подобное становилось делом обычным. Можно посмотреть на положение вещей и сверху вниз: министры и прочие царедворцы не всегда подавали лучший пример – и безудержно борясь за власть друг с другом, и находя общий язык, с кем надо. А подчиненные служили все менее надежной подпоркой для нравственных устоев своего начальника: слишком много становилось чинопочитания, далеко не все находили в себе мужество сказать справедливое слово наперекор. И так – по нисходящей, от уровня к уровню бюрократической пирамиды.

После смерти У-ди и природа будто тоже устроила себе «отходняк». Одно стихийное бедствие за другим – что явно свидетельствовало о неблагополучии человеческого фактора. Вот стихотворение одного близкого ко двору поэта:

С тех пор, как Ваше величество взошло на трон,

Солнце и луна утратили свой блеск;

Звезды изменили своим обычным траекториям;

Горы рушатся, реки выходят из берегов;

Земля сотрясается, скалы крошатся.

Летом холодно, зимой гремит гром;

Что Ваше величество думает —

Процветает империя или нет?

При этом автор вовсе не хотел обличить императора (тогда правил Сюань-ди) – истолковав приметы, он делал вывод, что неплохо бы поменять министров. Но министры повернули дело так, что беспокойный стихотворец остался без головы.

Когда Чжао-ди, сын почившего императора, вступил на престол, ему было только восемь лет – правили назначенные У-ди регенты. В 86 г. до н. э. отправленная ими комиссия совершила поездку по стране – чтобы ознакомиться с положением дел на местах, прикинуть, как велико число нуждающихся и чем им можно помочь. Помощь действительно была оказана многим.

Чжао-ди умер какой-то странной смертью, дожив всего лишь до 21 года. Сменивший его один из внуков У-ди был отстранен регентами от должности уже через 27 дней – тоже с очень странной формулировкой: «за незнание этикета». Что уж там было на самом деле – остается только гадать, история умалчивает.

Вступивший же на престол Сюань-ди (правил в 74–49 гг. до н. э.) счел нужным начать с анализа подаваемых Небом знамений – накопилось слишком много тревожных. Благоприятные, правда, тоже были: под сводами дворца свили гнездо птицы необыкновенно красивой расцветки, где-то выпала роса – не просто медвяная, а из чистого меда, наконец, очевидцы свидетельствовали о появлении пары драконов – судя по поведению, добродушных (впоследствии периоды правления Сюань-ди получили названия по этим чудесным явлениям). Но все это не могло компенсировать наводнения, сильное землетрясение, резкие перепады погоды, повлекшие за собой неурожай. Выводы, судя по всему, были сделаны правильные: были снижены налоги, цены на соль и расходы двора.

Во внешней политике был осуществлен возврат к линии на умиротворение беспокойных соседей, но в более великодержавной (и в более убыточной) форме, чем прежде. Правителям или их послам, прибывавшим к императорскому двору, всем церемониалом аудиенции ясно давали понять, что они не более чем вассалы Сына Неба. От них требовали земных поклонов перед высочайшим престолом, верноподданнических заявлений, а также предоставления заложников. В качестве последних варвары присылали в Чан΄ань мальчиков или молодых людей из самых знатных своих родов. Они получали лучшее китайское воспитание, и, если между странами ничего не случалось (гарантами чего они и служили) – по возвращении на родину становились там проводниками китайской культуры и «агентами влияния» Поднебесной (но это не всегда).

Происходил и обмен дарами. И вот здесь необходимо отметить тонкий момент. Ответные дары обычно намного превосходили верноподданнические подношения императору. По сути, выходило так, что своей щедрой милостью Поднебесная на самом деле откупалась от кровавых варварских набегов, сохраняя при этом «лицо». До поры, до времени такая практика себя оправдывала.

Важным событием стало проведенное в 51 г. до н. э. в «Павильоне каменного канала» императорского дворца совещание крупнейших китайских ученых. Его целью было выверить тексты канонических конфуцианских сочинений и комментариев к ним, знание которых было необходимо для сдачи экзаменов на ученую степень, дававшую важное преимущество претендентам на занятие чиновной государственной должности. На совещании был подтвержден авторитет знакомого нам конфуцианца Дун Чжуншу как ведущего идеолога.

Было узаконено свободомыслие: постановлялось, что комментарии, признанные каноническими, являются таковыми только для экзаменующихся. В иных случаях всяк волен трактовать древние сочинения так, как ему вздумается. Это привело к появлению множества апокрифических произведений преимущественно мистического и магического свойства. В них с правоверными конфуцианскими текстами мешались древние мифы, отрывки из гадательной книги «Ицзин», мистически окрашенные философские взгляды Дун Чжуншу, астрология и все, что угодно. На этой научной основе устанавливались дополнительные связи небесных явлений и природных катастроф с ходом исторического процесса и делались смелые предсказания по поводу как отдаленного, так и самого ближайшего будущего.

В 49 г. до н. э. правителем стал Юань-ди. Его благоразумное правление началось с того, что на совещании советников и ученых было сделано заключение, что рост преступности – это следствие излишней строгости наказаний. Последние были значительно смягчены, и был дан старт длинной череде амнистий: в это и последующие царствования их было проведено 18 за 40 лет. Император, как когда-то Вэнь-ди, выступил с принципиальной самокритикой: признал, что недавние стихийные бедствия – это предостережение Неба ему лично за то, что он промедлил с актами милосердия и допускал ошибки в управлении.

В развитие этой линии была провозглашена «эра скромности». Существенно сокращена численность дворцовой и парковой стражи, упразднены пышные царские выезды, менее великолепными стали торжественные приемы и другие церемонии. Были даже отменены устраивавшиеся для развлечения знати игры. Чиновникам посоветовали «подтянуть пояса» и уменьшили им жалованье.

Экономия коснулась и религиозных культов. Было подсчитано, что одних только храмов для поклонения предкам императора построено уже 343, и в них ежегодно совершается около 25 тысяч жертвоприношений. Число же храмовых служащих достигло уже 60 тысяч: жрецов, охранников, поваров, музыкантов, ухаживающих за жертвенными животными скотников и прочих. Государь рассудил, что если эти цифры уменьшить втрое – благочестие не пострадает.

При жизни Юань-ди богослужение в закрытых храмах возобновлялось только один раз – когда служился общий молебен об исцелении тяжко заболевшего императора. Но желанного результата это не принесло.

В правление сменившего его в 33 г. до н. э. Чэн-ди тоже возникла нужда задействовать на время все алтари: чтобы испросить у Неба наследника престола. Но снова тщетно.

Чэн-ди упразднил и многолюдные торжественные шествия к дальним местам поклонения. Вместо этого в столице были построены новые храмы Неба и Земли – весьма скромные, с фаянсовыми ритуальными сосудами вместо нефритовых. Что касается собственной особы, император распорядился, что когда придет срок, его проводили бы в мир иной без всякой помпы, а на дорогу оставили лишь самое необходимое.

Экономить было из-за чего: в 30 г. до н. э. грозно разлившаяся Хуанхэ добралась до самой столицы – жителей пришлось спасать с помощью лодок. В авральном порядке было насыпано несколько дамб, впоследствии возвели более капитальные защитные сооружения – что потребовало немалых затрат.

Чэн-ди, столь непритязательный, когда дело касалось его загробного существования, в земной жизни, однако, не был аскетом. Не чуждался ни женских ласк, ни вина, ни звуков хорошей музыки. Поговаривали, что по вечерам он переодевался простолюдином и отправлялся туда, где устраиваются петушиные бои.

Однажды его очаровала своим пением и танцами наложница из незнатного рода по прозвищу Летящая Ласточка. Он приблизил ее, а вскоре она заняла место императрицы: прежняя так и не родила ему наследника, и он удалил ее, воспользовавшись обвинением в черной магии. Впрочем, не продлили его род ни Ласточка, ни ее сестра, которая тоже пришлась императору по душе (и которая тоже успела впоследствии побывать в императрицах). Но когда родила одного за другим двух мальчиков юная наложница – сестры принудили ее умертвить собственных детей.

Огромным влиянием при дворе пользовалась вдовствующая императрица госпожа Ван. Она происходила из знатного рода, но отец ее не сумел выслужиться выше мелкого чиновника. Дочь же в семнадцать лет украсила гарем бережливого императора Сюань-ди, а после его смерти стала женой нового повелителя Поднебесной – Юань-ди. От которого и родила ныне здравствующего императора Чэн-ди.

Главным орудием ее влияния был так называемый Внутренний двор. Он образовался еще при великом императоре У-ди и существовал наряду с традиционным, «внешним» двором (при котором, как мы помним, существовал еще и консультативный совет из знаменитых ученых). В этот своего рода тайный кабинет У-ди включил наиболее доверенных лиц из числа высших сановников и военачальников и принимал важнейшие решения, только посоветовавшись с ними. Со временем Внутренний двор организационно оформился – его стал возглавлять сановник, должность которого называлась дасыма. Сменившие У-ди императоры были не того калибра, что он, и Внутренний двор из штаба превратился скорее в один из органов придворных интриг – но орган едва ли не самый влиятельный. Госпожа Ван взяла за обыкновение проталкивать на должность дасыма своих людей: сначала это был ее брат, а потом еще четыре представителя ее рода.

Но когда в 7 г. до н. э. Чэн-ди скончался и его место занял один из внуков Юань-ди – восемнадцатилетний Ай-ди, ставленник вдовствующей императрицы был отправлен в отставку. Однако госпожа Ван была не из тех женщин, которые способны так просто уйти на покой. При дворе началась ожесточенная межклановая борьба за влияние на императора Ай-ди. А тут еще и сам Сын Неба закрутил интригу, дальше некуда: позабыв о своем гареме, возглавляемом двумя законными супругами, по уши влюбился… в своего интимного дружка, совсем зеленого юнца Дун Сяня. В древнем мире это было делом обычным: вспомним хотя бы прекрасный античный мраморный бюст Антиноя, любимца римского императора Адриана. Но на этот раз в Поднебесной дело зашло слишком далеко: государь назначил возлюбленного на должность дасыма и поползли достоверные слухи, что собирается передать ему свой престол. Придворные камарильи пребывали в прострации, но через год (в 1 г. до н. э.) император Ай-ди как-то уж очень кстати скоропостижно скончался. Его безутешного друга сразу же вышвырнули из дворца. А когда в скором времени умерли жены несусветного Ай-ди – их могилы, непонятно за что, осквернили.

Госпожа Ван сразу же воспрянула духом, ее клан вернул все утраченное влияние. На трон был возведен восьмилетний Пин-ди, племянник императора Чэн-ди (сын его единокровного брата). Вдовствующая императрица стала Великой вдовствующей императрицей – этот титул давал ей право подписывать указы. Должность дасыма получил ее племянник Ван Ман.

Как бы ни походило все вышеизложенное на какой-то полубредовый водевиль – Ван Ман оказался человеком выдающихся способностей и оставил глубокий след в истории Поднебесной. Но это в будущем, а тогда злоключения династии Хань еще не подошли к концу – они приближались к кульминации, хотя первым деянием Ван Мана и Великой вдовствующей было официальное опровержение всех пророчеств, сулящих на основании небесных и земных знамений скорую ее гибель. В подтверждение своих доводов они издали указ, провозгласивший эру Великих Начинаний, и объявили всеобщую амнистию. Ван Ман женил маленького императора на своей младшей дочери.

Но Пин-ди неожиданно умирает, а один из его советников кончает жизнь самоубийством. Опять все выглядит довольно загадочно. Престол передается годовалому младенцу – дальнему родственнику императора, регентом же с фактически неограниченными полномочиями становится Ван Ман. Тут уж послышались громогласные обвинения, что Пин-ди был отравлен понятно кем и начался открытый мятеж знати (историки, и старые, и новые, уверенно заявляют, что к смерти мальчика Ван Ман никакого отношения не имел – да и на непрофессиональный взгляд непонятно, зачем бы ему это).

Со смутой Ван Ман покончил быстро, отметив для себя, что мятежные царедворцы не обрели в народе никакой поддержки, а большинство чиновников было на его стороне. Несколько лет он умело управлял страной, стараясь завоевать популярность широких масс. Одновременно откуда-то поползли слухи, что Ван Ман – никто иной, как прямой потомок легендарного Желтого Императора Хуан Ди, основателя допотопной династии Ся, что где-то видели драконов и фениксов (фениксы живут 500 лет где вздумается, потом прилетают в Поднебесную, вьют гнездо, сжигают себя в нем – и возрождаются из собственного пепла).

В 9 г. н. э. Ван Ман лишил ребенка престола и взошел на него сам, провозгласив начало династии Синь («Новая»). Его царствование будет достопамятным – вот только из-под толстого слоя пепла возродится, в конце концов, Хань.

Хань не у дел. Правление Ван Мана

Ван Ман, как и Цинь Шихуанди с потомками, объявлен китайской исторической традицией императором «внеочередным», «не в счет». Ему не удалось основать династию – значит, на то не было воли недовольного им Неба. Поэтому, давая ему характеристику, дошедшие до нас источники хоть и признают размах личности, но в целом дают отзывы отрицательные. Даже о внешних его данных: пучеглазый, рот слишком большой, а подбородок безвольно-втянутый, голос хриплый. Разве таким должен быть повелитель Поднебесной?

Но – красавец или нет, Ван Ман происходил из знатного рода. С молодых лет успел побывать на разных должностях – начиная с «начальника лучников, стреляющих на звук» и «господина Желтых ворот». На европейский слух названья должностей звучат экзотически, но в старом Китае их обладатель мог иметь немалый придворный вес. Не говоря уже о титуле, полученном в последний год правления Ай-ди: «князь, дарующий спокойствие Хань».

Несомненно, что это был человек высокой культуры, всем интересующийся и способный вникнуть во все. Будучи регентом, он созвал и провел представительную «научную конференцию» с необыкновенно разнообразной повесткой дня: от камертонов, применяемых для музыкального сопровождения церемоний, до астрономии (в неразрывной связи с астрологией, разумеется), от магии до опыта сличения классических текстов.

Уже в те годы Ван Ман уделял большое внимание увеличению числа провинциальных школ и улучшению качества образования. Следил за тем, как подвигается строительство важнейших объектов – именно тогда была проложена стратегическая дорога через горные районы к югу от Хуанхэ.

Однажды он приказал придворному лекарю провести тщательное препарирование тела казненного преступника – чтобы лучше изучить человеческий организм для успешного лечения недугов (правда, традиционная китайская медицина придает малое значение видимому телесному устройству – для нее куда важнее потоки живой энергии ци). Будучи императором, Ван Ман проявлял большой интерес к пионерным проектам в военном деле: так, сохранились не совсем внятные сведения о том, что двое пользующихся его покровительством изобретателей на каком-то летательном аппарате смогли переместиться на несколько сотен шагов – на большее, к сожалению, их не хватило.

В личном плане Ван Ман видится как человек, любящий своих близких и заботящийся о них, считающий долгом поделиться с нуждающимися. Однако нельзя умолчать, – хоть это и страшно (но, по-видимому, в духе времени): Ван Ман отдал приказы покончить с собой троим своим сыновьям, внуку и племяннику – за незначительные нарушения законов. Мотивировалось это необходимостью соблюсти «лицо» династии – которая так и не состоялась.

Ван Ман стал регентом в пятьдесят лет, императором в пятьдесят четыре. Это было трудное время для Поднебесной, и то, что творилось при дворе – цветочки (хоть и ядовитые). В стране созрел кризис, некоторые направления развития которого мы уже определили. «Сильные дома» и просто сильные поглотили уже слишком много крестьян вместе с их землей, обратив в арендаторов и батраков. Так много, что повсюду стали плодиться банды, в которые вступали не только отпетые молодцы, но и те, кому просто больше некуда было пойти. Для защиты от них крестьяне создавали отряды самообороны – но их ядром были, как правило, те же «сильные дома», многочисленная челядь которых, в обычные времена занятая в доме или по хозяйству, теперь превращалась в хорошо организованную вооруженную силу. Собственно, в подобные времена и крестьяне зачастую видели меньшую для себя беду в том, чтобы перейти под покровительство «сильного дома» (даже передавая ему права на свою землю) – тем более, что все они, как правило, принадлежали к одному клану. На те же кланы уже откровенно опиралось и местное чиновное начальство (хотя кое-где начинались серьезные межклановые разборки). Важно обратить внимание, что на тот момент главы «сильных домов» отнюдь не считали себя какими-то своекорыстными автономистами: они были уверены, что по самым благим конфуцианским мотивам повышают ранг своей власти в интересах Сына Неба и Поднебесной.

Поступления в казну катастрофически снижались. Интересы «сильных домов» теснейшим образом переплелись с интересами чиновной администрации – а та, пользуясь ситуацией, тоже старалась прикупить побольше земель и посадить на нее арендаторов. Городские богатеи поступали так же. И вся эта местная знать умело уходила от уплаты налогов. Арендаторы тоже ничего не платили – земля, на которой они работали, была уже не их земля. Значит, правительству, чтобы не оставаться с пустой казной, приходилось попытаться взвалить все налоговое бремя на тех, кто был вне этой схемы – а ими были в основном сидящие пока на своей земле крестьяне-собственники. Покряхтев с натуги, мужик начинал раздумывать, как жить: податься под сильную руку или в банду, или запродать в рабство лишних детей и внуков.

Так было не везде, во всяком случае, не везде было так плохо. Но нехватка в казне оборачивалась тем, что не на что было поддерживать дороги, а самое главное – плотины и каналы. А что такое, к примеру, бесноватая Хуанхэ и ее притоки, и что значила для всего Китая ирригация, особенно в Сычуаньской котловине и на Лессовом плато – мы не раз уже видели и не раз еще увидим, в том числе и совсем скоро. Пустели казенные амбары – жизненно необходимый неприкосновенный запас Поднебесной.

Чтобы переломить финансовую ситуацию, при Ван Мане четыре раза перечеканивалась монета – облегченными деньгами правительство расплачивалось как полновесными. Пойманных фальшивомонетчиков ждала смертная казнь или дальняя ссылка. У крестьян денег не водилось, торговцы старались вложить их в землю, так что в убытке оказывались преимущественно госслужащие и люди из «бывших» – аристократы. К последним залезли в карман еще одним способом. Золото было запрещено к обращению, его надо было обменять на позолоченные ритуальные бронзовые ножи – они и служили временным высокономинальным платежным средством. Через несколько лет эти ножи снова стало возможно поменять на драгметалл – но в итоге казна оказалась в большом плюсе.

Помимо этих сомнительных мер, были введены более строгие порядки для чиновников. Император лично возглавил контролирующую их деятельность прокурорско-цензорскую службу, повышенное внимание уделяя моральному облику работников подчиненной ему властной бюрократической вертикали. Для них были введены новые ранги и почетные титулы, но в неурожайные годы они получали теперь меньшую плату – пропорционально недороду.

Перекраивались границы областей и уездов – чтобы нарушить сложившиеся закадычные связи бюрократов и богатых обывателей.

Имея призванный к порядку чиновничий аппарат, можно было эффективней пользоваться монополиями – к тому времени, например, в Поднебесной довольно продуктивно дымило 49 государственных металлургических предприятий. Торговцы, ремесленники, шелководы, охотники, рыбаки и вообще все, кто имел какое-то оплачиваемое занятие, были обложены десятиной.

Но главное наступление было предпринято на аграрном фронте. Ван Ман не побоялся затронуть интересы крупных земельных собственников и приступил к смелой реформе. Суть ее почти один к одному совпадала с содержанием появившегося двумя тысячелетиями позже знаменитого большевистского «Декрета о земле» (который Ильич передрал из эсеровской аграрной программы).

Вся земля была национализирована – объявлена государственной собственностью и передавалась в пользование тем, кто ее обрабатывает. У крупных землевладельцев отбирались излишки, и не стало ни арендаторов, ни батраков – каждая малая крестьянская семья получала в среднем (с колебаниями в соответствии с кадастром земель) около 100 му: му – это побольше, чем 6 достопамятных советских соток, и типовой надел превышал 6 гектаров. Так что, вольный труженик на вольной земле, одевай соломенную шляпу, закатывай штаны, забирай всю свою ораву – и идите, прилежно вкалывайте (иначе вы и не умеете), кормитесь сами и исправно платите налог государству.

Аристократов порадовали еще одной новостью: частное рабство практически отменялось (в таковом статусе пребывало, правда, менее 1 % населения), бывшие рабы хоть и оставались в какой-то форме личной зависимости от хозяев, но находились теперь под покровительством государства, а главное – тоже получали 100 му и должны были наравне со всеми платить налоги.

Для нужд учета во 2 г. н. э. была проведена первая всеобщая перепись населения: в Поднебесной насчитали 12 млн. хозяйств и 60 млн. проживающих в них душ. Тех, кто пытался противодействовать мерам правительства, ждали суровые кары – так что общее число рабов в Поднебесной вряд ли уменьшилось, скорее наоборот. Тех, на кого государство одело ошейник и отправило на каторгу, было предостаточно. Какие же реформы без твердой власти? Только гайдаровские.

Но эти благостные планы так до конца и не исполнились. Тому было немало причин – и земных, и небесных. Души, за десятилетия привыкшие боковым зрением высматривать обходные пути, в одночасье не переделаешь. При переделе земли многие проводившие его чиновники не забывали и себя, и своих местных друзей. Со своей стороны, Ван Ману приходилось идти на непопулярные меры: в годину коренной перестройки эффективность экономики всегда снижается, и сама перестройка требует немалых административных и прочих затрат – так что увеличивались налоги, вводились дополнительные подати и повинности.

Тогда еще не додумались до ярких крикливых плакатов, призывающих немного потерпеть в ожидании светлого будущего. Так что недовольных хватало. Но, судя по всему, лучшие времена действительно были на подходе – и вдруг разразился катаклизм. Хуанхэ, дно которой и так уже во многих местах возвышалось над уровнем окрестных полей, и от беды спасали только мощные защитные дамбы – в 11 г. н. э. вздумала менять свое русло. Под желтыми потоками погибли сотни тысяч людей. Разорение было страшное – буквально миллионы лишившихся абсолютно всего людей хлынули в другие районы страны, по большей части на Юг. Озлобленные, они объединялись в банды, громившие все на своем пути.

В китайском сознании сработали устоявшиеся представления: раз император вводит новые порядки, и в это время происходит природная катастрофа – это однозначно говорит о том, что порядки эти неугодны Небу. Не исключено, что неугоден ему и сам император. Ван Ман тоже был китайцем, и ход его мысли следовал примерно тем же стереотипам (хотя у несчастья были и вполне земные причины: уже много лет не велось должного наблюдения за рекой, не выполнялись все необходимые защитные работы). Император публично покаялся в своем несовершенстве и в отклонении от предначертанного Небом пути, более того – отменил многие из своих указов.

Это еще больше увеличило беспорядки в стране. Начались открытые восстания. На Шаньдунском полуострове, по разные стороны которого периодически и пристраивала на протяжении тысячелетий свое устье Хуанхэ, и который в тот раз был отрезан от внешнего мира двумя рукавами взбесившейся реки, – собрались несчетные толпы беженцев. Стали организовываться банды, которые вскоре слились в огромную мятежную армию. Чтобы наводить больше страха на врагов, ее бойцы выкрашивали себе брови в красный цвет, и последующие события вошли в историю под названием «восстания краснобровых».

В 18 г. Ван Ман направил против краснобровых большое войско, но оно было разбито. Смута началась всерьез и надолго. Через четыре года императорская армия потерпела еще более тяжелое поражение.

События принимали особенно грозный для Ван Мана поворот в связи с тем, что с краснобровыми стали объединяться могущественные аристократические кланы, намеренные биться за восстановление династии Хань. Они-то и возглавили движение. Авторитетней других вождей был Гэн-ши – представитель знатного рода Лю, дальний потомок императора Цзин-ди, правившего в середине II в. до н. э. Объединившись, крестьянское воинство и отряды знати стали именоваться «армией Хань».

Ван Ман, разумеется, не сидел сложа руки. Со свойственной ему энергией он собрал значительные силы – они сосредоточились у древней чжоуской столицы Лои, тогда уже Лояна. Было одержано несколько побед, но в июле 23 г. последовал полный разгром. Император занял оборону в Чан΄ани, но «армия Хань», к которой приставали многочисленные мятежные ватаги, рассчитывающие на богатую поживу, ворвалась в город. Горожане поддержали не государя, а его врагов. Ван Ману и его немногочисленным верным сторонникам оставалось только укрыться в комплексе императорского дворца. Последняя схватка происходила среди пылающих великолепных зданий царской резиденции. Мятежники обнаружили раненого, почти без сознания императора на «Террасе, омываемой водой». Последние его защитники пали все до единого, самого Ван Мана обезглавили. Те из высших сановников, кто не были рядом со своим повелителем в его смертный час, покончили жизнь самоубийством.

Но говорить о реставрации Хань пока не приходилось. Гэн-ши, хоть и провозгласил себя императором, контролировал не более половины страны, да и то скорее условно. Миллионам крестьян больше пришлась по душе удалая вольница, чем тяжелый кропотливый труд – из года в год все на одном и том же поле. Они предпочитали грабить тех, кто думал иначе, и не собирались подчиняться всерьез никакой власти. А в атаманах в подобных ситуациях недостатка никогда не бывает.

Гэн-ши, со своей стороны, проявил непозволительное высокомерие, когда к нему прибыли представители высшего командования краснобровых. А потом совершил еще большую ошибку, когда отправил другого потомка царского рода – Лю Сю наводить порядок в северных районах Поднебесной. Тот, почувствовав силу и призадумавшись на тему, а чем же он хуже императора, повел наступление на своего недавнего соратника и родича.

Но к Чан΄ани уже подошли краснобровые. Биться с ними никто не собирался, Гэн-ши пытался бежать верхом на лошади – но был схвачен. В страхе он отказался от любых претензий на престол, мятежные вожди пощадили его и отправили в северные степи, пасти лошадей. Потом, однако, передумали и послали гонцов, которые задушили неудачливого императора.

Теперь козыри были на руках у Лю Сю. Он поспешил объявить себя законным обладателем престола и занял Лоян, где принял тронное имя Гуан У-ди (правил в 25–57 гг.) и сделал древний город своей столицей.

Но крови пролилось еще немало – пока войска императора не разгромили, наконец, основные силы краснобровых и других мятежников. Им это удалось во многом благодаря тому, что те бились насмерть и друг с другом (беспощадностью отличались все враждующие стороны).

Последний соперник Гуан У-ди, тоже претендовавший на верховную власть, укрепился в обширной, окруженной высокими горами котловине, доступ в которую был только через знаменитое ущелье Трех Ворот, сквозь которое протекает Янцзы. Но император готов был на все, лишь бы уверенно чувствовать себя на троне.

Силы мятежников, расположившихся на обоих берегах могучей реки, сообщались между собой посредством наведенного ценой больших усилий плавучего моста. Воинам императора повезло: воспользовавшись необыкновенно сильным попутным ветром, им удалось подобраться на лодках против течения прямо к переправе и сжечь ее с помощью огромных факелов. После этого они проникли в котловину. Но и разобщенные, мятежники отчаянно защищали свою территорию, пока не погиб их предводитель. Только после этого можно было с уверенностью говорить, что в Китае снова правит династия Хань, получившая эпитет Поздняя.

Поздняя Хань

Можно было сколько угодно порочить Ван Мана за то, что он перечил воле Неба, можно было уничтожить его за это – но у Гуан У-ди и его преемников хватило ума пойти по тому же пути. Продолжилась раздача земель в индивидуальное крестьянское пользование. Если совсем оставить «сильные дома» без их обширных владений было нереально, то все же значительную их часть отобрали – особенно у тех, кто оказывал реформе ожесточенное сопротивление. Было освобождено и стало крестьянами большинство остававшихся еще в частном владении рабов (их полку прибыло за годы смуты – за счет тех, кто был захвачен силой или сам запродал себя вместе с семьей от безысходности).

Император Гуан У-ди

Народу надо было дать отдышаться после гражданской войны, и Гуан У-ди ограничился сбором с крестьян всего 1/30 части урожая. Ирригационные системы, плотины и каналы спешно приводились в порядок – во время смуты они страшно пострадали. Каторжники – государственные рабы – получили свободу. У Гуан У-ди получилось: Поднебесная быстро встала на ноги.

Стало возможным заняться и усовершенствованиями. Более строгой и объективной стала система отбора кадров. Конечно, по-прежнему действовала от Адама поведшаяся практика подбора начальником подчиненных по своему усмотрению, рекомендация по знакомству под свое поручительство. Кто-то попадал в сословие чиновников по знатности происхождения (действовало «право тени» – высшие сановники имели преимущественное право предложить на должность своего близкого родственника), кто за деньги. Все это не с древних китайцев началась, не новыми русскими кончится. Действовал и имеющий уже достаточно давнюю историю отбор талантливых кандидатов местными начальниками или специально уполномоченными на то чиновниками.

Но все большее значение получал конкурсный отбор, постоянно усовершенствовавшаяся система экзаменов. Кандидаты могли проходить подготовку в специальных школах, учрежденных в областных центрах. Самой престижной была столичная «Академия Тай-сюэ» – она разрослась до размеров, которые могли бы впечатлить и в наше время: в 240 ее корпусах проживало и обучалось 30 тысяч студентов. Правда, современного наблюдателя несколько смутила бы мебель аудиторий, состоящая почти из одних только циновок, сложные церемонные отношения между преподавателями и учениками, бамбуковые палки, которыми наставники щедро вразумляли подопечных.

Успешно сдавшие государственные экзамены получали степень «ученого мужа» шэньши. Но об экзаменах и степенях мы поговорим попозже, когда система примет более стройный вид. Пока же отметим порядок выбора экзаменационных билетов: соискатели «вытягивали» их, сбивая стрелой одну из подвешенных в отдалении табличек с вопросами.

В немалой степени прибавлению у жителей Поднебесной ума способствовало усовершенствование производства бумаги и повышение ее качества. Если сначала она служила материалом упаковочным, декоративным, используемым для ритуальных церемоний (для изготовления сжигаемых во время жертвоприношений макетов реальных вещей), в целях гигиенических – то теперь бумага становилась основным писчим материалом вместо громоздких бамбуковых охапок и шелковых свитков, а также материалом для изобразительного искусства (в Китае письменность и графика всегда были ближе друг к другу, чем где-либо, – в искусстве каллиграфии они полностью сливались).

Изобретателем бумаги считается служитель императорского гарема евнух Цай Лунь, после своей кончины ставший обожествленным покровителем бумажного производства.

К тому времени относится немало достижений китайской культуры. Были изобретены водяная мельница с эксцентриком (колесом со смещенным центром вращения), механизм для глубинного бурения. Шахты уходили на глубину в сотни метров – для крепежа применялись толстые бамбуковые стволы. Появились станки для размотки шелковых коконов, керамику стали покрывать глазурью.

Компас – «ложка, управляющая югом»

Задергалась перед тем, как указать направление, стрелка компаса, или «волшебной иглы», как его называли китайцы. Еще они его называли «ложкой, управляющей югом», – когда он представлял собой не стрелку, а установленный на блюдце ковшик. Стрелки же подвешивали на шелковых нитях, было две их разновидности – указывающие на юг и на север (кто перепутал – считай, пропал, в лучшем случае, заблудился). «Волшебная игла применялась и при гадании, в сочетании с гадальными табличками. То, что компас иногда представлял собой по форме ковшик, тоже не случайно: это повторение очертаний созвездия Большой Медведицы, одного из важнейших магических символов. Изобретение широко применялось в практике фэн-шуй (геомантии) для правильного расположения объектов на местности с учетом воздействия сил инь и ян и других первооснов бытия.

Где-то в это время появился сейсмограф. Это был цилиндр с установленным внутри шариком. По периметру располагалось восемь драконов, и когда случалось землетрясение, шарик выкатывался из пасти того из них, который смотрел в сторону произошедшего катаклизма.

Еще одно важное достижение эпохи, о котором грешно не вспомнить, – тачка. Немудреное индивидуальное средство перемещения грузов (и немалых), со славой прокатившееся через всю дальнейшую китайскую историю, вплоть до «большого скачка» и последующих этапов построения развитого социализма. Без тачки вряд ли была бы проложена самая протяженная в мире сеть каналов, не были бы надежно укрыты от поползновений водной стихии просторы китайских полей. Чтобы легче было ее катить и поувесистей наполнить, к тачке додумались приделать парус.

Монастырь «Белая лошадь». Памятник белой лошади, на которой в Поднебесную были доставлены первые буддийские тексты

В области духовной для последующего развития китайской культуры первостепенное значение имело начавшееся именно в ту пору проникновение в Поднебесную буддизма. Существует предание, что императору привиделся вещий сон, пробудившись после которого он отправил в Индию послов, чтобы они разузнали там о таинственном учении, о котором ходили пока только слухи. Посланцы вернулись с двумя монахами-буддистами, которые везли на белой лошади священные буддистские тексты – в честь этого события и был якобы основан знаменитый монастырь «Белая Лошадь». Достоверно же известно, что первые переводы буддийских сочинений на китайский язык связаны с именем парфянского монаха Ань Шигао, прибывшего в Лоян в 148 г. Ему помогало несколько китайских ученых, скорее всего даосов (мы уже знаем, что буддизм получил прописку на китайской земле при посредничестве даосизма).

Успехи Поздней Хань в первые ее десятилетия (особенно при Мин-ди, который правил в 58–75 гг.) были очевидны и внутри государства, и во внешней политике. В 43 г. был вновь подчинен отложившийся было Северный Вьетнам. Вошли в историю походы выдающегося полководца и дипломата Бань Чао, который со сравнительно небольшими силами подчинил Поднебесной несколько небольших государств вдоль туркестанского участка Великого шелкового пути (для китайцев это был Си-юй – «Западный край»). При этом было разбито войско Кушанского царства, сильнейшего тогда на территории Центральной Азии.

Удавалось успешно противостоять хунну – а то в годы смуты они обнаглели до того, что прочили в Сыны Неба своего ставленника. В их нейтрализации велика была роль все того же Бань Чао – ему удалось создать направленный против хунну союз других кочевых племен: это было реализацией принципа «уничтожать варваров руками варваров».

Китайская морская экспедиция добралась до Персидского залива, были установлены связи с Индией и Шри-Ланкой, а через Корею – с Японией. Зная о Римской империи лишь понаслышке (торговля с ней велась только через посредников, а отправленная на Запад миссия добралась лишь до Сирии), китайская интеллектуальная верхушка тем не менее прониклась к ней большим уважением. Ее называли «Великая Западная Цинь» и единственную из всех зарубежных политических образований не относили к варварским, на основании каких-то данных уверенно утверждая, что там все обустроено по образцу Поднебесной: и государственное управление, и дороги, и постоялые дворы. Интерес был встречным, имеются данные, – правда, не слишком определенные, – что в начале II в. в Китае побывало какое-то римское посольство. Как бы там ни было, упоминания о китайских товарах встречаем у Горация, Вергилия, Птолемея, Плиния Младшего.

Но уже на рубеже I–II вв. появились первые ласточки назревавшего (по уже знакомой нам схеме) кризиса. В сердце китайского государства, императорском дворце, все возрастало влияние фактора интриг, исходящих по большей части из «боковых покоев» – гарема.

Закулисная придворная борьба всегда и везде была свойственна монархиям, проистекает из самой их сути: если окончательное решение принимает один человек, то очень велика роль тех, кто окружает его в повседневной жизни. Хорошо нам знакомые по Кремлю стольники, стремянные, конюшие, постельники, кравчие, – бояре и высшие дворяне, – это одновременно и царевы советники, и его прислужники, исполнявшие прозрачно обозначенные в названиях их должностей бытовые функции.

Никуда не деться и от женского влияния: вслед за законной супругой-императрицей (или любимой женой, или любимой наложницей) к руке и уху повелителя дружно тянулись ее родичи. Они становились его ближайшим окружением, да и он невольно тянулся к ним – ибо его собственная мужская родня постоянно внушала опасения по поводу возможных претензий на престол (вспомним двор царя Алексея Михайловича: у его трона совсем не видим Романовых, одни сплошные Милославские да Нарышкины). Но, все же, не очень гоже, что Поздняя Хань так и именуется у некоторых историков – «эпоха соперничающих группировок».

Число обитательниц гарема от династии к династии, от царствования к царствованию варьировалось. При Ранней Хань одних только жен, не считая императрицы было столько, что они делились на четырнадцать рангов. Гуан У-ди ограничился тремя: остались «достопочтенные госпожи» (в императрицы всегда попадали из этого ранга), «прекрасные госпожи» и избранные госпожи. На количество наложниц ограничений не существовало: число этих подружек Сына Неба иногда достигало 6 тысяч.

Девушек отбирали для гарема в восьмом лунном месяце каждого года – региональное начальство обязано было приглядываться, не расцвел ли какой заслуживающий особого внимания цветок на вверенной ему территории. Красавицы должны были быть не моложе тринадцати и не старше двадцати, происходить из благополучных (в нравственном отношении) семей, обладать хорошими манерами и, само собой, быть девственницами.

Кандидаток доставляли в столицу, и там они представали перед комиссией, которую составляли старший советник императора, помощник главного евнуха, врач и физиономист (которые определял душевные свойства девушки по строению лица, его выражению и мимике). Неудачливых абитуриенток одаривали и отправляли домой, прошедшие отбор оказывались в «боковых покоях» – гареме.

Там они включались в беспощадную борьбу за любовь и внимание повелителя. Кто-то делал блестящую карьеру, кто-то становился жертвой яда, кинжала или шелковой удавки. Кого-то повелитель мог подарить своему заслужившему такую милость вельможе, кто-то отправлялся ко двору ближнего, а то и дальнего варварского владыки. Но большинство, отбыв пятилетнюю службу, с почетом возвращались в родные семьи.

Тему обитательниц императорского гарема можно развивать до бесконечности, но давайте пока особо отметим, что если императрица или кто-то из жен высшего разряда получала отставку – на ее родню могли обрушиться страшные репрессии в виде ссылок и казней. Хорошо, если вельмож просто удаляли от трона – можно было надеяться, что это не навсегда.

Еще один аспект гаремной жизни, становившийся в эпоху Поздней Хань злободневным в государственном масштабе, – евнухи. Их влияние возросло до невиданной прежде величины – такой, что порою некоторые из них становились влиятельнее министров.

Евнухи тоже делились на ранги. Портреты этих «стражей гарема» обычно не вызывают симпатий – скорее чувство некоторой опаски, ощущение чего-то непредсказуемого, диковинного. Но им, лишенным в силу своего увечья многих нормальных возможностей и стремлений, далеко не все человеческое было чуждо. Они могли искать и находить психологическую компенсацию в повышенном пристрастии к питиям и яствам, во властолюбии, тщеславии, интригах и прочем. Трудно было ждать от них доброжелательности к людям (после того, что они с ними сделали), зачастую они были злы, капризны, раздражительны, лицемерны, коварны.

Помимо специфического отношения к этическим нормам, они были еще и просто лишены некоторых естественных эмоций и чувств, способных рассеять внимание, смягчить целеустремленность.

А ведь многие из них были людьми очень умными. Согласитесь, если подобный экземпляр хотел добиться власти – не позавидуешь тому, кто мог оказаться у него на пути. Конечно, описанный типаж – случай крайний. Но учитывая, что евнухов при гареме были многие тысячи – таких крайностей всегда хватало.

Кто-то попадал в эту дворцовую касту мальчиком-рабом – как добыча, подарок, покупка (некоторых продавали собственные родители). Были и такие, кто уже в зрелом возрасте обрекал себя на такую участь в надежде на сытую беспроблемную жизнь и даже на карьеру. Лишение гениталий происходило молниеносно – одним безошибочным ударом острого, как бритва, ножа. Впрочем, гаремные служители проходили ежемесячную проверку – их обследовали на предмет того, не отросло ли у них чего-нибудь снова. Что касается карьеры – на нее у них шансов было не больше, чем у красавиц.

Однако трогательно звучат сообщения, что многие из евнухов старались обзавестись семьей: брали женщин, исполнявших роль хозяйки дома, усыновляли или удочеряли детей и старались оставить им хорошее наследство. Возьмем в соображение: должен же был кто-то после их смерти ублажать у домашнего алтаря их злосчастные души.

Вот образчик придворной жизни – по хронике II в. У императора Ань-ди (правил в 105–125 гг.) не было сына от императрицы, и он назначил наследником сына от «достопочтенной госпожи». Но государыня принудила соперницу принять яд, а ребенок был помещен под бдительную стражу в один из дворцовых павильонов.

Когда Ань-ди умер и императрица стала вдовствующей, она возвела на трон внука одного из предыдущих повелителей Поднебесной. Но мальчик вскорости скончался. Вдовствующая императрица не успела приискать замену, а часть евнухов устроила заговор. Глубокой ночью они напали на охрану, сторожившую маленького узника, – она состояла из евнухов враждебной группировки, – перебила ее всю и добилась полного успеха. Сын Ань-ди взошел на престол под именем Шунь-ди, властолюбивая вдова лишилась титула, а члены поддерживавших ее кланов были казнены или отправились в ссылку в далекий Вьетнам.

В 147 г. после серии спорных воцарений и странных смертей императором был провозглашен четырнадцатилетний Хуань-ди (правил в 147–167 гг.). Он находился под бдительным контролем клана вдовствующей императрицы (теперь уже другой), которая женила его на своей младшей сестре. Но обе сестры прожили недолго, а император, чтобы отделаться от их сохранившей господствующие позиции родни, нашел себе надежную опору среди той части евнухов, которая не кормилась из рук его опекунов.

История дает немало примеров, что эти полумужчины нередко отменно владели оружием и отваги вместе в гениталиями не утрачивали. Вот и в данном случае: одни из них взяли на себя охрану государя, другие вместе с отрядом воинов напали на дворец главы правящего клана. Тот, после проигранной схватки не желая попадать в руки врагов, убил жену и лишил жизни себя. Наиболее влиятельные его соратники были казнены.

Хуань-ди взял себе новую императрицу, но счастья не знал и с ней. Государыня оказалась алкоголичкой, да к тому же еще и чародейкой, и, в конце концов, помещенная под стражу, покончила с собой.

После смерти Хуань-ди престол достался прямому потомку Гуан У-ди в пятом колене, несовершеннолетнему Лин-ди (правил в 168–189 гг.). С самого начала его правления евнухи составили сплоченную партию, и их влияние все возрастало.

Вскоре регент Доу У и великий наставник Чэнь Фань пришли к выводу, что выход один – полное истребление гаремной заразы. Произошедшее солнечное затмение утвердило их в этом мнении. Но вдовствующая императрица была на стороне евнухов, и все доводимые до Сына Неба обвинения против них, в том числе и в государственной измене, умело опровергала.

Тогда недовольные перешли к решительным действиям. Схватив одного из наиболее влиятельных евнухов, они пытками вырвали у него признания в самых страшных преступлениях и показания против его коллег. Был составлен длинный список подлежащих аресту – наутро его собирались представить на утверждение императору. Но не на тех напали. Бдительные кастраты выкрали бумагу и, ознакомившись с ее содержимым, поняли, какая участь их может постигнуть.

Они тем более не медлили. Укрыли в надежном месте государя, арестовали на всякий случай вдовствующую императрицу и завладели императорскими печатями – это давало им возможность издавать любые указы. Попытка регента и царского наставника привлечь на свою сторону воинские части ни к чему не привела: даже те командиры, на кого, казалось, можно было рассчитывать, получая от евнухов распоряжения, скрепленные подлинными печатями, действовали сообразно им. Кончилось тем, что Чэнь Фань в тот же вечер был казнен, Доу У совершил самоубийство. Расправа ждала членов их кланов – всего было казнено около трехсот человек.

Эти события положили начало периоду, который официальные китайский историографы назвали Великой опалой (169–184 гг.). К евнухам перешла вся полнота власти, один из них даже встал во главе армии. Высшие назначения в провинциях получали их отцы, братья и преданные им люди – которые, чувствуя безнаказанность, совершали множество злоупотреблений.

Учащиеся высших школ по всей стране, в праведном конфуцианском негодовании, развернули кампанию «чистой критики», прославляя честных чиновников и клеймя позором мздоимцев. Особенно усердствовали студенты столичной Тай-сюэ. Но больше тысячи из них было схвачено и выслано, академия закрыта, а вместо нее учреждено новое учебное заведение – «Школа у ворот великой столицы».

Это рыба гниет с головы – в государстве процесс идет повсеместно. К тому времени уже назрел полномасштабный кризис. Происходило примерно то же, что накануне реформ Ван Мана и восстания краснобровых. Опять усиление «сильных домов» и городских богачей, опять их смычка с бюрократией, опять миллионы обездоленных – становящихся арендаторами и «гостями», или сбивающихся в банды. И опять пустеющая казна.

К тому времени племенной союз хунну раскололся, и южной их части было разрешено селиться в областях внутри Великой стены на прежних условиях: присылать в Лоян заложников и регулярно подносить дань в обмен на дары – конкретно они адресовались хану, его матери, женам, сыновьям и высшим сановникам. Но при Лин-ди эти «данники» стали вновь проявлять агрессивность, и их орды добирались иногда до среднего течения Хуанхэ.

У правительства не было средств содержать туркестанские гарнизоны, и тамошние правители вышли из-под влияния Поднебесной – значительный участок шелкового пути остался без прикрытия. Обозначилась новая угроза – с запада, со стороны объединившихся тибетских племен. Они дважды доходили до Чан΄ани.

Результатом возобновившихся нашествий стало то, что китайские крестьяне, уже основательно закрепившиеся было в северных и западных областях, стали переселяться на юг. Вместе с миграциями, произошедшими из-за разлива Хуанхэ при Ван Мане и последующей гражданской войны, количество перебравшихся в области к югу от Янцзы составило около 18 млн. человек. Территории, до этого занятые преимущественно немногочисленными местными племенами, стали вдруг одними из самых густонаселенных. Аборигены ассимилировались или ушли в горы и на склоны холмов (где хорошо освоили террасное рисоводство). Происходили и многочисленные восстания. Они быстро подавлялись императорской армией, но дальнейшее продвижение ханьцев все же приостановили.

Однако уже произошедших демографических изменений хватило для того, чтобы вскоре все население юга Поднебесной в культурном отношении стало считать себя никак не ниже обитателей Чжунго, а со временем (и посейчас) ставить себя и выше их.

Да, все было очень похоже на времена предыдущего кризиса, но на этот раз обошлось без прорыва Хуанхэ. В обстановке нестабильности, – во многих районах даже неуправляемости, – назревал мощный взрыв народного недовольства. Идеи, которые брали на вооружение будущие его вожди, черпались по большей части из учения даосизма – но не из тех сложных умозрительных интуиций, которыми озарялись, приникая к первоосновам бытия, Лао-цзы, Чжуан-цзы и их последователи, а из простонародного его варианта, сроднившегося с шаманизмом, старинными культами и магией. «На массовом народном уровне высокая философия все определенней и очевидней захлестывалась религиозно-сектантскими идеями, в основе которых были и естественное стремление каждого к продлению жизни и достижению бессмертия (как за счет волшебных эликсиров и талисманов, так и в результате тяжелой аскезы, дематериализации организма), и извечные крестьянские идеалы великого равенства в упрощенно организованном социуме, свободном от давления со стороны государства и его бюрократии» (Л. С. Васильев).

Во главе восстания, – возможно, неожиданно для самого себя, – оказался даос Чжан Цзюэ, прославившийся как великий врач, едва ли не святой, исцеливший множество людей во время эпидемии. Его взгляды сложились в учение, на основании которого возникла секта Тайпиндао – «Путь небесного благоденствия». Потом его взяли на вооружение сторонники движения «Желтое небо». Они провозглашали, что на смену оскверненному пороками «синему небу» династии Хань приходит новое, «желтое небо», знаменующее начало эры равенства: в 184 г. как раз начинался очередной календарный 60-летний цикл – в Китае это примерно то же самое, что наша смена столетий, только китайским циклам соответствует многообразная символика, в том числе цветовая. Обстановка же в стране складывалась так, что вполне можно было ожидать и смены главенствующего первоэлемента – им должна была стать желтая стихия земли. На языке политики это означало передачу Мандата Неба новой династии.

К этой мистически окрашенной дате 3 апреля 184 г. движение приурочило начало своего восстания, и весть об этом успела разнестись по всему Китаю. Но узнав, что предатели выдали планы восстания и что правительство срочно собирает силы, Чжан Цзюэ выступил в марте.

Желтыми повязками и платками украсили головы люди разных социальных слоев: не только крестьяне и непременные в таких случаях разбойники и маргиналы, но и многие горожане, студенты, чиновники, «сильные дома» – количество участников исчислялось сотнями тысяч. Военными операциями руководили Чжан Цзюэ и два его брата.

Восставшие десять месяцев предавали огню и мечу центральные области, захватывая города и уводя в плен губернаторов. Перепуганные придворные верхи, погрязшие в интригах, поначалу устроили перепалку, обвиняя друг друга в сношениях с мятежниками. Потом, осознав, что сейчас не до этого, сплотились и перешли к решительным действиям. Были собраны огромные силы, которым сопутствовал успех. Перебито было не менее полумиллиона «желтых повязок», погибли и все три брата-предводителя.

Но многие уцелевшие мятежники отошли в горы, где они еще долго продолжали борьбу. Возникали новые очаги восстания. Тогда правительство возвело нескольких военачальников в ранг министров с чрезвычайными полномочиями, и они двинулись со своими армиями наводить порядок в разных провинциях.

Вскоре эти региональные диктаторы, как и выдвинувшиеся под знаменем восстановления порядка лидеры наиболее авторитетных «сильных домов», осознали свою силу и стали действовать вполне самостоятельно. Генерал Дун Чжо остановил свою армию всего в сотне километров от Лояна – можно только гадать, зачем он туда пришел и почему не пошел дальше.

В 189 г. умер император Лин-ди. Его наследнику Лю Бяню было всего тринадцать лет, и регентшей при нем стала вдовствующая императрица. И тут началась дикая кровавая вакханалия придворной борьбы за власть.

Главный евнух попытался сменить на троне Лю Бяня его единокровным восьмилетним братом Лю Се. Но дядя императора, – командующий армией и глава сильного клана Хэ Цзинь этого не допустил, главный евнух был казнен.

Несколько военачальников, в их числе Хэ Цзинь, генерал Дун Чжо – тот, что стоял неподалеку от Лояна, и Юань Шао – принадлежавший к тому же клану, что и Хэ Цзинь, решили обратиться к императору с обвинениями против евнухов. Но те подслушали, как Хэ Цзинь на приеме у вдовствующей императрицы говорил с ней о необходимости истребить их всех поголовно. Страх придал им решимости. Когда Хэ Цзинь покидал дворец, его догнали и попросили подождать – якобы вдовствующая императрица хочет сказать ему еще что-то. Командующий, следуя этикету, присел на корточки, ожидая повторного вызова, новый глава евнухов отвлек его какими-то разговорами – и тогда подкравшийся сзади евнух снес ему мечом голову.

Узнав об этом, взбешенный Юань Шао немедленно бросил свои войска на основные дворцовые здания – Северный и Южный дворцы. Всех евнухов уничтожали без разбора – их погибло свыше двух тысяч. Но их глава сумел бежать, причем прихватил с собой императора Лю Бяня и его малолетнего брата Лю Се. Однако от погони уйти не удалось, в поисках спасения евнух бросился в воды Хуанхэ – где и нашел свой конец.

Мальчики же скрылись в темноте, долго брели пешком, потом их подсадил в повозку какой-то крестьянин, – в ней-то их и обнаружили воины одного из главных персонажей драмы – генерала Дун Чжо. Сам генерал в это время двигался к Лояну, рассудив, что там ему сейчас самое место. Явившись в столицу с царственными отроками, он выпроводил оттуда Юань Шао, отправив его на восток, и заставил-таки вдовствующую императрицу заменить на троне Лю Бяня на Лю Се – первого он почему-то недолюбливал. Когда та согласилась и исполнила подобающую процедуру, на которую имела легитимные полномочия, она стала больше не нужна – и ее убили.

Но на востоке против Дун Чжо объединились оскорбленный им Юань Шао и полководец Цао Цао (по совместительству – замечательный поэт). Вновь разгорелась борьба. В 191 г. был разгромлен и сожжен Лоян, и ничего уже не значивший император Лю Се вместе со своим двором перебрался в Чан΄ань. Через год погиб Дун Чжо.

Среди воцарившегося в Поднебесной хаоса обозначились три основных центра власти. Возобладавшему на востоке Цао Цао удалось вернуть императора в Лоян, где сам он фактически возглавил правительство. Он располагал большой военной силой, и умело ею пользовался: одолел Юань Шао и ликвидировал влиятельную секту, подобную «желтым повязкам», занимавшуюся насаждением справедливости в районе к юго-западу от Чан΄ани. Цао Цао был далеко не из тех, к кому относятся слова «сила есть – ума не надо». Сам человек прекрасно образованный, он старался опереться на интеллектуальную элиту – ученых и служилых людей ши. Много времени проводил в беседах с ними, приветствовал «чистую критику». Ему удалось подчинить себе почти всю северную половину Китая.

На юго-западе довольно прочно утвердился опытный полководец Лю Бэй, считавший, что он и есть истинный правопреемник Хань, ибо являлся отпрыском императорского дома. Образованное им государство получило название Шу.

На берегах Янцзы и далее на юг установил свою власть молодой полководец Сюнь Цюань, чьи владения впоследствии стали именоваться царством У.

Подросший император Лю Се в 196 г. женился. Но Цао Цао через некоторое время добился его развода с императрицей и умертвил двух его сыновей от нее – он прочил в жены бесправному властелину собственную дочь.

В 220 г. Цао Цао скончался, но в положении императора Лю Се это ничего не изменило – вместо покойного все бразды правления забрал его сын Цао Пэй. Который повел дело к логичной развязке. Было отмечено немалое количество знамений, ясно говорящих о том, что Небо желает осуществить передачу своего Мандата. И уже 11 декабря все того же 220 г. император добровольно передал Цао Пэю свой престол. Вместе с императорскими печатями – главным атрибутом власти. Династии Хань пришел конец. Цао Пэй не замедлил провозгласить основание династии Вэй.

Но помимо него в Поднебесной было еще два властителя, считавших себя никак не менее правомочными государями, чем Цао Пэй. Вэй, Шу, У – на эти три царства был разделен теперь Китай. Последующая шестидесятилетняя эпоха получила название «Троецарствия» (Саньго). Некоторые западные историки охарактеризовали ее как «китайское средневековье», отмечая в ней феодально-рыцарские черты. Да, признаки феодальной раздробленности были налицо, а потомкам это время представлялось окутанным романтическим ореолом, временем, когда предостаточно было места и для молодецкой удали, и для рыцарской верности. Недаром через сотни лет появился самый, пожалуй, популярный в Китае захватывающе-приключенческий роман, так и называющийся – «Троецарствие». Но потомки зачастую видят так, как им нравится видеть – а наяву, без ореола, все было куда сложнее.

Троецарствие

Северное царство Вэй было самым многолюдным, но и разрушений в нем было побольше, чем в других.

Цао Пэй энергично продолжил преобразования, начатые еще его отцом. В первую очередь надо было обеспечить всех хлебом, наполнить казенные амбары, обзавестись мощной военной силой. Упор был сделан на «военные поселения». Они не были новинкой, существовали и в ханьские времена – но только в пограничных районах. Император учредил их по всему своему царству: часть проживавших в них мужчин несла воинскую службу, а остальные крестьяне трудились на полях и отдавали значительную часть урожая на содержание армии. Где не было военных поселений, там властвовали «сильные дома». Этому трудно было противодействовать: у этой местной знати были многочисленные воинские дружины, и в последние кошмарные годы многие были даже рады стать их «гостями» – во всяком случае, у многих просто не было другого выбора. Современник отмечал, что «сто домов объединялись в один двор, тысяча податных вписывались в реестр одной семьи». Главы «сильных домов», присвоив себе и многие властные полномочия, и некоторые внешние атрибуты власти, в то же время вели себя по-конфуциански патриархально, как старейшины одной большой семьи – переросшей границы клана. Новь, возделанная «сильными домами», считалась их собственностью, их право иметь «гостей» было закреплено законом.

В Поднебесной с тех пор резче, чем прежде, обозначилось деление на «добрый народ» – лянминь, и народ второсортный – цзяньминь. Иногда цзяньминь переводят как «подлый», но это понятие в таком случае следует соотносить с древнерусскими реалиями, которые его породили: подлый значило не более, чем «подчиненный», под кем-то «лежащий». Добрым же народом лянминь были те, кто имели собственную землю (в городах – собственное «дело»), будь то даже едва сводящие концы с концами крестьяне.

Вступать в конфронтацию с «сильными домами» было неразумно еще и потому, что они, почуяв свою возросшую силу и значимость, явно пребывали в боевом задоре, что доказывали систематическими удалыми усобицами – куда более масштабными, чем редкие межклановые столкновения прежних времен.

Но укреплять центральную властную вертикаль было необходимо. Была, по мере возможностей и с учетом обстоятельств, усовершенствована система подбора чиновных кадров и квалификации их. Все государственные служащие, в соответствии с их «заслугами, добродетелями, талантами и поведением», были разделены на 9 рангов.

В областях были учреждены особые должности «беспристрастных и прямых» – чиновников, осуществляющих подбор кандидатов на местную службу – прежде внештатную. Отобранным присваивалась одна из двух «деревенских» (внеранговых) категорий – опять же, в зависимости от их достоинств. Высшую «деревенскую» категорию, вторую, сразу же постарались забронировать за своими выдвиженцами «сильные дома» – но при сложившихся реалиях это было не так уж и плохо. Пусть лучше эти господа почувствуют себя лишний раз пребывающими в государственном фарватере, а не самовластными баронами на европейский манер.

На внешней арене большую опасность для Вэй представлял образовавшийся в Маньчжурии союз племен янь – они явно сговаривались с южным царством У нанести удар с двух сторон. В 237 г. вэйское войско напало на кочевников и разгромило их.

А в 263 г. термин «Троецарствие» перестал отражать реалии: западное царство Шу было побеждено и присоединено к Вэй. Оно было, во-первых, слабовато, во-вторых, ему нещадно досаждали тибетцы.

Через два года династии (но отнюдь не царству) Вэй пришел конец. Перед этим долгое время продолжалось напряженное – с интригами и убийствами – противостояние придворных кланов. Семейству Сыма удалось захватить руководящие посты в армии, и в 265 г. его глава Сыма Янь сел на трон. Вернее, его подобру-поздорову уступил ему последний из преемников славных Цао Цао и Цао Пиня. Сыма Янь провозгласил основание династии Цзинь.

Южное царство У потенциально было гораздо богаче, чем павшее Шу, но в нем не утряслись еще демографические процессы. Нахлынувшие из Чжунго переселенцы не нашли еще общего языка со своими местными сородичами-китайцами, тем более с аборигенными тайскими племенами – которые или ассимилировались, или оттеснялись. Условия хозяйствования здесь были не те, что на севере, поэтому многим приходилось осваивать выращивание риса – вместо привычной пшеницы.

В 273 г. Вэй приступило к подготовке нападения на южного соседа – на это ушло семь лет. В верховьях Янцзы, подальше от глаз потенциального противника строились гигантских размеров суда – настоящие десантные корабли. Многопалубные, длиной до 200 метров. На каждое мог погрузиться целый полк с лошадьми. Правительство У, которое не могло не догадываться о смысле происходящего, тоже не сидело сложа руки. В русле широкой быстрой Янцзы были устроены надолбы, протоки перегорожены металлическими цепями. Но вэйцы были готовы и к такой встрече: дно должно были расчистить специальные баржи, а цепи предполагалось расплавить множеством длинных факелов, пропитанных кунжутным маслом. Вэй возобладало: в 280 г. царство У покорилось без боя, и во всей Поднебесной стала править династия Цзинь.

Цзинь – опять вместе?

Сыма Янь пошел путем, ранее уже опробованным в ситуациях, когда по всей Поднебесной сталкивались подкрепленные вооруженной силой частные интересы. Он стал раздавать уделы своим ближайшим родственникам и приближенным, думая, что гарантирует себе этим их поддержку. Удельные властители могли свободно распоряжаться собираемыми с населения налогами и другими экономическими ресурсами, а также имеющимся у них войском. Они же определяли подбор местных чиновников и были высшей инстанцией при решении судебных споров.

«Сильные дома» владели участками уже просто огромными – на них они сажали своих стражников и «гостей». Особенно далеко процесс зашел на Юге: здесь успели осмотреться и освоиться ранее перебравшиеся с Севера предводители кланов, сюда же прибывали со всеми своими отрядами новые, вытесненные из родных мест в результате усобиц. На юге еще были свободные плодородные земли, и «сильные дома», захватив их, стремились привлечь как можно больше «гостей» – арендаторов, которые попадали в условия фактически личной зависимости. Земельные угодья, все сидящие на них люди, многочисленные воинские отряды переходили по наследству – были случаи, когда «полководцами» становились восьми-девятилетние мальчики.

Поступления в казну в таких условиях неизбежно сокращались. Поэтому в том же победном для себя 280 г. Сыма Янь издал «уложение о землепользовании», вводящее так называемую «надельную систему». Согласно уложению, любая пожелавшая того семья могла получить участок, состоящий из двух категорий пахотных земель: одна закреплялась за держателем наследственно, другая считалась находящейся в условном пользовании и могла попасть под ежегодный передел. Земли выделялись семье по количеству работников, а ими считались и мужчины, и женщины. Крестьяне от 15 до 60 лет относились к полноценным, а возрастные категории от 13 до 15 и от 61 до 65 могли претендовать на половинные наделы. Кроме того, с каждого двора, возглавляемого взрослым мужчиной, причиталось три штуки шелковой ткани и три весовые меры хлопчатой. Каждый привлекался на государственные работы продолжительностью до 30 дней в году.

Понятно, что проводить такой указ в жизнь было нелегко. Нельзя было не учитывать интересы «сильных домов» – хотя и было декларировано, что все обрабатываемые земли находятся в ведении государства. Тем не менее, в центральных районах, где достаточно сильна была императорская власть, достигнуть взаимоприемлемого сочетания интересов, похоже, удалось. В какой-то степени на пользу шло даже то, что в окраинных районах не удавалось полностью собирать налоги: это дополнительно стимулировало движение туда переселенцев, а значит вновь возделывались заброшенные земли.

Надельная система позволяла государству по-новому строить отношения с чиновниками. Они могли получать теперь в качестве вознаграждения за службу «должностные наделы», обрабатываемые находящимися в личной зависимости от них крестьянами, налоги с которых в казну не шли. Высшие чиновники могли пользоваться поступлениями с 50 дворов.

Согласно императорскому распоряжению, подданные должны были сдать имеющееся у них оружие: правительство рассчитывало отправить его в переплавку и использовать для чеканки монеты – развитого денежного обращения в стране тогда не существовало. Но собрать удалось очень немного: военачальники всех уровней предпочитали продавать оружие хунну. Даже простые воины выменивали за него у кочевников право иметь землю в их владениях. Те и сами охотно принимали к себе китайских крестьян – чтобы гарантированно обеспечить себя продовольствием.

Относительная стабильность, установившаяся было в Поднебесной, оказалась недолгой. Ее ожидали новые потрясения, а династию Цзинь – гибель.

Усобицы не только продолжались, но стали обостряться: и на уровне «сильных домов», и на уровне уделов. Как повелось, это проявлялось и в придворных межклановых интригах: с 300 по 306 гг. в них пало шесть метивших в императоры вельмож.

Кочевники все больше китаизировались и все чаще принимали участие во внутренних разборках в Поднебесной. Они охотно принимали к себе не только китайских крестьян, но и знать: придворную, из уделов, из «сильных домов». Особенно гостеприимен был хуннский хан Лю Юань, получивший хорошее образование в Поднебесной. Он завел при своем дворе церемониал по китайскому образцу и подумывал, как бы приохотить своих подданных к земледельческому труду. Но в замыслах своих он глядел дальше. Ведь он носил то же родовое имя, что и некоторые китайские императоры – не связано ли это каким-то образом со смутами, не раз раздиравшими императорский дом Поднебесной?

К тому времени, как мы помним, среди племен хунну произошел раскол. Значительная их часть двинулась в свой долгий поход на закат солнца: пройдя через Сибирь, Центральную Азию, по прикаспийским, приазовским, причерноморским степям они истребили, влили в свои ряды или погнали перед собой несчетное множество племен – что вошло в мировую историю как Великое переселение народов. Они обрушились на Европу, где стали известны как гунны. Под водительством своего вождя Аттилы гунны разорили Галлию, доходили до Милана и Константинополя.

А Лю Юань двинулся на Поднебесную. Наступление началось в 304 г. За десять лет войско хунну захватило большую часть равнины Хуанхэ. Лю Юань не уставал повторять, что его цель – «спасти Поднебесную», и незадолго до кончины с чистой совестью провозгласил себя императором. Уже после его смерти хунну захватили Лоян и Чан΄ань (в 316 г.). Последний цзиньский император был подвергнут унижениям и казнен. Так на севере Китая возникло царство Чжао (позднее его стали называть Раннее Чжао).

Но политическая ситуация быстро изменилась – как будет постоянно она меняться в течение трех последующих столетий. Разгорелась война между хунну и их недавними союзниками цзе (племенами загадочными, возможно, среднеазиатскими). Хунну были побеждены, а цзе в 329 г. основали царство Позднее Чжао.

Вождем цзе был китаец знатного происхождения Ши Лэ. В результате усобиц он оказался на положении раба, но сбежал к кочевникам и, как видим, сделал у них блестящую карьеру. Расширяя границы своего государства, он перебил 48 китайских владетельных князей. Воинов и простого люда при этом погибло не менее ста тысяч.

На юге Поднебесной тоже происходили перемены. В результате усобиц и войн туда прибывали все новые волны переселенцев, а также уцелевшие цзиньские сановники и военачальники с остатками армий. Местные магнаты были разобщены и не могли тягаться с пришельцами, и в 317 г. юг получил своего императора – им стал отпрыск цзиньского царского дома Сыма Жуй. Его государство получило название Восточное Цзинь, столицей стал Цзянкан (на месте нынешнего Нанкина).

Два Китая (Север – Юг)

История Поднебесной на многие годы распадается на истории двух ее частей – Севера и Юга, и вполне возможен был такой расклад, при котором мы не имели бы сейчас на карте пугающе сплоченного дальневосточного гиганта. Однако – все по порядку (не все, конечно – там такого было понаворочено, особенно на Севере… Впрочем, сами увидите).

Применительно к Северу период до 398 г. поименован как «шестнадцать царств пяти племен». Причем все эти племена были северными кочевыми (иногда с западными тибетскими вкраплениями), а границы царств могли включать в себя не только китайские земли, но и дальние степные пастбища.

Желая обезопасить себя, бывший раб Ши Лэ, ставший государем Позднего Чжао, истребил весь царский род Лю – тот, к которому принадлежал ниспровергатель Поздней Хань вождь хунну Лю Юань. Двор свой он поставил на очень широкую ногу, так же было и при его сыне Ши Ху. Большую роль при дворе играли буддийские монахи, которые участвовали и в управлении государством.

Но стабильности правители добиться не могли. Многие хунну и цзе уходили в Маньчжурию, где из союза кочевых племен образовалось царство Тоба. Китайцы тоже были недовольны властью Ши Лэ и его потомков, и когда племена муюнов создали свое государство Янь на территории современной провиниции Хэбэй (прилегающей к Внутренней Монголии) – значительной своей частью поддержали новообразование. Похоже, люди из цзе успели сильно достать ханьцев – в 349 г. произошла невиданная доселе резня по этническому признаку. В одной только столице уходящего в небытие Позднего Чжао было перебито около 200 тысяч представителей этой народности (будем надеяться, что цифра сильно преувеличена).

Кого только не перевидал китайский Север в эти несчастные для себя годы. Племена тибетской группы (тогда они обитали и на северо-западе) захватили огромные территории от Хуанхэ до монгольских степей. В конце концов, их предводитель Фу Цзянь сумел объединить под своей властью весь Северный Китай, учредив царство Цинь. Это был человек по-китайски образованный, считавший, что китайская культура должна объединить всех подданных его государства. Не мудрено, что ему виделись лавры повелителя всей Поднебесной.

В 383 г., собрав миллионную армию, Фу Цзянь двинулся по направлению к Янцзы – с явным намерением подчинить себе и Юг. Но, видно, чего-то недоучел – его воинство разбежалось при первом же ударе значительно меньшей армии южан. По возвращении домой и сам Фу Цзянь, и все члены его рода были казнены негодующими из-за позорного поражения соплеменниками. Его царство распалось на множество образований, создаваемых знатью различных тибетских, тюркских, хуннских и монгольских племенных союзов, постоянно враждовавших между собой. Как жилось тогда простым китайцам – сквозь эту стальную кутерьму и не просматривается!

Новой организующей силой выступило окрепшее тюрко-монгольское царство Тоба, которое начало складываться столетие назад в Маньчжурии и вобрало в себя многие разноязычные племена, в том числе хунну.

Основателем степной державы считается Тоба Гуй, правивший на рубеже IV–V вв. Как и подобало варварскому вождю той эпохи, он был поклонником китайской культуры и даже установил для своей знати систему рангов по образцу китайских чиновных – с той разницей, что они передавались по наследству (в жестко иерархическом кочевом обществе иначе и быть не могло).

К 430 г. преемники Тоба Гуя захватили весь Север и объявили об основании династии Северная Вэй. Это было довольно крепко и сравнительно надолго. Знать, и тобейская, и китайская, была включена в единую систему рангов. Высший был присвоен знатнейшим восьми тобейским и пяти китайским фамилиям. Обладателями последующих рангов тоже стали обе ветви знати. Браки полагалось заключать между равными по статусу, межнациональные брачные узы только приветствовались.

Территориальное деление и управление были устроены по ханьскому образцу, в администрацию широко привлекались образованные китайцы. К середине V в. из них на четверть состояла столичная администрация, китайцами были почти половина губернаторов.

Дальше – больше. При дворе было приказано говорить только по-китайски (заговорившие на родном языке лишались придворного звания), носить китайскую одежду, религиозные культы кочевых народов больше не отправлялись. Дом Тоба принял китайскую фамилию Юань и официально было провозглашено, что он ведет свое происхождение от легендарного Желтого Императора – Хуан Ди. Наконец, столица царства, несмотря на бурную вспышку протеста тобейской знати, была перенесена в Лоян. В армии основным родом войск стала пехота, состоящая, разумеется, преимущественно из китайцев. Император Вэй-ди (правил в 467–499 гг.) совершено чистосердечно считал себя китайцем.

К заметным внешним культурным влияниям на царство можно отнести буддизм (оговоримся, что «внешним» сказано применительно к тому времени – когда буддизм был еще сравнительно мало распространен в Поднебесной).

Буддизм пользовался большой поддержкой правителей Северного Вэй, существовала специальная дворцовая служба, ведавшая буддийскими монастырями и храмами. К той эпохе относится создание огромного храмового комплекса, устроенного в пещерах, прорытых в песчаниковых утесах на севере нынешней провинции Шаньси. Там были тысячи келий, в которых жили и молились монахи и в которых они создали десятки тысяч скульптурных изображений Будды. Правда, китайцам, с их уже сложившимися эстетическими воззрениями, статуи эти казались довольно нелепыми, если не сказать уродливыми. Не нравились им и буддийские одеяния, с оголенным плечом – это казалось нескромным. Должно было пройти еще какое-то время, пока буддизм, адаптировавшись к китайской цивилизации и приняв форму чань-буддизма, станет «своим» для широких масс Поднебесной. Пока же эта вспышка популярности была явлением если не преходящим, то без ближайших последствий.

Буддистский пещерный монастырь в Лунъюэнь

В Северном Вэй проводилась довольно успешная взвешенная земельная политика. За основу была принята знакомая нам надельная система (но на женщину полагалась теперь вдвое меньшая доля, чем на мужчину), крупное землевладение было ограничено. Возросла роль сельских старост – авторитетных представителей традиционной общины, была усилена круговая порука – в первую очередь из желания опереться на семейно-клановые связи.

Собирались хорошие урожаи – это способствовало росту городов, развитию торговли. Столица Лоян восстала из руин и вновь превратилась в огромный богатый город. Главным ее украшением стала пагода Юн-мин высотой более чем в сто метров, да еще увенчанная почти такой же длины шпилем (пагоды были пока наиболее зримым вкладом буддизма в китайскую цивилизацию). Одна из центральных улиц называлась улицей Бронзовых страусов – она во всю свою длину была украшена бронзовыми изображениями животных и птиц.

Восстановилось движение по Шелковому пути, особенно оживленными были торговые связи с Согдианой (большим среднеазиатским государством, столицей которого была Мараканда – нынешний Самарканд) и сасанидским Ираном. В Лояне проживало около 10 тысяч уроженцев этих стран. В Китай поступали оттуда шерстяные ткани, ковры, стеклянная посуда, оружие, кони. Высоко ценилось искусство «западных» (если смотреть из Китая) музыкантов, танцовщиц, факиров, акробатов.

Колоссальная стауя Будды в пешерном храме Юньган. V в.

Приходили сотни буддийских миссионеров, а в обратном направлении, в Индию, отправлялись довольно уже многочисленные группы паломников – поклониться реликвиям и памятным местам, связанным с Буддой, глубже приобщиться к его учению. Культурная жизнь не замирала – но вообще-то ей далеко было до того подъема, который наблюдался в южных царствах.

Важным военным мероприятием было некоторое продвижение к Янцзы в борьбе с Восточным Цзинь, что позволило отодвинуть границу Севера с Югом от Лояна и захватить плодородные земли.

Пагода Суанъюэсы. Хэнань (520 г.)

На Юге, где возникло царство Восточное Цзинь, хоть и не было чужеземного засилья – не было и твердой власти.

При новом императорском дворе преобладали северные аристократы, с ними вровень смогло встать лишь несколько наиболее знатных южных семейств. На Юге распространилась прежде по преимуществу северная практика присваивания «деревенских» служилых категорий, которую пришлые «сильные дома» умело использовали для укрепления своей власти на местах.

В государственной администрации четко обозначилось деление на представителей «первостатейных» кланов – и тех, кто поплоше, кого привечали как выходцев из «холодных» семей. Должности тоже стали делиться на «чистые» и «грязные». Этической нагрузки эти термины не несли: просто первые, престижные и доходные, предназначались для «чистой публики», вторые – для более простонародной.

Все знатные фамилии были внесены в особые списки, где они были разбиты на категории. Это послужило основой и для придворного местничества, и для родового чванства: фамилии, стоявшие «выше по списку», не желали родниться с менее именитыми.

Межклановые войны приводили к частой смене династий. В 420 г. был свергнут восточноцзиньский дом (этому способствовало и восстание крестьян, членов даосской секты «Пять доу риса»), за последующие полтора века сменилось еще четыре династии.

После того, как армия Восточного Цзинь разгромила полчища Фу Цзяня, редкие агрессивные вылазки на Север совершались лишь по «частной» инициативе отдельных владетельных полководцев. А императорские правительства предпочитали мир войне, считая при этом Янцзы достаточно надежным оборонительным барьером против северян.

Почти два столетия продолжалось мирное сосуществование. Воины пограничных крепостей ратным подвигам предпочитали проведение разного рода совместных торговых операций. Взаимные визиты посольств зачастую превращались в сугубо культурные придворные мероприятия: дипломаты были людьми утонченными и остроумными, и было одно удовольствие внимать их дискуссиям, полным искусной риторики. В дополнение к переговорам устраивались состязания поэтов и ученых-книжников.

Расцвет Юга относится ко времени долгого правления (502–549 гг.) Сяо Яня, основателя династии Лян. Выходец из незнатной семьи, он выдвинулся как военачальник. Придя к власти, постарался добиться политической стабильности в государстве, проведя преобразования в интересах самых широких слоев населения. Успешно была проведена финансовая реформа, в ходе которой медные деньги были заменены железными.

Сяо Янь считался одним из образованнейших людей своего времени, и под стать себе подобрал советников. В его правление всячески поощрялось и поддерживалось образование, удалось восстановить и сделать авторитетной экзаменационную систему.

Культура на Юге, вопреки смутам, процветала не только при Сяо Яне. Она пребывала на высочайшем уровне во все времена правления южных династий. «Эпохой изящества и свободы» назвал те столетия современный китайский философ Фэн Юлань. «Господство аристократии и распространение буддизма благоприятствовали развитию умозрительной философии, складыванию эстетического канона китайской традиции, расцвету литературы и изящных искусств. Тесные же контакты китайцев с сопредельными народами и их готовность перенимать чужеземные учения и искусства придавали китайской культуре той эпохи космополитическую окраску, делали ее привлекательной и для соседей Китая. Именно в первые столетия н. э. – время возникновения первых государств на Корейском полуострове и Японских островах, во Вьетнаме и в ряде других прилегающих к Китаю районов – были заложены основы той культурно-исторической общности, которую принято называть Дальневосточной цивилизацией» (В. В. Малявин).

Мирное сосуществование двух разделенных Янцзы царств закончилось довольно неожиданно, а развитие событий было (по историческим меркам) скорым.

Северное Вэй, несмотря на внешнее благополучие, на поверку оказалось внутренне неустойчивым. «Китаизация» привела, в конце концов, к культурному разлому внутри тобейского этноса, к росту напряженности между усвоившей чужие обычаи аристократией и низведенным до положения бесправных военных поселенцев широкими массами. Пребывание же в одних и тех же аристократических рангах, но с сохранением «национальной идентичности» китайских и тобейских знатных фамилий обостряло противоречия между ними.

Сложились вполне подходящие условия для того, чтобы произошло серьезное потрясение. В 523 г. взбунтовались отряды тобейцев, размещенные на севере царства – в родных маньчжурских степях. От этой искры по всей державе пошли гулять мятежи и усобицы, которые приняли характер полномасштабных войн. Однажды мятежникам удалось ворваться в Лоян, и они, прежде чем отступить, успели перерезать многие тысячи китайцев и своих, принявших чужой облик, сородичей.

Подобное повторялось не раз. Грозным символом бедствия стал случившийся тогда пожар, уничтоживший пагоду Юн-мин. Многочисленные отряды солдат не смогли отбить ее у огня, и тогда два буддийских монаха бестрепетно вступили в пламя, не пожелав пережить свою святыню.

Вместо Северного Вэй образовалось два царства: Северное Ци, основанное полководцем Гао Хуанем – наполовину китайцем, наполовину тобейцем, и Северное Чжоу, правителем которого был тобейский аристократ Юйвэнь Тай.

Гао Хуань надеялся, что он, благодаря его смешанному происхождению, сможет объединить враждующие народности. Но это плохо ему удавалось. Более того, в 549 г. один из его ближайших сподвижников, Хоу Цзин, поднял против него мятеж и присоединил контролируемую территорию к южному царству, которым мудро правил Сяо Янь.

Для Юга Хоу Цзин тоже стал источником бед. Он изменил и Сяо Яню, ворвался в его столицу и разграбил ее. Это обрушило стабильность в Южном Лян – тем более, что Сяо Янь в том году скончался. На Юге началась череда смут, не прекращающаяся до самого конца царства (гибель Хоу Цзина в 552 г. уже ничего не решала).

В другом северном царстве, Северном Чжоу, его повелитель Юйвэнь Тай был более успешен, чем Гао Хуань. Он, не мудрствуя лукаво, решительно устроил управление государством и войском в соответствии с традициями кочевников.

Тобейцы получили назад свои тобейские фамилии, а вот китайцев одарили тобейскими. Но помня, видимо, о том, что дом Тоба возвел свою родословную к Желтому Императору, Юйвэнь Тай использовал и китайскую старину: в письменности стали использоваться древние иероглифы, а деятельности административного аппарата старались придать черты, характерные для древнего Чжоу. Как бы там ни было, в его войске добросовестно служили и тобейские, и китайские военачальники, а простые воины-китайцы давно уже составляли большинство.

События шли к глобальной развязке, но не прямым путем. В 577 г. Северное Чжоу одолело Северное Ци и присоединило его. А в 581 г. власть захватил сановник китаец Ян Цзянь, объявивший себя первым императором династии Суй. Ему удалось закрепиться на троне, и в 589 г. его армия, преодолев Янцзы, быстро сломила сопротивление вконец ослабленного усобицами южного царства. Китай, спустя три столетия, опять стал единым.

Суй – династия отца и сына

Китай стал единым, но он очень долго жил порознь. Теперь уже южане, хоть и не без страха, но с чувством некоторого превосходства поглядывали на своих восторжествовавших соседей-соотечественников. Они за столетия смуты и раскола сохранили и развили великую ханьскую культуру – Север же был полон недоассимилированных варваров, да и тамошние китайцы явно многого у них нахватались (и сегодняшние северяне значительно отличаются от уроженцев Юга: они выше ростом, у них скошенные лбы и более резкие манеры).

Но император Ян Цзянь (правил в 581–604 гг.) оказался как раз тем человеком, который был нужен для решения задачи восстановления единства. Внешне он, правда, не был красавцем и не всех располагал к себе: коротконогий, коренастый, часто мрачный, иногда подверженный вспышкам гнева. К власти пришел, переступив через изрядное количество трупов. Но в то же время был хорошо образован, сочетал в себе буддийскую веру с конфуцианским духом, а устремленность его могучей воли на скорейший подъем страны особенно внушала надежды на успех. Соответствовала задачам момента и его единственная (что большая редкость для повелителя Поднебесной) супруга: урожденная хунну, она была глубоко проникнута китайской культурой, как и муж, придерживалась буддизма (отметим, что супруги не были равнодушны и к даосизму: Лао-цзы почитался при Ян Цзяне как одно из главных божеств). Хоть порою и выказывала женское упрямство, но была чувствительна и способна к состраданию: при известии о чьей-то казни могла непритворно прослезиться. Однако когда по обвинению в государственном преступлении к смерти был приговорен ее родственник, а император намеревался помиловать ради нее осужденного – заявила, что здесь пощада неуместна. Она была надежной опорой мужу в государственных делах. К слову сказать, это было время, когда женщины в Поднебесной занимали более престижное положение в семье и обществе, чем в иные эпохи. Сказывалось влияние цивилизации кочевников, у которых прекрасный пол пользовался гораздо большей свободой, чем у оседлых народов. В степи ни дочь, ни жену не запрешь на женской половине: захочет – все равно ускачет.

Главной же причиной возрождения Поднебесной был сохранившийся, несмотря ни на что, державный дух ее людей. Им не надо было объяснять, чего ради приходится чинить и прокладывать неизвестно в какие дали уводящие дороги и каналы, восстанавливать не близко расположенные ирригационные системы, отдавать значительную часть урожая и самим идти в армию ради защиты неведомых северных и западных рубежей. Что иначе нельзя, они знали самым высшим знанием – знанием сердца.

Отстраивались старые города, появлялись и новые: как приграничные крепости, как торгово-ремесленные центры на берегах рек, как морские гавани. В среде горожан шли процессы, чем-то схожие со средневековыми европейскими. Они объединялись по роду своей деятельности в туани и ханы – подобия цехов и гильдий, имеющие самоуправление по обычному праву, селились отдельными кварталами, имели свои тесные ряды на рынке. Хотя до уровня западных профессиональных сегрегаций, тем более до муниципального самоуправления в Поднебесной дело никогда не доходило: в этом смысле ее города всегда были большими деревнями, жители которых во всем слушались поставленного свыше начальства.

При Ян Цзяне были уменьшены налоги, отменены монополии на соль и вино, повышена роль деревенской общины. Военные поселенцы были переподчинены от региональных военачальников гражданским губернаторам. По своему положению они приблизились к традиционным крестьянам общинникам, платящим подати в казну – и в то же время являлись своего рода милицией, одной из составных частей тогдашней армии, которая еще и сама себя кормила. Надо отметить, что с некоторых пор престиж военной службы в Поднебесной существенно упал. Сказывались события последних веков: если в ханьские времена считалось, что один китайский воин стоит не менее шести варваров, то теперь общественное мнение склонялось, пожалуй, к совсем иной пропорции (китайские индивидуальные боевые искусства – это особая статья). Загуляла поговорка, которую мы уже слышали: «Из хорошего железа не делают гвоздей, хороший человек не идет в солдаты». Что-то вроде современной: «У отца было три сына – два умных и один футболист».

Надельная система землепользования, достаточно укоренившаяся уже на Севере, была распространена на всю страну. При этом была восстановлена и практика «должностных земель»: за счет доходов с выделенных им наделов кормились многие чиновники (в общей же своей массе госслужащие получали свое жалованье преимущественно зерном, два раза в год).

Частью земель владела высшая наследственная знать (имеющим титул вана полагалось 10 тысяч му земли – свыше 600 га) – но как Ян Цзянь, так и его сын Ян Гуан эту категорию аристократии старались ограничить. По-прежнему много земли (хоть и меньше прежнего) было во владении «сильных домов». Но в то же время много земель знати и чиновников перешло в государственный фонд, из которого происходила раздача наделов.

При устроении аппарата управления Ян Цзянь старался следовать ханьским образцам. Было упорядочено областное деление. Ян Цзянь приближал к себе и привлекал к делам управления ученых. По всей стране восстанавливалась практика экзаменов на получение ученых степеней для кандидатов на государственную службу.

В отношении беспрекословного подчинения распоряжениям центра император был легистски непримирим: неисполнительное местное начальство могло поплатиться головой. Немало высших служащих этнически были представителями кочевых племен – в случае необходимости им проще было быть суровыми до беспощадности.

Большая роль отводилась цензорско-прокурорскому управлению, действовавшему по всей империи. В его штате состояло (или привлекалось по «трудовому соглашению») немало тайных агентов: они были уполномочены искушать должностных лиц взятками или просто подношениями «из лучших чувств», – и не устоявших могла ждать казнь (но – все равно брали). Суровое наказание полагалось и за незаконное изготовление оружия или хранение его.

Большой Каменный мост – редкий памятник зодчества династии Суй

При Ян Цзяне был составлен свод законов, послуживший основой для более глубоко осмысленного и проработанного в позднейшие танские времена кодекса. В преамбуле говорилось, что государь видит свою конечную цель в том, чтобы наступили такие времена, когда уложения о карах преступникам будут издаваться, но применять их не придется: люди по своей доброй воле не будут делать того, что нельзя.

Но, поскольку до этого было еще довольно далеко, лишиться жизни мог и мелкий воришка, и чиновник, умолчавший о каком-то нарушении (или, как говорилось выше, польстившийся на взятку). Однако появились и элементы нового, более гуманного мышления: запрещено было четвертовать людей публично и выставлять на всеобщее обозрение отрубленные головы. Ограничены были прилюдные порки – для многих такая кара была не лучше смерти, ибо означала «потерю лица» (телесное наказание в келейной обстановке позорящим не считалось).

К старости у Ян Цзяня и у императрицы усугубились некоторые не лучшие их душевные свойства. Они стали болезненно подозрительны. Были лишены наследственных прав, а то и жизни пятеро их сыновей.

Вне подозрений был любимчик родителей, второй по старшинству сын Ян Гуан. Он успел неплохо проявить себя, будучи наместником в южных областях, особенно в сглаживании противоречий между уроженцами Севера и Юга. Достигал он этого своим довольно мягким правлением, а также за счет того, что все знали его как большого почитателя южной культуры: Ян Гуан успешно пробовал кисть и в прозе, и в поэзии. Южанкой была его жена, обладательница немалого поэтического дара.

Ян Гуану и достался престол, когда в 604 г. скончался его отец – как было убеждено немало современников, при активном сыновнем содействии (мать ушла из жизни двумя годами раньше).

Став Сыном Неба, Ян Гуан (правил в 604–618 гг.) во многом придерживался отцовской линии – правда, проявилось, что это человек несколько иного, менее серьезного склада. Склонный, в частности, к внешнему эффекту.

Немалой его заслугой было введение «придворного» экзамена на ученое звание цзинь-ши – «продвинувшегося мужа». В отличие от просто «ученого мужа» шэньши, «продвинувшийся» должен был еще и выказать особый дар на экзамене по литературе. Обладание этим званием немало значило при назначении на высшие должности и присвоении высоких чиновных рангов.

К разряду развернувшихся во время правления Ян Гуана гигантских строек в первую очередь следует отнести Великий канал, протянувшийся от лежащего к югу от Янцзы Ханьчжоу до современного Пекина, расположенного намного севернее Хуанхэ. При его строительстве использовались старые каналы, реки и озера, прорывались на огромную длину новые русла, сооружалось множество шлюзов. По этой трассе можно было безопасно перемещать грузы, в первую очередь доставлять рис из производящих его южных районов на Север, а при необходимости можно было быстро перебросить войска.

На великой стройке трудилось не менее миллиона китайцев. Из-за нехватки рабочих рук к трудовой повинности впервые стали привлекаться и женщины. Уклоняющихся от работы могла постигнуть смертная казнь, нерадиво трудившихся тоже ждали суровые наказания.

Когда беспримерная водная магистраль, связавшая Север и Юг, была завершена, по ней отправился в торжественное плавание растянувшийся почти на сотню километров императорский кортеж. С палуб нарядных кораблей можно было любоваться на проложенные вдоль берегов обсаженные деревьями дороги, на которых через ровные промежутки были устроены почтовые станции. Рядом со станциями местные губернаторы возвели павильоны для приема и угощения дорогих гостей: кто сумел угодить склонному к капризам императору, получал титул и щедрую награду, проявивших скупость и отсутствие вкуса могла постигнуть кара – кто-то даже лишился жизни. Повелителю Поднебесной уютно было и в собственных плавучих апартаментах: это был четырехпалубный корабль длиной около 70 метров, с двумя огромными парадными залами. Великий канал затмевал все другие подобные сооружения, но не был единственным: создание широкой сети рукотворных водный путей началось еще при Ян Цзяне.

Ян Гуан перенес столицу в Лоян. Его отстраивало еще больше народа, чем трудилось на канале. Заселен он был с характерным великодержавным апломбом и уже знакомой нам по некоторым прошлым правлениям бесцеремонностью: десяти тысячам знатных семейств было приказано обосноваться по соседству с императорскими дворцами. Впрочем, на новом месте им было не скучно: роскошные чертоги поражали великолепием, парки были разбиты с размахом, не уступающим ханьскому, и не меньше вмещали в себя редкостных животных, растений и всяких затей – жизнь текла в подобающем столице великой империи ключе.

Усовершенствована и удлинена была Великая стена – что с практической точки зрения было вполне оправдано. Здесь тоже пришлось попотеть не меньше чем миллиону подданных. К тому времени вдоль всей северной границы Поднебесной сложилось два мощных союза тюркских племен – западный и восточный каганаты. Особенную опасность представлял восточный, занимавший немалую часть современной Монголии. Ян Цзяню во времена, когда он еще недостаточно утвердился на троне, приходилось даже признавать свое подчиненное положение по отношению к повелителю варваров. Потом об этой слабости постарались забыть, но китайской дипломатии по-прежнему приходилось идти на всякие ухищрения, чтобы избежать агрессии: трех столетий было достаточно, чтобы прочувствовать, чем она может обернуться. Нелишним было изъявление дружеских чувств на самом высоком уровне: во время одного из северных путешествий императора состоялась его встреча с тюркским каганом. При этом произошел необыкновенно щедрый обмен дарами: китайский владыка преподнес своему степному собрату тринадцать тысяч локтей лучшего шелка, а тот ответил табуном в три тысячи прекрасных лошадей.

На восточном направлении Поднебесная вела себя по-другому. Если с Японией отношения носили пока культурно-цивилизаторский характер, в небольшом объеме велась торговля, то с корейскими государствами проблемы решались на поле боя. Правительство Поднебесной желало, чтобы Желтое море стало внутренним китайским, ради чего пыталось завоевать северокорейское Когуре и Пэкче на юго-западе Корейского полуострова. Трижды совершались большие и трудные походы, и трижды китайские армии постигали неудачи.

Эти поражения обернулись немалыми внутренними проблемами. В прилегающих к зоне боевых действий Шаньдуне и Хэнани образовались многолюдные скопища дезертиров и сбежавших перевозчиков грузов, которые, поразбойничав по мелочи, учредили собственное царство, государем которого, следуя по стопам Лю Бана (основателя Хань) стал бывший сельский староста, потом воин Доу Цзяньдэ.

Стоило только начать – восстания занялись по всей Поднебесной. Народное недовольство зрело давно и успело перерасти в озлобленность. Грандиозные созидательные проекты, вызывавшие восхищение последующих поколений, оборачивались для современных им китайцев тяжкими лишениями, удлинением трудовой повинности, которая стала не слаще каторги, ростом налогов.

С императором тоже не все было ладно. Казнив трех лучших советников, он окружил себя откровенными прихлебателями. Один из вельмож набрался храбрости высказать свое мнение о творящемся при дворе и в империи – и был забит насмерть палками прямо в Зале приемов.

Прожив, по примеру родителей, всю жизнь с единственной очаровательной женой-южанкой, Ян Гуан пустился во все тяжкие (впрочем, это, опять же, по свидетельствам позднейших китайских историков, никогда не благоволившим к Сынам Неба, утратившим Мандат. Зато 6 тысяч красоток в гареме – это в порядке вещей. Если тебя не свергли, разумеется).

В 615 г. один маг предсказал повелителю, что ему следует ждать беды от человека по имени Ли – он может прийти ему на смену. Ян Гуан принял угрозу всерьез и расправился со всем родом заслуженного полководца Ли: он сам и тридцать два его родственника были казнены, остальные сосланы в самые дальние края. Уцелел только родственник императора по материнской линии Ли Юань, князь Тан, бывший тогда наместником в Тайюане – он был всецело предан императору и не вызывал ни малейших подозрений.

Если уж верить, так верить надо до конца, а не на 97 % – даже дурацким предсказаниям. Ли Юань, в чьих жилах текла кровь нескольких степных царей, поднял в 617 г. армейский мятеж, и к нему тотчас же пристало несколько тюркских вождей со своими всадниками. Вскоре была захвачена Чан΄ань. Император бежал на хорошо знакомый ему Юг, надеясь найти поддержку – но был убит стражниками в одном из своих тамошних дворцов, в павильоне для купаний.

А Ли Юань, князь Тан, стал основателем великой династии, которая под именем Тан и вошла в историю.

Тан: начало

Ли Юань (566–635) был уже немолод – 53 года, но расслабляться и устраивать коронационные торжества было нельзя. В Поднебесной не угасали восстания, а тут еще и Небо в очередной раз не осталось в стороне от людских смут – разлилось несколько рек. Как будто и без того было мало разрушений, запустевших земель и голодных ртов.

Новый государь на скорую руку перенес столицу в Дасин, что близ Чан΄ани – присвоив городу имя древней столицы, и тут же принялся наводить порядок – усмирять мятежи. А они не затихали еще десяток лет. Сдавшихся он прощал, раскаявшиеся предводители мятежников могли даже занять подобающее место при его дворе и в армии. Если сопротивлялись – вождей ждала казнь, но большинство их людей все-таки щадили. Доу Цзяньдэ, свыкшийся с царской ролью, не сдался – и был обезглавлен. Установился долгожданный покой.

Всадник (вырезка из бумаги)

Если не на свое счастье (об этом позже), то на счастье Поднебесной Ли Юань был человеком энергичным, но справедливым. Это был настоящий боевой аристократ: отличный наездник, без промаха стрелявший из лука, любитель пиров и дружеских застолий – и в то же время умевший отдать дань прекрасному: знал толк в музыке и любил послушать хорошее исполнение. Он и жену себе добыл «с бою» – и в то же время красиво. Однажды устроили состязания в стрельбе из лука, на мишени был изображен павлин. Один вошедший в азарт вельможа поставил на кон первую жемчужину своего гарема. Ли Юань тут же всадил две стрелы в оба глаза птицы – и проигранной красавице суждено было стать со временем императрицей.

Император восстановил централизованную бюрократическую систему и прежний порядок землепользования. Как строились аграрные отношения по всей стране, вплоть до самых окраин, говорят архивы земельного ведомства, обнаруженные в результате археологических раскопок 1907–1914 гг. Из них явствует, что под строгий учет и контроль ставился всякий народившийся житель Поднебесной и до самой смерти проходил по следующим возрастным категориям: от 1 до 4 лет (по заведенному обыкновению, младенцу уже в момент появления на свет присваивался годовалый стаж, а на Новый год все китайцы разом старели на год), от 4 до 16, от 16 до 21 (с 21 года человек считался полностью трудоспособным), от 21 до 60 и, под занавес, от 60 и старше. На каждого взрослого мужчину отмерялся надел – сад-огород и пахотное поле в 80 му, которое могло попасть под передел. Половинный надел могли получить также купцы и ремесленники. Женщины, кроме вдов, права на надел лишались. Норма трудовой повинности сократилась до 20 дней. Там, где не занимались шелкоткачеством, незерновой оброк взимался или серебром, или баранами. Свободно продавать или закладывать крестьяне могли только приусадебные садово-огородно-тутовые (шелкопрядные) участки, пашенные же земли – только в исключительных случаях (но раз уж обозначились «исключительные случаи» – жди в перспективе и обездоленную голытьбу, и высокие суждения о себе непомерно усилившейся местной элиты. Однако, до этого пока было далеко).

Сохранялась круговая порука крестьянских дворов. Это делалось не только для обеспечения полноты сбора налогов и обеспечения порядка, но и для поддержания авторитета деревенских старшин: общинное самоуправление все в большей мене становилось звеном аппарата государственного управления, в первую очередь фискальным (занятым сбором налогов). Но и государство с уважением относилось к обычаям сельского люда: широкий круг своих проблем крестьянский мир мог решать самостоятельно, в соответствии со своими традициями.

Ли Юань большее внимание, чем предшественники, уделял торговцам и ремесленникам. Он принял меры для упорядочения их деятельности и учредил строгий надзор: на каждом рынке назначался управляющий, который регистрировал и проверял все лавки, контролировал гири и «аршины», следил за качеством товара.

В успехе деятельности императора, на войне и в мире, немалая доля заслуг принадлежала его сыну Ли Шиминю. Но наследником был объявлен не он, а его старший брат, на сторону которого встал и третий из братьев.

При дворе как при дворе – Ли Шиминь решил действовать. Он оговорил братьев перед отцом: будто они, позабыв про стыд и честь, пользуются услугами родительского гарема.

Одна из наложниц передала это молодым людям, те направились к императору, чтобы оправдаться. Но и соперника кто-то уже известил, куда и зачем они идут. Ли Шиминь не мешкал. С верными ему людьми устроил засаду у самых ворот дворца и собственноручно сразил стрелой наследника престола. Другого его брата прикончили сообщники.

Дальнейшие события показали, что Ли Шиминь давно уже готовил серьезную акцию, а произошедшее лишь ускорило ход событий. Один из влиятельных полководцев, в доспехах и с копьем (немыслимое нарушение), прошел в покои императора и сообщил ему о гибели сыновей. У старика, как видно, не было сил, а возможно и желания противостоять заговору. Через три дня он провозгласил сына-братоубийцу наследником и главой правительства, а еще через несколько недель отрекся в его пользу от престола. После чего уединился на остававшиеся ему девять лет в сельскую глушь.

Так в 626 г. Поднебесная получила второго императора из династии Тан – почитавшегося во все последующие века как государь, наиболее полно воплотивший в своем правлении конфуцианский идеал, образец для всех, кто после него вступит на престол.

Если ему не ставили в вину кровь братьев средневековые китайцы – нам-то чего судить тех людей и те века? Сами хороши. Не умолчим только еще и о том, что, захватив власть, Ли Шиминь приказал убить и десятерых своих племянников – во избежание проблем.

Ему было тогда 27 лет, а впереди предстояло 23 года правления (годы жизни 599–649, правил в 626–649 гг.). «Властный и умный правитель, обладавший завидным политическим чутьем и тактом» (З. Г. Лапина). Могучей комплекции, статный, с детских лет отлично натренированный, закаленный во многих походах. Император внушал трепет своим придворным – они всегда помнили, каков он в гневе. Но государь умел владеть собой и не поддаваться мгновенным вспышкам. Большинство вельмож и чиновников всех рангов находило его обхождение с ними уважительным (более того – со многими он старался установить доверительные личные отношения), а принимаемые им решения – взвешенными, свидетельствовавшими о редкостном умении находить золотую середину. Для полноты характеристики нельзя не вспомнить, что Ли Шиминь был также большим знатоком истории и поэзии, сам владел искусством каллиграфии, как мало кто.

В своем правлении Ли Шиминь старался руководствоваться принципом цзин цзи – «гармонизации мира ради блага народа», что предполагало, в свою очередь, необходимость поддержания общественного порядка и благоденствия ради сохранения космической гармонии. Учение о цзин цзи разработал великий конфуцианец Ван Тун (584–617). Он прожил недолгую жизнь, но многие его ученики занимали видное положение при дворе Ли Шиминя. Сам император сделал конкретный вывод из его учения: «Угнетение народа с целью заставить его служить правителю – подобно отрезанию собственной плоти с целью насытить желудок».

Танцовщица (терракотовая статуэтка из погребения, VII в.)

Следуя завету Конфуция (уже знакомому нам – тому, что на западный лад звучит как «глас народа – глас божий»), император всячески приветствовал критику, призывал людей не бояться высказывать любое мнение. Помыслы правителя и помыслы любого из его подданных должны взаимодополняться, «как большой колокол и маленькая свирель» – только так может быть достигнута гармония. Самый талантливый из советников императора Вэй Чжэн получил прозвище «человек-зеркало» – за то, что, не колеблясь ни мгновения, высказывал повелителю свое мнение, как бы нелицеприятно оно не было.

Работал император не щадя себя (оттого и прожил, при его-то бычьем здоровье, всего пятьдесят лет). Его министры спали посменно, чтобы повелителю в любой час ночи было с кем обсудить озадачивший его вопрос. Текущие доклады чиновников он развешивал по стенам своей спальни – чтобы погрузиться в них, внезапно проснувшись.

Ли Шиминь бдительно следил за состоянием управления на местах, особенно нетерпим был к коррупции. Наряду с постоянными точечными проверками, дважды проводились всекитайские «страшные суды» – тотальные ревизии, по итогам которых тысячи чиновников подверглись наказаниям, а семь человек было казнено (вообще-то не так много – при том образе бездушной и беспощадной деспотии, который сложился в западном представлении о Китае). В императорских покоях на ширмах писались имена провинциальных чиновников, по поводу которых следовало обдумать – повышать ли в должности (или наоборот – не понизить ли).

Император старался избегать лишних трат, не перенапрягать свой народ. Природа тоже была милостива – собирались большие урожаи, полны были казенные закрома. Люди в массе своей были довольны жизнью.

Но воевать приходилось. Поднебесная вновь утверждала свое влияние вдоль Великого шелкового пути. Был успешно завершен грандиозный поход против западного тюркского каганата, призваны были к порядку небольшие враждебно настроенные государства, образовавшиеся в оазисах.

На несколько лет растянулась война с уйгурами – тоже успешная, в них обрели даже союзников в борьбе с каганатом. Теперь относительно спокойно могли пускаться в путь караваны, паломники, посольства. На рынки Поднебесной поступали товары не только из Персии и Индии, но и из Византии. На землях разгромленного западного каганата (сегодня это Синьцзян-Уйгурский автономный район) поднимали целину китайские крестьяне.

В 645 г. китайская армия вновь совершила большой поход в северную Корею, осадила Пхеньян – но горожане оказали ожесточенное сопротивление, и пришлось в очередной раз отступить.

С другим дальневосточным соседом – Японией – пока не воевали (японское посольство впервые прибыло в Поднебесную в 607 г.). В столичных высших школах увлеченно и с большим старанием обучалось немало японских студентов (некоторые жили в Чан’ани десятилетиями). Они унесли к себе на родину не только иероглифы, но и философские знания, основы законодательства и многое другое из китайской культуры – ту основу, на которой японский народ сотворил свою культуру, великую и неповторимую.

В 647 г. был заключен мир с Тибетом, скрепленный династическим браком тамошнего повелителя с китайской принцессой. В Лхасе обосновались китайские военные, чиновники и купцы.

В ту же пору состоялось первое знакомство с христианством – из Средней Азии до Поднебесной добрались монахи-несториане. Их рассказы о своей вере вызвали при императорском дворе большой интерес, и миссионеры получили свободу проповеди. Вскоре в Чан’ани появились две христианские церкви. Возможно, тогда же в Поднебесную проникли и первые сведения об исламе: неистовые последователи пророка Мухаммеда уже начали свои завоевательные походы, и сасанидскому Ирану приходилось обращаться к Китаю за помощью (правда, безрезультатно).

Сам Ли Шиминь придерживался даосизма, даже сделал открытие, что является потомком Лао-цзы. Но проявлял интерес и к буддизму, внимательно слушал рассказы Сюань Цзаня, совершившего паломничество в Индию, исходившего Среднюю Азию и проведшего в странствиях 16 лет (обо всем увиденном он поведал в своей замечательной книге «Записки о западных странах периода великой династии Тан»).

Тогда буддизм уже принял в Китае форму чань-буддизма, сблизился не только с даосизмом, но и с конфуцианством: чаньские наставники учили, что истинная природа человека может спонтанно раскрыться и в его повседневной жизни, а потому не следует ради уединенной медитации избегать совместного существования со своими ближними. Однако в конце жизни император, резюмируя свое отношение к буддизму, отозвался о нем нелестно, назвав «несерьезной религией». Наверное, такое мнение действительно могло сложиться у человека, проникшегося даосским учением в его философском, мировоззренчески глубоком варианте – но не знакомом в достаточной степени с тонкостями буддийского учения.

«Ширпотребные» компоненты даосизма, всякие поиски эликсира бессмертия и чародейство претили Ли Шиминю. Но в 649 г., когда его охватил тяжелый недуг, проявлениями которого были сильные головокружения, резкий упадок сил, нарушение зрения (возможно, вследствие постоянного перенапряжения) – император призвал на помощь какого-то индийского мага. Не помогали ни обращение к потусторонним силам, ни традиционные средства. В том же году образцовый конфуцианский правитель Поднебесной скончался. До наших дней дошли ритуальные таблички с иероглифами (не им ли начертанными?), которые он использовал при совершении жертвоприношений на алтаре Земли.

Китайское общество эпохи Тан

По конфуцианским канонам, общество, в соответствии со своей Небом определенной природой, должно делиться на «верхи» и «низы». Танские правители ни в коем случае этого не оспаривали, да это было и в принципе невозможно. Различные слои общества искони отличались друг от друга: придерживались определенных, привычных для них норм общения (этикета), носили свою одежду, по-своему строили и украшали дома (хотя принципиальных отличий, по большому счету, не было: в своей основе план императорского дворцового комплекса был подобен плану простой крестьянской усадьбы).

Локапала – один из четырех стражей сторон света (скульптура из погребения, VIII в.)

Наследственная аристократия всегда входила в привилегированную часть общества. Она делилась по титулам и рангам (иногда стоящим над рангами госслужащих), в соответствии с ними получала земельные наделы. Правда, в Китае, как правило, не существовало майората – обязательного наследования недвижимого имущества единственным правопреемником, поэтому владения дробились, влияние наследственной знати снижалось. Кроме того, в лучшие времена Поднебесной действовало правило, согласно которому почетный ранг передавался последующему поколению с понижением на одну ступень, и в обозримом будущем он, если не подкреплялся заслугами потомков, мог сойти на нет. Высшие аристократические титулы (в западной литературе их названия обычно переводятся европейскими аналогами – «герцог», «маркграф», «граф», «барон») могли присваиваться наиболее заслуженным сановникам, полководцам и прочим выдающимся подданным вне зависимости от их происхождения. С другой стороны, за большие провинности титулованные господа могли быть переведены в разряд простонародья.

В танские времена, когда четко проявилась давно уже обозначившаяся в Поднебесной линия на примат личных заслуг при выдвижении на государственную службу, определенная роль «породы» никогда не оспаривалась. Хотя бы как признак врожденной доброкачественности и хорошего аристократического воспитания, не говоря уж о принадлежности к старинному влиятельному клану. Но «благородство» все больше ценилось выслуженное.

При Ли Шимине в основном сложилась та система подбора кадров, которую можно назвать классической и которая просуществовала века. Благодаря которой из низов в идеале можно было подняться очень высоко и даже встать по правую руку от императора в качестве «канцлера правой руки» (кстати, можно вспомнить, что основатели двух императорских династий по происхождению были крестьянами). В основе ее лежала система государственных экзаменов. Успешно сдавшие их получали степень «ученого мужа» шэньши и пользовались преимуществами при назначении на должность. Об этом мы уже говорили, и представятся еще случаи поговорить о замечательной китайской экзаменационной системе подробнее. Пока же остановимся на том, что представляла из себя государственная система Поднебесной в эпоху правления династии Тан.

На самом верху император, Сын Неба: он тоже прошел «экзамен», получив Мандат на правление. Главное его предназначение – осуществлять духовный контакт с Небом, Землей и своими царственными предками, а также всегда иметь в мыслях вселенскую гармонию и благо подданных Поднебесной (впрочем, можно добавить и варваров: они все-таки тоже частица вселенной, а также ближняя и дальняя периферия Поднебесной).

От стоп Сына Неба нисходила лестница «любимых сыновей» – чиновников. Семейная терминология неотъемлема от характеристики любой китайской социальной структуры. Поэтому можно было считать, что под лестницей любимых старших сыновей находятся неразумные младшие сыновья – простонародье. Вся в целом общественная структура представлялась продолжением личности монарха: его мышлением, органами чувств, мышцами. По ней от Неба и его Сына распространялась вниз высшая энергетика, доходя до самого последнего подданного. И это не идеологическая аллегория: китайцы при их символическом складе ума действительно воспринимали устройство Поднебесной таким вот образом (только не все, разумеется, такой высокой способностью были наделены в равной мере, а кто-то и вообще ее не удостоился).

Самые любимые сыновья служили при дворе или губернаторами. Близ императора находились два высших его советника – цзайсяны (канцлеры), избиравшиеся из членов императорского дома или высших сановников. Высшими учреждениями были кабинет министров, совет двора и государственная канцелярия.

Кабинет министров, главный орган исполнительной власти, осуществлял управление через шесть ведомств:

– ритуала, в чью сферу ответственности входило исполнение обрядов и церемоний, нравственность подданных, их образование, различные религиозные культы и организации, прием иностранных посольств и отправка китайских. Оно же следило за деятельностью пяти других ведомств;

– финансовое – вело учет налогоплательщиков и наделов, следило за правильностью налогообложения и ходом сбора налогов, ведало государственными монополиями;

– военное – отвечало за войска, их штат, обеспечение и подготовку, охрану границ, а также за приграничные военные поселения;

– наказаний – курировало суды, тюрьмы, правильность судопроизводства;

– общественных работ – определяло фронт необходимых работ и обеспечивало их выполнение;

– ведомство чинов, осуществлявшее контроль за продвижением чиновников по службе, их набор и убытие, назначение и перемещение (в провинции на одном месте больше трех лет сидеть не полагалось – чиновника перебрасывали куда-то еще, порою за тридевять земель).

Обособленно стояли палата инспекторов и цензорат – «глаза и уши» китайского императора (непременный атрибут и всякой другой рассчитывающей на долголетие власти).

При дворе имелись различные специфические службы: обслуживания персоны императора, его дворцов, казны и прочие.

Областные органы управления жестко подчинялись столице. Как мы уже говорили, на уездном уровне штатным назначенцем был только один чиновник, а роль его компетентных помощников охотно брали на себя главы «сильных домов», причем зачастую не требуя за это никакой платы. Что это значило – думаю, людям с житейским опытом объяснять не надо. Писцы и различные помощники были наемными служащими, а роль курьеров, носильщиков и прочей обслуги, как правило, выполняли по трудовой повинности местные крестьяне.

Под руководством уездного начальника находились органы деревенского (вплоть до пятидворок) и городского самоуправления. Сельские старосты вели списки жителей общины, следили за ходом земледельческих работ, за шелководством и шелкопрядением, отвечали за полную и своевременную уплату налогов, отправляли людей на выполнение повинностей, следили за порядком в деревне, организовывали религиозные церемонии и празднества. В экстренных случаях поднимали односельчан на борьбу со стихийными бедствиями или на поимку беглых преступников.

Снизу вверх непрерывно шли всеохватывающие информационные потоки. В совокупности – перед нами продуманный, развитой, выверенный механизм (если не сказать организм), обладающий таким идеологическим обеспечением, какое недоступно ни одной современной политической системе, будь она хоть трижды тоталитарная.

Представляет несомненный интерес юридическая система, в достаточно законченном виде сложившаяся к 737 г., когда был издан законодательный кодекс, – но последовательное оформление которое происходило во все предшествующие годы Тан.

За мировоззренческую основу кодекса были приняты представления о мировой гармонии, о космической роли человека, о силах инь и ян, о первоэлементах – и, разумеется, конфуцианство во всем его объеме. Наказание преступника являлось безусловно необходимым по соображениям мирового масштаба: если оно не свершится, содрогнется земля, выйдут реки из берегов, будут мор и глад – Небо не простит нарушения мировой гармонии.

Сообразно с незыблемыми конфуцианскими канонами, социальный порядок рассматривался исходя из принципа главенства семейного начала. Тягчайшими преступлениями были названы «десять мерзостей», и всем мерзостям мерзостью было отцеубийство. Не только оно, но и избиение родителей, дедов и бабок – не говоря уж о покушении на их убийство, а также осквернение часовен предков и гробниц наказывались смертью. Не заслуживали пощады и преступления против Сына Неба: мятеж, измена, поджог или осквернение императорских гробниц и дворцов. За страшнейшие преступления казни подлежал не только виновный: удушение ждало его отца и сыновей, а несколько поколений других ближайших родственников обращалось в рабство. Имущество их конфисковывалось. По мерзостной категории проходило и колдовство.

Преступлением была недостаточная скорбь по усопшим родителям – за это полагалось наказание вплоть до вечной ссылки. Жену, осмелившуюся ударить мужа, ждал год принудительных работ, наложницу – полтора.

Серьезным преступлением было всякое нарушение придворного этикета. Закон был строг к должностным проступкам, например, промедлению в исполнении вышестоящего указания и даже в регистрации его. Тяжесть наказания могла быть смягчена при наличии у виновного высокого ранга. Согласие виновного на понижение ранга могло быть платой за отмену телесного наказания – но этого практически никогда не происходило. Подобное разжалование означало «потерю лица», и проштрафившиеся чиновники обычно сами упрашивали, чтобы им всыпали палками по пяткам или по чему другому, что ни есть у китайца – лишь бы сохранилось их служебное положение. Но по отношению к высшим должностным лицам, занимающим самые ответственные посты, закон бывал неумолимо принципиален: они могли быть полностью лишены лица переводом в разряд простолюдинов.

Тяжесть наказания могла зависеть от соотношения статусов обидчика и обиженного – даже родство со знатной особой облегчало участь виновного. Хозяина, забившего насмерть провинившегося раба, ждало сто ударов тяжелой палкой (вообще-то посмотреть бы на него после такой порции), а раб или слуга, неумышленно причинившие смерть своему господину, осуждались на казнь.

Тан: женский диктат

Наследником Ли Шиминя, воссевшим на трон, согласно традиции, перед гробом отца, стал девятый его сын Гао-цзун. Человеком он был небесталанным и не без благих намерений, но, как это часто бывает с потомством волевых, могучих людей, с признаками некоторой подавленности. Неуверенным в себе, да к тому же слабоватого здоровья (возможно, страдал гипертонией).

Однако в его правление произошло немало примечательных событий. Наконец-то была одержана победа над северокорейским царством Пэкче. В Поднебесную было пригнано 200 тысяч пленников. В ходе этой войны в 663 г. на помощь корейцам прибыл огромный японский флот, но он потерпел такое поражение, что, пожалуй, пострашнее Цусимы, устроенной нам столетия спустя примерно в тех же водах. Китайцы потопили около 400 судов.

В итоге на Корейском полуострове возобладало государство Силла, признавшее себя вассалом Поднебесной, а Пэкче и Когуре стали китайскими военными губернаторствами.

На северо-западе был вновь разгромлен оправившийся было от поражения тюркский каганат. В 679 г. на севере Вьетнама было учреждено наместничество Аньнань, что значит «умиротворенный Юг».

Император внес большой вклад в культуру: по его инициативе на казенный счет стала издаваться целая серия антологий китайской литературы. Экзаменационная система была усовершенствована, и поставляла теперь еще больше подготовленных кандидатов на государственную службу. В программу экзаменов к конфуцианскому тринадцатикнижию были добавлены классические даосские произведения. В те же годы буддийские монахи перевели на китайский язык много своих священных текстов.

Но в народной памяти все эти благие деяния померкли перед убийственно-яркой личностью горячо любимой супруги Гао-цзуна – императрицы У-хоу.

Впервые она появилась в гареме с самого что ни на есть черного хода – в качестве служанки одной из наложниц покойного императора Ли Шиминя. Но судьба благоволила к простушке: молодой Гао-цзун, наследник престола, бросил на нее случайный взгляд и воспылал любовью – девушка была необыкновенно красива (во всяком случае, ему так показалось). Когда в 649 г. он стал императором, У-хоу была уже рядом с ним.

В новом качестве она развернулась во всю ширь своей многогранной натуры. Уже через месяц ей удалось расправиться с бывшей женой Гао-цзуна и его любимой наложницей. Смерть несчастных женщин была ужасна, ее даже казнью нельзя назвать. Их превратили в «свиней»: по локти и по колено отчленили руки и ноги, выкололи глаза, вырвали языки, прорвали барабанные перепонки – и оставшиеся обрубки бросили умирать в пустые винные бочки (по другому источнику – на пол отхожего места).

Когда же саму императрицу, увлекавшуюся магией, обвинили в одной из «десяти мерзостей» – злонамеренном колдовстве, – головы лишилась не она, а ее недоброжелатели. Из дворца были удалены все советники Ли Шиминя, люди выдающихся способностей. Государь совершенно подчинился ее воле.

У-хоу вздумалось сделать Лоян второй столицей – и на ремонт старых и возведение новых дворцов были затрачены огромные средства. По желанию императрицы двор постоянно с великой помпой переселялся то из Чан΄ани в Лоян, то в обратном направлении. Тщеславие ее не знало границ. Она настояла на совершении императором обряда, который в последний раз перед этим был исполнен шестьсот лет назад, при Хань – все последующие повелители опасались, что Небо может покарать их и их народ за нескромность. Обряд назывался «жертвоприношение фэн и шань», и содержанием его было поклонение императора Небу и Земле на священной горе Тайшань. Во время него повелитель Поднебесной горделиво ставил высших божеств в известность, что ему удалось исполнить все задуманное. Может быть, не такая уж случайность, что этот выплеск безмерной гордыни произошел в 666 году. Но и этим У-хоу не ограничилась: через несколько лет они с мужем стали именоваться Небесным Императором и Небесной Императрицей.

Эта женщина не лишена была и духовных устремлений: когда-то созванная мужем для написания истории династии группа ученых привлекла ее внимание, и из-под их кистей выходили теперь познавательные сочинения на самые разнообразные темы. Одной из них была «Биографии великих женщин».

Ученые господа настолько пришлись императрице по душе, что стали выполнять при ней роль тайного кабинета: верховодили над Советом двора и министерствами.

Наследником престола она твердо решила сделать своего четырнадцатилетнего сына царевича Иня. Когда умер законный наследник, она добилась ссылки двух наиболее перспективных сыновей императора, а когда государь завещал престол все же не Иню, а другому своему сыну, подававшему большие надежды, – довела юношу до самоубийства. Причем Инь не был старшим ее сыном – он был третьим, и главным его достоинством было то, что он, судя по всему, не мог стать опасен для матери. В 683 г. постоянно болевший император скончался, и царевич Инь сменил его, приняв имя Чжун-цзуна.

Однако вскоре вдовствующая императрица, к своему неудовольствию, заметила у сына поползновения править самостоятельно – и тогда она низложила его и отправила в отставку, а на освободившееся место посадила его брата Жуй-цзуна.

Через некоторое время в низовьях Янцзы вспыхнуло восстание. Оно было быстро подавлено, но по каким-то причинам произвело на императрицу пугающее впечатление. В ее душе произошел сдвиг – по-видимому, подобный тому, что постиг впоследствии нашего государя Иоанна Грозного. Она обрушила репрессии на людей знатных и влиятельных, но при этом всячески старалась заручиться поддержкой низов – что само по себе, возможно, было и неплохо.

Еще больше были уравнены возможности кандидатов на чиновные должности. В качестве так называемых «актов милосердия» были снижены налоги и повинности (это при неблагоприятном в целом состоянии экономики, вызванном в немалой степени непомерными тратами императрицы). Торговцев и ремесленников, напротив, поприжали – это, с одной стороны, несколько компенсировало казне милосердие, с другой – не могло не понравиться всем, кто традиционно не любил «частников».

Восторг толпы вызывали устраиваемые У-хоу пышные церемонии, которые якобы воспроизводили забытые празднества времен Чжоу. Государыня додумалась до того, что объявила себя потомком Чжоу-гуна – одного из творцов легендарной уже блестящей эпохи Чжоу.

А тем временем неутомимо действовала сеть шпионов – она возглавлялась дворцовым цензоратом. Повсюду были установлены бронзовые урны для доносов. Тех, кто вызвал подозрение соглядатаев, был оговорен или на кого указала императрица – тащили в специально устроенный застенок и подвергали изощренным пыткам. Под ними они могли наговорить на кого угодно и что угодно – и на казнь шли сотни людей. Лишившимся головы еще «везло» – человека могли и сварить заживо. По принципу круговой поруки, родственников ссылали или продавали в рабство, их имущество конфисковывалось. Но от обычного судопроизводства У-хоу требовала строгого соблюдения законов и справедливости – это, особенно в сочетании с расправами над людьми знатными, тоже было по сердцу простым людям.

А на сердце императрицы атмосфера страха и расправ действовала возбуждающе: немолодая уже женщина не знала удержу в любовных утехах, а особенно полюбившегося ей парикмахера сделала настоятелем буддийского монастыря.

Потом в реке обнаружили камень, надпись на котором гласила, что «мудрая мать» возглавит страну, и это принесет людям счастье. По поводу находки опять были жертвоприношения и пышные торжества, река была объявлена священной и в ней запретили ловить рыбу. Но императрице показалось, что этого мало. Всей высшей знати Поднебесной повелено было съехаться в столицу для участия в благодарственном молебне. Встревоженная «номенклатура», ряды которой уже заметно поредели, решила, что готовится массовая расправа. Особые основания для страха были у рода Ли, кровно связанного с прежними танскими императорами. Начались мятежи, но их безжалостно подавили, а род Ли был почти поголовно истреблен.

Тем временем бывший парикмахер обнаружил в своей святой обители древние индийские тексты, в которых говорилось, что таинственная «великая богиня» по системе реинкарнации (переселения душ) как раз где-то около этого времени должна принять облик земной женщины, и, как и в случае с «мудрой матерью», не требовалось большого ума, чтобы догадаться, что это уже произошло, и чье тело удостоилось божественной чести. К тому же видели кружащего над дворцом феникса, а под его сводами свили гнездо невиданные птички изумительной расцветки.

Короче, вскоре бутафорский император Жуй-цзун отрекся от престола, – в утешение ему был присвоен титул «будущего императора», – а У-хоу стала первой и единственной женщиной-императором в истории Поднебесной. После чего приказала казнить двух любимых наложниц «будущего императора». Происходила вся эта фантасмагория в 688 г.

Добившись немыслимого, У-хоу решила попридержать маховик террора. При этом провела мероприятие, тоже хорошо нам знакомое по судьбе товарища Ежова и его боевых соратников-энкавэдэшников – были ликвидированы и начальник шпионского ведомства, и восемьсот пятьдесят его агентов (причем все было обделано чин-чинарем – через суд).

После этого госпожа император стала проводить довольно разумную политику. Следила за эффективностью отбора чиновников: новые кадры были остро необходимы, ибо с верхних ступеней служебной лестницы многие отправились в лучшем случае в ссылку. И действительно, бюрократический аппарат пополнился людьми знающими и деловыми.

Неспокойно было на границах. Китайская армия отражала набеги хорошо ей знакомых тибетцев и снова воспрявших духом тюрков. А из Маньчжурии грозила новая сила, и были все основания полагать, что весьма серьезная. Там образовался союз монгольских племен киданей, и когда он атаковал Поднебесную – варварам удалось дойти до нынешнего Пекина, прежде чем их отразили.

Однако долго пробыть на высоте положения У-хоу не смогла. И годы были уже за семьдесят, и никак не отпускающая похоть отнимала слишком много сил. Внешне она держалась вполне моложаво – китайская косметика и медицина способны творить чудеса. Даже затеяла сложную любовную драму с выбываниями. Сначала пригласила во дворец и приказала умертвить парикмахера-монаха, произведя вместо него в официальные фавориты своего личного врача. Потом исчез и этот, а государыниного ложа удостоились сразу двое: юные красавцы братья Чжан. «Накрашенные и напудренные, в богато расшитых халатах», – гласит хроника. Старуха совсем потеряла голову с этими молодцами.

Стоит ли удивляться, что когда во дворце пошли такие дела, весь госаппарат стал впадать в безответственность и коррупцию. Министры пытались образумить государыню-императора, но она просто гнала их вон.

Наконец, не забывшие о конфуцианской чести вельможи решились на поступок. Они сплотились вокруг сына императрицы Чжун-цзуна (когда-то «царевича Иня») – давным-давно ею низложенного, но которому разрешено было вернуться из ссылки. В один прекрасный день (или ночь) заговорщики во главе отряда в полтысячи гвардейцев овладели дворцом, проследовали в покои Дочери Неба и прикончили там братьев Чжан. Тут появилась У-хоу, вся растрепанная и в бешенстве. Она разразилась страшными проклятиями и угрозами, однако вскоре поняла, что благоразумнее не волноваться.

Ей дали спокойно умереть (что произошло уже через несколько месяцев, в том же 705 г.), и даже присвоили посмертное имя «Подражательница Небу». Возможно, за то, что перед кончиной она соблюла приличия: отказалась от императорского титула и всем все простила.

Но порядок в Поднебесной не наступил. Не закончилось даже женское правление: место почившей У-хоу заняли супруга и дочь восстановленного в правах императора Чжун-цзуна – госпожа Вэй и царевна Ан-ло. При этом мать погрязла в любовных интригах, а дочка думала только о наживе. Во дворце они опирались на тех, кто привык ловить рыбку в мутной воде, да еще и развели многотысячный штат евнухов, беззастенчиво лезущих к управлению страной.

Через пять лет, в 710 г. Чжун-цзун скончался – не исключено, что его отравила императрица. У нее уже наготове было поддельное завещание, по которому престол переходил к ее пятнадцатилетнему сыну.

Но тут на дворцовой сцене появился новый персонаж: Ли Лунцзы, сын другого свергнутого императора – Жуй-цзуна. По сценарию недавних событий, он ворвался во дворец со своими сторонниками и примкнувшими к ним стражниками. Схваченных сподвижников двух дам тут же обезглавили, не пощадили и их самих: вдовствующую императрицу – когда пыталась спастись бегством, а ничего не ведавшую о происходящем принцессу – за туалетным столиком, когда она накладывала макияж.

Успевшего взойти на престол подростка в прямом смысле слова сбросила с него сестра Ли Лунцзы – принцесса Тай-пин. Императором был провозглашен (вернее, восстановлен в правах) доживший до этого момента Жуй-цзун.

Только и на этом гниение головы Поднебесной не закончилось. А пора бы уже, народ царящими беспорядками был доведен до опасной точки кипения.

Жуй-цзун правителем оказался никаким, вместо него власть в свои сильные руки пыталась взять дочь – принцесса Тай-пин. Но тут (в 712 г.) на небесах объявилась комета, и престарелый император, воспользовавшись знамением, передал свои регалии Ли Лунцзы.

Тот взошел на престол под именем Сюань-цзуна. Неугомонная сестра, после череды ссор, хотела угостить его ядом, но ей это не удалось. Тогда она стала подговаривать к мятежу военных – сорвалось и это. Брат, казнив ее сообщников, с ней самой поступил великодушно – разрешил совершить самоубийство.

Так очередной трагедией закончилось «бабье царство» и начались славные времена императора Сюань-цзуна (685–762 гг., правил в 713–755 гг.).

Тан: жить стало лучше, жизнь стала культурнее

Вы помните, как вдовствующая императрица У-хоу, лишив власти своего сына Жуй-цзуна, заодно приказала убить двух его любимых наложниц – наверное, чтобы не очень радовался жизни в отставке? Сюань-цзун был сыном одной из них.

Человек, о каких говорят, что ничто человеческое им не чуждо. С ближними своими сердечен. С приближенными бывал когда мягок, когда тверд – и то, и другое обычно к месту. Хотя иногда мог взорваться – это, наверное, в бабушку. Любил изящное: играл на музыкальных инструментах, сочинял стихи, был замечательным каллиграфом. Хороший спортсмен – с увлечением играл в конное поло (в тогдашнем его варианте). Вошел в историю как заядлый любитель петушиных боев и игры в кости. Приверженец даосизма, смог постичь его философские глубины.

Сюань-цзун страшно не любил чародейство, и один уличенный в нем министр умер под палками. Государыня, прибегшая к магии, чтобы исцелиться от бесплодия, была изгнана из дворца, а ее супруг с тех пор ограничивался обществом наложниц. От них у него было пятьдесят девять детей. Ни один из сыновей не смог превзойти в этом отца, хоть парни и были под стать ему. У одного было тридцать шесть, у другого пятьдесят пять, и только у одного пятьдесят восемь (и на всю эту ребятню полагались подобающие царским отпрыскам поместья).

Советников император подобрал себе не из коррумпированной камарильи прежнего двора, а из тех, кто не очень рвался к чинам – желали сначала понять, что же от них потребуется, как государь собирается управлять Поднебесной. То есть из настоящих ученых мужей-конфуцианцев. Вскоре им представился случай обозначить свою принципиальную позицию в одном спорном деле. Двое молодых людей обвинялись в убийстве цензора, несправедливое, по их мнению, обвинение которого против их отца послужило причиной его казни. Одни советники считали, что их, как примерных сыновей, следует оправдать, другие – что казнить, как несомненных нарушителей закона. Сюань-цзун высказался за высшую меру.

На наведение порядка в управлении ушло несколько лет. Особенно много внимания уделялось провинциям: туда перевели многих сведущих столичных чиновников, заработала, как положено, инспекция. За период тотальной расхлябанности развелось множество бродяг, слонявшихся без дела то ли по природной наклонности, то ли от безысходности. От них были проблемы, но не было дохода в казну. Изданный императором указ на шесть лет освобождал от налогов тех, кто пожелает осесть на предоставляемой ему земле. Число податных в короткий срок увеличилось на 800 тысяч человек.

После наступившего на границах относительного замирения были сокращены гарнизоны – от этого тоже прибавилось земледельцев. Был взят курс на профессионализацию армии – численность местной милиции, от которой все равно было мало толка, была сведена к минимуму. Но приветствовалось, чтобы солдаты, служащие в приграничных районах, обзаводились семьями и хозяйством. В окраинных областях войска подчинялись военным губернаторам, многие из которых происходили из кочевников – в этом не видели пока большой опасности.

Были приведены в порядок казенные зернохранилища, открывались новые соляные шахты. Вот где не удалось навести порядок – это в денежном обращении. Фальшивомонетчиков развелось столько, что даже государство было вынуждено и принимать, и расплачиваться их продукцией.

В целом же чиновники не зря получали дважды в год свое зерно. Они имели выходной только на десятый день и работали не только без устали, но и с приложением умственной энергии: в эти годы был значительно усовершенствован и упрощен документооборот. Страна благодаря их усилиям зажила лучше, одним из проявлений чего стало повышение налогового совершеннолетия с 21 года до 23 лет. Лица моложе этого возраста не привлекались и к трудовой повинности.

Император подавал пример экономии: не носил сам и запретил появляться во дворце в роскошной одежде и в драгоценностях. Даже значительно сократил число своих обожаемых наложниц. Но на «Академию Ханьлинь», в которую были приглашены все виднейшие ученые Поднебесной (достойную преемницу знаменитой «Академии Цзися», существовавшей в царстве Ци в IV в. до н. э.) Сюань-цзун денег не жалел.

Император предпочитал мир войне. Удавалось сдерживать киданей, которые представляли реальную угрозу на северо-востоке. Так же, как и напиравших с запада последователей пророка – против них приходилось держать многочисленный гарнизон в Кашгаре, что к северу от Кашмира. Отрадны были дружественные отношения, установившиеся со всеми корейскими царствами и с островной Японией. Спокойней стало на тибетском и тюркском порубежьях.

Чан’аньский двор стремился к утверждению тех принципов в отношениях с другими государствами, которые стали складываться еще в древности. Он стоял на том, что все прочие государи – вассалы Поднебесной. Исходя из этого строился и церемониал приема посольств – от них не только требовали знаков почтения, но и вручали им различные регалии для передачи своим повелителям: они символизировали подтверждение Сыном Неба их прав на правление. Конечно, большинство иностранных государей смотрело на это как на мало к чему обязывающую условность, но кто-то действительно признавал сюзеренитет китайского императора – и побаиваясь его силы, и рассчитывая на помощь в трудных обстоятельствах (так было с тюркскими государственными образованиями, сложившимися после разгрома каганата, с корейским царством Силла, с тибетско-бирманским царством Наньчжао, возникшем на труднодоступном высокогорном плато на юге Китая, и с некоторыми другими).

Сюань-цзун, как твердый приверженец даосизма, основал специальные школы, где преподавались премудрости учения. Был расширен круг даосских трактатов, знание которых необходимо было при сдаче экзаменов на ученую степень. И эпоху своего правления он назвал вполне по-даосски: «Небесное Сокровище». Более того: в каждом китайском доме полагалось иметь на видном месте лист, на котором было начертано нечто вроде «символа веры» даосизма.

Большая пагода Диких гусей в Сиани (эпоха Тан)

К буддизму Сюань-цзун проявлял определенный интерес. В его дворце, наряду с даосскими священниками, постоянно находились и буддийские монахи: хотя бы на случай, если надо будет помолиться о выпадении дождя на иссушенную засухой землю. Но в то же время эта чужеродного происхождения вера вызывала у него немалые опасения. Буддийские монастыри все больше превращались не столько в религиозные центры, привлекающие толпы верующих, сколько в хорошо налаженные финансово-экономические предприятия. Они владели огромными земельными участками – с пашнями, садами, лесами, богатствами недр. Там трудилось множество арендаторов, наемных работников, послушников, рабов. У монастырей были свои ремесленные мастерские, гостиницы, они широко вели торговые дела. Ученые монахи неплохо освоили азы банковского дела: занимались ростовщичеством, наладили вексельную систему (благодаря ей, купцы могли не брать с собой в дорогу большие суммы денег, что было довольно рискованно из-за разбоя: достаточно было иметь гарантийное письмо от одного монастыря к другому). Многие китайские крестьяне, вместо того, чтобы исправно трудиться на полях и платить налоги, уходили в монахи.

Сюань-цзун принял соответствующие меры. Деятельность монастырей была поставлена под контроль. Части монахов пришлось вернуться на свои наделы, стала ограничиваться и численность сангху – религиозных общин буддистов-мирян. Были упразднены «лишние» деревенские кумирни. Вопросами, связанными с буддизмом, стало заниматься то подразделение ведомства ритуала, которое отвечало за прием и отправку посольств – этим подчеркивалась его чужеродность. Такие строгости поддерживались правоверными конфуцианцами: в буддизме как религии они видели посягательство на приоритет общегосударственных культов, а в его общественной значимости – угрозу для существования Поднебесной как единой, спаянной общими интересами и взглядами семьи.

Но нельзя было не признавать притягательности буддизма за счет его глубочайшей философской мысли, его опоры на личность конкретного человека, которому открывался путь к вечному блаженству через очищение от грехов, его готовности оказать насущную помощь молитвами перед высшими силами. И не только молитвами – монастыри не скупились на благотворительность. Монахи занимались врачеванием, спасали тысячи людей во время эпидемий. Буддийские празднества, отмечавшиеся в монастырях, были многолюдны и необыкновенно зрелищны, их участники переживали высочайший духовный подъем – вплоть до экстаза. Пагоды, призванные устремлять людские помыслы ввысь, стали необъемлемой частью китайского пейзажа. Особенно оживляли они равнинные просторы в дельтах великих рек. Буддийские статуи и фрески оказали немалое влияние на китайское искусство.

На долю буддизма выпадет еще немало гонений, но в китайском общественном сознании уже сложился синкретизм, сосуществование трех основных религий – конфуцианства, даосизма и буддизма. Синкретизм существует и в наши дни (не будем иронизировать и ставить в тот же ряд, например, «идеи Мао»). Причем во все прошедшие века религии вполне мирно уживались в душах отдельно взятых китайцев и даже обогащали там друг друга.

Культура Поднебесной в эпоху Тан была на высочайшем подъеме. В упомянутой выше Академии Ханьлинь создавались труды по самым разным отраслям знаний. Тщательно собирались старинные тексты – тем, кто их приносил, в награду отмеряли немало шелка, а содержание ветхих свитков и бамбуковых табличек тщательно переписывалось на бумагу.

Специальное ученое ведомство составляло по образцу сочинений Сыма Цяня историю прежних и нынешней династий – на основании сохранившихся летописей, указов и других архивных сведений. Было написано восемь так называемых «нормативных» историй, посвященных династиям, правившим с I по VII вв. После кончины очередного Сына Неба историки подводили итог его царствованию – своеобразный «приговор истории» – и начинали кропотливо собирать материал о текущем правлении.

Не останавливаясь на содержании всей культурной жизни эпохи, особо отметим взлет поэзии. Она была в необыкновенном почете – программа «дворцовых» экзаменов на ученое звание «продвинутого мужа», которое открывало путь к высоким чинам, обязательно включала сочинение стихотворения. Стихи скрашивали нелегкие годы, проводимые чиновниками в дальних провинциях, куда их забрасывала служба. Переложенные на музыку, стихи звучали из уст девушек – обитательниц «веселых домов».

Творения Ли Бо, Ду Фу, Ван Вэя – сокровища не только китайской, но и мировой литературы. Ли Бо называл себя «одним из десяти тысяч творений природы» – и ему была открыта ее сокровенная внутренняя жизнь:

Плывут облака отдыхать после знойного дня,

Стремительных птиц улетела последняя стая.

Гляжу я на горы, и горы глядят на меня,

И долго глядим мы, друг другу не надоедая.

* * *

Вижу белую цаплю на тихой осенней реке,

Словно иней, слетела и плавает там вдалеке.

Загрустила душа моя, сердце – в глубокой тоске.

Одиноко стою на песчаном пустом островке.

* * *

На горной вершине ночую в покинутом храме.

К мерцающим звездам могу прикоснуться рукой.

Боюсь разговаривать громко: земными словами

Я жителей неба не смею тревожить покой.

* * *

В струящейся воде осенняя луна.

На южном озере покой и тишина.

И лотос хочет мне сказать о чем-то грустном,

Чтоб грустью и моя душа была полна.

(переводы А. Гитовича)

Облака отразились в водах

И колышут город пустынный,

Роса, как зерна жемчужин,

Под осенней луной сверкает.

Под светлой луной грущу я

И долго не возвращаюсь…

(перевод А. Ахматовой)

В поэзии Ли Бо часто присутствуют мотивы луны, чаши рисового вина и доставляемой ею радости. По преданию, однажды он, пребывая в блаженном опьянении и творческом вдохновении, потянулся из лодки за манящим отражением ночного светила – и утонул. Но, скорее всего, это вымысел – тоже поэтический.

Тан: опять хуже – потом совсем плохо

Так уж повелось в Поднебесной: времена ее внешнего процветания, уверенной вроде бы поступи – таят назревание кризиса. Сюань-цзун правил слишком долго, и ему не суждено было в покое закончить свой век.

Первые признаки неблагополучия – те, которые далеко искать не надо. Во дворце складывались группировки, разгорались интриги – их жертвами пало несколько министров, подведенных под меч палача или сами накинувшие себе на шею шелковую удавку. Повсюду «свой» интерес начинал превышать допустимую норму, а кумовство слишком тесно переплеталось со служебными отношениями (совсем без этого в Китае никогда было нельзя). Следующий случай получил скандальную огласку. На экзаменах получил высшие отметки известный своей тупостью молодой человек – сын первого министра Ли Лунфу. Император лично устроил отличнику собеседование и убедился, что с ним, собственно, и говорить-то не о чем.

Но сановник Ли Лунфу остался на своем посту. В то время наметилась не то чтобы аристократическая реставрация, – но знатные роды упорно прибирали к рукам ведущие посты в управлении, а экзаменационное сито не оказывалось для их выдвиженцев непреодолимым препятствием. Особенно старались о приобретении звания поэтически одаренного «продвинутого мужа» – оно открывало путь к четвертому и пятому чиновным рангам, обладатели которых имели право присутствовать на дворцовых церемониях.

Впрочем, сам министр Ли Лунфу был человеком отнюдь не бесталанным. Он бессменно пребывал на своем высоком посту целых девятнадцать лет. Когда же он скончался, государь поставил на его место некоего Ян Гочжуна – двоюродного брата своей любимой наложницы Ян Гуйфэй (любимой настолько, что удостоилась официального звания Драгоценной Супруги). Преемник начал с того, что обвинил покойного в измене, поэтому похороны прошли без всяких почестей – из гроба даже забрали все драгоценности. Многие родственники подверглись опале. Но сам брат Драгоценной Супруги оказался явно не на своем месте, и надежность работы бюрократического аппарата существенно понизилась. К тому же и император был не в прежней своей энергичной форме – годы брали свое.

Стали уменьшаться поступления в казну, в деревне росла напряженность: все резче становилось расслоение на богатых землевладельцев и крестьян, едва сводящих концы с концами или уже превратившихся в арендаторов. Могущественные богачи если и удерживались от откровенного насилия, действовали не лучше того: отводили воду от крестьянских полей и ждали, пока их владельцы «созреют» и сами упадут к ним в объятия. После чего ирригация возвращалась в прежнее состояние. Все беззастенчивее скупали землю чиновники, от них не отставали купцы. Император издал указ, по которому запрещалась купля-продажа тех частей наделов, которые при распределении земли были объявлены частной собственностью владельца – но не помогало и это.

В 751 г. китайская армия потерпела сокрушительное поражение при Таласе от добравшихся уже до Киргизии победоносных воинов ислама – арабов. Поднебесная утратила контроль над Великим шелковым путем. Еще раньше перестала признавать свою зависимость от нее Корея. Возобновились набеги: киданей из Маньчжурии, тибетцев с запада, с северо-запада – уйгуров. Стало проявлять агрессивность, нападая со своих неприступных горных плато, государство Наньчжао (на юго-западе современного Китая). Приходилось тратить большие средства на оборону, ради чего повышались налоги и повинности – деревня громко роптала.

Начался процесс, чреватый тяжкими последствиями: генерал-губернаторы окраинных провинций, будучи по своем статусу не более, чем командующими воинскими гарнизонами, прибирали к своим рукам и гражданскую власть, превращаясь во всевластных наместников. Больше всех преуспел в этом Ань Лушань, командовавший войсками на северной и северо-восточной границах. Существовало предание (сложившееся, возможно, задним числом), приписывающее ему связь с демоническими силами. Матерью его якобы была колдунья, при рождении будущего полководца разлилось какое-то неестественное, внушающее мистический трепет сияние, а вокруг дома выли невесть откуда взявшиеся дикие звери.

Министр Ян Гочжун находился в открытой вражде с генерал-губернатором. Когда до него дошли вести о его самоуправстве, он немедленно отправил одного своего доверенного евнуха с инспекцией. Но Ань Лушань сумел подкупить столичного посланца, и тот по возвращении доложил, что «слухи не подтвердились». Впоследствии это стоило ему жизни – его казнили, когда в конце 755 г. Ань Лушань объявил себя новым обладателем Мандата и двинул свои войска и приставшую к нему конницу кочевников на юг.

Сначала он вышел к Великому каналу неподалеку от старой столицы Лояна. Здесь он получил страшное известие: император казнил его сына, а жене приказал покончить с собой. В отместку Ань Лушань распорядился поголовно вырезать всех захваченных при штурме одной из крепостей воинов. Но правительственным войскам удалось остановить продвижение мятежников в горных проходах, а затем и перехватить инициативу.

Однако Ян Гочжун переоценил этот успех. Он двинул все наличные силы, чтобы решительным ударом добить воинство самозванца – а в результате армия угодила в горную ловушку и была истреблена.

Императору удалось спастись из столицы бегством, но его ждали трагические испытания. С ним вместе находились наследник престола – тридцатый из его сыновей Су-цзун, по-прежнему горячо любимая Драгоценная Супруга, несколько вельмож, евнухи из гарема и небольшой отряд воинов. Путь держали на Сычуань. Но вскоре солдаты стали выходить из повиновения, вести себя попросту дерзко. Сначала они прикончили министра Ян Гочжуна, которого винили во всех обрушившихся на Поднебесную бедах, а потом черед дошел до его двоюродной сестры Ян Гуйфэй. Государю был предъявлен жестокий ультиматум: его Драгоценная Супруга должна умереть. И несчастный изгнанник (не будем награждать его другими эпитетами) подчинился – женщина была задушена одним из евнухов.

Перед тем, как продолжить путь, император отрядил своего сына, чтобы тот попытался организовать отпор мятежникам. И Су-цзуну это, как ни странно, удалось. Собрав оставшиеся верными войска, заручившись поддержкой губернаторов нескольких центральных областей, призвав на помощь северные племена – тех, что признавали себя данниками Сына Неба (по большей части это были уйгуры) – наследник оказался во главе немалых сил. Можно было приступать к решительным действиям. Одно только «но»: все приближенные и командиры потребовали, чтобы он провозгласил себя императором. Времени на раздумья не было, и Су-цзун согласился. Узнав о поступке сына, Сюань-цзун сразу же отправил ему свои властные регалии.

Вскоре были возвращены и Лоян, и Чан΄ань. Демонический Ань Лушань в 757 г. погиб – по всей вероятности, был убит собственным сыном. Тот тоже недолго возглавлял остатки мятежников – как, в свою очередь, и его убийца. Один за другим, лишая предшественника жизни, сменилось четыре предводителя.

Окончательно мятеж был подавлен только к 763 г. Но были и другие восстания. Одно из них произошло в низовьях Янцзы, где находилось много разбогатевших на приморской торговле городов. При его подавлении распоясавшиеся за годы смуты правительственные войска устроили страшный погром, было убито до 10 тысяч иноземных торговцев.

Эти потрясения не могли пройти для страны бесследно. Позднейшие исследователи, со своей временной дистанции, уверено констатировали: в Поднебесной назрели глубинные противоречия. А простые китайцы, которым некогда было пускаться в глубокие размышления, – им надо было выживать в свои противоречивые времена, – стали проникаться мыслью, что династия Тан изрядно «утратила лицо».

Новый император Су-цзун, как только Чан΄ань была отбита у мятежников, пригласил отца вернуться в столицу – что тот и сделал. Окруженный почетом, но вряд ли с успокоенной душой, он скончался в 762 г., в возрасте 77 лет. Благодарные потомки охотно признают, что время его правления совпадает с эпохой необыкновенного взлета китайской культуры.

То, что династия «утратила лицо», подтвердило поведение высших командиров: они стали присваивать себе власть не только в приграничных областях, но и неподалеку от столицы. Причем свои наместнические полномочия объявляли наследственными (это не мешало им занимать и высокие придворные должности и подолгу пребывать в столице).

Су-цзун, который, судя по всему, мог войти в историю, как сильный правитель, скончался сразу же вслед за отцом. Разыгралась хрестоматийная драма: императрица устроила покушение на жизнь его наследника, потому что им был объявлен не ее сын. Но попытка оказалась неудачной – заговорщиков выдал евнух.

Последовали полагающиеся в таких случаях казни и самоубийства, и на трон законным образом взошел Дай-цзун (правил в 762–779 гг.). Печальным итогом этих событий стало то, что евнухи опять обрели немалый вес при дворе – и от года к году добивались все большего влияния.

Дай-цзуну пришлось отражать уже не набеги, а полномасштабную агрессию с Тибета – однажды даже была захвачена и разграблена Чан΄ань. Нашествие удалось отбить, но нелегкая война продолжалась в течение полувека. В результате лошадей для армии приходилось покупать не у тибетцев, как прежде, а преимущественно у уйгуров. Покупать за весьма высокую плату шелком, к тому же уйгуры тоже были настроены весьма не мирно – на их счету был успешный налет на Лоян.

Чтобы пополнить казну, правительство ужесточило соляную монополию. Теперь производители соли, оплатив право на добычу, должны были продавать всю свою продукцию государству – а то опять извлекало доход, перепродавая ее с большой накруткой торговцам. Потом нечто подобное проделали и с чайным листом. Надо сказать, что в финансовое ведомство в те годы пришло хорошее пополнение из молодых чиновников, ребята это, как видим, были изобретательные.

Дай-цзуна сменил его сын Дэ-цзун (правил в 779–805 гг.), и наступила пора реформ. Возглавил их первый министр Ян Янь.

При сложившихся к тому времени реалиях надельная система полностью исчерпала себя. Она была ориентирована на взимание налогов преимущественно не с земли, а с землевладельцев – а их стало уже совсем мало. И в 780 г. вышел указ, по которому основным объектом налогообложения стала земля, единица ее площади (с учетом качества). Имей, сколько хочешь и можешь – только плати со всего, что имеешь.

Государство перестало быть заинтересованным в том, чтобы как можно больше крестьян являлось собственниками земли (и очень зря!). Поэтому запреты на ее куплю-продажу были отменены. Налоги стали взиматься дважды в год – летом и осенью, потому что во многих местах давно уже собирали по два урожая. Платить можно было как натурой, так и монетой. Не оставили без внимания и горожан: после длительного перерыва обложили подоходным налогом ремесленников и торговцев.

Император и его первый министр замахнулись и на большее. Наместники, – там, где они верховодили, успели поставить дело так, что собираемые на их территориях налоги поступали к ним, а в императорскую казну они отправляли своего рода дань. Но когда правительство посягнуло на узурпированные ими права – они спровоцировали в своих владениях мятежи.

В результате было прервано сообщение по Великому каналу и прекратился подвоз риса из южных провинций в Чан΄ань. А там в это время как раз приступили к взиманию подоходного налога с горожан, что явно не вызывало у них чувства радости, и по совокупности мотивов они восстали. Император со всем своим двором бежал из столицы, и смог вернуться только через год. Ему пришлось смириться с воцарившейся самостийностью – хотя она стала уже захватывать и области на Юге.

В целом реформы Ян Яня, исходящие из трезвого анализа ситуации, привели к стабилизации жизни Поднебесной. А какой ценой пришлось за это платить в не столь отдаленной перспективе (где-то через столетие), об этом, опять же, куда легче судить отдаленным потомкам, в их всеоружии исторического знания.

Когда в 805 г. умер Дэ-цзун, его наследник (старший сын) начал с того, что на целый месяц затворился в своих покоях с любимой наложницей. Оказалось, что бедняга попросту не был в состоянии управлять страной – он перенес инсульт и онемел, а потому честно сдал власть старшему из своих 23 сыновей – Сянь-цзуну (правил в 805–820 гг.).

Глава даосской церкви Чжан Даолин, нашедший элексир бессмертия (III в.)

С ним Поднебесной повезло куда больше. Сянь-цзуну даже удалось подчинить столице почти все провинции – для этого, правда, иногда приходилось вести самые настоящие боевые действия. К этому времени стала приносить полновесные плоды реформа Ян Яня, а приведенная в порядок бюрократическая система стала достаточно четко и без лишних утечек выполнять свои обязанности. Даже евнухи были водворены туда, где им и подобает находиться – в боковые гаремные покои.

На евнухов и пало подозрение, когда в 820 г. император скоропостижно скончался. Но если эта смерть и была насильственной – с такой же долей вероятности можно было нехорошо думать и на других придворных – во дворце опять гнездились интриги. Впрочем, скорее всего, Сянь-цзун стал очередной жертвой поисков вожделенного «эликсира бессмертия».

Думать можно на кого и на что угодно, но факт то, что после смерти Сянь-цзуна евнухи опять вышли на сцену и отвели душу по-полной, и занимались этим, с небольшими перерывами, до самого конца династии (только не надо списывать на них все беды – среди них попадались люди по-настоящему талантливые. Главное – люди дела. А на что, как не на дело, было растрачивать им свои таланты? Не только же на интриги).

Сначала евнухам удалось возвести на трон сына покойного императора – Му-цзуна. Но он правил совсем недолго: во время игры в поло упал с лошади, сильно покалечился и в 824 г. скончался. Правда, за это время северо-восточные провинции успели снова вернуться под военное правление, а двор раскололся на непримиримо враждующие партии, которые состояли из глав аристократических кланов – самыми могущественными были Ниу и Ли, ученых-конфуцианцев из Академии Ханьлинь и, конечно же, из охранителей гарема.

Следующим императором стал сын Му-цзуна – Цзин-цзун, тоже выдвиженец евнухов. Но он оказался человеком никчемным, да к тому же гулякой и пьяницей. А так как и от заводной куклы желательно, чтобы она вела себя пристойно – Цзин-цзуну суждено было погибнуть во время одного из своих ночных приключений.

Заменой погибшему стал его брат Вэн-цзун. Это был человек совсем иного, серьезного склада. Верховные евнухи, как и он, радея о государственном благе, не были против, когда император повел борьбу с придворной роскошью и отправил по домам немалую часть их очаровательных подопечных, а также возродил, для пользы дела, традицию ежедневных дворцовых аудиенций – своеобразных «планерок».

Но следующей целью Вэн-цзуна стала борьба с непомерно возросшим влиянием кастратов. После неудачи первых поползновений император понял, что противник осведомлен о всех его планах и действовать надо скрытно и решительно – особенно имея в виду то, что все командование столичным гарнизоном состоит из ставленников гаремных лидеров.

Повелителю Поднебесной пришлось устраивать заговор. Его участники воспользовались тем, что евнухи на тот момент сами были расколоты на враждующие партии: при помощи главы одной удалось заманить в ловушку и умертвить предводителя другой.

После этого вооруженные сторонники императора незаметно разместились в шатрах в дворцовом саду, а сам он оповестил на утренней аудиенции, что на гранатовое дерево выпала медвяная роса и все должны немедленно пойти смотреть на это чудо. Успех был близок, но во время шествия резкий порыв ветра распахнул пологи палаток, и зоркие кастраты увидели притаившихся там людей и услышали лязг оружия. Они в ужасе бросились врассыпную, и большинству удалось спастись.

Чем сильнее был пережитый ими страх – тем беспощадней последовавшая расправа. Происшедшее было повернуто как попытка покушения на императора, и верные евнухам части устроили в столице настоящую бойню, жертвами которой стали тысячи вельмож, чиновников и ни в чем не повинных горожан. Схваченных пытали, добиваясь от них новых имен – в результате были публично казнены многие сановники, в том числе все высшие министры, вместе с семьями. Эти события вошли в историю как «заговор медвяной росы».

После такого сокрушительного поражения Вэн-цзун впал в длительную депрессию. Евнухи тем временем действовали: заботясь о своем безопасном будущем, они добились от императора казни его собственного сына, наследника престола. После этого Вэн-цзун не прожил и года.

Следующего императора – У-цзуна (правил в 840–846 гг.), брата покойного, возвела на престол одна из враждующих группировок, состоящая преимущественно из евнухов – и после коронации она устроила поголовное истребление всех возможных конкурентов своего ставленника – тех особ царского дома, за которых стояли другие группировки.

Однако гаремной братией политическая жизнь Поднебесной не ограничивалась, и «несмотря на всемогущество евнухов, главной политической фигурой в период шестилетнего правления У-цзуна был первый министр Ли Дую, член Академии Ханьлинь и опытный чиновник. Его назначение ознаменовало победу партии Ли, к которой он принадлежал, над партией Ниу. Это был приятный в общении, бойкий на язык, образованный, расчетливый, скрытный и надменный человек, превосходный поэт и эссеист, любивший уединение своего огромного поместья, где он выращивал редкие растения. Пользуясь доверием дерзкого, вспыльчивого и упрямого императора, он значительно улучшил работу правительства и обуздал евнухов» (Р. Крюгер).

Такой человек как раз был нужен Поднебесной. Теснимые киргизскими племенами, на нее устремились уйгуры, и Ли Дую употребил всю свою энергию, чтобы организовать отражение их натиска. Более того, успешным рейдом была уничтожена степная ставка уйгуров, многие тысячи их были перебиты или захвачены в плен.

Вскоре после этого разгрома уйгурам пришлось замириться. Но не только вследствие него: дипломатам Поднебесной удалось завязать дружественные отношения с киргизами. Ли Дую удалось также подавить опасное восстание на востоке собственной страны.

Но, пожалуй, наиболее памятным и в то же время неоднозначным его деянием стал удар, нанесенный по буддийским монастырям. В 845 г. вышел указ, по которому у монастырей отбиралось все их имущество: не только земли, построенные на них здания, несметные накопленные сокровища, но даже и многое из храмовой утвари – в первую очередь то, что могло пойти в переплавку. При этом погибли бесценные произведения искусства.

Помимо монастырского, многие монахи и монахини обладали немалым личным имуществом. Чтобы сохранить его, они должны были выйти из монастырей и жить как частные лица, платя налоги. В противном случае и их достояние подлежало конфискации. Около четверти миллиона буддистов вынуждено было покинуть свои обители.

В предшествующие десятилетия буддизм нередко подвергался нападкам со стороны не только властей, но и убежденных конфуцианцев. Так, когда в Чан΄ани бесчисленные толпы восторженно встречали священную реликвию – мощи Будды, известный писатель Хань Юй разразился гневными тирадами по поводу «поклонения гнилым костям». Но образованные конфуцианцы, в том числе Хань Юй, в то же время понимали, что одними подобными ругательствами ограничиваться нельзя. Необходимо быть на уровне высот буддийской философской мысли, и это послужило немалым стимулом для глубокой проработки конфуцианцами многих мировоззренческих вопросов.

Буддизм немало потерял в результате этого погрома, но он остался дорог миллионам китайцев (кому-то стал наверняка еще дороже), а потому сохранил подобающее ему место в системе китайского религиозного синкретизма.

Этой грабительской операцией правительство обеспечило немалые поступления в казну – но их все равно было недостаточно. Оно не стеснялось многократно идти на порчу монеты, расплачиваясь по своим обязательствам все меньшим количеством металла – не считаясь с тем, что это, если даже оставить в стороне этические соображения, изрядно подрывало рыночные отношения. Чтобы иметь большие доходы от монополии на соль и чай, власти сурово – вплоть до смертной казни – расплавлялись с контрабандистами.

У-цзун скончался уже в 846 г. – скорее всего, тоже в поисках бессмертья. Очередного кандидата на престол снова подобрали евнухи: императором стал Сюань-цзун (правил в 846–859 гг.), дядя двух своих предшественников. Тринадцатый сын славного Сянь-цзуна, он был твердо уверен, что его отца убили, и не ведая ни срока давности (прошло уже 26 лет), ни снисхождения, казнил или сослал всех, кто, на его взгляд, мог иметь отношение к преступлению.

Это был нелегкий человек. Он требовал скрупулезного соблюдения всех правил придворного этикета. Министры во время общения с ним покрывались холодной испариной и испытывали дрожь в коленях. Ему ставили у упрек, что он отстранил от дел такого ценного государственного деятеля, как Ли Дую, восстановив влияние представителей клана Ниу. Однако в результате этих кадровых перемен прекратилось, наконец, многолетнее противостояние обоих кланов.

Несмотря на суровость его характера, китайская традиция благоволит к Сюань-цзуну. Как пример любви и снисходительности к ближним приводят случай, когда его сестра, в крайнем раздражении из-за того, что брат собирается выдать ее замуж против ее воли, разломала за обедом палочки для еды и ложку – а он простил ее. Ну что ж, современникам было решать, достаточно ли этого для того, чтобы прослыть строгим, но справедливым – а порою даже добрым. Впрочем, вполне возможно, они были свидетелями и других актов милосердия, просто не довели их до нашего сведения.

Внешних угроз во время правления Сюань-цзуна было немного – наиболее чувствительно досаждали тангуты, племена которых перебрались с Тибета в полупустыни Ордоса, что по соседству с Лессовым плато – одной из главных житниц Китая (видно, тянулись на запах хлеба).

Больше проблем, требующих применения силы, было внутри Поднебесной. По-прежнему чувствовали себя удельными князьями некоторые наместники – хотя Сюань-цзуну и удалось добиться, чтобы большая часть страны подчинялась центральному правительству. Бесчинствовали речные пираты – против них приходилось держать целые флотилии. Контрабандисты сбивались в банды, и ни они, ни прочий сброд не страшились местных чиновников – скорее, тем надо было быть начеку при перевозке собранных денег, зерна и шелка. Что уж говорить о купцах – их отчасти выручало только то, что систему вексельных расчетов от буддийских монастырей переняли крупные ювелиры. Периодически происходили крестьянские восстания и военные мятежи – но с ними пока не без труда, но управлялись.

К концу правления Сюань-цзуна, а особенно после его смерти ситуация стала обостряться. Все более значительная часть людей образованных: чиновников, местной элиты из «сильных домов», горожан становилась недовольна несоблюдением конфуцианских принципов – иногда попросту аморальностью управления. Налоги с крестьян по произволу местного начальства взимались сверх установленной нормы, все больше становилось лишившихся земли. Как всегда в подобных ситуациях, участились стихийные бедствия (наводнения, засуха, саранча).

По ходу восстания, начавшегося в 859 г. в южной провинции Чжэцзян, его участники, по преимуществу оставившие свои места крестьяне, провозгласили собственное государство. Это был уже не бунт против местного произвола, а открытый вызов центральной власти. К восставшим присоединялись местные гарнизоны, люди из самых разных слоев общества. Поддерживался определенный порядок: содержимое казенных и монастырских амбаров распределялось «по справедливости», делились и награбленные ценности.

Еще южнее, на побережье действовала 30-тысячная повстанческая армия во главе с неким Ши Фу. По свидетельству явно стоявшего по другую сторону баррикад хрониста, «разбойники с гор и морей, банды преступников и беженцев из других провинций стекались отовсюду, словно тучи». Армейский командир Бан Юань самовольно повел свой гарнизон на север, обосновался близ Лояна и в течение года его отряды держали в страхе десять окрестных областей.

Правительству удалось справиться с этими движениями только с помощью наемной конницы кочевников.

Сюань-цзун, хоть и долго перед смертью болел (традиционно перебрав даосских снадобий), так и не назвал имени своего преемника. Это стало причиной противостояния группировок евнухов. Трое из них поклялись, что умирающий император именно им поведал свою последнюю волю и завещал престол своему третьему по старшинству сыну. При этом они боялись, как бы им в их замыслах не помешал один прославленный полководец, тоже евнух – сторонник старшего сына. Чтобы избавиться от него, троица составила от имени умершего императора поддельный указ, предписывающий ему отбыть на дальнюю границу. Но полководец почуял подвох и сумел вывести заговорщиков на чистую воду. Они были казнены, и на трон взошел, как и полагалось по закону, первый по старшинству Ю-цзинь.

Но, как это ни цинично звучит, не все, что по закону, к лучшему. Ю-цзинь был человеком вздорным и жестоким. Когда один министр предупредил, что брат его любимой наложницы составил заговор – то сам лишился головы. Император окружил себя исключительно евнухами и провинциалами, что вызывало возмущение как придворной знати, так и академиков из Ханьлинь. От решительных действий их удерживала только боязнь погубить страну, спровоцировав новые восстания.

Ю-цзинь был поклонником буддизма. Пожалуй, самым достопамятным деянием его царствования был перевод на китайский язык одного из древнейших буддийских текстов – «Алмазной сутры». Еще он устроил в 868 г. великолепный праздник в честь поклонения мощам Будды – но вскоре после этих торжеств скончался.

Вместо него евнухи возвели на трон его пятого сына, совсем еще мальчишку – двенадцатилетнего Ци-цзиня. Парень был атлетичен, делал успехи во всех распространенных тогда видах спорта. В том числе в некоем подобии футбола, суть которого, если выразить ее в современных терминах, сводилась к тому, что команды по очереди пробивали друг другу штрафные удары. При этом не возникало непосредственного физического контакта игроков – что было важно в свете желания избежать риска «потери лица». Более же всего юному императору был по сердцу азарт петушиных и гусиных боев и игры в кости.

Но как только футболист попробовал приступить к делам управления, выяснилась его профнепригодность. Он был в отца взбалмошен и способен на жестокость. Правда, править он особо и не рвался, а препоручил все дела главному евнуху Тянь Линцы – личности довольно пугающей, но не без достоинств.

Основные министры были выходцами из титулованной знати, людьми чести и долга, настоящими конфуцианцами. В какой-то мере им удалось сработаться с Тянь Линцы, и были достигнуты определенные успехи в искоренении вопиющих злоупотреблений в аппарате управления. Как знать, может быть, совместными усилиями им и удалось бы сохранять Поднебесную если не в благополучном (это было уже невозможно), то все же в терпимом состоянии. Но ближайшие годы показали, что невозможно было уже и это – Китай вступал в свой очередной затяжной катаклизм.

Тан: гибель династии

Очередные удары стихии вновь довели страну до крайности. Налоги – из-за общего финансового кризиса, а теперь еще из-за необходимости устранять последствия бедствий, снижать было нельзя. Но для уплаты многим крестьянам приходилось выламывать из стен своих домов пригодные для продажи балки и прочие стройматериалы. Или продавать детей, или отдавать жен в услужение. Терпеть просто не было уже ни сил, ни желания. Династия Тан окончательно теряла и Мандат Неба, и мандат доверия своих подданных.

Крестьянские бунты вспыхивали там и здесь. Восставшие разоряли богатые имения, жгли налоговые и долговые списки, а то и убивали уездных чиновников. Но если подобные возмущения обычно быстро утихали, то бандитизм имел хронический характер. В бандах состояли представители всех сословий, но больше всего было обездоленных и мятежно настроенных крестьян и, конечно же, склонного к уголовщине деклассированного элемента. Главари зачастую «награждали» сообщников своей фамилией: получался разбойничий клан, а это ко многому обязывало. Иногда несколько мелких банд приставало на время к наиболее крупной: такое воинство было способно напасть на уездный город и разграбить его.

А в 874 г. полыхнуло не менее серьезно, чем 15 лет назад, – причем в самом «Срединном Государстве» Чжунго, в провинциях, расположенных на Великой Китайской равнине, близ обеих столиц. Восстание возглавил известный атаман Ван Сяньчжи. Через год к нему примкнул со своими отрядами не менее популярный лидер – Хуан Чао. Выходец из семьи, разбогатевшей на торговле солью, смолоду успевший прославиться как лихой контрабандист – на полном скаку без промаха разил из лука. В отличие от своего соратника, Хуан Чао был хорошо образованным человеком.

В то время крестьянские поля как раз подчистили полчища саранчи, и народ валом валил под знамена атаманов. Не меньше действовали на умы рассылаемые повсюду воззвания, в которых гневно обличались злоупотребления местных чиновников. Но и сами борцы за правду, как водится, бессчетно творили грабежи и расправы.

Императорское правительство, отстранившись от дворцовых интриг, действовало довольно энергично. Формировались отряды ополченцев, возглавляемые, как правило, главами «сильных домов». Да и многим простым крестьянам не по душе были чинимые мятежниками насилия.

Правительство делало ставку не только на силу. Всем участникам восстания была обещана амнистия, а некоторым их лидерам сулили высокие должности, вплоть до министерских.

В 879 г. повстанческая армия двинулась на Лоян. Ван Сяньчжи, объявивший себя верховным главнокомандующим, издал декрет о низложении правительства. Но на подступах к столице его встретили лучшие правительственные войска и наемная конница. На поле боя полегло около 50 тысяч повстанцев, Ван Сяньчжи попал в плен и был казнен.

Но восстание еще только приближалось к своему апогею. Теперь его бесспорным лидером стал Хуан Чао, зарекомендовавший себя высокоодаренным полководцем. После поражения под Лояном он решил сначала закрепиться на Юге. Его отряды, преодолев Янцзы, двигались сквозь высокие горные хребты в приморских провинциях. Сзади наседали императорские войска, им удалось даже захватить нескольких сподвижников Хуан Чао, которые были немедленно казнены.

Летом 879 г. повстанческая армия достигла Гуанчжоу – богатого торгового города близ Южно-Китайского моря. Здесь Хуан Чао предпринял попытку договориться с противником: в обмен на назначение его наместником южных областей обещал прекратить вооруженную борьбу. Но, получив отказ, одержал полную победу, после чего захватил город. В Гуанчжоу он поначалу тоже попытался решить дело миром: генерал-губернатору было предложено перейти на сторону повстанцев и остаться во главе местной администрации. Однако тот отказался и мужественно встретил смерть. Потом последовали стычки с обитателями населенных иноземцами кварталов, переросшие в тотальный разгром. Погибло свыше 100 тысяч горожан, среди них немало заморских купцов – в том числе персов и евреев.

Создав себе надежную опорную базу на юге Поднебесной, Хуан Чао провозгласил себя «Великим полководцем, штурмовавшим Небо» (возможно, здесь присутствовал намек на горный поход). Свое войско он охарактеризовал как «орудие справедливого возмездия» власть предержащим за то, что они презрели свои святые обязанности по отношению к народу. Ряды участников возросли настолько, что теперь уже можно было говорить о настоящей крестьянской войне.

В конце года повстанческая армия двинулась на север. С регулярными войсками сражаться было нелегко, близ Сан΄яна в Хубэе повстанцы потерпели серьезное поражение и вынуждены были отойти за Янцзы. Но собравшись к лету 880 г. с силами, опять перешли в наступление – на этот раз двигаясь по Великому каналу и вдоль его берегов.

К зиме были уже в Лояне – древняя столица сдалась без боя. Вернее, даже не сдалась – в правительственном стане обозначился распад, и в лагерь победителей переходили не только простые горожане, но и чиновники всех рангов и даже военачальники.

Чтобы защитить подступы к Чан΄ани, правительство сосредоточило гвардейские части в Тунгуане у изгиба Хуанхэ – этот район представлял из себя естественную горную крепость. Но разбежались и гвардейцы. До того, как Хуан Чао вступил в столицу и овладел его дворцом, успел спастись бегством и двадцатипятилетний император Ци-цзинь – его сопровождали несколько евнухов во главе с Тянь Линцы и небольшой отряд из приближенных и стражи. А обитательницы гарема и прочий обслуживающий персонал присоединились к ликующим толпам, встречающим «Великого полководца, штурмовавшего Небо».

Это было великолепное зрелище, живописное и устрашающее. Очевидец поведал, что «разбойники шли с распущенными волосами и в парчовых одеждах». Охрана предводителя красовалась в «расшитых халатах и пестрых богатых шапках», а сам он «ехал в колеснице из золота» с красной повязкой на голове.

Без разгрома рынков и прочих грабежей не обошлось, без убийств тоже. «Богачей разували и гнали босыми. Задержанных чиновников убивали. Поджигали дома, если в них ничего не могли найти, а всех князей и знатных людей уничтожали». Приводятся цифры, что жертв было около 80 тысяч, но думается, что это злостное преувеличение. Лично Хуан Чао приказал расправиться только с не успевшими скрыться членами императорской фамилии, а чиновников первых трех рангов прогнать со службы. Тот же очевидец сообщает, что «разбойники делились своей добычей с бедняками, раздавая им ценности и шелка».

После протрезвления настала пора будничных дел. Правда, перед этим Хуан Чао был провозглашен императором, т. к. все обстоятельства говорили за то, что именно он теперь подлинный обладатель Мандата Неба и от него ведет начало новая династия.

Повелитель приступил к управлению Поднебесной. Одним из первых декретов было велено прекратить грабежи и убийства. Структура власти осталась прежней, на руководящих постах оказались соратники Хуан Чао. Но поскольку у них не все получалось – чиновникам всех рангов, даже самых высших, предложили вернуться к исполнению своих обязанностей. Новому императору не так уж сложно было найти с ними общий язык: человек хорошо образованный, он вполне разделял конфуцианские взгляды. Без иронии добавим, что большинство его соратников тоже: как истинные китайцы, они считали, что в Поднебесной должна быть твердая власть, подданные должны этой власти подчиняться, а ее носители заботиться о народе, как о детях своих.

Впрочем, о том, что творилось тогда в Чан΄ани, а тем более в провинциях, свидетельств мало, и они противоречивы. Только что сказано было о возвращении чиновников на службу, а в другом источнике читаем, что из управления изгнали всех компетентных людей. Понятно, что позднейшая историография не благоволила к Хуан Чао (скоро будет понятно, почему). Поэтому следующее сообщение приведем без комментариев. Когда Хуан Чао увидел на воротах одного из ведомств пасквильную надпись, направленную против его особы – он приказал казнить всех чиновников ведомства, всех его охранников, а также всех в городе, кто был способен сочинить такое. Несчастным сначала вырвали глаза, потом обезглавили. Тела выставили на всеобщее обозрение. Якобы после этого и нескольких подобных происшествий от новоявленного императора отшатнулись «сильные дома» и вообще вся образованная провинциальная элита. Однако больше оснований предположить, что Хуан Чао удалось утвердить свою власть и навести какой-то порядок в столице, но на прочей подконтрольной территории это оказалось недостижимым.

А тем временем Ци-цзинь, никому не передававший своего Мандата законный Сын Неба, проделал долгий тысячеверстный путь на запад, через высокие горы и бурные реки, и оказался в Сычуани. Здесь вокруг него образовался какой-никакой центр традиционной власти – хотя даже в соседних, признававших его права областях управляли скорее «сильные дома» и бандиты, чем чиновники. От бандитов в любой ситуации ничего доброго ждать не приходится. А вот главы, да и рядовые члены «сильных домов», как мы помним, по менталитету всегда были убежденными конфуцианцами. Не без существенных поправок на собственные интересы, разумеется – но тяга к порядку им была присуща уж никак не меньшая, чем тогдашним чан΄аньским правителям.

«Сильные дома», как правило, стоявшие во главе больших сельских кланов, выставляли свои дружины. Подходили во главе отрядов оставшиеся верными династии Тан военачальники. Откликнулся на призыв о помощи предводитель одного из тюркских племен Ли Гоюнь. Китайская фамилия Ли, которую носило немало императоров Поднебесной, была дарована ему в прежние годы за участие в подавлении одного из восстаний. Он и стал командующим объединенными вооруженными силами.

Что эти силы направляло полноценное правительство, сказать было нельзя. Фактически всеми делами, по давно сложившемуся обыкновению, за императора руководил евнух Тянь Линцы. Прочие евнухи тоже порывались властвовать, и между ними и пробравшимися в Сычуань высшими сановниками, некоторые из которых носили ранг министра, постоянно возникали распри.

Однако Ли Гоюнь и без штатских советников знал, как делать свое дело. После нескольких его побед встревоженный Хуан Чао собрал и двинул против него огромную 150-тысячную армию – но в решающем сражении она была наголову разбита. Последующие бои и осады складывались по-разному, но в целом чаша весов склонялась явно не на сторону чан΄аньского узурпатора. В середине 883 г. он сначала вынужден был сдать столицу, а потом и вовсе бежал на восток. В конце концов он был заперт с небольшим отрядом в ущелье, носящем зловещее название Долина волков и тигров (на Шаньдунском полуострове). Не желая попасть к врагу живьем, несостоявшийся основатель династии и прославленный крестьянский вождь Хуан Чао перерезал себе горло. Императору поднесли его отрубленную голову.

От вновь обретенной столицы императору и его двору радости было мало – Чан΄ань была наполовину разрушена. Кочевые племена всех национальных принадлежностей захватили немало китайских земель, нисколько не страшась Великой стены. Многие наместники выказывали императору лишь внешние знаки почтения, некоторые не выказывали и внешних. Носителями генерал-губернаторских рангов были, как правило, или самоутвердившиеся полководцы – среди них немало иноземцев, или бывшие разбойничьи атаманы – с которыми предпочли договориться. Лишь три центральные провинции можно было считать находящимися под управлением императорского двора.

Но вскоре было утрачено и такое незавидное положение. Недавнего главкома Ли Гоюня в знак признательности сделали наместником северо-восточной провинции, которую он объединил с землями своего племени. А потом потребовали от него повышенных взносов в казну. Возможно, это было сделано в не очень тактичной форме, но финансовое положение было поистине аховым. Короче, рассорились, и Ли Гоюнь двинулся на Чан΄ань со всеми своими тюрками – во всеоружии и стремительно.

Ци-цзиню и его окружению не впервой было спасаться бегством, но на этот раз приключения превзошли прежние. Отрезок пути длиной в восемьдесят километров пришлось проделать по горной дороге, какую могли соорудить только в Поднебесной: это был деревянный настил, зависший над бездонными пропастями и беснующимися потоками.

Изгнание продолжалось около двух лет. Когда император прогнал от себя обер-евнуха, его авторитет повысился, на его сторону встало несколько наместников. Предпочел договориться с ним и Ли Гоюнь. Но Ци-цзинь вернулся в Чан΄ань уже терзаемый каким-то тяжелым недугом. Жить ему оставалось недолго, в 888 г. он скончался – в возрасте всего тридцати двух лет. По источникам толком не уразумеешь, что это был за человек, но хлебнул он на своем недолгом веку немало.

Сыном Неба стал младший брат покойного двадцатиоднолетний Чао-цзинь (правил в 888–904 гг.). Человек высокого ума и недюжинных дарований, но страна была уже хронически малоуправляемой. Наместники затевали между собой ожесточенные войны, доставалось и императору. Ему, как прежде брату, дважды приходилось укрываться вдали от своего дворца. Один раз спасителем выступил все тот же Ли Гоюнь – на этот раз его отблагодарили самой красивой девушкой из императорского гарема.

Во дворце тоже разыгрывались уже не интриги, а открытые военные действия. В ходе их в 903 г. аристократическая партия поголовно истребила всех евнухов. Через год был убит император.

Обе эти кровавые акции организовал военачальник Чжу Вэнь, человек новой формации. Происходил он из очень интеллигентной семьи – отец его был преподавателем Академии. А профессорский сынок начинал свою карьеру в полубандитском воинстве Хуан Чао, где отличился как хороший командир, потом перешел на сторону императора. Был назначен губернатором Кайфына, награжден за заслуги вторым именем – Цюаньчжун, что значит «Всецело Преданный». При этом своей властью над армией и над территорией делиться он ни с кем, даже с Сыном Неба, не собирался, а выказать свою «всецелую преданность» ему еще предстояло.

Военная карьера, сделанная в подобные времена, по-видимому, укрепила его природные задатки. Похоже было, что ему незнакомы ни жалость, ни нравственные ограничения (рассказывали, что он не обошел своим мужским вниманием всех восьмерых своих невесток).

После гибели Чао-цзиня его двенадцатилетний сын Ай-ди стал последним повелителем Поднебесной из династии Тан. На что он был способен – осталось неизвестным. В 907 г. его сверг все тот же Чжу Вэнь, провозгласивший себя императором и основателем династии, получившей впоследствии название Поздняя Лянь. При этом он не удосужился хотя бы организовать символическую передачу Мандата Неба, а просто приказал убить мальчишку.

Пять династий и десять царств

Так мудрено называется эпоха с 907 по 960 гг. Только надо различать: династии – это на Севере, царства – на Юге. Впрочем, и там, и там верховодили «полевые командиры» – то бишь военачальники. Это было время, когда военная масса, как никогда до и никогда после, почувствовала себя полновластной политической силой – солдаты нередко сами назначали своего командира Сыном Неба. Нечто подобное наблюдалось в «Западной Цинь», как в Поднебесной величали Римскую империю – только пораньше, в третьем веке. Там за несколько десятков лет взаимоистребилось несколько десятков императоров, а если кто из штатских хотел жить, тем более жить неплохо – должен был уметь это делать. В Китае это неплохо получилось у сановника Фэн Дао (882–954), который вошел в историю с прозвищем-автохарактеристикой: «никогда не унывающий старик». Он пережил четыре династии и десять императоров, и всем им исправно служил. Но был ли он образцовым конфуцианцем? Откуда нам знать.

То, что творилось в эти полвека с небольшим, настолько калейдоскопично, что лучше не углубляться в имена, даты, названия государственных образований. Побережем память для лучших времен и ограничимся схемой.

Наиболее бурно разворачивались события на Севере. Настолько бурно, что имперскую столицу Чан΄ань буквально смели с лица земли: «Город был полностью разорен, развалины заросли боярышником и ежевикой, и по ним бегали лисы и зайцы». Чуть позже настала очередь Лояна – были разграблены и выгорели старинные дворцы и богатейшие книгохранилища.

Ни одна из династий не смогла удержаться надолго. Враждующие командиры сами определяли размеры поборов и сами взимали их с несчастного населения – вряд ли считаясь при этом и с собственными нормативами. Люди, как и столетия назад, опять потянулись на Юг. А их уход означал не только запустение полей и упадок городов (их жителей некому стало кормить). Страшнее было то, что без надзора оставались плотины, дамбы и каналы, и Хуанхэ опять гуляла на приволье.

Военные не стерегли больше границы – они отправились заниматься политикой (даже военные поселенцы). Этим воспользовались давно уже закрепившиеся в Маньчжурии кидани. Они успели довольно натурально китаизироваться, большинство их осело на землю и успешно занималось сельским хозяйством. Вот только внутреннее устройство у них долгое время было архаичным – кидани были разделены по родо-племенному признаку на восемь автономных округов, возглавляемых выборными старейшинами.

Но вот нашелся человек – вождь Амбигань из рода Елюй, который посмотрел на вещи более цивилизованно, и в 916 г. без всяких демократических процедур объявил себя императором киданьского царства Ляо. Захваченные во время набегов в плен чиновники-китайцы наладили ему административный аппарат по поднебесному образцу, письменность тоже была взята за основу китайская. Появились большие города с людными рынками, шахты, где добывались полезные ископаемые (руды и соль).

Понятно, что такое царство стремилось расшириться не за счет степных пространств, а за счет Поднебесной. Северные правители и сами помогали ему в этом: нанимали киданьских всадников для своих разборок, а расплачивались когда шелком, а когда и территорией. Так, без особых агрессивных действий царство Ляо приобрело 16 плодородных земледельческих уездов в нынешний провинциях Хэбэй и Шаньси, а его столица выросла близ современного Пекина.

Южане, как люди более сдержанные и культурные, вели себя в эти тяжкие времена более разумно. При том, что правители образовавшихся здесь царств-государств были публикой весьма разномастной – вплоть до бывшего сельского вора. В большинстве своем это были люди, выдвинувшиеся по обе стороны фронта недавней крестьянской войны.

В ходе крестьянской войны стало гораздо больше мелких землевладельцев и куда меньше прежнего крупных – в результате не оказалось достаточного числа амбициозных региональных лидеров, чтобы заварились повсеместные усобицы на северный манер. Произошел даже некоторый экономический подъем: землевладельцы смогли предложить арендаторам – как землякам, так и пришедшим с Севера, – такие условия, что те сочли возможным строить долгосрочные планы: стали осваивать пустоши и устраивать ирригацию. А поскольку больших потрясений не было, в городах могли спокойно трудиться ремесленники и думать о наживе купцы.

Особенно процветала провинция Сычуань. Военачальник, выслужившийся из простых солдат и назвавшийся князем, собрал вокруг себя многих бывших сотрудников евнуха Тянь Линцы (которого весьма чтил). Это были люди опытные и практичные, и они помогли правителю извлекать хороший доход из монопольной добычи соли и торговли чаем (с тех пор его ароматные листья – гордость Сычуани). Сюда же потянулись деятели культуры: поэты, художники, ученые. Здесь печатались (методом ксилографии) священные даосские трактаты, а издание 130 томов антологии конфуцианской мысли растянулось на целых 30 лет.

Наконец, на Севере, столицей которого стал Кайфын (город на правом берегу Хуанхэ, в среднем ее течении, в провинции Хэнань), правители последней из пяти сменившихся здесь за время смуты династий (она носила имя «Поздняя Чжоу») стали задумываться о противостоянии Ляо и возрождении Поднебесной. Но осуществились эти благие намерения уже при следующей династии – с воцарением которой закончилась долгая смута и империя вновь стала единой.

Сун: и на Севере, и на Юге

Однажды (если точнее – весной 960 г.) военачальник Чжао Куаньинь спал в своем шатре неподалеку от Кайфына – неизвестно, каким уж там сном, безмятежным или полным предчувствий. Среди ночи его поднимают собственные солдаты (зачем такая спешка – тоже неизвестно), обряжают в желтую шелковую мантию и провозглашают императором. Хотел он этого, не хотел – возражать было бесполезно. Марш на северную столицу – и новый Сын Неба взошел на престол под именем Тай-цзуна. Так было положено начало трехвековой династии Сун (кстати, примерно столько же до этого было отпущено Хань и Тан, а позднее – Мин, Цин, Бурбонам, Романовым. Согласитесь, в этом что-то есть).

Как и подобает основателю династии, Тай-цзун был обстоятельным и мудрым правителем. И не в пример иным – сердечным. Когда его брату необходимо было сделать болезненную медицинскую процедуру (прижигание) – он пожелал испытать такую же боль. На войне старался не лить лишней крови, в годы его правления все смертные приговоры в Поднебесной подлежали его утверждению.

Тай-цзун был не просто хорошо образованным человеком – его никогда не отпускала тяга к знаниям. Начиная с его правления, стала принимать свою развитую форму экзаменационная система, в сунские времена наконец-то ставшая основным средством подбора кадров для административного аппарата. Для императора было весьма желательно, чтобы его ближайшие советники и министры имели высокую ученую степень.

Сун была стабильной династией: ее императоры правили в среднем более двадцати лет.

Начал же Тай-цзун с того, что припомнил печальный опыт династии Тан, в худшие времена которой истинными хозяевами Поднебесной сделались армейские командиры: где командовали, там и воцарились. Вошла в историю прощальная встреча императора со своими военачальниками. Это был развеселый пир, и когда совершено уже было вдоволь возлияний, Тай-цзун задал вдруг риторический вопрос: а чего бы, собственно, его верным полководцам не покуситься на его место. В ответ, конечно же, чистосердечное негодование: как повелитель мог даже подумать такое. Но мудрый государь развил тему еще одним вопросом: а что, если на кого-нибудь из них посреди ночи накинут желтую мантию? Возражения раздались еще более громкие, но прежней искренности в них уже не чувствовалось. А Тай-цзун стал расписывать прелести спокойной сельской жизни, на лоне природы, в довольстве и почете, да еще, возможно, в родстве с императором. На следующий же день все полководцы, как один, подали рапорты об отставке по состоянию здоровья – и незамедлительно получили хорошие должности в провинциях, а кое-кто и родственниц повелителя в жены.

Но хорошими должностями теперь стали почти исключительно гражданские. Тай-цзун (а потом и его преемники) перекроили империю, первыми лицами в провинциях стали губернаторы, целиком подотчетные центру, а появление всевластных военных наместников стало практически невозможным: местные гарнизоны подчинялись в первую очередь императору и военному ведомству, а во вторую – губернаторам. Только в наиболее угрожаемых пограничных районах существовали военные округа – жестко подконтрольные.

Гражданские администрации на местах (провинциальные, потом областные, окружные, уездные) в своей деятельности находились под неусыпным надзором уполномоченных из центра, а в столице ими ведали специальные кураторы. Были также созданы параллельные органы управления на местах, права и обязанности которых не были четко очерчены – они устанавливались центром «в рабочем порядке». Это еще больше понижало властные полномочия местных чиновников.

Цели двора в целом понятны, но что при таком способе их достижения непомерно разбухает бюрократический аппарат – об этом надо было, наверное, лишний раз хорошенько подумать. Империя Сун вошла в историю как «громада абсолютизма». Правда, в сердце этой громады – в императорском дворце прежних безобразных недугов (все истребляющих интриг) не водилось.

Положение армии в империи Сун оказалось незавидным. Она была огромна – численность ее через 80 лет после воцарения династии составила уже полтора миллиона. Формировалась она в основном из наемников, причем подходящими для службы признавались и вчерашние бандиты, и сегодняшние свежеосужденные преступники – за согласие встать в строй им прощались немалые грехи. Военачальники и офицеры, зная о не раз высказанном императором недоверии к своей армии, постоянно сталкивались еще и с насмешками штатских чиновников: военная служба стала не в почете (хотя в армии существовала своя система экзаменов, причем довольно строгая: прошедшие через ее отбор молодые люди могли поступить и на гражданскую службу). Все по той же причине – из-за боязни самовластных устремлений военачальников – управление армией было чрезвычайно забюрократизировано. В итоге этот наемный монстр пожирал огромную долю государственного бюджета, а боеспособность и дисциплина солдат были явно не на высоте. Впрочем, до серьезной проверки их боевых качеств дело дойдет не скоро, а вот расхристанные гвардейцы – «войско запретного города», не знающее, чем ему заняться, отсвечивало на улицах Кайфына постоянно.

Экзаменационная система отбора гражданских чиновников при династии Сун стала, повторимся, весьма престижной, со временем обрела четкую стройную структуру. Влиятельные придворные кланы усиленно «натаскивали» своих перспективных юношей для преодоления ее. То же делали «сильные дома», они могли вложить немалые деньги в подготовку умненького паренька и из самой бедной семьи – в случае успеха он становился их выдвиженцем. Простые крестьяне порою ограничивали во всем и себя, и своих домочадцев – ради того, чтобы обеспечить хорошее образование подающему надежды сыну.

Обучение маленького китайца начиналось иногда уже на третьем году жизни. Богатые семьи могли приглашать учителя на дом. Существовали частные школы, открываемые обладателями ученых степеней – шэньши, школы, устраиваемые деревенскими общинами, «сильными домами» (ничто конфуцианское им не было чуждо – они охотно тратились, престижа ради, на обучение детей односельчан, членов своего клана). Начиная с уездного уровня (и вплоть до столичных академий) существовали казенные школы – больше всего в них было детей шэньши. Для приработка открывали школы сотрудники государственных учреждений (книгохранилищ, архивов и т. п.). Высоким престижем пользовались школы, создаваемые особенно известными своей ученостью наставниками. Иногда они разрастались и получали ранг академий – и такое случалось не только в столице. Только казенных учебных заведений в стране было около 1 100 – в лучшие годы в них обучалось до 200 тысяч детей и юношей, из них 3 800 – в кайфынском Императорском университете.

Классическое образование, имевшее своей конечной целью подготовку государственного служащего, начиналось с 7–8 лет и продолжалось 12–13 лет. Учеба была делом не менее тяжким, чем труд на полях. Уже в первые примерно семь лет надо было выучить наизусть тексты, суммарный объем которых превышал 400 тысяч иероглифов. За любую шалость, за лень и неспособность мальчика ждала порка, а то и того хуже: обличение собственными товарищами, вдохновляемыми (науськиваемыми) господином учителем (здесь – один из психологических истоков страха «потери лица»).

В изучаемых трактатах содержались основы религии и философии (с конфуцианской и даосской точек зрения), ритуалы и церемонии, основы государственной службы, ее этические нормы, некоторые законы, математика. Изучение же каких-то специальных знаний – например, по сельскому хозяйству, строительству, металлургии, считалось делом даже вредным – оно могло «зашорить» будущего чиновника, мешать ему принимать верные решения, руководствуясь общими принципами. Исключение составляли основы военного дела, но и они изучались скорее на уровне философских рассуждений – например, как добиваться победы путем «активного недеяния».

Обучение сына

Экзамены на получение ученой степени проводились раз в три года одновременно в столице и в провинциях. Кандидат не мог быть торговцем или ремесленником (впоследствии ограничение на эти городские сословия было снято), даосским или буддийским священнослужителем, а также писцом (у этих младших клерков были свои экзамены – и своя карьерная лестница). Необходимо было представить характеристику от местного начальства или других авторитетных лиц, свидетельствующую, что он не замечен ни в чем дурном, всегда был почтителен к родителям и вообще к старшим, что у него в роду нет осужденных за одну из «десяти мерзостей».

На первом этапе, весной сдавались предварительные экзамены – по религии, законам, военному делу, математике. К середине эпохи Сун в них участвовало несколько сот тысяч соискателей. Выдержавший их получал невысокую степень цзюйжень. Но экзамены были событием настолько судьбоносным, что при входе в экзаменационный зал или внутри, при борьбе за лучшие места возникала такая давка, что бывали даже затоптанные насмерть. Однажды пострадали слишком строгие экзаменаторы – их поколотили палками. Но подобные случаи были единичны, потому что слишком уж не вписывались в конфуцианскую традицию.

Прошедшие эту суровую аттестацию (их были многие тысячи) собирались в столице. Здесь предпринимались все возможные меры для обеспечения объективности испытаний. Кандидаты размещались в общежитиях, где проводили без связи с внешним миром двое-трое суток: им выдавалось все необходимое, от писчих принадлежностей до глиняного ночного горшка. Экзамены проводились только письменные, соискатели сдавали свои листы с ответами служителям, затем писцы переписывали их набело, снабжали кодом – и только тогда ответы поступали в комиссию. Имени испытуемого она не знала – оно находилось только на черновике.

Экзаменовались по тем же предметам. Те, кто рискнули принять участие в «дворцовом» конкурсе, сдавали дополнительно литературу – прошедшие и через это горнило одаренные счастливчики становились обладателями не раз уже упоминавшегося звания цзинь-ши – «продвинувшегося мужа». Из семисот человек, допускаемых до этого конкурса, успешно проходили его лишь несколько десятков. Поэтому для кандидатов существовали квоты: 60 % тех, кому присваивалось звание, должны были представлять Юг, 40 % – Север. Вряд ли этот конкурс можно однозначно назвать отбором именно молодых дарований. Неудачники пытались доказать свою продвинутость снова и снова, так что иногда средний возраст конкурсантов достигал 35 лет. Ценя такое упрямство, правительство предоставляло великовозрастным кандидатам возможность сдать облегченный экзамен – и в случае успеха они удостаивались менее престижной, но все равно весьма почетной степени. Высоко ценилась также степень, присваивавшаяся тем, кто особенно успешно сдал один из экзаменов – например, по правоведению.

В любом случае, игра стоила свеч – хотя бы по чисто престижным соображениям. Шэньши – обладатели ученых степеней составляли своего рода сословие. Они носили особые знаки различия на одежде, получали право крыть свои дома черепицей особой формы – недопустимой на жилищах прочих китайцев, иметь столь же выдающиеся узоры на воротах, а также бо́льшую, чем у других, комнату для приема гостей.

Конечно, как всегда и везде, так и тогда в Китае при сдаче экзаменов открывался широкий простор для всяких фокусов. В текст ответа вносилась заранее оговоренная фраза, чтобы кто-то из профессоров смог опознать «своего». На экзамены под именем испытуемого являлись подставные лица. В ходу были шпаргалки, заранее продавались ответы на все вопросы: их оставалось вызубрить чудовищным напряжением ума и воли.

Но было и кое-что специфически «поднебесное». Среди многочисленных льгот, полагающихся высшим сановникам, была та, что обеспечивала их сыновьям раз в три года возможность занять высокую должность «по праву рождения», без ученой степени и сопряженных с ней экзаменационных мытарств. А когда получал еще более высокое назначение сам сановник – делала шажок по служебной лестнице и вся его родня. Такая практика еще станет поводом для острой критики – когда назреют реформы.

Время правления династии Сун считается эпохой процветания Поднебесной. Мы еще убедимся, что для такого утверждения имеется достаточно много оснований. Но как «Нью-Йорк – город контрастов» (и как городом еще более махровых контрастов стала Москва) – так в сунские времена еще больше расслоилось, стало напряженней китайское общество. Если среднему представителю «доброго народа» жить стало лучше, жить стало веселее – про достаточно большое число людей (никак не менее 30 %) этого сказать нельзя. Им стало хуже, иногда значительно хуже. Дело в том, что после обрушившихся на Китай катаклизмов он, восставая из гроба, возвращался к какому-никакому, но все же подобию вожделенного своего конфуцианского состояния. Теперь же за основу было взято то, что уже было при Тан, причем не в лучшие ее времена. А ведь как вдохновляет ситуация, когда жизнь начинается с многообещающего чистого листа! Особенно если после мрачного кошмара, о котором лучше не вспоминать. Но эпоха Сун при своем рождении не перечеркнула недобрую память – она начиналась не с чистого листа.

Это я все к тому, что в китайской деревне сохранилась свободная купля-продажа земли и все прочее, что установилось после реформы Ян Яня 780 г. Главный смысл той реформы был в том, чтобы основные поступления в казну шли не с крестьянских душ, а с земли (хотя и с душ тоже). Но держание земли все больше уходило от мелких владельцев-крестьян к «сильным домам» и прочим богатеям, включая городских (к чиновникам, торговцам, преуспевающим владельцам мастерских), а также к военным. Проданная же (или отобранная за долги, или даже захваченная силой – «поглощенная») землица уходила в налоговую тень: прежний ее хозяин как бы исчезал, а новый, используя неформальные связи с кем надо, делиться с казной радостью приобретения не спешил или вовсе не собирался.

Крупные землевладельцы осваивали также пустующие земли, сажая на них бесприютную голытьбу – но казна и об этом не знала. А такие бедолаги «кэху» – те, кто, по официальному определению, «не имеет имущества и живет на чужбине», со временем стали составлять 35–40 % населения. Они отдавали владельцу земли свыше половины урожая, а тот еще и перекладывал на них собственные повинности. Жили эти люди в крайней бедности. А государству, по совокупности факторов, не поступали налоги более чем с 60 % обрабатываемых земель. К 1022 г. крупные собственники владели половиной их.

Чиновники тоже немало наживались с помощью неправых ухищрений. Например, количество взимаемого с крестьянина в счет уплаты налога зерна увеличивалось на «утруску» и прочие возможные потери. Или такое: известен случай, когда натуральный оброк шелком был сначала пересчитан на деньги, потом на зерно, потом опять на ткань – и с крестьян потребовали вчетверо больше, чем положено. Крестьянам недешево обходились казенные монополии: теперь их объектом были не только соль и вино, но и уксус, дрожжи и, что особенно чувствительно – чай. Большой тяготой были существовавшие помимо трудовой повинности «общественные нагрузки»: чиновники могли использовать крестьян как рассыльных, носильщиков, охранников, даже как слуг. А еще, как снег на голову, сваливались чрезвычайные поборы – в случае войн и стихийных бедствий. Подушный налог хоть и не был первостатейным, но тоже существовал – выплачивался он рисом или деньгами.

Уже в начале правления династии, в 990-х гг., вспыхнуло крупное крестьянское восстание в Сычуани: на ее территории было особенно много земель, оприходованных крупными владельцами, а соответственно особенно много бедняков-издольщиков кэху. Крестьяне громили дома чиновников, пускали в передел «по справедливости» достояние богачей. К восстанию присоединились многие торговцы, сильно страдавшие от государственных монополий. В 994 г. было образовано мятежное государство «Великое Шу», занимавшее значительную часть провинции. Только к концу следующего года правительственным войскам удалось загасить основные очаги восстания.

В 1043 г. во время восстания в Шаньдуне ряды мятежников отличались сложным социальным составом. В них было много горожан, включая чиновников, а также воинов, перешедших на сторону восставших из посланных на усмирение частей.

Неприятной новостью для властей было восстание горожан в Бэйчжоу (провинция Хэбэй). Там тоже было провозглашено государство во главе с выходцем из деревенской бедноты, а теперь «ваном Восточного спокойствия» Ван Цзэ. Главными его советниками стали местные чиновники. Идеологической основой явилось учение тайного буддийского общества, связанное с ожиданием «Будды грядущего» – Майтрейи. Требования восставших зашли очень далеко, одним из них было свержение правящей династии. Наверное, поэтому была такой жестокой расправа с «Восточным спокойствием» – Ван Цзе был четвертован, городу поменяли название. Но перед его падением повстанцы больше двух месяцев героически отражали штурмы правительственных войск.

Реформы явно назревали: они являлись почти непременной принадлежностью каждого циклического этапа китайской истории и происходили тогда, когда власть уже чувствовала, что далеко не все в порядке – но еще имела достаточно сил, чтобы удержать ситуацию в руках.

Необходимость периодического проведения реформ вытекала и из сути конфуцианского учения. Мудрый Учитель Кун вовсе не задавался целью начертать пути к установлению некоего идеального порядка, который осчастливил бы человечество раз и навсегда. Человеческой природе далеко до совершенства, а потому всякие людские установления нуждаются в корректировке. И лучше, если она будет носить профилактический характер, упреждая неизбежные в противном случае беды.

Но в той ситуации серьезным препятствием к проведению взвешенной политики было то, что значительная часть образованной элиты в своем конфуцианском мировосприятии особенный акцент делала уже на том, что ей больше нравилось: младшие и нижестоящие должны беспрекословно слушаться старших и начальства. А вот прислушиваться к голосу снизу верхи были мало склонны. Начальству, начиная с Сына Неба, всегда виднее. Нарушался четко обозначенный в конфуцианстве принцип обратной связи. Если сунскую монархию и нельзя назвать деспотией, то жесткой системой она была несомненно.

Китайская бюрократия всегда была пронизана и по горизонтали, и особенно по вертикали родственными, клановыми, земляческими связями. В те времена особо значимым оказалось деление по географическому признаку – на северян и южан. Преобладающее влияние при дворе имели выходцы из центральных и северных районов Поднебесной, и они не скрывали, что намерены держать подальше от высот власти «людей с другой стороны реки» (имелась в виду Янцзы). Хотя те, как правило, были лучше образованы и умели тоньше мыслить.

«Питомником талантов» считалась академия в г. Иньтяне, процветанию которой немало способствовал градоначальник Ян Шу, который сам имел столкновения с северными придворными кликами. Идеологом же реформ стал преподаватель Фан Чжунъянь (989—1052), в открытую заявивший, что «устои государства с каждым днем ветшают, чиновников становится все больше, население страдает, варвары заносчивы, грабители своевольничают». Такая смелость была вполне от него ожидаемой: по свидетельству современника, этот ученый муж «не только толковал древние каноны, но и часто взволнованно говорил о делах Поднебесной, был отважен и ничего не боялся».

Фан Чжунъянь подал на имя императора докладную записку, вошедшую в историю как «Десять тысяч иероглифов». Одновременно это был демарш против цзайсяна – ближайшего императорского советника Люй Ицзяна, который, помимо прочих своих недостатков, якшался с гаремной братией (отметим – то, что такое содружество могло стать поводом для серьезного упрека, свидетельствует о том, что, по сравнению с предыдущей династией, при дворе был наведен относительный порядок). В записке говорилось о необходимости «вытеснить бездельников, уволить самозванцев, тщательно и строго проводить экзамены». Имелось в виду, что необходимы серьезные перемены в практике назначения на ведущие должности, особенно в провинциях.

Мужество очень пригодилось ученому в борьбе с противодействующими группировками, но через некоторое время он и его единомышленники получили высокие назначения при дворе.

Полезных проектов было составлено много. Проведение широких ирригационных работ под государственным управлением, уменьшение трудовой повинности. Проект военной реформы: предлагалось восстановить старинную систему, при которой сельские общины выставляли и снаряжали ратников за свой счет: это облегчило бы непосильное для казны бремя расходов на армию. Предлагались очевидные вроде бы меры для повышения эффективности бюрократической системы: продвижение по службе должно определяться только способностями и заслугами, а не стажем, необходимо ликвидировать служебный «паровозик», когда повышение важного сановника тянет за собой вверх по лестнице всю его родню. Чтобы ничьи дети не попадали на службу, минуя экзамены. Чтобы особо выделялись и поощрялись чиновники, хорошо разбирающиеся в практических вопросах: земледелии, ирригации, горном деле, финансах. И предложение, можно сказать, революционное: хватит сводить образовательный процесс преимущественно к нудной зубрежке канонов (пятьдесят раз повторил вслед за учителем, потом пятьдесят раз по памяти – и затвердил на всю жизнь. Например, что-нибудь вроде: «Небо темное, земля желтая, вселенная велика и обширна»).

Но до конкретных преобразований дело не дошло. Встав насмерть, возобладала консервативная партия, которой выгодно было считать, что и так все в порядке. Однако жизнь говорила об обратном – вспышки восстаний обжигали Поднебесную все чаще.

Куда большего, чем Фан Чжунъяну и его единомышленникам, удалось добиться Ван Аньши, считающемуся одним из крупнейших реформаторов в истории Китая. Человек из простонародья, он явно выпадал из общего тона императорского дворца – хоть и являлся личным советником государя. Ходил в давно не стиранной одежде, поговаривали, что он даже никогда не умывается. Особенно не вызывал симпатий своей манерой общения – был абсолютно безапелляционен.

В отличие от других знаменитых реформаторов, Ван Аньши не был преобразователем: он стремился в первую очередь усовершенствовать существующую систему отношений. Но исходил при этом из высшего блага общества: «успокоения народа», смягчения общественных противоречий, усиления армии и обогащения государства – вполне в конфуцианском духе. Что и склонило императора поддержать своего советника. Начало реформ относится к 1068 г.

Ван Аньши считал необходимым противодействовать ростовщической деятельности крупных землевладельцев – она была одной из главных причин разорения еще сидевших на своей земле крестьян. Для этого по всей стране была расширена сеть казенных амбаров. Теперь значительная часть собираемого в качестве налогов зерна реализовывалась на месте. Крестьяне получали возможность одалживать его под невысокие проценты и под залог «зеленых побегов» – потребность возникала в основном весной, когда старый урожай уже подъеден, а до нового далековато. Раньше это была золотая пора для лихоимцев: с мужика драли и 100, и 200 процентов – когда дома голодная детвора, согласишься на что угодно. Продажа зерна на месте избавляла государство от лишних услуг перекупщиков. От этого была выгода и населению: в казенных амбарах оно стоило дешевле.

Хорошо поработали землемеры: они выявили огромные площади, укрываемые крупными владельцами от налогов. Трудовую повинность Ван Аньши считал целесообразно по возможности заменять денежным налогом. С другой стороны, кто не мог уплатить какие-то подати – имел возможность отработать задолженность.

Кредиты смогли получать не только крестьяне, но и мелкие торговцы – теперь им легче было выдерживать конкуренцию с богатыми купцами. Для контроля за торговлей, особенно за уплатой налогов, было создано особое управление. В сунские времена налоги с горожан – торговцев и ремесленников – стали составлять гораздо большую долю поступлений в казну, чем прежде. Велик был доход от пошлин на заморскую торговлю, которая взималась в портовых городах.

Государство и прежде получало немалую прибыль от монополий – теперь она была введена и на духи. На монетных дворах чеканились новые деньги, медные и железные: их выпуск значительно возрос благодаря тому, что замена древесного угля каменным позволила значительно увеличить выплавку металлов. Расширялась торговля изделиями государственных мастерских.

Товарооборот Поднебесной вообще значительно вырос и усложнился. Люди получали все лучшее представление, какая область их страны и какая заморская земля какими славна товарами. Грузы перемещались по разветвленной дорожной сети, а в особенности по рекам и каналам – суммарная протяженность водных артерий приближалась к 20 тысячам километров. Главными магистралями были Янцзы и Великий канал.

Расходы на наемную армию были по-прежнему огромны, и с этим надо было что-то делать. Солдаты, в полной мере почувствовав себя профессионалами, требовали оплачивать их расходы не только за почтовые услуги, но и на носильщиков. Ван Аньши сократил это воинство, воссоздав местные ополчения, содержавшиеся на общинный счет.

В 1077 г. реформатор вынужден был уйти в отставку. Но не из-за «служебного несоответствия». Против него все злее стал выступать недавний соратник, знаменитый историк Сыма Гуань, тоже имевший немалый вес при дворе. Скорее всего, размолвка была вызвана не принципиальными разногласиями, а усилившейся личной неприязнью и заурядной борьбой группировок. Реформы же продолжались, следуя намеченным курсом, еще несколько десятилетий. Их успех не устранил, конечно, общественных конфликтов, но снизил их напряженность. Такая стабилизация лет на сто продлила существование династии Сун.

Коренных переломов в сельском хозяйстве в сунскую эпоху не происходило, оно велось привычными методами. Рабочей скотиной были буйволы, мулы, реже лошади. Вспашка осуществлялась плугом с двусторонним лемехом, кое-где сохой. Рыхлили почву боронами, зерно разбрасывали с помощью сеялок. Урожай убирали длинными серпами, молотили с помощью катков, провеивали лопатами. Там, где выращивали рис – преимущественно на Юге – преобладали ручные операции, только вспахивали почву плугом. Использовались гидравлические колеса для подачи воды наверх, на террасы заливных рисовых полей – они вращались посредством крестьянских ног.

Но усовершенствований было немало – например, в конструкции того же гидравлического колеса. Насаждались лесозащитные полосы, чтобы меньше было ущерба от водной стихии. Осуществлялась селекция семян. Важным событием стало распространение высокоурожайного сорта риса, пришедшего с юга Вьетнама. Сунские власти немало сделали для освоения новых земель, постоянно заботились об ирригации, о рытье новых колодцев. Поля на участках, отвоеванных у болот или озер, окружались дамбами высотой до шести метров – по ним прокладывали дороги и сажали вдоль них деревья. В насыпях были проделаны отверстия – при засухе открывали заслонки и подавали на поля воду.

Важнейшим сельскохозяйственным регионом стал Юг. Здесь хозяйство велось интенсивней – было стремление собрать как можно больший урожай с единицы площади. Трудолюбия же крестьянам было не занимать, как на Юге, так и на Севере. Пословица гласила: «Воин не должен бояться смерти, крестьянин навоза». Или другая, с социально-политическим оттенком: «Если ноги крестьян не будут в грязи, жирные рты горожан будут пусты». Сельский труд считался занятием благородным: недаром конфуцианские ученые мужи уподобляли Сына Неба пахарю, неустанно заботящемуся о своих угодьях (для чего удаляющему иногда с них сорняки).

Больше стали выращивать чая. Появился хлопчатник – его завезли из Средней Азии и с островов Индийского океана. Тутовые деревья для прокормления ненасытного червя образовывали сплошные посадки и в сельской местности, и вокруг городов: деревенские и городские богачи заводили шелкоткацкие предприятия. Особенно распространились они на Юге, где научились выделывать прекрасные декоративные панно, а сорта шелковых тканей исчислялись десятками.

По сравнению с временами династии Тан добыча меди увеличилась в 30 раз, железной руды – в 12. Больше стали добывать свинца, олова, ртути, золота, серебра. Как отмечалось выше, металлургия существенно усовершенствовалась, особенно важным новшеством стало использование каменного угля вместо древесного. При плавке применялись химические реактивы, медь стали получать гидрометаллургическим методом. Широкое распространение получили различные сплавы. Так, из сплава двух частей олова с одной частью меди делали неплохие зеркала.

Железа производилось так много и такого качества, что в сунскую эпоху стали возводить железные пагоды – некоторые из них высятся и в наши дни. Кое-где по-прежнему служат сооруженные тогда подвесные мосты на железных цепях.

В широкое употребление вошел фаянс. Все больше производилось изделий из белого фарфора. Восторженный современник назвал его «светлым, как небо, блестящим, как зеркало, тонким, как бумага, и звонким, как цитра». Иногда глину, которая шла на изготовление лучших фарфоровых шедевров, просушивали на открытом воздухе десятки лет. А в итоге сложнейшего технологического процесса можно было не только любоваться обворожительными изделиями, но и наслаждаться их звучанием: специально подбирались сервизы, все чашки которых при ударе серебряной ложкой отзывались на особый лад. Высокое качество было достигнуто в глазурном покрытии: ценилась глазурь «цвета неба после дождя в разрыве облаков».

Интересные прикидки сделал В. А. Мельянцев. По ним выходит, что в сунское время в Китае годовой ВВП (валовой внутренний продукт) на душу населения составлял 600–700 американских долларов на душу населения. В Индии этот показатель равнялся тогда 550–650 долларов, а в Западной Европе – всего лишь 300–350 (но учтем, что там еще практически не начиналась «коммунальная революция» – подъем городов).

Сунское правительство создало специальное управление, которое занималось обеспечением одиноких стариков и бездомных, другое ведомство нанимало врачей для обслуживания бедняков и раздавало лекарства.

Железная пагода

В области культуры важным моментом стало совершенствование книгопечатания. Оно осуществлялось методом ксилографии: матрицу для будущей страницы вырезали на гладкой деревянной доске (обычно из фруктовых пород), мазали краской, прикладывали лист бумаги – и готово (одна страница одной книги). Конечно, это и трудоемко, и рискованно: ошибка в одном иероглифе – и загублена целая доска. Но вся китайская цивилизация построена на кропотливом, сосредоточенном, неустанном труде – так что брак случался крайне редко. Попытки использовать наборный шрифт, который изобрел в 1041 г. простолюдин Би Шэн, были. Но широкого распространения его выдумка не получила. Набирать иероглиф из каких-то типовых элементов показалось неудобным, да не очень как-то и пристойно: все же иероглиф – это нечто заслуживающее уважения само по себе, это символ, а не комбинация из закорючек.

Философ-конфуцианец Чжу Си

Важнейшим достижением в области мысли стала философская школа неоконфуцианства (как назвали ее в Новое время в Европе). Не вдаваясь в эти поднебесные премудрости (в прежденебесные, т. е. трансцендентные, тем более), отметим, как представляется, главное. Конфуцианское учение стало гораздо глубже, этическое по преимуществу содержание его постулатов было дополнено их увязкой с космологическими первоосновами бытия, с ответами на те вопросы, которые постоянно ставили перед собой и даосы, и буддисты. Так, в основу учения философа Чжу Си (1130–1200) был заложен высший закон ли (не путать с ли – поведением – иероглифы разные) – он же идеал, он же истина – который представляет собой единство моральных и космических принципов. Ли глубже живой энергии ци, из которой созидается наш мир. Действие ли охватывает и вселенную, и человеческое общество, соединяет их неразрывно – нечто подобное мы уже встречали у даосов и в учении предшественника неоконфуцианства Цзоу Яня.

Начиная с эпохи Сун замечательное, неодолимо притягательное явление стал представлять из себя китайский город. В наиболее оживленных областях процент городского населения равнялся 20–25 – тоже невиданно высокий для тогдашнего мира показатель. Если город не умещался в своих пределах, он обрастал многолюдными слободами.

Теперь это был не только административный, военный, торгово-ремесленный и религиозный центр (хотя и это немало) – город стал еще и средоточием самодовлеющей культурной жизни, неисчерпаемым источником развлечений и утех. Для многих – бездной, манящей широчайшими возможностями найти в нем свое место – и безжалостно обманывающей. Но это зловещая словесная метафора, а внешне города Поднебесной именно с той поры стали представлять зрелище необыкновенно живописное и занимательное.

Хотя показная роскошь в глаза в китайских городах никогда не бросалась. Задаваться, выпячиваться – это не в китайском духе. Не было даже деления на богатые и бедные кварталы. Кому положено – тот носил подобающий его заслугам и общественному статусу халат (вышивка на котором своей символикой делала его подобием форменного кителя), передвигался в паланкине, экипаже или верхом – тоже строго по рангу. Но все дома выходили на улицу глухой стеной, а если и были повыше других (этажа в 2–3, не больше) – это было сокрыто оградой. Планировка как отдельного домовладения, так города в целом была бесхитростно прямоугольной. Уездная, областная или провинциальная управа, а в столице императорский дворец, с садом и парком, располагались относительно городской территории примерно на том же месте, где на сельском дворе располагался хозяйский дом.

Помимо городской стены, от древности до эпохи Тан городские кварталы были разгорожены друг от друга, и этот факт стал достоянием литературы. По ночам по городу невозбранно можно было передвигаться только высшим чиновникам, прочие же шатуны, если попадались стражникам, получали порцию палочных ударов. Поэтому неплохим сюжетом для новелл были переживания влюбленного, задержавшегося на свидании, не поспевшего домой и теперь старающегося замаскироваться под столб, чтобы не быть обнаруженным.

Башня Желтого журавля

В эпоху Сун эти внутренние перемычки исчезли, в системе адресации стали главенствовать не кварталы, а улицы. Улицы, превратившиеся в многокрасочные, горластые, круглосуточно кипящие реки, на которых проводили значительную часть своей жизни большинство горожан.

Города – крупные административные центры, делились теперь на сектора – со своими органами управления, обеспечивающими санитарный и полицейский порядок, пожарную безопасность и вершащие суд на правах низшей инстанции. Повсюду высились пожарные каланчи – почти все строения были деревянными. Интересно, что когда в столице Кайфыне открылось 23 публичных дома для обслуживания преимущественно гвардейцев из «войска Запретного города» – необходимость их устроения мотивировалась в первую очередь страхом перед пожарами. Пусть уж лучше ребята гуляют в местах установленных, чем того и гляди пустят по пьяни красного петуха незнамо где.

Городское хозяйство было налажено неплохо: водоснабжение было бесперебойным, ассенизация (обозы золотарей) регулярной, и вообще в грязи никто не тонул – это вам не чумазая средневековая Европа. Горожанин, уличенный в том, что выплеснул помои на улицу, получал шестьдесят палок. Городских больниц и приютов для престарелых не было, но такого рода благотворительностью занимались буддийские монастыри (а вообще-то, по исконной китайской традиции, попечение о немощных и страждущих должны были брать на себя их родственники – что в подавляющем большинстве случаев и происходило). Большую помощь беднякам оказывали купцы – и по добросердечию, и из желания лишний раз выказать себя «отцами города». Причем выказать в неявном виде: в холодное время года по ночам они тайком подсовывали деньги под двери нуждающихся, а те утром изображали радостное изумление – будто «деньги упали им с неба».

Значительную часть жителей составляли чиновники, а также члены их семей, помощники и слуги. В крупных городах, тем более в столице эта категория составляла до трети городского населения. Здесь же проживала земельная знать, титулованная, а больше просто владетельная (верхушка «сильных домов»). К ней примыкало богатое купечество, на которое почти перестали смотреть как на лиц неблаговидного рода деятельности. Прочее городское население состояло из множества торговцев, ремесленников, стражников, пожарных, воинов гарнизона, а также всякого специфически городского люда: поденщиков и носильщиков – кули, погонщиков, лодочников, мусорщиков, ассенизаторов, актеров, акробатов, фокусников, гадальщиков, нищих, воров, проституток и прочая, и прочая, и прочая – всех тех, кого в Китае называли «людьми рек и озер» (возможно, потому, что разбойники и бродяги часто укрывались на островах и в прибрежных камышах).

Жители были разбиты по пятеркам и десяткам домов, ремесленники объединялись в цеха – ханы, торговцы и купцы – в гильдии. Это были ячейки самоуправления, и их существование было удобно городским властям – связанные круговой порукой, они обеспечивали своевременный сбор налогов и четкое выполнение указаний. Обычно их членов объединяло не только соседство или общность профессии, но и происхождение из одной местности – землячество.

В ханы заставляли объединяться и мусорщиков, и даже нищих – чтобы от всех был какой-то доход Поднебесной. Кстати, нищие при этом делились на множество разрядов в соответствии с профессиональной специализацией: кто рассказывал печальную историю своей жизни, кто демонстрировал увечья (много было лже-слепцов – «одноглазых драконов»), кто корчил рожи, измазавшись краской. Или ходил с мешком по домам, или пел, или просто гнусил, взывая к милосердию. Были даже такие, что прилюдно наносили себе жестокие раны – но это уже, наверное, ближе к факирам. Тонкости нищенского искусства передавались по наследству – как секреты ремесленного мастерства.

Не обходилось без бандитских шаек, деливших и кроваво переделивавших контроль над улицами и кварталами. Они собирались в облюбованных ими чайных, именуемых «пристанями». Друг друга они величали «братьями», а своих вожаков – «дедами».

Те, чье мастерство составило славу китайской культуры – ремесленники, выставляли на продажу или передавали торговцам бессчетное множество товаров: вееров, ширм, резных украшений и статуэток, посуды, шелковых одеяний, обуви – всего-всего.

Торговля шла на рынках – наряду с традиционными универсальными, появились и специализированные: овощные, мясные, рыбные, скотные, шелковые, цветочные. По особым, известным всем горожанам дням собирались такие, как лекарственные, антикварные. Была специализация и по времени суток – рынки дневные и ночные. Лавочники, лоточники, разносчики торговали прямо на улицах. Повсюду предлагали готовую еду – с тех пор и посейчас большинство китайских горожан предпочитает насыщаться в небольших ресторанчиках или приносить домой уже приготовленную пищу.

Сфера обслуживания тоже стала предельно многономенклатурной. Специальные бюро могли организовать и свадьбу, и похороны. Общественное питание было чрезвычайно развитым и многоуровневым. Даже многоэтажным: внизу можно было наскоро выпить чашечку чая или вина и закусить, а чем выше вверх по лестнице, тем капитальнее мог обосноваться клиент. Как и сейчас, официанты записывали заказ – но расплачиваться полагалось сразу.

Небольшие чайные были мини-клубами (в английских понятиях – пабами): здесь обсуждали новости, здесь же устраивались петушиные бои, выступали фокусники и акробаты. Сюда без опаски могли зайти и нищие, у которых заведомо не было ни гроша: так повелось, что бедняки могли допивать остатки чая за уже ушедшими посетителями. На дверях винных погребков рисовали ветку ивы (интересно, что в царской России у входов в кабаки красовались еловые лапы, и в просторечье заведение именовалось «Иваном Елкиным»). Для того, кто располагал средствами, излюбленным времяпрепровождением были плавучие рестораны.

В некоторых ресторанных заведениях выступали певички, которые могли составить гостю компанию, и дело песнями не ограничивалось – за ширмой ждала роскошная постель. Было множество веселых «водяных чайных домиков», были просто бордели, были уличные проститутки (причем обоего пола).

На красивых женщин спрос был велик повсеместно. Из записок, дошедших до нас из XII в., следует, что жители Ханчжоу «очень радуются, когда у них рождается дочь, и берегут ее, словно драгоценную жемчужину. Когда она подрастает, в зависимости от природных наклонностей, ее обучают разным искусствам. Одних готовят к тому, чтобы быть певичками в домах высокопоставленных особ. Меньше ценятся девушки свиты, служанки, девушки на подсобных работах, швеи, актрисы, прачки, девушки, искусные в игре на цитре или в шашки, поварихи и кухарки».

Многие женщины и девушки, в первую очередь из знатных семейств и из «веселых домиков» разного уровня, выделялись странноватой семенящей походкой: неуверенной и в то же время грациозной, трогательной от ощущения беззащитности, иногда порхающей. Именно в сунские времена распространился обычай, представляющий из себя далеко не лучшее достижение китайской цивилизации (даже с учетом того, что «о вкусах не спорят»). Это «цветочек лотоса» (или «ароматная лилия») – сверхминиатюрная, вернее, изувеченная женская ножка, длина подошвы которой не превышала десяти сантиметров.

Китаянка с перебинтованными ногами

Уже в четырехлетнем возрасте пальцы малышке загибали резко вниз – вплоть до перелома, и туго бинтовали стопу. В последующие несколько месяцев девочка не могла передвигаться самостоятельно – ее носили в портшезе. Процесс кровообращения замедлялся, и ступня оставалась недоразвитой на всю жизнь.

Это считалось признаком прирожденного благородства, в аристократических (или претендующих на то чтобы считаться таковыми) кругах, ущербные красавицы были особенно желанны для женихов. Но таким же образом обрабатывали девочек, которым прочили карьеру певичек, куртизанок и тому подобную: им тоже подобали признаки аристократизма.

Совсем другого отношения заслуживают широко распространившиеся тоже с той поры самые замысловатые дамские прически. Одна из них называлась «дракон, резвящийся в облаках»: особое мастерство куафера заключалось в том, что самого дракона как такового не было видно – его очертания только угадывались сквозь «облако» пышных волос. Подобное можно только приветствовать: изобретайте, обольщайте и резвитесь на здоровье.

Любителей культурного времяпрепровождения ожидали театры.

В достаточно развитом виде китайский театр сложился как раз к этому времени (а развивался и развивается постоянно – к началу ХХ в. насчитывалось около 300 театральных традиций). Старинный китайский театр сложен, малопонятен, даже странен для нашего восприятия, потому что происхождение свое ведет от религиозных обрядовых действ. В храмах предков представления могли разыгрываться совсем без зрителей, а если они и присутствовали, то не в качестве самых почетных гостей: таковыми являлись пребывающие здесь души усопших.

Послушаем, что говорит В. В. Малявин: «Каждый персонаж китайского театра являет собою определенный человеческий тип, на который указывает символика его грима и костюма. Так, черный цвет означает честность, красный – счастье, белый – траур, желтый – царственное достоинство или монашескую аскезу, синий – варварское происхождение и т. д. В пекинской опере различались 16 основных композиций грима, общее же их количество достигало ста и более. Принципы актерской игры вовсе не требовали создания иллюзии действительной жизни. Декораций на сцене почти не было, а действия актеров обозначались символически. Например, плетка в руке актера обозначала верховую езду, платок, накинутый на его лицо – смерть, веер в руках – ветреность. Гору мог заменить обыкновенный стул, реку – флажок с изображением рыб, храм или лес – листок бумаги с соответствующей надписью и т. д. Степень символизации действия служит одним из критериев разграничения народного и классического театров: народные представления в целом отличались гораздо большим натурализмом вплоть до применения в них настоящего оружия. Заметим, что тенденция к натуралистической достоверности представления была свойственна и придворному театру. Так, в представлениях императорского театра в Пекине на сцену выводили настоящих лошадей и даже слонов, под сценой же имелись колодцы, из которых с помощью зубчатых колес поднимались громоздкие декорации – пагоды, гигантские цветы лотоса и т. д.».

Пьесы, порожденные религиозной традицией и деревенским театром, повествовали о подвигах героев, бесстрашно вступающих в единоборство со злыми демонами. Немного позднее появляются комические фарсы и буффонады. Они заполняли сцену вздорными женами и подкаблучниками-мужьями, тщеславными учеными-недоучками и лопоухими простаками-крестьянами, охочими до женского пола монахами и глупыми толстосумами.

Наконец в XIII в. в Южном Китае рождается профессиональная, авторская пьеса. В ее сюжетах уже звучало иногда нечто чеховское: девушка из небогатой семьи любит подающего надежды студента, готовящегося к экзаменам на высокую ученую степень. Она готова ему все отдать, он к ней тоже неравнодушен, но не более того – превыше всего карьера. Только на сцене вся эта душещипательность переплеталась с не имеющей никакого отношения к сюжету игрой демонических масок, веселыми плясками и потешными ужимками. В театр люди шли не за сухой моралью, а ради некоторой душевной, – можно сказать, экзистенциальной, не без элемента мистики, – встряски (актеры были отчасти посредниками между миром людей и миром духов – и зрители, и сами они всегда ощущали это периферией сознания). И, конечно же, ради удовольствия.

Интересно, что женские персонажи наделялись обычно более высокими нравственными качествами, чем мужские. Но мужчины-актеры уже почти монополизировали исполнение женских ролей. Хотя существовали чисто женские труппы. Очевидно, поборникам нравственности претило исполнение некоторых сцен актерами разного пола – «как бы чего не вышло».

Публика располагалась в театрах с удобством – не зря их называли иногда «чайными домами», как и заведения несколько иного рода. Во время действия пили и ели, расхаживали по залу, в порядке вещей был громкий разговор о чем-то своем или совместное с актерами исполнение арий. Но не будем задаваться тем, «как далеко мы от них ушли». Почитайте о нравах «пушкинского Петербурга»: тогда разве что шампанское в партере не откупоривали, а ломились сквозь ряды и гоготали над свежим анекдотом совершенно невозбранно. А что насчет закусок в «чайных домах» – так спектакли длились иногда не то что часами, а днями напролет.

Женский оркестр

В более поздние времена властями делались попытки запретить ночные представления, усилить цензуру над содержанием пьес и манерой исполнения. Указ от 1368 г. гласил, что следует ставить пьесы только о «повиновении законам, богам и небожителям, честных мужах, целомудренных женах, почтительных сыновьях и послушных внуках, что учило бы людей творить добро и наслаждаться великим покоем». Приводились и экономические аргументы: люди малообеспеченные становятся заядлыми театралами и тратят на свое увлечение все деньги и все свое время – вместо того, чтобы заниматься делом. Но подобные претензии если и имели последствия, то очень недолгосрочные.

Были зрелища и попростонародней. Чрезвычайно популярны были выступления народных сказителей – их приглашали и ко двору. Китайский цирк, знаменитый во всем мире, походил на современный уже в те времена, а корни его уходят в доханьскую древность. Даже при императорском дворце существовала цирковая школа, особой гордостью которой были дрессированные лошади: они не только танцевали под музыку, но и разливали вино по бокалам и предлагали зрителям.

В сунскую эпоху целые улицы больших городов были сплошь заняты балаганами, в которых выступали бродячие цирковые труппы. Фокусники превращали ремень в змею и обратно, также преображались друг в друга туфли и кролики – настоящие мастера имели в загашнике более сотни подобных чудес. Не меньший восторг вызывали дрессировщики.

По городам и селам Поднебесной издавна странствовали вожаки со своими медведями. Но это что, это и в других уголках мира не в диковинку. Так же, как дрессированные обезьяны и мыши – разве что упорные и изощренные китайцы добивались от них выделывания более разнообразных «штук» и более виртуозного пародирования человеческих прототипов. Но вот муравьи, обученные выполнять сложные воинские перестроения, или рыбы, надевающие по сигналу гонга потешную шляпку и начинающие кружиться в причудливом танце по водной глади – это уже «ай, класс!»: лучше не скажешь. Или семь огромных черепах, вскарабкивающихся одна на другую и выстраивающих таким образом высокую пагоду. Или восемь маленьких лягушек, сначала усаживающихся четверками в два ряда перед восседающей на троне огромной жабой, потом подползающих к ней по очереди, квакающих – и удаляющихся прочь. Так происходила «аудиенция при дворе лягушачьего царя».

Уличный кукольный театр

Заодно хочется поговорить и о тех достижениях китайской классической культуры, которые и сегодня не только являются выражением ее глубочайшего символизма, но и охватывают всю жизнь китайцев. В первую очередь это фэн-шуй – геомантия, или «наука ветров и вод».

Прочитаем такие строки писателя XVI в. Е Цзыци: «Где земля красива, там и люди красивы, а где земля дурна, там дурны и люди. От дыхания гор возникает много мужественности, от дыхания озер – много женственности; дыхание воды ослабляет зрение, а дыхание ветра ослабляет слух; дыхание дерева делает горбатым, а дыхание камня – сильным…» Вывод: чтобы быть хорошим, красивым, здоровым и счастливым, надо жить не абы где, а там, где лучше, где красивее.

Только вот понятие красоты в Китае (и вообще на Дальнем Востоке) не совсем такое, как на Западе. Нам подавай «европейский интеграл», прямые (правильные) линии, поверенную алгеброй гармонию образов, звуков, мыслей. У них не то. Мы помним, что путь Дао, который и есть закон для вселенной, неуловим, ни в какую умопостигаемую систему не укладывается. Узор на яшме, винтом закрученный корявый ствол дерева, щербатая выветренная скала, обнажившийся пласт земли на склоне оврага, петляющая река или ручей и всякое такое – вот самые близкие к Истине символические самовыражения этого неустанно творящего мир закона.

Там, где такое, и надо жить. «Подлинным же фокусом ландшафта считались так называемые «драконьи пещеры» – места, открытые токам энергии и в то же время достаточно укромные, закрытые для того, чтобы не позволять накопленной энергии рассеиваться в пространстве» (В. В. Малявин). Заросшая ложбинка на склоне холма, да еще если здесь же родничок – вот образец «драконьей пещеры», такой, что лучше не придумаешь. А ровная гряда холмов, прямое русло реки, подобные телеграфным столбам стволы деревьев – от всего этого увольте, от этого надо подальше, это нечто нежилое, тлетворное. Мертвечина какая-то.

Для жилья, для могил, для сада и огорода, для любой беседки надо отыскать «счастливое» место, полное благодатных энергий. А потом усовершенствовать его, чтобы в целом и во всех частностях еще гармоничнее сочетались инь и ян (две пятых «дыханий земли» должны быть иньскими, а три пятых янскими), пять стихий (первоэлементов), энергии четырех сторон света и влияния девяти определяющих судьбу звезд – для этого может потребоваться насадить деревья подходящих пород, срыть вершину холма, построить башню, изменить русло реки. И уж непременно, чтобы Зеленый Дракон (воплощение востока, весны и силы ян) находился, как войдешь в дом или подойдешь к могиле, – слева, а Белый Тигр (запад, осень, сила инь) – справа. Еще очень важно определить, как расположено на местности тело дракона. Его сразу не увидишь, как в той дамской прическе, но стоит вглядеться и вчувствоваться во все поросли, во все взгорки и ручейки, в розу ветров и в восходящие потоки воздуха (здесь незаменимое подспорье – воздушный змей) – и он сразу объявится. Особенно судьбоносны «драконье сердце» и «драконьи вены» – расходящиеся от сердца цепочки холмов.

Всему этому и еще многому другому и служит великая и замечательная наука фэн-шуй. Ее теоретической и инструментальной оснащенности позавидует современная геодезия: одних только «драконов, пронизывающих землю» она различает шестьдесят разновидностей. При работе же с основным рабочим инструментом, своеобразным фэн-шуйным компасом, учитывается 38 различных параметров (в том числе взятых из «Книги перемен» – «Ицзин»), а то, что стало впоследствии обыкновенным нашим компасом, впервые было применено как вспомогательное приспособление к этому магическому гипертеодолиту.

А вот выдержка из старинного справочника под названием «Канон человеческих жилищ»: «Дома не должны стоять у начала дороги или в ограде монастыря, или вблизи кумирни, или там, где не растут деревья, или на месте древнего сражения, а также у ворот в большой стене или напротив тюрьмы.

Иметь возвышенность перед домом и низину позади него значит быть отрезанным от предков. Возвышение позади и низина впереди предрекают обилие буйволов и лошадей.

Водные потоки не должны быть быстрыми и прямыми. Если вода в близлежащем ручье течет быстро, невозможно будет накопить состояние в доме. Если она все время течет напрямую, она причинит ущерб людям. Если она резко сворачивает влево, несчастье ожидает старшего сына, вправо – младших сыновей».

Угол сада в Сучжоу

Когда увидите, как где-нибудь в современном Гонконге или Пекине возводится с использованием самых современных технологий и строительной техники сверхвысотный небоскреб универсального назначения – будьте уверены, что все его закоулки и все нюансы его эксплуатации были неукоснительно выверены в соответствии с указаниями «науки ветров и вод» фэн-шуй. И пусть вам не покажется удивительным, что главным средоточием космических энергий, обеспечивающих благополучие и долговечность этой махины, служит крохотный садик, с кривыми деревцами и дикими валунами, разбитый около входа в нее.

Не хочется отрывать перо от этой темы, но приходится ограничиться краткими выдержками из «Китайской цивилизации» В. В. Малявина, дающими представление об отношении китайцев к растительному миру. «Почти в каждом китайском саду можно встретить «деревья счастья» – сливу и персик, склоненные ивы – воплощение животворного начала ян – или стройные тополя…

Наибольшее поклонение у знатоков вызывал пион, заслуживший титул «царя цветов», ибо он считался воплощением чистого ян… В Китае выращивали около сотни сортов пиона, среди которых лучшим считался «танцующий львенок»… Начало инь в цветочном царстве представляет хризантема – лучший осенний цветок, символ покоя и долголетия, а также душевной чистоты благородного мужа… Повсюду в Китае разводили гортензии, розы, нарциссы, камелии, гиацинты, гранаты, на Юге – орхидеи. Китайские розы были использованы европейскими селекционерами для выведения современных сортов роз.

Из водяных цветов предпочтение отдавалось лотосу – главному цветку в буддизме. Тянущийся из темной глубины вод к солнцу стебель лотоса как бы пронизывает все этажи мироздания и воплощает собой неудержимую силу жизни. А его нежные цветы, распускающиеся над самой поверхностью воды, предстают символом душевной чистоты, неуязвимой для грязи и тины суетного света».

Даже в небольшом китайском садике различались уголки, которые лучше всего подходили для посещения в разное время года и суток, в разном настроении.

Тяга китайцев к эксперименту привела к появлению множества сортов садовых растений. И очень выразительно проявилась в выращивании карликовых деревьев. При этом развитием растения не «руководили», не направляли, следуя жесткой методе: просто создавали деревцу наилучшие условия и любовались его самовыражением, раскрытием в нем природной энергии.

Многообразие даров растительного царства, попадающих на китайскую кухню и в китайскую аптеку, просто невероятно.

Сун: нашествие чжурчжэней. Опять Юг без Севера

Похоже, при всем бьющем в глаза цветении – уже в первой половине XII в. эффект от благотворных реформ Ван Аньши стал сходить на нет. Пришла пора больших восстаний, участники которых в праведном порыве пытались восстановить попранную конфуцианскую справедливость – совершая при этом грабежи и жестокости. А еще приходилось постоянно переступать через чувство великоханьского национального достоинства, основанном на незыблемом, несмотря ни на что, представлении о своей исключительности. Империя постоянно отправляла «подарки», и немалые. – сотни тысяч штук шелка и множество других плодов китайской земли и китайских рук, наглым северным варварам (которые набрались мощи в немалой степени благодаря тому, что сами стали похожи на китайцев). Этим обеспечивался покой на границах, которые не могла устеречь огромная, дорогостоящая, но малобоеспособная, неповоротливая сунская армия.

Керамическая чаша, покрытая глазурью

Грозный всполох взбудоражил южную приморскую провинцию Чжэцзян – в восстании 1021–1022 гг. приняло участие свыше миллиона человек. Повод был не очень значителен: правительство обложило налогом такие традиционные для высокоразвитого Юга промыслы, как изготовление искусно выполненных поделок из мрамора и ценных пород дерева. Камень добывался, а деревья выращивались здесь же, и все это приносило некоторый дополнительный доход местным жителям. Но почва для возмущения была основательно подготовлена заранее: в провинции действовало тайное общество «Учение о свете», доктрина которого основывалась на смеси буддийских, даосских и манихейских (иранского происхождения) верованиях.

Восстанием руководил глава «сильного дома» Фан Ла, который был владельцем обширных посадок лаковых деревьев. Он обличал беззакония местных властей, но особый упор делал на внешнеполитический фактор: позорную дань, выплачиваемую киданьскому и тангутскому царствам. Повстанцы на какое-то время овладели Ханчжоу, но правительственным войскам удалось одолеть их – хоть и с большим трудом.

Вскоре произошло восстание, охватившее несколько восточных провинций, во главе которого стоял Сунн Цзян. Крайне встревожило двор восстание в столичной Хэнани – оно стало и особенно памятным для потомков: как благодаря эффектному лозунгу-паролю «все люди братья», так и потому, что эти события послужили сюжетной канвой для знаменитого романа «Речные заводи», написанного в XIV в. Ши Найанем. Лирически звучащее название на самом деле отражает тот факт, что отряды повстанцев зачастую укрывались в укромных водных пристанищах. Ряды восставших были пестры по составу: заодно с крестьянами – как арендаторами, так и владельцами земли – в них находились рыбаки, матросы, мелкие чиновники, монахи, торговцы и, конечно же (как всегда, не к добру), бродяги и бандиты. Как видим, люд разный, но в основном небогатый.

Для наведения внутреннего порядка сунское правительство решило заручиться поддержкой чжурчжэней, обитавших к северо-востоку. Эти монголоидные племена на протяжении веков состояли в довольно тесных отношениях с Поднебесной, ведя с ней оживленный торговый обмен: получали шелк, железо и оружие, расплачиваясь лошадьми, кожами, дальневосточными соболями, корнем женьшень и речным жемчугом. Но когда возвысилось, провозгласив себя империей, государство киданей Ляо, чжурчжэням пришлось признать свою зависимость от них, а от общения с Поднебесной они были оттеснены.

Но в ходе длительной внутренней межплеменной борьбы у чжурчжэней выдвинулся сильный вождь Агуда, ставший объединителем: в 1115 г. он объявил себя императором царства Цзинь («Золотое»), которое просуществовало до 1234 г.

Первым делом новое государство решило свести кое-какие старые счеты с Ляо, и китайское правительство оказало ему в этом всяческую поддержку – Поднебесной тоже надоело терпеть кичливое маньчжурское царство. Чжурчжэни были беспощадны, они вели войну на уничтожение: большинство киданей было истреблено, уцелевшие ушли далеко на запад и основали на берегах Иссык-Куля (в Киргизии) государство Западное Ляо.

Ведя совместно с китайцами войну против общего врага, чжурчжэни наметанным глазом оценили сунскую армию как откровенно слабую. Поэтому после «нашей и вашей победы» они вторглись в северные области союзника. Весной 1126 г. они подходили уже к самому Кайфыну.

Сунское правительство решило заключить с чжурчжэнями мир, ублажив их непостижимой уступкой – всеми землями к северу от Хуанхэ. Но против капитулянтов решительно восстали как многие высшие сановники, так и столичные чиновники, горожане, окрестные крестьяне. В самом правительстве возобладали сторонники решительной борьбы.

Только оказалось, что противопоставить завоевателям действительно нечего. Уже в следующем 1127 г. чжурчжэни опять подступили к Кайфыну и захватили город. Император отправился к незваным гостям для переговоров – и оказался у них в плену.

Поначалу чжурчжэни оказывали Сыну Неба подобающие почести – вероятно, предполагая использовать как марионетку. Но это продолжалось недолго: последнего сунского повелителя увезли в дальние степи, и там он закончил дни в нищете.

Завладев Кайфыном, завоеватели двинулись на юг. Их путь лежал вдоль Великого канала. Захватив и спалив Янчжоу, они переправились вместе со своими конями через Янцзы. Но после этого приостановились. Под их властью уже находилось 40 миллионов китайцев, к которым они, судя по всему, большой вражды не испытывали (как к старшим братьям по культуре?), а как управлять ими – не очень хорошо представляли. Возможно, были и опасения военного характера – даже после победы переоценивать свою мощь не стоило, тем более, что было кому ударить им в тыл из северных степей. Поэтому чжурчжэни решили ограничиться территорией до Хуанхэ, а к югу попытались основать зависимое от них государство во главе с одним высокопоставленным китайским чиновником.

Но этот план не удался. До Юга удалось добраться уцелевшему сунскому двору во главе с братом плененного императора – он и стал правителем государства Южная Сун со столицей в Ханчжоу, в южной части Великого канала. В его государстве проживало около 50 миллионов подданных – больше, чем находилось китайцев под чужеземным владычеством, и у Юга имелся уже исторический опыт, как можно достаточно благополучно обустроиться самому по себе.

Впрочем, ни на Юге, ни на Севере, ни в отношениях между ними не наблюдалось пока даже относительной стабилизации. В Южной Сун, в провинциях Хунань и Хубэй, в 1130 г. вспыхнуло мощное восстание, которое, как оказалось, уже 20 лет подготавливала даосская секта, вознамерившаяся установить «новый закон» на основах равенства. Обстоятельства ускорили выступление. К возмущению неправым сбором прежних налогов (превышением их нормы) прибавились тяготы новых чрезвычайных поборов, к тому же повсюду бесчинствовали банды дезертиров.

Число восставших достигало 400 тысяч человек. Действовали они решительно: убивали особо провинившихся перед народом чиновников, впившихся в землю богатых купцов, порой не щадили и монахов – буддийские обители опять превратились в оборотистые предприятия. Один из вождей восстания объявил о «равенстве знатных и простых, уравнении бедных и богатых». На территории, вмещающей 21 уезд, было провозглашено «царство Чу» (в дань исторической памяти государству, существовавшему на Юге еще в доимперские времена). В нем должна была осуществиться извечная крестьянская мечта о «всеобщем равенстве» и «жизни по справедливости» – во всяком случае, повинности были отменены, а все прибытки пытались делить поровну. Из патриотических побуждений армия «царства Чу» попыталась повести наступление на чжурчжэней, но сразу убедилась, что этого делать не стоило.

В то же время чжурчжэни встретили сильный отпор в восточных провинциях, и решили ограничиться образованием там вассального государства Ци. В его состав вошли Шаньдун, Хэнань, Шаньси и части других провинций. Завоеватели полагали, что оно станет их опорой в борьбе против Южной Сун.

Но в 1136 г. стороны вступили в переговоры. Во главе южносунского правительства стоял Цинь Гуй – трезво глядящий на вещи политик. По его убеждению, южная империя не имела для ведения войны ни достаточной военной силы, ни средств.

Однако многие китайцы думали иначе. Правительство слабо контролировало тогда даже регулярные части, не говоря уже о местном ополчении, образованном в ходе военной реформы Ван Аньши. Многие отряды продолжали вести войну с чжурчжэнями. Особенно выделялся военачальник Юэ Фэй (1103–1141), уроженец Хэнани – оставшийся в памяти китайского народа как один из самых славных его героев (а также как автор знаменитого комплекса приемов рукопашного боя под названием «Длинный кулак»). Его армия уже одержала несколько побед, и он не собирался складывать оружия.

Но императорское правительство, возглавляемое Цинь Гуем, опасалось, что действия Юэ Фэя спровоцируют полномасштабную войну с чжурчжэнями. И не только этого: не меньше оно боялось того, что самоуправство полководцев перерастет в создание ими своих независимых княжеств, приведет к очередному расползанию государства. Первого министра можно понять, но того, как он повел себя, людская молва никогда ему не простила. Юэ Фэй получил повеление срочно явиться в столицу Ханчжоу, а когда подчинился, был брошен в темницу и тайно казнен. После чего Цинь Гуй мог уже относительно спокойно продолжить предательские (?) переговоры с врагом.

В 1142 г. мирный договор был заключен. Император Южной Сун признавал данническую зависимость от «золотого» царства Цзинь, в знак чего его государство должно было ежегодно выплачивать 300 тысяч штук шелка и 300 тысяч слитков серебра. Граница, делящая Китай, устанавливалась по реке Хуайшуй, что в междуречье Хуанхэ и Янцзы.

Это было еще одним тяжким ударом по национальному чувству. Но спасительной ответной реакцией было то, что китайский народ стал еще больше ценить свою культуру и именно в ней находил свое основное превосходство над варварами (к последним теперь с еще большей, чем прежде, внутренней убежденностью стали относить всех некитайцев).

А бесчестно казненный Юэ Фэй зажил новой, посмертной жизнью. Через 60 лет после его гибели император Южной Сун присвоил ему почетный титул, в его честь был сооружен храм. Полководец стал героем многих преданий, песен, театральных постановок (ясно, какая роль отводилась в них министру Цинь Гую). Вот стихотворение поэта Чжао Мэнфу (1254–1322) «Могила полководца Юэ Фэя»:

Травою зарос могильный курган.

Здесь лежит великий герой.

Безлюдно. Только каменный лев

Охраняет его покой.

Сановники, даже сам государь,

Трусливо бежали на юг.

На севере разве что старики

О свободе вздохнут с тоской.

Однако давно убит Юэ Фэй —

Нет печальным вздохам числа.

Захватили Север чужие войска

И на Юге плохи дела.

Не стоит над озером Сиху

Грустную песню петь —

Красота пленительных гор и рек

Развеять скорбь не смогла.

(перевод И. Смирнова)

Но историческая правда состоит и в том, что, обезопасив себя с севера, Южная Сун вскоре превратилась в благополучное государство, где было место не только экономическому подъему, но и взлетам высокой культуры.

Однако однажды это преуспевание оказалось под угрозой. В 1204 г. несколько высших сановников во главе с Хань Довэем при поддержке части военачальников присвоили себе правительственную власть и затеяли войну с Цзинь. Последовало страшное поражение, и императору, чтобы задобрить своего северного коллегу, пришлось послать ему в красивом ларце покрытую лаком голову Хань Довэя. Тот приказал выставить ее на всеобщее обозрение в храме своих предков в Кайфыне – теперь это была столица чжурчжэньского Цзинь. Новый мирный договор был, разумеется, тяжелее предыдущего.

Монголы

Во второй половине XII в. в Великой степи ускорились начавшиеся за несколько столетий до этого процессы этногенеза, от которых не поздоровилось ни чжурчженям, ни китайцам, ни империи Цзинь, ни империи Южная Сун, ни доброй половине тогдашнего человечества. Отдельные монгольские и тюркские племена образовали спаянную общность, которая на Востоке прославилась под собирательным именем монголов, на Руси зарекомендовала себя как «адские татары» (те самые, хуже которых только незваный гость – будто они пришли погостить по приглашению). Потом приняла участие в зарождении нового народа. Просто татарского, без всяких там эмоциональных эпитетов – нашего собрата по бедам и победам.

С древних времен монголы (будем для краткости использовать этот этноним, имея при этом в виду множество тюркских племен) кочевали по безбрежному океану степей Евразии – когда зеленому, когда заснеженному, когда иссохшему под палящими лучами. Кочевали, подобно другим, уже знакомым нам племенам. Пасли скот, который и был основным их источником питания. В шкуры которого одевались, а при обработке шерсти получали войлок – незаменимый материал при устройстве кочевых жилищ. Монголы плотно срослись со своими быстрыми мохнатыми лошадками – незаменимыми и в дальних переходах при смене пастбищ, и в жарких схватках за эти пастбища с конкурентами, точно так же пребывающими в вечной заботе о мясе и молоке насущных. И точно так же с тех же незапамятных времен возжаждавших боевого подвига: мужчина – хозяин стада, и его сыновья, и его родичи просто не могли уснуть спокойно, если где-то за горизонтом померещился огонек чужого костра. Никто не умел так стрелять из лука, как они, и во владении мечом они уступали немногим. При их условиях существования совсем неубедительно прозвучало бы предложение незнакомца: «Ты меня не трогай, и я тебе не трону». Настоящий мужчина – это тот, кто берет. А тот, кто хочет уцелеть от его руки – должен отдавать. Сколько и на каких условиях – об этом можно договориться. А уговор дороже денег (тем более, что и денег-то у них еще толком не было, если и разживались где-то, они шли главным образом женщинам на побрякушки). Честность, верность слову – другое непременное достоинство настоящего мужчины.

Существует авторитетная точка зрения, что без соседства оседлых земледельческих народов номады (кочевники) выжить просто не смогли бы. Они слишком зависят от капризов природы, а степная природа – дама капризная. Как Хуанхэ – только если против разгула водной стихии худо-бедно помогают дамбы, то от губящих степную растительность засух, небывало холодных зим (явления довольно частого), от эпизоотий никакие заслоны кочевника не защитят; а припасы про черный день в степи создавать несподручно.

Поэтому жизненно необходим контакт с земледельцами, причем не только ради дополнительных продуктов питания, но и ради приобретения железа и прочих благ цивилизации. Конечно, это был не только обмен. Когда степняки нападали небольшими шайками, они отщипывали помаленьку и уводили не очень многочисленный полон. Если же они объединялись в большие сообщества, да еще и поднабирались культуры (не для баловства, а для дела)… Мы уже не раз видели, что они проделывали с Поднебесной (но и китайцы, как мы тоже видели, медленно, с откатами, но неотвратимо продвигали свои пашни на север).

В конце XII в. настал черед монголов сменить родовой уклад (когда на стойбищах юрты семейств располагались кольцом вокруг шатра главы рода – собрата библейского Авраама) на племенные союзы. Главнее единокровных старейшин стали вожди, окружившие себя племенной знатью – нойонами и дружинами удальцов – нукеров. Этот процесс сопровождался порою жестокостями – непокорных могли бросить в котел с кипящей водой или оставить со сломанным хребтом в степи на прокорм зверью. Но очень много значил авторитет могучего воина, способного благодаря своим достоинствам сплотить вокруг себя людей – тем более, что он тоже – не со стороны забрел.

Таким сначала стал Есугэй-батур, чьи кочевья располагались к северу от современного Улан-Батора, а затем его сын Темучин (1155–1227). Претерпев множество невзгод и совершив еще больше подвигов (пересмотрите еще раз очень хороший фильм Сергея Бодрова-старшего «Монгол»), Темучин на прошедшем в 1206 г. курултае – съезде вождей и нойонов, был провозглашен великим ханом мощного степного государства, приняв имя Чингис-хана. Имя, широко известное во всем мире: неспроста при жизни он получил прозвище Джихангир – «Сотрясатель вселенной». Он и впрямь встряхнул и перетряс ее как мало кто до и после него. По крайней мере, покруче, чем потомок уроженцев примерно тех же мест «бич божий» гунн Аттила. Кроме того, по утверждению генетиков, каждый двухсотый современный землянин – прямой потомок Чингис-хана. Он сеял не только смерть.

Сразу же была принята к исполнению Яса (Указ) Чингис-хана, в которой захватнические войны объявлялись способом существования монгольского государства. Началось создание огромного войска. Лучшей его частью были дружинники-нукеры – обычно представители знатных родов. В целом же в ряды этой всесокрушающей конницы встало не менее четверти общей численности монголов. По мере подчинения других народов, она вбирала в себя и их живую силу.

Какой железной, можно сказать, жестокой дисциплиной были спаяны эти ряды, я думаю, многим известно. Если в бою струсил один из десятка – карался смертью весь десяток. Ударился в бегство десяток – казнь ждала сотню. Если воин попадал в плен – его боевые товарищи должны были или выручить его, или погибнуть. Такие порядки станут более понятны, если принять во внимание, что большинство отрядов этого несметного войска преднамеренно формировалось из воинов разных национальностей, а Чингис-хан хотел сплотить их ряды узами, подобными кровным – кровным же узам сопутствует круговая порука и коллективная ответственность. Подобное мы постоянно видели и в цивилизованном Китае.

Впрочем, о цивилизованности. Благодаря не только своей дисциплине, но и организованности, умелой тактике боя, вооружению, высочайшей индивидуальной подготовке всадников, от рожденья знакомых с конем, луком и саблей, – монгольское войско было едва ли не сильнейшим в мире. Как обычно бывает во всяком постродовом политическом новообразовании, в армии монгольского государства довольно последовательно проводился принцип меритократии – выдвижения лично достойнейших: назначение на командные посты главнейшим образом зависело от боевых талантов и заслуг. И не будем забывать о справедливо отмеченной Л. Н. Гумилевым вспышке пассионарности, произошедшей тогда в Великой степи.

Про самого Чингис-хана рассказывали, что однажды он предложил долго и упорно оборонявшимся защитникам большого города отделаться легкой данью: тысячей кошек и десятью тысячами ласточек. Те охотно согласились, а завоеватели привязали к домашним животным и предпочитающим селиться под кровлями строений птицам фитили, подожгли их – и вскоре город пылал. Дальше – разгром и побоище. Нечто подобное хорошо знакомо нам по более раннему периоду отечественной истории – это месть княгини Ольги древлянам, убившим ее мужа. И то и другое, скорее всего, легенда, из разряда «бродячих сюжетов», на которые нанизывали свою историческую ткань многие народы. Но кому попало такое деяние, безусловно, не припишут. Это должен быть человек не просто сообразительный, а умеющий нестандартно мыслить, способный натуральным образом внушить к себе доверие, а потом безжалостно расправиться с врагом.

В 1209 г. монголы вместе с войском побежденного и поставленного в вассальную зависимость тангутского царства Западное Ся, а также с подчиненными племенами Южной Сибири двинулись на империю чжурчженей Цзинь, в которую входил, как мы знаем, весь Северный Китай. Правительство южносунской империи приняло вполне объяснимое решение: заключило с Чингис-ханом договор и перестало выплачивать чжурчженям дань.

Последние в массе своей перешли к тому времени на оседлый образ жизни, еще изрядней окитаились и утратили прежнюю боевитость. До такой степени, чтобы не выказывать без надобности агрессивность, но не до такой, чтобы не дать достойного отпора. Только в 1215 г. монголы захватили их северную столицу, что была близ Пекина.

Однако до полного разгрома Цзинь дело тогда не дошло: завоеватели повернули в сторону Кореи, а в 1218 г. их основные силы двинулись на запад. В 1219–1221 гг. были уничтожены государства Средней Азии, обращены в руины их прекрасные города – в том числе Хорезм, захвачены Бухара и Самарканд. Отдельные, действовавшие самостоятельно армии подвергли разгрому Закавказье, вторгались в северо-западную Индию. В 1223 г. в битве на Калке потерпело жестокое поражение объединенное войско нескольких русских княжеств – как сообщает летописец, из десяти наших ратников домой вернулся один, а согласно народным преданиям, именно в том побоище сложили головы Добрыня Никитич и Алеша Попович – «и перевелись с тех пор богатыри на Руси». Пленные русские князья приняли смерть, задавленные досками, на которых пировали победители.

В это время на востоке вновь проявили непокорность тангуты, и вернувшийся в 1225 г. в Монголию Чингис-хан жестоко покарал их. Это была война на уничтожение: резали всех подряд, немногие уцелевшие стали рабами. К 1227 г. сильное когда-то царство тангутов Западное Ся исчезло с лица земли.

Но в том же году Чингис-хан, которому уже перевалило за семьдесят, во время похода упал с лошади и скончался. Когда скорбные воины везли его тело, они предавали смерти всех, кто попадался им на глаза: души убитых должны были сопровождать их повелителя в царство мертвых. К своему несчастью, на их пути оказался один многолюдный город, и там было истреблено свыше 20 тысяч жителей.

В 1229 г. состоялся хурал, на который съехались ближайшие родственники и сподвижники «Сотрясателя вселенной». Великим ханом был провозглашен его третий сын Угэдэй (1186–1241) – которого особенно выделял и покойный Чингис-хан. Другие сыновья получили большие улусы (уделы). Столицей монгольской империи стал Каракорум (находился к юго-западу от Улан-Батора). Здесь же наметили маршруты дальнейших походов. Дошла очередь и до остатков Цзинь, в том числе (вернее, в первую очередь) до находящегося под властью чжурчжэней Северного Китая.

Правительство Южной Сун пошло на предложенный монголами союз, надеясь, что после совместной победы над Цзинь его власть распространится на всю Поднебесную (хотя монголы обещали ему только Хэнань). Однако у могучего союзника были иные планы. Война продлилась несколько лет – чжурчжэни сражались отважно, Цзинь было окончательно повержено к 1234 г., когда после долгой осады пал Кайфын, а весь Северный Китай был разорен. И сразу же после этого монголы напали на Южную Сун. К чести населения Китая и его правительства, сопротивление было долгим и отчаянным.

В те черные годы действовавшие на западе под предводительством внука Чингис-хана – Бату-хана (Батыя) и опытнейшего полководца Субэтэя (Субудай-богатура) монгольские армии уничтожили Волжскую Булгарию, разорили и покорили Русь (в 1237 г. взят и разрушен Владимир, в 1240 г. Киев). Затем, хоть и ослабленные тяжелыми потерями, с огнем и мечом прошли по Южной Польше и Силезии – под Легницей была разбита польско-немецкая рыцарская кованая рать. Разгромили Венгерское королевство (совершив умопомрачительный рейд – за несколько дней проскакали свыше 500 км). Это как из преисподней выскочившее воинство дошло, тотально опустошая все на своем пути, почти до Венеции, и только тогда (в 1242 г.) повернуло назад.

Монгольский полководец Субэдэй

А ведь за десяток лет до этого до Запада долетали слухи, что «откуда-то из Индии» вышла неведомая сила и беспощадно громит заклятых врагов христианства – мусульман. Появилась надежда, не войско ли это легендарного «пресвитера Иоанна», будто бы основавшего за Гималаями христианское царство и спешащего теперь на подмогу к крестоносцам – все еще пытавшимся отвоевать у неверных Гроб Господень.

Впрочем, хоть надежды и не оправдались, а дело приняло совсем даже другой оборот, дальновидный Римский престол решил наладить контакты с этой новой геополитической силой и все же попытаться использовать ее в борьбе против мусульман. Уже в 1246 г. в Каракорум к великому хану Гуюку прибыл посланец папы римского францисканец Плано Карпини, а в 1254 г. к великому хану Мункэ – другой францисканец Вильгельм Рубрук, имевший поручение и от французского короля – склонить владыку монголов к совместным действиям против египетского султана. Однако никаких практических результатов эти миссии не принесли: оба хана разговаривали с посланцами очень надменно, а Мункэ пожелал, чтобы король Франции признал над собой его главенство.

В 1241 г. скончался Угэдэй, и в Каракоруме несколько лет шла борьба за великоханский престол. Но при Великом хане Мункэ был завоеван Иран, в 1258 г. взят Багдад – пришел конец халифату Аббасидов. А в Китае последний оплот сопротивления пал только в 1280 г.

Борьба продолжалась свыше 40 лет. Монгольское войско пополнилось кара-киданями, уйгурами, китайцами с севера. Нашествие осуществлялось по разным направлениям. Частью сил были завоеваны Тибет, горное государство Наньчжао. Монголы вторглись в северо-вьетнамское королевство Дайвьет и наступление на Южный Китай повелось и оттуда, из тропиков.

Особенно туго пришлось Южной Сун с 1251 г., когда вражеские войска возглавил известный полководец Хубилай. В одном из походов пожелал принять участие Великий хан Мункэ – и нашел свою погибель в Сычуани.

Сопротивление захватчикам было всенародным – при том, что регулярная китайская армия давно считалась хронически слабой. Столичный Ханчжоу, взятый в 1276 г., оборонялся до этого несколько лет. При осаде и штурме городов монголы широко применяли освоенные ими на Севере осадные и метательные машины – впрочем, к их услугам были и северокитайские специалисты (до этого они с успехом привлекались к осаде русских городов). При осаде Ханчжоу обе стороны использовали порох – как в виде бомб, забрасываемых во вражеский стан катапультами, так и в своеобразных огнеметах – «огненных копьях», извергающих горючую смесь из закрепленных на их концах трубок.

В том же 1276 г. попал в плен самый доблестный из китайских полководцев – сановник высокого ранга Вэн Тяньсян (1236–1282). Хубилай склонял пленника стать его приближенным, но тот наотрез отказался. В заточении он сочинял песни, призывающие к борьбе, и передавал их на волю – до того момента, пока не был казнен.

Последний безнадежный бой героические защитники Юга дали в 1280 г. на море – когда практически все побережье было уже захвачено врагом. За год до этого в сражении близ Кантона утонул мальчик-император Ти-пинг – последний из династии Сун.

Китай под властью монгольской династии Юань

Первым (и самым значительным) монгольским повелителем Поднебесной стал внук Чингис-хана Хубилай (1215–1294), провозглашенный Великим ханом в 1260 г. (для этого ему пришлось одолеть конкурента, своего младшего брата Аригбугу.

Великий хан Хубилай

Обозленный долгим сопротивлением, видя перед собой страну с малопонятным ему жизненным укладом, поначалу Хубилай вынашивал очень недобрые намерения относительно населения Южного (а может быть, и всего) Китая. Была мысль превратить его территорию в огромное пастбище для скота, а от жителей избавиться самым привычным для завоевателей образом. Истребив если и не всех, то, по крайней мере, носителей пяти самых распространенных в Китае фамилий (а таких насчитывались многие миллионы – всего известно около двухсот китайских фамилий).

Такой поворот событий был вполне вероятен: китайцы, со всей их изощренной культурой, сильно раздражали и Чингис-хана, и его преемников, а за менее упорное сопротивление, чем оказали они, поплатились многие народы – как на Востоке, так и на Западе. Лишь благодаря уверениям своих советников (в том числе китайцев), что от этого народа и от этой земли можно получать немалый доход и от таких, какие они есть – надо только с умом распорядиться завоеванным достоянием, практичный монгол Хубилай сменил гнев на относительную милость. Назвался Сыном Неба, и в конце концов в полной мере почувствовал себя основателем династии, получившей китайское наименование Юань (применительно к данному случаю, соответствующий иероглиф можно приблизительно истолковать как «начало всех вещей»). Ему пришлось еще добиваться от других потомков Чингис-хана согласия на то, чтобы название Юань получила вся монгольская империя. Правда, она была уже не та, что недавно: от нее отложилось немало значительных улусов, в том числе хорошо нам знакомая Золотая Орда. Их ханы лишь номинально признавали главенство Каракорума. Когда же на рубеже XIII–XIV вв. западные улусы приняли ислам, они перестали признавать и символическое главенство восточного «старшего брата» – он превратился для них в нечестивого идолопоклонника. Да и по языку они стали тюркоговорящими.

Столицей Поднебесной Хубилай еще в 1268 г. (до окончания завоевания Юга) сделал Пекин и часто совершал переезды оттуда в Каракорум или в свою летнюю столицу Шанту, тоже расположенную в монгольской степи, но не очень далеко от Пекина – в трехстах километрах на север. Однако и пекинские дворцовые парки были засеяны родной степной травой. А еще в них стояли юрты, в которых любили отдыхать Великий хан и его сыновья и в которых рожали их жены.

Человеком великий хан и император был из себя видным, а по натуре недобрым. Иногда он с явным удовольствием созерцал, как полосуют плетьми провинившегося придворного. Но ума был немалого, а чувствами умел владеть. Ко всем религиям относился терпимо (как и его предшественники – монгольские владыки), но лично, для души наибольшее предпочтение отдавал буддийской секте сакья («красношапочники»), сложившейся в Тибете.

Некоторое время Хубилай проявлял интерес и к даосизму, по его инициативе и в его присутствии состоялась дискуссия между буддийскими и даосскими учеными. Но один пренеприятный инцидент изменил его мнение. Однажды был подожжен даосский храм. В преступлении обвинили буддийского монаха, но расследование неопровержимо установило, что это была провокация и дело рук даосских священнослужителей. Виновных постигла суровая кара: двое были казнены, третьему отрезали нос и уши. После этого отношение властей к даосам стало подозрительным и придирчивым, а буддизм снискал еще большее покровительство Великого хана.

У Хубилая было четыре жены, но всю жизнь он любил одну – Чаби. От жен у него было семь сыновей. Еще при нем денно и нощно находилась бригада из шести наложниц: девушки дежурили по трое суток, а потом сдавали вахту следующей шестерке. Совместными усилиями они одарили повелителя еще двадцатью пятью сыновьями.

Даже став Сыном Неба, к китайцам Хубилай все равно относился со строгостью и никогда не забывал о факте их завоевания. Так, накладывая запрет на азартные игры, он исходил из следующих соображений: поскольку население страны было побеждено силой оружия, то все его имущество – собственность победителя, то есть его, Великого хана Хубилая. А он свое кровное проигрывать никому не позволит. Впрочем, следует отметить, что введенное им со временем уложение о наказаниях было значительно мягче сунского, в нем меньше стало поводов для смертной казни.

Все население Поднебесной было поделено на четыре разряда, и китайцы оказались по этой сетке людьми третьего и четвертого сорта. Выше всех стояли, разумеется, монголы. Но им, новоявленной «нации господ», чтобы управлять страной древней земледельческой цивилизации, надо было еще слишком многое в ней понять и от нее воспринять, а они этого, по правде сказать, не очень-то и хотели. Скорее, срабатывали не только инстинкт, но и осознанное стремление к самосохранению: остаться такими, как есть, в этой необъятной и полной обезоруживающих соблазнов чужеродной среде (в дальнейшем китаизация императоров-монголов и их ближайшего окружения всегда наталкивалась на протест значительной части соотечественников). Поэтому следующей по приоритету категорией были сэму жэнь – «люди разных рас», или иностранцы. Те, кому легче было находить с китайцами общий язык, но не китайцы, не свои для них. Персы, выходцы из Средней Азии, даже европейцы. Последних было не так уж мало – в одном Пекине их проживало около пяти тысяч, и они тоже привлекались к управлению страной. Следующий разряд был уже китайским, но в него входили не все ханьцы, а только северяне: те, кто были завоеваны довольно давно – скорее, даже не совсем завоеваны, а «перешли» от чжурчжэней; кто к монгольскому игу успел попривыкнуть и кого следовало выделить хотя бы для того, чтобы расколоть туземную массу. Сюда же относились кидани, корейцы, уцелевшие чжурчжэни – люди, воспринявшие китайскую культуру. Наконец, последний, четвертый разряд составляли китайцы-южане.

Впрочем, некоторые дискриминационные ограничения распространялись на всех уроженцев Поднебесной. Они не имели права появляться ночью на городских улицах, обучаться иностранным языкам, иметь оружие, вести какую-то организованную общественную жизнь.

Большинство китайской образованной элиты было отстранено от управления страной. Правда, согласно указу Хубилая от 1291 г. китайцы могли занимать любую должность ниже губернаторской – но его ближайшие преемники об этом старались не вспоминать.

Да и многие бывшие чиновники, вообще «ученые мужи» шэньши, при всем страхе перед суровыми завоевателями, считали общение с ними ниже своего достоинства. Отдавая дань веротерпимости монголов, их мужеству, прямоте и честности, китайцы готовы были признать их «благородными варварами» – но в то же время варварами безнадежными. Такое обоюдное отстранение привело к тому, что многие «ученые мужи» стали преподавателями, литераторами и художниками, занялись учеными изысканиями. Особенно это относилось к южанам. На их родной земле монголы предпочитали назначать на должности если и китайцев, то выходцев с севера; а с другой стороны, южным конфуцианцам, при их давнишней культурной продвинутости, больше, чем кому-либо, могла претить сама мысль о сотрудничестве с варварами. Когда одного художника спросили, почему он изобразил дерево с оголенными корнями, ответом было: «потому что монголы украли землю». Но мы еще увидим, что культурная жизнь в эпоху Юань была на большей высоте, чем можно было бы ожидать.

И тут же надо сказать о том, что множество китайцев оказались вне всяких разрядов, потому что в ходе войны были обращены в рабов. Рабов никогда не было столько в Поднебесной, как при монгольском владычестве.

Покоренная страна лежала в развалинах, во многих местностях обезлюдела, и ее надо было восстанавливать.

Кроме столичной, Китай был разделен на восемь больших областей, управляемых представителями высшей монгольской знати. Они обладали огромной властью над жизнью и смертью обитателей подведомственных территорий, но сверху за ними осуществлялся бдительный надзор. В целом традиционная китайская структура управления была сохранена, и здесь очень кстати оказалось такое ведомство, как цензорат и инспекция. Наибольшее же значение придавалось министерствам военного дела и вооружений – военная сила была и предметом гордости монголов, и главным орудием их владычества. Дополнительно к прежним было образовано ведомство, занимающееся розыском животных и людей. Сохранность первых весьма заботила монголов как природных скотоводов и всадников, а под вторыми имелись в первую очередь в виду беглые рабы. Точно так же деятельность образованного при юаньском дворе «Управления ремеслами и художествами» не совсем соответствовала нашему восприятию названия этого ведомства. Монголы практически закрепостили китайских ремесленников, заставляя их работать на нужды дворца, местных управителей, гарнизонов. Они, как и крестьяне, массами сопровождали отправлявшиеся в завоевательные походы армии. Только в государственных мастерских работало несколько тысяч умельцев – полурабов. Для прочих ремесленников сохранилось их объединение в цеха (ханы) – помимо прочего, так удобней было взимать с них подати (действовал принцип круговой поруки).

Потребность госаппарата в образованных людях в первое время удовлетворялась за счет иностранцев. Так, всесильным министром финансов был узбек Ахмед. После того, как он был убит во время мятежа в столице, его место занял тибетец Сангха – постоянно обвинявшийся в корыстолюбии и разврате (может быть, отчасти потому, что в ходе проведенной им денежной реформы многие китайцы понесли большие убытки при обмене старых денег на новые). Утверждали, что при его потворстве монахи нескольких буддийских монастырей, чтобы оплатить ремонт своих храмов, разграбили усыпальницы императоров династии Сун, присвоив хранившиеся там огромные сокровища.

Завоеватели не очень утруждали себя земельными вопросами. Их собственные обширные поместья обрабатывались или рабами, или превращенными в бесправных издольщиков крестьянами. Немало земель было отписано буддийским монастырям, которым покровительствовал Великий хан. Были восстановлены «служебные наделы» для чиновников, в том числе китайцев. В остальном дело было пущено на самотек. И на Севере, и на Юге сохранились прежние формы землевладения, при своем остались даже крупные южные владельцы (если уцелели во время долгой войны). Но налоги южане платили более тяжелые. Процесс сбора налогов у монголов был поставлен очень основательно, с дотошностью, просто удивительной для уроженцев диких степей: специально созданные в провинциях управления проводили регулярные переписи населения и находящегося в семейном пользовании имущества, постоянно обновляя эту базу данных. Крестьян бесцеремонно сгоняли на всякие работы, использовали как вспомогательную рабочую силу во время далеких военных походов.

В чем монголы были особенно неправы – это в их наихалатнейшем отношении к ирригации и плотинам. Иное дело пути сообщения. При Хубилае была начата реконструкция Великого Канала, и при нем же была приведена в образцовый порядок и расширена сеть дорог и почтовых станций. Во-первых, какой монгол не любит быстрой езды, во-вторых, без хороших дорог нельзя было управлять огромной империей (это оказалось возможным только у нас), в-третьих, к торговле монгольские правители относились с большим интересом, чем их ханьские предшественники (кочевник – это зачастую еще и караванщик).

В торговле также пользовались преимуществами иностранцы, в основном мусульмане – персы и таджики. Они объединялись в крупные компании – уртаки, и вели торговлю как по старым караванным путям, проходящим через Монголию, Южную Сибирь, Среднюю и Переднюю Азию, так и осваивая новые необъятные горизонты, открытые им монгольскими завоеваниями. Принадлежащие уртакам огромные караваны состояли из тысяч людей и вьючных животных. Важнейшим торговым центром стал Пекин.

Но всю деловую жизнь – и торговлю, и ремесло подрывало стремление монголов пустить в оборот как можно больше бумажных денег вместо металлических. Сначала казна стремилась поддерживать их реальную стоимость на достаточно высоком уровне, но вскоре финансисты стали все чаще баловаться с показавшимся им, вероятно, очень занятным печатным станком.

Хочешь не хочешь, но у монголов не оставалось иного выхода, как привлекать к делам все больше и больше китайцев. Чем глубже погружались завоеватели в заботы по управлению огромной страной, тем больше сталкивались с потребностью в хорошо образованных людях со знанием местной специфики. Иностранцы для этой роли не очень годились, а после нескольких городских восстаний, направленных в том числе и против них, многие из них предпочли отбыть восвояси. Так что монголам самим, при всем их высокомерии, приходилось вникать в курс дел и приобщаться к местной культуре.

Встал вопрос как об отборе, так и о подготовке кадров – и здесь тоже, некуда было деваться от китайского опыта. Интересно, что первым о восстановлении системы экзаменов еще в 1237 г. задумался Великий хан Угэдэй при покорении Северного Китая. На этом настаивал знаменитый Елюй Чуцай, киданец по происхождению – советник сначала его отца Чингис-хана, а потом его самого. Был издан указ, согласно которому на конкурсный отбор должны были явиться все конфуциански образованные лица – вне зависимости от рода и племени. В документе содержалась угроза: если владельцы отвечающих требованиям рабов будут утаивать их, то им несдобровать – голова с плеч. Но на Угэдэя свалилось много других срочных дел, а в 1241 г. он скончался. Мероприятие не состоялось.

Имел подобное намерение и Хубилай, но, прослышав об этом, высокопоставленные соплеменники подняли громкий ропот. Тогда слишком еще многие из них полагали: что китайцу хорошо, то монголу смерть. А если уж брать китайца на службу, то только по воле начальника-монгола, а не руководствуясь каким-то там вздором вроде объективной оценки знаний. Пусть знает свое место и трепещет перед своим господином и благодетелем.

Однако в 1291 г. вышел указ об устройстве школ и академий, о регламентации их деятельности. Свои школы появились и у монгольских детей и юношей: они обучались по облегченной конфуцианской программе на родном языке (были сделаны переводы: монголы, благодаря уйгурам, в XII в. обзавелись своей письменностью).

Когда же при юаньском императоре Жэнь-цзуне (правил в 1312–1320), который сам получил конфуцианское образование, введена была наконец система экзаменов, монголы и иностранцы сдавали их опять же по особой, упрощенной программе (это помимо того, что за ними был сохранен ряд привилегий при назначении на службу). К положительным моментам надо отнести то, что практичные монголы ввели ряд специальных экзаменов. Особенно следует отметить такой предмет, как медицина: постоянно воюющим монголам врачебная помощь была частенько необходима, а китайцы накопили в этой области огромный багаж знаний – как практических, так и теоретических.

Академии и при монголах сохраняли свой довольно свободный внутренний уклад, поэтому стали спасительным убежищем для многих ученых, особенно южноханьских. Здесь широко велось преподавание, здесь не только собирали старинные книги, но и издавали их. Были составлены истории династий Ляо, Цзинь и Сун, причем по заказу ни кого иного, как императорского дворца: монголам важно было подчеркнуть, что и их династия Юань вполне органично укладывается в этот славный ряд. Вот только тот факт, что династия Ляо – киданьская, Цзинь – чжурчжэньская, а Сун – китайская, но свергнутая монголами, вызвал вокруг книг не только научно-историческую, но и общественную дискуссию.

Столетие монгольского засилья нельзя назвать благодатным для китайской культуры, но нельзя и не отметить достижений в области литературы и особенно театра. Мы уже отмечали, что отстраненные или отстранившиеся от практических дел ханьские интеллектуалы не были при этом лишены возможности жить творческой жизнью. А для простых китайцев жизненно необходимой отдушиной стали театральные представления и всякие уличные зрелища. Разыгрываемые пьесы не были наполнены глубоким смыслом, тем более не содержали призыва к борьбе – впрочем, дойдет дело и до этого, но пока требовалось другое. Сценическое действо было красочным, наполнено веселыми песнями и танцами. Сюжет, как правило, облегченный и увлекательный, зачастую «с перчиком». Так, героиня одной пьесы – куртизанка, чтобы спасти свою подругу от вздорного тирана-мужа, убеждает его дать ей развод – в обмен на обещание, что она сама займет ее место. При этом делится с публикой своими сомнениями:

Мне придется вести себя, как порядочной женщине,

Подчиняться мужу и быть хорошей женой;

Но я все равно останусь собой,

Всего лишь танцовщицей из дрянного театра,

Ветреной, легкомысленной и всегда

Говорящей не то, что думаю.

И чем все это закончится?

Заканчивается все самым распрекрасным образом: героиня в последний момент отказывается от своего обещания, самодур вне себя бежит в суд, а мудрый судья, разобравшись в сути дела, приговаривает его самого к плетям и лишению почетного ранга.

Хубилай, верный «Ясе» Чингис-хана, обязывающей монголов не давать оружию ржаветь, совершил немало агрессивных походов в разных направлениях. Покоренная (во многом из-за внутренних распрей) Корея стала базой для вторжения в Японию.

В 1274 г., еще не одолев окончательно Южную Сун, Хубилай стал требовать от японского сегуна (правителя) из рода Ходзе признания вассальной зависимости и выплаты дани. Получив отказ, он направил на завоевание островов флот, ведомый корейскими моряками, с большим числом воинов. Монголы захватили два небольших острова, после чего высадились на более значительном – Кюсю, что на юге архипелага. Японский гарнизон бесстрашно вступил с ними в бой, мешая высадке. Бились самураи доблестно, невзирая даже на то, что пришельцы извергали на них снопы пламени из огнеметательных орудий. В бою погиб монгольский командующий Лю, что внесло растерянность в ряды армии. А тут еще налетела буря. Она сильно повредила или потопила немало кораблей, и захватчики предпочли поскорее вернуться восвояси.

На следующий год Хубилай, как ни в чем не бывало, отправил посольство с тем же требованием. Но после непродолжительных переговоров дипломатов, по приказу сегуна Ходзе Токимунэ, попросту прикончили – настолько, очевидно, вызывающе они себя вели (монгольские, а у нас, на Руси, еще и золотоордынские посольства не раз постигала та же участь. Так что не всегда прав Л. Н. Гумилев, который, явно симпатизируя степнякам, иногда оправдывает учиненные ими жестокие погромы чувством благородного негодования по поводу убийства послов). В 1281 г. на Японию должно было обрушиться суровое возмездие: к ее берегам приблизилась армада с десантом из 140 тысяч монгольских, китайских и корейских воинов. Но японцы заранее разузнали о предстоящем вторжении и успели приготовиться к встрече. Вражеский флот двигался двумя эскадрами: одна со стороны Кореи, другая из Южного Китая. Соединиться они должны были у берегов Кюсю. Но шедшие с юга корабли запоздали, а более слабую восточную эскадру японцы перехватили и отогнали. И ей еще повезло, потому что на припозднившихся обрушился камикадзе – вошедший как в историю, так в военную (и не только военную) терминологию «божественный ветер». Это был страшный тайфун, потопивший корабли интервентов. Уцелевшие высадились на острове Такасима, но там их атаковали и перебили местные отряды. В третий раз Хубилай не стал искушать судьбу, уразумев, что море – это явно не его стихия.

Во Вьетнаме дела тоже шли не лучшим образом. Мы помним, что нападение на Южную Сун осуществлялось и со стороны Дайвьета. Но закрепиться в этом северо-вьетнамском королевстве монголам так и не удалось, хотя они неоднократно вторгались в него большими силами. Каждый раз разворачивалась непримиримая всенародная борьба, включая и партизанскую войну. В 1288 г. в дельте Красной реки был разгромлен посланный Хубилаем китайский флот. В следующем году было достигнуто соглашение: королевство признало сюзеренитет династии Юань, но фактически осталось независимым. Возглавлявший сопротивление полководец Тран Куок Туан и сегодня почитается как национальный герой вьетнамского народа.

В 1289 г. Хубилай устремил взор и руку уж очень далеко: он отправил посольство на Яву, за 2 500 км от Китая. Но все с теми же стандартными запросами: признать сюзеренитет и платить дань. Там послов не убили, а лишь выжгли клейма на лбу. Тогда, совершив долгое плавание по Южным морям, на острове высадилась юаньская армия (1292 г.). Но к тому времени обидчик уже был убит в усобице, а политическая ситуация на острове оказалась слишком запутанной. Получилось так, что интервенты помогли одному из претендентов утвердиться на троне, а потом он же возглавил освободительную войну против них. Уцелевшие после всего этого вынуждены были вернуться в Китай.

Сам великий хан не раз выступал в походы для подавления восстаний внутри своей империи. Немалой затраты сил потребовало усмирение Тибета. В последний раз Хубилай лично возглавил войско, когда его армия двинулась на мятежных маньчжуров. Располневший, страдающий от подагры, он перемещался в паланкине, закрепленном на спинах четырех слонов.

Старость его была безрадостной. В те далекие времена зажиться на этом свете не всегда было даром судьбы. Умерла любимая жена Чаби – подруга всей жизни. Пожалуй, про нее можно сказать, что Китай кое-чем ей обязан: хотя бы ее постоянному желанию чувствовать себя не только монгольской ханшей, но и китайской императрицей, что не могло не сказываться на отношении мужа к своим подданным. Без нее лучше бы не было. Умер старший сын, наследник престола. Хубилай перестал отказывать себе в лишнем блюде и в лишней чарке вина. Скончался он в 1294 г., в возрасте 79 лет – не в походе, на коне или хотя бы на слоне, а в своей постели.

Большим событием, – но не для Поднебесной, а для Европы, – стало путешествие венецианца Марко Поло (1254–1324). Его подробный рассказ о странах, про которые мало кто и слышал, вызвал такое удивление и восхищение современников и их потомков, что написанная с его слов «Книга» по праву считается одним из побудительных мотивов начала эпохи Великих географических открытий.

Три венецианца, которые состояли между собой в родстве и носили одинаковую фамилию Поло, добрались до Поднебесной в 1275 г. Для этого они проделали путь длиной в четыре года через Сирию, Персию, Афганистан и Среднюю Азию. Двое из них, братья-купцы, до этого уже успели побывать в Поднебесной (в 1268 г.) и удостоиться беседы с самим Великим ханом Хубилаем (тогда еще не Сыном Неба). Монголу они понравились, и он долго расспрашивал их о жизни в Европе и прежде всего о христианской вере. Он уже имел о ней некоторое представление (через несториан), и склонялся к мысли, что неплохо, если бы она получила широкое распространение и в Китае. Отчасти, возможно, для того, чтобы китайцы перестали быть слишком китайцами (ведь покровительствовал же он занесенному извне буддизму), но главное – чтобы заиметь у себя побольше образованных людей, позарез нужных ему для управления своими не до конца еще покоренными подданными. Он велел передать папе римскому свою просьбу – прислать к нему сотню христианских миссионеров.

Братья с тем тогда и отбыли, но теперь вернулись не с миссионерами, а со своим молодым родственником по имени Марко (в 1275 г. ему было около двадцати одного года). Юноша пришелся весьма по душе Хубилаю – теперь еще и первому императору династии Юань. Он настолько проникся к нему доверием, что сделал одним из ближайших помощников, и Марко Поло семнадцать лет состоял у него на службе. Ему приходилось выполнять важнейшие поручения – при этом он объездил почти всю Поднебесную, побывал и на Тибете, в северной Индии, во вьетнамском Тонкинском заливе. Всем интересовался, все старался запомнить, жадно собирал сведения об еще более далеких странах. Несколько лет был правителем большого города и области.

Интересно, что венецианец не воспринимал Китай как единое целое: ему представлялось, что прежде это были разные страны, подчиненные теперь одним завоевателем и только поэтому превратившиеся в провинции империи. Хубилая в своем рассказе он постоянно называет китайским императором, но сознает при этом, что это пришелец, человек иной культуры. Описывает его как человека среднего роста, хорошего сложения, с темными глазами. Вот отрывок из «Книги»: «Я расскажу о великих и достойных делах ныне правящего хана Хубилай-каана. Последнее слово на нашем языке значит «владыка владык» и с полным правом присоединяется к его имени, ибо по числу подданных, размеру своих владений, обилию доходов он превосходит всех государей, которые когда-либо были или существуют сейчас на земле; и никому никогда не подчинялись так безусловно, как его слушаются подвластные народы. За полмили до места, где находится государь, все направляющиеся к нему принимают смиренный и почтительный вид, так что кругом на большом расстоянии господствует полнейшая тишина». Рассказчик, отзываясь о китайцах как о людях крайне миролюбивых, делится наблюдением: их неприятно волнует один вид солдат, особенно ханских гвардейцев-монголов – они напоминают им о недавних поражениях и гибели ханьской (сунской) династии.

Статуя Марко Поло в Ханчжоу

Особенно поразил Марко Поло огромный южный Ханчжоу. Ему показалось, что там проживает более полутора миллионов человек. Скорее всего, это оценка завышенная, но для сравнения: население тогдашнего Парижа вряд ли достигало двухсот тысяч. И жили китайские горожане куда более устроенной жизнью: широкие, прямые улицы города были прекрасно вымощены, их центральная часть посыпана песком – для проезда экипажей и всадников, по бокам устроены тротуары для пешеходов, по которым можно ходить, не опасаясь за чистоту ног (в крупнейших европейских городах иногда приходилось передвигаться на ходулях). Через каналы, по которым снует бессчетное множество лодок и барок, повсюду перекинуты мосты. Порядок образцовый: на дверях каждого обывательского дома доска со списком проживающих, владельцы гостиниц ежедневно докладывают полицейским властям информацию о приезжих (это, конечно, порядки из разряда еще тех). Вечером подается сигнал к тушению огней, по ночам полиция забирает всех праздношатающихся. Всю ночь гонг отбивает «сигналы точного времени» (по показаниям водных часов – механических китайцы не знали).

Европеец восхищается разнообразием и вкусом еды, тем, как заботятся китайцы о чистоте тела – вплоть до ежедневных купаний. Они любят прогуливаться на лодках, потешных кораблях, ходят в городские парки, где их ждет множество развлечений. О людях состоятельных Марко Поло говорит, что они «белолицые, красивые, с тонкими чертами лица. Те из них, кто занимает в деле до 15, 20 и 40 рабочих, сами уже не работают, они одевают своих жен в шелк и жемчуг, украшают дома свои снаружи резьбой, внутри картинами и великолепной мебелью».

Вне городов – обсаженные деревьями шоссейные дороги, на них – почтовые станции, где можно и с удобством отдохнуть (китайцы называли их точно так же, как еще сравнительно недавно и русские люди – ямами. Ничего удивительного – слово монгольское, а мы все в свое время были под одним хозяином). К числу чудес путешественник отнес сжигаемые вместо дров черные камни (уголь) и весьма озадачившие его бумажные деньги, которые он поминает не раз – со штемпелем императорской казны и со странным способом нанесенными надписями (европейский первопечатник Иоганн Гутенберг родится только через сотню с лишним лет. Правда, инкунабулы – книги, напечатанные тем же методом ксилографии, что и китайские, появятся немного раньше. Гутенберг велик тем, что от него ведет начало широкое применение наборного шрифта – у средневековых китайцев, как мы уже знаем, он не прижился).

Марко Поло отбыл из Поднебесной морским путем в 1295 г. (вскоре после кончины Хубилая), и через три года добрался до родной Венеции. С собой он привез целую россыпь драгоценных камней, за что получил прозвище «миллионер». Во время войны его города с Генуей в морском сражении угораздило попасть в плен. В заточении он оказался в одной компании с другим пленником, пизанцем Рустичиано (Пиза тоже воевала тогда с Генуей). Слушая рассказы сокамерника, тот сначала был уверен, что венецианец сочиняет от скуки небылицы (в те годы в Италии как раз зарождался жанр новеллы), но потом понял, что такого на потолке не высмотришь. Обладая литературным даром, Рустичиано стал записывать повесть о необыкновенных приключениях в неведомых странах. Когда оба узника, после заключения мирных договоров, были освобождены, один из них вернулся к своим миллионам, а его товарищ по несчастью привел в порядок свои записи – и с тех пор имя Марко Поло побуждает романтически настроенные души таращиться куда-то за горизонт.

Фарфоровая ваза (Юань, XIV в.)

Никто из пришедших на смену Хубилаю императоров из одновековой династии Юань не смог и в дальнем приближении сравняться с ее основателем. Следующему по счету императору Чэн Цзуну, внуку Хубилая, пришлось вооруженным путем доказывать ханам других улусов, что он не только Сын Неба, но и главнее всех на том пространстве, что осталось еще от монгольской империи – то есть еще и Великий хан. Он получил хорошее конфуцианское воспитание, но любил выпить. Внутри страны смут не было, но возникали экономические трудности, связанные с межмонгольскими конфликтами и неразумным печатанием бумажных денег.

Монголы с большим трудом вживались в китайскую цивилизацию. Кто-то из императоров, проникнувшись ощущением своих степных корней, отменял систему экзаменов. Кто-то, преклоняясь перед Конфуцием, ее восстанавливал и старался устроить свой двор на добротный ханьский манер. Император Вэнь Цзун (правил в 1328–1332 гг.) был не только истовым конфуцианцем, но и хорошим поэтом, искусным каллиграфом и увлеченным собирателем живописи. Он учредил ежегодную премию для «мужчин и женщин, прославившихся своим благочестием и честностью».

Но какой бы культурной ориентации ни придерживался повелитель, ситуация отягчалась перманентно, от царствования к царствованию. Иногда при смене власти вспыхивала борьба за трон, и двору становилось не до управления страной – такая ситуация неопределенности могла продлиться довольно долго. Упоминавшийся уже император Жэнь Цзун изо всех сил пытался бороться с кризисом финансовой системы (полным обесцениванием бумажных денег). А монгольская знать в это самое время до хрипоты отстаивала свое право на получение от него богатых даров – и казна легчала пуще прежнего. Молодой повелитель Ин Цзун (правил в 1320–1323 гг.) решился-таки, издал указ об отмене этой порочной благотворительности – и был зарезан разгневанными князьями, ворвавшимися в его спальню. Армия чиновников, с ученой степенью или без, разрослась и все глубже погрязала в коррупции. И по-прежнему очень мало внимания уделялось содержанию в порядке систем ирригации и плотин.

А Природа, как всегда в таких случаях, не стояла бесстрастно в стороне. Череда необычайно студеных зим привела к голоду. Тут же подоспела «черная смерть» – чума, выкосившая примерно в то же время и Европу (но попала она туда, скорее всего, именно из Китая – хотя винить за это надо не китайцев, а крыс и купеческие корабли).

В 1334 г. Хуанхэ, не обращая никакого внимания на донельзя обветшавшие преграды, в очередной раз стала приискивать себе новое русло. Жертвы исчислялись сотнями тысяч. В подобных ситуациях трещали троны и под природными ханьцами – что уж говорить о чужеродной Юань? Появлялись устойчивые очаги восстаний. Припоминались старые патриотические песни, сочинялись новые. Творческие интеллигенты-нонконформисты стали сочинять драмы не о проказах куртизанок, а о страданиях и подвигах героев, подобных Юэ Фэю. Очень кстати появился один из самых знаменитых китайских романов «Троецарствие», повествующий о подвигах почти что былинных китайских богатырей. Астрологи и уличные гадатели уверенно предвещали: «что-то будет» – и еще больше будоража умы и души.

Юаньские власти хотели, как лучше, а вышло… совсем не так, как хотели. Они удосужились, наконец, заняться обузданием Хуанхэ. Для этого были согнаны огромные толпы крестьян. Которые и так были изрядно озлоблены, а скопом представляли из себя совсем уже взрывоопасную массу – и, скорее всего, их плохо кормили. Благо, нашлись и вдохновители.

Буддийское тайное общество «Белый лотос» давно уже ожидало пришествия Майтрейи – «Будды грядущего» и начала «счастливой эры». А следуя манихейским влияниям, «Белый лотос» это грядущее счастье связывал с воцарением новой династии Мин, что значит «Светлая». Как раз к тому времени, чтобы не сидеть в ожидании пришествия сложа руки, секта приступила к широкой пропаганде борьбы с чужеродной властью и к формированию «красных войск».

Почин пришелся как нельзя более кстати – скопившиеся на берегах Хуанхэ крестьяне дружно надели на головы красные повязки и объявили себя красноармейцами. Затем спрос породил предложение – один из руководителей восстания Хань Шаньтун оказался отпрыском династии Сун, а потому был провозглашен императором. Во главе боевых отрядов встал Лю Футун из братства «Белого лотоса». Интересно, что юаньские власти осуждались восставшими не столько с национальных, сколько с конфуцианских позиций: «В стране правят подлость и лесть… воры стали чиновниками, а чиновники – ворами». Победоносные «красные войска» развернулись по всему Северу: заняли Кайфын, дошли до Великой стены и подступали к столице.

В центральных районах тоже выступили навстречу Майтрейе с оружием в руках. Здесь было много крупных городов, и их население присоединялось к восставшим. Движение было направлено не только против юаньских властей, но и против владельцев больших поместий. Во главе его стоял сначала Го Цзясин, отец которого был странствующим предсказателем, а мать слепой нищенкой. В 1355 г. он погиб, и тогда командование принял на себя Чжу Юаньчжан (1328–1398). Крестьянский сын, на чью долю выпало немало жизненных невзгод, он рано осиротел (родителей унесла чума) и поступил послушником в буддийский монастырь, где фактически находился на положении слуги. Но человеком он сумел стать высокообразованным. Чжу Юаньчжану суждено было великое будущее – стать основателем той самой вожделенной «светлой» династии.

Но до этого предстояли еще годы борьбы. Пока же повстанцы Центра признавали Хань Шаньтуна достойным правопреемником сунской династии (хотя их собственный предводитель Чжу Юаньчжан не исключал, что он сам и есть Майтрейя). А монголы были не теми людьми, чтобы вникать в чужие родословные и мистические чувства. Они не собирались уступать то, что давно уже считали своим кровным. Юаньский двор стал выдвигать на самые высокие государственные посты китайцев – надо сказать, что значительная часть северных чиновников-ханьцев сохраняла верность правящей династии. Для битв с «красными войсками» собирались отборные части. Усилия правительства не пропали даром: в 1363 г. северный главком Лю Футун пал в битве, значительная часть его армии была уничтожена.

А вот Чжу Юаньчжан одерживал победу за победой. И он мог положиться на местных китайских чиновников, выбирая из их среды себе советников – в отличие от своих северных коллег, в массе они не желали и дальше признавать императора-монгола Сыном Неба (будь он хоть заодно и сыном китаянки).

В 1368 г. Чжу Юаньчжан, обосновавшийся в Нанкине, был провозглашен первым императором династии Мин. В том же году его войска вступили в Пекин. Разбитый монгольский владыка бежал в те самые степи, из которых полтора столетия назад начал свой кровавый поход «Сотрясатель вселенной» Чингис-хан. Однако в оставленной им Поднебесной окончательное замирение наступило только через 20 лет – в провинциях хватало самостийников различной национальной принадлежности (особенно крепко держались монголы в Сычуани и Юаньнани). Когда это наконец закончилось, подавляющее большинство монголов стало обитать там, где им и приличествует – в родных монгольских степях (ныне это государство Монголия и провинция КНР Внутренняя Монголия).

Мин: контрасты начала «Светлой династии»

Император Чжу Юаньчжан (1328–1398, правил в 1368–1398 гг.), своей столицей сделал Нанкин, окружив город пятидесятикилометровой стеной и соорудив в нем храм в честь своих предков. Титул Сына Неба он принял посредством сложного древнего ритуала. Совершив жертвоприношения на алтарях Неба и Земли, он терпеливо дожидался согласия духов – но и получив его, трижды отказывался от высочайшей чести обладания Мандатом.

Пройдя трудный жизненный путь, он и сам был человеком сложным и нелегким для окружающих. Невольный трепет вызывала его неординарная внешность: высокая, плечистая, угловатая фигура, большая голова с рублеными чертами изрытого оспой лица, с огромным, квадратным, выдающимся вперед подбородком. Был истинным конфуцианцем в своих государственных установлениях, но в то же время за отношение к придворным и чиновникам его иногда сравнивали с древним деспотом Цинь Шихуанди (очевидно, он не мог забыть ренегатства чиновников Севера в годы борьбы с Юань). А в своем неустанном стремлении к знаниям был под стать другому великому крестьянскому сыну – нашему Ломоносову. Даже будучи с головой погружен в императорские заботы, он нашел время для написания глубокого и пространного комментария к «Дао-дэ цзин» – полному сокровенного смысла главному памятнику даосской мысли.

Утверждая заново основы жизни Поднебесной, император восстановил многое из того, что было в древней Тан, с ее надельной системой (не всегда, правда, называя вещи своими именами), но кое-что позаимствовал и из опыта юаньского периода – например, ему явно импонировал установленный монголами дотошный учет и контроль.

Главную опору императорской власти Чжу Юаньчжан видел в сильной сельской общине, состоящей из тружеников-землевладельцев, имущество которых защищено от всякого рода поползновений «частного интереса». Деятельность императорского правительства по отношению к деревне привела к тому, что на Севере и в бассейне Янцзы почти не осталось бесправных арендаторов. Для того, чтобы наделить желающих землей, возможностей было достаточно: государство располагало для этого землями, числящимися при монголах как казенные, теми, что были конфискованы сначала у юаньских вельмож и их сторонников, а потом у жертв репрессий (о которых, увы, речь впереди).

Уже в 1370 г. была проведена перепись населения (участие в ней было обязательным), при которой учитывались как все души, так и находящееся в распоряжении каждого двора имущество. Круговая порука в отношении выплаты налогов и отработки повинностей была сохранена и усилена – 10 дворов составляли цзя, 10 цзя – ли, почему система и получила название лицзя. Но в ней не было бы ничего нового, если бы император не сделал ее орудием проведения принципа социальной гармонии от самого верха до самой основы – проливающего пот на матушку-землю крестьянина.

Большое значение придавалось местному самоуправлению и включению его в государственную систему власти. Ключевыми фигурами становились деревенские старейшины, избираемые из заслуживающих уважения крестьян не моложе пятидесяти лет. Они работали в тесном контакте с главами десятидворок (цзя) и сотен (ли). В обязанности старейшин, наряду с прочими, входило осведомление высших властей о недостойном поведении местных чиновников и составление детальной отчетности о состоянии земель и дворов. Представленные ими сведения на волостном уровне (в городах – на уровне кварталов) объединялись в «желтый реестр» – названный так по цвету бумаги, в которую он оборачивался. Свод, произведенный на провинциальном уровне, по тому же признаку назывался «рыбье-чешуйчатым» (иногда переводят как «голубой»). Реестры периодически уточнялись, что позволяло верховной власти иметь детальную и достоверную информацию как о численности и благосостоянии своих подданных, так и о направлении протекающих в их среде имущественных процессов.

Каждый глава семьи раз в десять лет должен был исполнять обязанности старосты десятидворки. Все мужчины, кроме него, должны были нести трудовую повинность. Впрочем, считалось, что он тоже отбывает ее – только на своем высоком посту. На крестьянскую долю обычно выпадали отработки, относящиеся к разряду смешанных: это могли быть как, например, работы по поддержанию и развитию ирригации и дорог, так и исполнение разных обязанностей в присутственных местах, доставка властям топлива, взвешивание зерна, поступающего в качестве налогов, охрана общественного порядка.

Ирригации, запущенной в монгольские времена, уделялось очень большое внимание, реализованные проекты исчислялись тысячами – это было одной из основных причин довольно благополучного состояния земледелия в эпоху Мин.

На долю горожан выпадали преимущественно специализированные повинности, соответственно их занятию тем или иным родом деятельности. В сельской местности по этому же разряду могла проходить, например, добыча соли.

Отбывание повинностей было лишено прежнего элемента формализма: люди привлекались к работам только тогда, когда в этом возникала необходимость – а не слонялись без дела для «галочки», в то время когда дома могло быть по горло работы.

Свои мысли о том, как он видит проявления мировой гармонии в социальных отношениях, во взаимодействии подданных и верховной власти, Чжу Юаньчжан изложил в общедоступной форме в своем трактате, названном им «Великое предостережение». В нем же были описаны типичные случаи злоупотреблений чиновников и выражалось отношение самого императора к ним. Сын Неба протягивал руку своему народу и обозначал свое присутствие в каждом доме, даже в самом бедном жилище: экземпляр «Великого предостережения» должен был храниться у каждого на самом видном месте, а отсутствие такового влекло наказание по закону. И не просто храниться – необходимо было досконально изучить это замечательное произведение. Отговорки, ссылки на неграмотность и бестолковость не принимались: трактат действительно написан очень ясным, всем доступным языком, и старосты при каждом удобном случае зачитывали отрывки из него своим односельчанам. Причем подходили к делу творчески, с душой: присовокупляли свое собственное уразумение и приводили дополнительные примеры.

Опора императора на деревенские общины подтолкнула разрастание и усложнение организации сельских клановых структур, особенно на Юге. Кланы зачастую включали теперь в себя не только родственников, находящихся в пусть и не самой ближней, но все же «обозримой» степени родства. Начиная с эпохи Мин, членами одного клана могли быть, например, все жители волости, – а то и уезда, носящие одну фамилию: предполагалось, что все они происходят от общего предка.

Чтобы возглавить такие усложнившиеся структуры, наготове были «сильные дома», но могли выдвинуться и новые «крестные отцы» (кавычки – исключительно для красного словца. В те времена до появления мафиозных кланов было еще довольно далеко).

Духовным центром организации становился культ общих предков, в честь которых строился храм, совершались жертвоприношения, справлялись праздники. В храме хранились генеалогические книги, в которых порою сложно было разобраться: в кланах постоянно возникали новые ветви. Между ветвями не все и не всегда было гладко, иногда происходили расколы – образовывались новые кланы. Но в целом структуры эти были устойчивы, их члены руководствовались в своей жизни уставами, которые тоже хранились в храме. Нормы этих основополагающих документов зиждились на принципах конфуцианской морали, исходили из необходимости повиновения властям и уважения прав собственности. Могли присутствовать такие пункты, как запрещение сожительства с проститутками (именно сожительства, а не пользования услугами), советы «не есть лучшую пищу и не носить лучшую одежду», «не позволять женам и дочерям возжигать всуе благовония в храмах», «не брать много служанок и наложниц, имея взрослых сыновей».

Во многих деревнях все жители принадлежали к одному клану. На межклановом же уровне часто возникали серьезные столкновения интересов – например, из-за воды и каких-либо угодий, или по поводу влияния на местную администрацию и занятия определенного положения в ней. Проблемы не всегда удавалось решить миром, и тогда дело могло дойти даже до кровавых столкновений.

Чиновникам император откровенно не доверял – хотя именно он учредил такую стройную трехступенчатую систему экзаменов, что она просуществовала с небольшими изменениями почти до самых последних лет Китайской империи. На его взгляд, настоящие последователи Учителя, чистые сердцем конфуцианцы были достоянием прежних эпох. А теперь… Впрочем, процитируем самого Чжу Юаньчжана: «В прежние времена сановники были в состоянии идти общим путем с государем. Нынешние же не таковы. Они затуманивают государев разум, вызывают гнев государя. Группировки с коварными замыслами возникают беспрестанно, действуют одна за другой». Это что касается обладателей высших рангов, а для тех, кто пониже, у государя нашлись такие слова: «Коварные мелкие чиновники нарушают законы с помощью крючкотворства». Этим нижним чинам под страхом смерти запрещено было появляться в деревнях во время сбора налогов.

На поприще борьбы с «группировками» и «крючкотворами» Чжу Юаньчжан отличился так, что вошел в официальную историю не столько благодаря своим неоспоримым заслугам, сколько как мрачный деспот.

Утверждают, что всего от репрессий пострадало не меньше 40 тысяч человек, из которых многие лишились головы. Первое громкое дело относится к 1376 г. Чиновники, одни из которых были ответственны за сбор налогов зерном, другие – за транспортировку, третьи – за приемку его в столице, сговорились. Отправители переправляли получателям вместо квитанций, в которых должно было быть указано количество собранного зерна, чистые бланки со своими подписями и печатями, а те заполняли их «по факту приемки» – разумеется, в пути значительная часть груза могла бесследно исчезнуть. Когда афера раскрылась – подписи на бумажках оказались утверждением собственных смертных приговоров. Разгневанный император не пощадил никого.

Империя Мин

Через несколько лет Поднебесную потряс куда более серьезный процесс. Один из высших министров был обвинен в измене. Волна расправ прокатилась по всей стране и поразила тысячи людей. Один сановник предусмотрительно покончил жизнь самоубийством – тогда были казнены его жена, ближайшие родственники и семнадцать слуг. В 1393 г. в измене был заподозрен видный военачальник – и опять жестокие кары постигли множество людей. В те годы расстались с жизнью многие друзья и соратники императора, те, с чьей помощью он пришел когда-то к власти – и кого он подозревал теперь в первую очередь. Может быть, действительно, кто-то «с коварными замыслами» «затуманивал государев разум»?

Преподаватель из университета был казнен за то, что дурно отзывался о своем непосредственном начальнике. Чиновников, уличенных в заурядном взяточничестве и кумовстве при приеме экзаменов, тоже ждала высшая мера. Чжу Юаньчжан пошел даже на то, что на несколько лет отменил им же введенную систему экзаменов, и в течение этого времени набор кадров был передан «на усмотрение руководства». Когда же экзамены были восстановлены, к ним были допущены и сыновья торговцев – они должны были привнести свежую струю в служилое сословие.

Император, как выходец из низов, был совершенно нетерпим в отношении обид, чинимых чиновниками простому народу. Мы уже знаем о «Великом предостережении», содержание которого постарались довести буквально до каждого. Кроме того, повсюду на видных местах укреплялись бронзовые таблички с текстами законов, сулящих кару за злоупотребления. Суд был скорым: виновным вырывали ноздри, ставили клейма на лбы, их имущество отписывалось в казну, жены и дети шли на каторгу или в ссылку. Доставалось и другим сильным мира сего, крупным землевладельцам: за присвоение крестьянской земли или скота они лишались своих рангов, а если это происходило в особо крупных размерах – то и головы.

Государь постоянно перетрясал свой кабинет министров, менял его структуру, перераспределял функции. Часто сам брал на себя обязанности главы правительства. Опять оказались у дел евнухи – но пока на ролях скорее технических, без права принимать важные решения.

Чжу Юаньчжан восстановил в ограниченных размерах практику раздачи уделов – ими наделялись члены его клана, в первую очередь сыновья. Но при этом они не могли считать себя там полноправными владельцами и тем более повелителями. В качестве первоочередной задачи им был вменен надзор за деятельностью все того же чиновничьего аппарата. Государь исходил из того, что эти люди, движимые по отношению к нему родственной любовью и почтением, будут верными помощниками в деле установления справедливого правления. А поскольку уделы выделялись в пограничных и политически неблагонадежных регионах – еще и обеспечат отражение внешней угрозы и не допустят сепаратизма и прочей крамолы.

Насколько удельные князья оправдывали доверие императора при его жизни – судить трудно. Но в будущем ни к чему хорошему эта затея не привела, мы в этом скоро убедимся.

Сам человек великого ума и образованности, Чжу Юаньчжан прислушивался к советам ученых, назначал их на высокие посты. Из них же состоял его Внутренний кабинет, с которым он постоянно совещался.

Круг необходимых для успешного прохождения экзаменационного сита знаний император пополнил новыми предметами. Среди них были законоведение, арифметика, каллиграфия. А еще, как бывалый воин, он требовал от своих будущих помощников умения скакать на лошади и стрелять из лука.

Помня о небоеспособности сунской наемной армии, император по-новому подошел к устроению китайского войска. Было образовано наследственное сословие «военных дворов». Дворы эти составляли селения, в которых трое из десяти мужчин находились на постоянной военной службе, а остальные семеро крестьянствовали, обеспечивая армию провиантом и прочим необходимым. Управление войсками было раздроблено на пять военных округов – отчасти из опасения, чтобы не народился верховный главнокомандующий с повышенным самомнением. Охрану границ поочередно осуществляли войска из внутренних гарнизонов. Когда армия собиралась в большой поход, ей специально ради такого дела назначался временный полководец. Для подготовки и выдвижения способных командиров существовали специальные школы и система экзаменов. В дальнейшем правители династии Мин все же не обойдутся без практики наемничества – что станет одной из причин краха династии.

В Китае, на родине пороха, так и не было создано достаточно эффективное индивидуальное огнестрельное оружие типа мушкета или аркебузы. Первая в мире пушка была отлита в Китае в 1333 г. – но артиллерия широкого распространения тоже не получила. «Огненные копья», бамбуковые пороховые ракеты, бомбы (шумовые, дымовые, разрывные), забрасываемые в ряды противника или в его крепость с помощью катапульт, – вся эта пиротехника была эффектна и заставляла уйти в пятки робкую душу или шарахнуться коня, но исхода боя, в конечном счете, не решала. Поэтому в эпоху Мин Поднебесная стала прибегать к регулярным закупкам европейского огнестрельного оружия, а с помощью миссионеров-иезуитов было налажено и местное его производство.

«Великое предостережение», таблички с законами – не единственные проявления стремления Чжу Юаньчжана придать своей власти публичный характер. Время от времени он обращался к своим подданным с письменными посланиями – «великими речами». В одной из них он оправдывал необходимость суровых кар для изменников; другая представляла по форме поучительный рассказ, адресованный собственным сыновьям: описывалось, какие беды постигали всю Поднебесную в случаях, когда принцы восставали на своего отца; третья, под названием «Законы предков», назидала их же в правилах поведения. Речь «Исследование установлений» определяла некоторые параметры жилищ знатных людей, их экипажей и паланкинов.

Особенно интересно «Краткое наставление народу». Оно содержало рассуждения, которые должны были способствовать тому, чтобы сельские старейшины справедливо вершили суд и выносили другие решения. В нем же устанавливалось, что в каждой деревне кто-то из нетрудоспособных – калека, слепец или старик должен ходить по улицам в сопровождении поводыря, звенеть колокольчиком (обязательно медным и с деревянным язычком) и провозглашать великие истины: что надо почитать родителей и ублажать их в старости, усердно воспитывать детей и внуков, дружить с соседями, прилежно трудиться и стараться не делать ничего дурного.

Императорский дворец. Пагода

Тибетский всадник в стальных доспехах

Наверное, слепцы звенели колокольчиками не зря. Поднебесная, в годы правления этого странноватого императора с недоброй посмертной славой, пребывала, можно сказать, в цветущем состоянии.

Не иначе, как ему помогали и высшие силы. Человеком Чжу Юаньчжан был набожным. Он прилежно служил духам своих предков, совершая жертвоприношения в помянутом выше столичном храме. А поскольку к совершению обряда надо было приступать подготовленным, он распорядился установить в своих покоях металлическую статую, держащую бамбуковую дощечку, на которой было начертано «пост» – чтобы напоминала о необходимости воздержания. Однажды, во время засухи, он три дня не заходил во дворец, молился и предавался посту – чтобы умилостивить духов дождя. Но те были глухи к просьбам. Тогда государь стал молиться еще усерднее: следующие три дня он просидел на безжалостном солнцепеке в крестьянском халате и соломенных сандалиях, питаясь только самой грубой пищей, которую приносила ему жена, императрица Ма (дочь его старого соратника). По прошествии этих дней во дворец он вернулся, но пост все равно соблюдал. Менее чем через неделю пошли обильные дожди.

Сразу же по приходе к власти император нарек имена всем духам крепостных стен и окружающих их рвов и обязал начальство всех городов почитать их жертвоприношениями.

Из войн, происходивших во времена правления Чжу Юаньчжана, можно отметить следующие. Чтобы пресечь набеги с Тибета, туда был совершен большой поход. В непрекращающейся борьбе с монголами однажды удалось даже захватить и сжечь Каракорум. Пожалуй, главным врагом в эти годы были японские пираты: они постоянно грабили и разоряли восточное побережье, а по рекам проникали и вглубь страны. Для защиты от них в устьях рек были построены военные форты, но морских разбойников не останавливало и это.

Скончался первый император минской династии в 1398 г., в возрасте 70 лет. За ним, совершив самоубийство, добровольно последовало 38 из 40 его наложниц. Это соответствовало монгольским обычаям, которые так не любил Чжу Юаньчжан, но которые, как оказалось, смогли оставить смертоносные побеги в китайских душах.

Мин: неоднозначная стабильность

Покойный император оставил после себя указ о престолонаследии, по которому, как в феодальной Европе, трон должен переходить к старшему сыну, а если тот не переживет отца – к его старшему сыну, то есть к внуку предшественника. Так и вышло, и вторым императором минской династии стал шестнадцатилетний Чжу Юньвэнь. В отличие от деда, это был юноша с мягким характером, но такой же страстный любитель книг.

В качестве советников он окружил себя учеными конфуцианцами. Были снижены налоги и ограничены размеры имущества буддийских и даосских монастырей. Но когда правительство попыталось указать удельным князьям на отведенное им по указу Чжу Юаньчжана место, оказалось, что тот напрасно надеялся на их родственную лояльность.

Сын Чжу Юаньчжана и дядя молодого императора – Чжу Ди основательно обустроился в своем северокитайском уделе, в который входил и Пекин. Человек властный и решительный, он успешно воевал с монголами, увеличил и закалил в боях свою армию. Уже в 1399 г. он затеял распри с соседними князьями, что привело к череде усобиц, переросших в гражданскую войну.

В 1402 г. его войска, благодаря открывшим городские ворота предателям, ворвались в Нанкин. Императорский дворец запылал, и в его развалинах были потом обнаружен три обгоревших трупа. Победители решили, что это император, императрица и их старший сын.

Однако многие были уверены, что свергнутый государь успел остричь волосы, переодеться в монашеское облачение – и отравился странствовать с посохом по Китаю. Есть основания надеяться, что это не стопроцентная легенда.

Восторжествовавший удельный князь сделался новым императором (правил до 1424 г.). Эпоху своего правления он назвал Юн Лэ («Долгая радость») – так часто называют в источниках и его самого. Возможно, частично своему успеху он обязан тому, что, по монгольским обычаям, имел обыкновение ходить в старом белье и не мыться – «чтобы не смывать счастья». Второго сына предшественника, которому было всего два года, и всю его родню он отправил в заточение. Малышу суждено было состариться там и выйти на волю только в возрасте 57 лет. Юн Лэ не помиловал многих приближенных Чжу Юньвэня и остававшихся верными ему во время войны чиновников – тысячи их были осуждены на казнь, каторгу или ссылку.

Придя к власти во многом благодаря обладанию собственным княжеством, он вовсе не желал, чтобы кто-то устроил ему то же самое, что он – предшественнику. Поэтому удельное властительство было отменено, но императорский клан перешел на государственное содержание и составил собой наследственную аристократию (через несколько поколений эти господа расплодились так, что мало не показалось, и это создавало серьезные финансовые проблемы). К ней присоединились и многие военачальники императора – он щедро раздавал им поместья, а их сыновья наследовали почетные титулы.

Китайский корабль (XV в.)

В целом бюрократический аппарат был сохранен, управление осуществлялось с привлечением ученых из Академии Ханлинь. Выполняла свое предназначение система экзаменов: на государственную службу поступали в основном те, кто успешно их сдал. Но недоверчивое отношение к сословию шэньши становилось уже характерной чертой династии Мин – поэтому евнухи не только привлекались к делам как исполнители, но и уже дорывались до власти. Они шпионили за всеми госслужащими, а вскоре под их контролем оказалось такое зловещее ведомство, как «Восточный склад» – тайная полиция.

Мы уже говорили, что мало кто из этой категории граждан руководствовался в своей деятельности не своекорыстными мотивами, а благом отечества. Но суровый император держал их пока в установленных им рамках. Тем не менее, они часто были кстати – всегда под рукой. Отправиться со срочным заданием, посмотреть, что творится в казенных мастерских и на складах, разнюхать, кто чем дышит. Бюрократическая машина – она отлаженная, но не оперативная, с «китайскими церемониями». А эти – как «чиновники по особым поручениям». Евнухам же, выходцам из беднейших семей или инородцам, кроме как на милость повелителя, надеяться в этом злом мире было не на что. Их презирала (хоть и побаивалась) придворная знать, их ненавидели служилые умники – шэньши. Так что в их интересах было хранить верность господину.

По примеру своего великого отца Чжу Юаньчжана, Юн Лэ удосужился написать предназначенный для широкого прочтения трактат, в котором поучал, какими этическими нормами должны руководствоваться и государь, и его подданные, чтобы быть примерными конфуцианцами. По его инициативе немало было сделано для науки. Появились новые версии историй правления династий Поднебесной (при создании которых не упускалось из виду необходимость подчеркнуть лишний раз правомерность его собственного прихода к власти). Выдающимся событием стало составление огромной, содержащей 22 тысячи разделов антологии, получившей название «Великий сборник философии человеческой природы». Над ней трудилось более двух тысяч ученых, а в круг отраженных в ней знаний вошли классическая философия, история, ритуалы и этикет, военное дело, законодательство, медицина, драмы и даже сказки. Этот труд снискал большую популярность не только в Поднебесной, но и во многих окрестных странах, чем способствовал еще большему распространению китайской культуры.

Главную свою резиденцию Юн Лэ перенес из Нанкина в Пекин (который был переименован при этом в Бэйцзин, и носил это имя на протяжении нескольких веков, но мы будем употреблять привычное название славного города). Пекин в течение пятнадцати лет кардинальным образом перестраивался, чем неустанно занимались множество архитекторов и сотни тысяч рабочих, и принял тот прекрасный облик, который в значительной своей части сохранился и до наших дней.

Одним из величайших памятников мировой архитектуры и ландшафтного искусства (а также науки «ветров и вод» фэн-шуй) стала императорская резиденция – Запретный город. Этот огромный комплекс из десятков дворцов и парков поражает в первую очередь не размерами (китайцы к этому никогда не стремились), а глубоко органичным единением архитектуры и живой природы, тем воплощенным символизмом, который позволяет душе вознестись к первоосновам бытия – Пути Дао.

Пекин. Запретный город. Павильон Тайхэдянь с главным залом для государственных церемоний (XVI–XVII вв.)

В ту эпоху увеличилось в размерах и зажило более насыщенной жизнью немало городов. Следует выделить Нанкин, Ханчжоу, Сучжоу. Пекин и Нанкин, возможно, были уже городами-«миллионерами».

Появлялись и новые крупные центры, некоторые из которых далеко не сразу получили городской статус, а их жители не очень этого и добивались. В штатных городах бдительнее был надзор налогового ведомства, а ремесленников постоянно привлекали к работам на казенных предприятиях. Крупнейшие центры фарфорового производства, изделия которых славились и в Европе, долгое время существовали как населенные кустарями и торговцами поселки, стихийно возникшие и стихийно разросшиеся – число дворов во многих уже давно перевалило за тысячу. С другой стороны, появились предприятия, которые и по современным меркам можно отнести к крупному промышленному производству. В южной провинции Гуанси на 300 металлургических заводах было занято 50 тысяч рабочих. Появлялись ткацкие фабрики, выпускающие шелковые и хлопчатобумажные ткани, фабрики по производству бумаги и керамики. Крупное купечество – промышленники, торговцы и банкиры – стало оформляться во влиятельный социальный слой, «имеющий о себе понятие».

В деревне первая половина минской эпохи тоже была достаточно благополучной. Из Вьетнама были заимствованы более совершенные методы ирригации, появились новые культуры: арахис, сладкий картофель батат и другие. Но хозяйство становилось, говоря научным языком, все более трудоинтенсивным, а если проще – крестьянину приходилось проливать все больше пота на единицу площади. Во многих местностях мотыга вытесняла плуг: только так можно было обеспечить более тщательный уход и собрать более высокий урожай со своего надела. Без этого все возрастающему населению было не прокормиться – число ханьцев уже приближалось к 150 миллионам. При Юн Лэ был реконструирован Великий канал – в первую очередь для того, чтобы доставлять по нему больше риса в Пекин и окружающие его районы.

Но по самой своей сути такое направление развития сельского хозяйства могло давать прирост урожайности только до поры до времени – ведь семь потов из человека можно выжать только в поговорке, а возможностей и стимулов для совершенствования орудий труда и агротехники было маловато.

Во внешней политике Юн Лэ сразу же чуть было не пришлось расхлебывать кашу, заваренную его предшественниками – да такую крутую, что недолго было и подавиться.

Видно, не отойдя еще от радостного возбуждения при мысли о том, что их недавно освободившееся отечество – опять самая могучая и самая культурная в мире Поднебесная, они оба отправили по посольству в Самарканд, к очередному монгольскому (западномонгольскому) завоевателю полусвета «железному хромцу» Тимуру (Тамерлану). Дипломаты везли с собой очень легкомысленные грамоты, в которых ему – повелителю всей Центральной Азии, Афганистана, Ирана, Закавказья; тому, чьи войска захватили Дамаск, заходили в Индию, Междуречье, Малую Азию, на юг России, – предписывалось выразить чувство глубокого почтения к китайскому императору и приступить к выплате дани.

Послы за такую наглость поплатились головами, а Тимур приступил к подготовке еще одного большого похода. Он решил для себя, что так дешево, как в прошлый раз (при Юань), китайцы не отделаются. А кто уцелеет, будет обращен в ислам. Как бы обернулось все на самом деле – можно только строить предположения, потому что в 1405 г. «железный хромец» неожиданно скончался, а его наследники принялись делить то, что есть, а не думать о новых приобретениях.

Кстати, о дани. Ханьские правители, как мы помним, в отличие от владык прочих восточных супердержав, не видели в ней источник обогащения. Совсем даже напротив. Приняв подношение как свидетельство своего сюзеренитета и высокого престижа, императоры одаривали почтительного вассала в куда большем размере. Так что находилось немало прохиндеев международного пошиба, которые приводили в Пекин караван и выдавали его за якобы посланный Сыну Неба их повелителем – и грузили на своих верблюдов такую ответную милость, что ни в жизнь бы не выручили столько честной торговлей. Видимо, что-то заподозрив, китайское правительство стало квотировать изъявления покорности: от такого-то царства-государства не более, чем столько-то караванов в год.

Нечто подобное наблюдаем и в тех грандиозных морских экспедициях, которые отправляли Юн Лэ и его преемники в дальние, очень дальние и совсем неведомые страны. В период с 1405 по 1433 гг. их было снаряжено семь, и все возглавлял отважный адмирал евнух Чжэн Хэ, мусульманин по вероисповеданию. Строились и снаряжались огромные – длиной в полтораста метров, многопалубные, девятимачтовые океанские корабли. На корабли эскадры, насчитывающей многие десятки вымпелов, погружались до 30 тысяч человек экипажа, солдат, обслуживающего персонала и ученых. Мореплаватели побывали в странах Индокитая, Малайе, на Филиппинах, Суматре, Яве. Затем их путь лежал к берегам Индии, Шри-Ланки, к Персидскому заливу. Достигли даже побережья Восточной Африки.

Практические результаты? Собственно, изначальной целью в далеком 1405 г. ставилось сколотить коалицию против Тимура – хотя, думается, для этого надо было скорее скакать, а не плыть. Если же отбросить этот заведомо нереализуемый и бесполезный дипломатический прожект: были составлены интереснейшие научные отчеты, захвачено и доставлено для разбирательства в Поднебесную несколько мелких правителей (видно, с кем-то были старые счеты, а кто-то не выразил должной радости по поводу прибытия делегации). На тех же кораблях прибыли посольства не менее чем от 18 стран для засвидетельствования почтения и с дарами – среди которых были страусы, зебры и нечто вообще невообразимое – жираф (русский анекдот восемнадцатого века: «Такой не бывает» – сказал старый армянин, увидев жирафа).

Вот что думает об этих славных плаваниях наш востоковед Л. С. Васильев: «Впрочем, эти пышные и дорогостоящие вояжи легли очень тяжелым бременем на казну и не принесли стране никакой экономической выгоды, вследствие чего, в конечном счете, были прекращены (корабли были демонтированы). Для сравнения стоит вспомнить о почти одновременных с ними экспедициях Колумба, Васко да Гамы или Магеллана, куда более скромно оснащенных, но положивших начало тем Великим географическим открытиям, которые ознаменовали собой начало новой эпохи для всего человечества. Впечатляющая разница. Она лучше многих теоретических рассуждений свидетельствует о принципиальных структурных различиях между европейским рыночно-частнособственническим методом хозяйства, с его индивидуально-личным интересом, энергией, предприимчивостью и т. п., и азиатским государственным командно-административным строем, для которого значение имели прежде всего престиж, демонстрация величия и всесилия власти».

На суше походы носили более прикладной характер. Монголы (не тимуровцы, а восточные) хоть и отошли в свои степи, все равно постоянно тревожили империю дерзкими набегами. Переломным на какой-то (не очень долгий) отрезок времени стал 1410 г., когда полумиллионное китайское войско нанесло кочевникам серьезное поражение на реке Толе (на которой стоит нынешний Улан-Батор). Впрочем, луки и арбалеты все равно надо было держать наготове – покоя на степной границе не было никогда.

Долгое время велась завоевательная война с северо-вьетнамским королевством Аннамом – Юн Лэ хотел превратить его в китайскую провинцию. Но, как и прежде (и как будет всегда) миниатюрные строптивцы оказали такое сопротивление, взяв в союзники свои горы и джунгли, что в 1431 г. (уже после смерти императора) их оставили в покое, ограничившись формальным признанием сюзеренитета Поднебесной.

Скончался император Юн Лэ в 1424 г., возвращаясь из очередного рейда в монгольские степи. Возможно, его кончину ускорил хронический недуг многих Сыновей Неба – чрезмерное увлечение даосскими эликсирами.

После него совсем недолго правил старший сын – тучный и болезненный, он уже через год последовал за отцом. На трон взошел внук – Сюань Цзун. Начало его правления ознаменовалось мятежом: обычная история, дядя решил, что он лучше племянника. Но смута была недолгой, и после того, как дядюшка умер в застенке под пыткой, шесть тысяч его сторонников были казнены, а еще две с лишним тысячи отправились в ссылку – Поднебесной уготованы были десять лет покоя и благоденствия (можно бы и побольше, но Путь Дао неисповедим).

Пекин. Храм Неба

Конфуцианец по духу и по воспитанию, Сюань Цзун решил не довольствоваться одними только советами академиков из Ханлинь – он поставил их министрами. Для евнухов, поскольку от них, как от гарема, все равно никуда не деться, была устроена специальная школа – чтобы их участие в управлении было более компетентным.

Император имел обостренное чувство справедливости и часто лично председательствовал в судах. Ознакомившись с большим числом прежних дел, значительную часть приговоров он пересмотрел, и немало людей оказалось оправданными. Сюань Цзун постарался навести порядок и в армии. К тому времени отцы-командиры стали сильно злоупотреблять своим положением: использовали солдат как дармовую рабсилу и слуг, присваивали их жалованье, обирали и притесняли местное население.

Спокойно было и на границах. Война во Вьетнаме была прекращена по решению именно Сюань Цзуна. На севере союз монгольских племен распался, началась усобица, в которой победили довольно дружественно настроенные к Поднебесной ойраты. В Японии сменился сегун, и при новом восстановились дипломатические отношения и торговля. Не было проблем с Кореей – у императора с тамошними правителями установились доверительные отношения, иногда даже интимного характера: оттуда ему присылали для гарема евнухов, а главное, девушек, да не каких попало, а «на подбор», по описанию. Присылали и поваров – Сюань Цзун был большим любителем национальных корейских блюд.

Этот оставивший по себе добрую память император скончался в 1435 г. после непродолжительной болезни. Воцарился старший из двух его сыновей, шестилетний Ин Цзун (1429–1464), и у подданных появилось достаточно оснований, чтобы с тоской вспоминать об их родителе.

Злым гением императора стал евнух Ван Чжэнь, который поначалу возглавил регентский совет. Он обладал даром быть приятным в общении, и привязать к себе мальчика, для которого он был главным воспитателем, ему не составило труда. Сумел расположить к себе и министров, и прочих сановников. Человеком он был небесталанным – хотя скорее самоуверенным, чем глубоко разбирающимся в делах. Но если кто вызывал у него подозрение, – а евнух был мнителен, тот быстро мог расстаться с головой или отправиться куда подальше (на монгольскую или на тибетскую границу).

Работу правительства Ван Чжэнь организовал вроде бы неплохо, но он не прислушивался должным образом к настроениям народа в тогдашних трудных для него обстоятельствах. Одна за другой следовали засухи, эпидемии, наводнения – в 1448 г. опять прорвала дамбы и проложила себе новое русло Хуанхэ, погубив бессчетное число жизней. А людей массами собирали на тяжелые и более чем несвоевременные работы по строительству пекинских дворцов. Или затевалась неизвестно зачем требующая огромных затрат и потерь война с бирманскими племенами. Вспыхнуло несколько восстаний, подавить которые удалось с большим трудом.

В 1449 г. разразилась война с монголами, завершившаяся военной катастрофой. Предысторией событий стало то, что ойратам удалось возглавить союз племен, кочевавших по огромной территории от Синьцзяна до Маньчжурии. Его вождем стал талантливый полководец Эсен. Некоторое время он поддерживал с Поднебесной традиционно добрые отношения. Но однажды, обладая, видно, немалым честолюбием и памятуя о прежних славных степных империях, стал свататься к пекинской принцессе. Получив же отказ, двинул на обидчиков могучее монгольское воинство.

Ван Чжэнь подбил двадцатилетнего императора выступить навстречу – с огромной, но из рук вон плохо подготовленной и вооруженной армией, командование которой взял на себя. Беспрерывно лили дожди, степь превратилась в море грязи, в которой увязали сотни тысяч солдат и лошадей. Опытные полководцы взывали к благоразумию и настаивали на том, чтобы отослать императора в Пекин, а самим вернуться на твердую землю и расположиться в приграничных крепостях. Но евнух пришел в бешенство и пригрозил казнями за непослушание. Однако когда монголы проломились сквозь Великую стену, разгромив многочисленный китайский заслон, даже он понял, что надо отходить.

Только далеко не всем суждено было спастись. Степняки наседали, уничтожили прикрывавший отступление большой отряд – но до Пекина оставалось всего тридцать километров. И тут Ван Чжэнь вздумал, наперекор судьбе и все тем же умудренным в ратном деле полководцам, дать генеральное сражение. Дожди давно кончились, теперь люди и лошади страдали от жажды. Армия двинулась к реке, местность по берегам которой была крайне невыгодна для обороны – а монголы только того и ждали. Когда их конница понеслась на истомленные, нестройные китайские ряды, те не выдержали удара и побежали. Потери составили едва ли не четверть миллиона – убитых и захваченных в плен. В плену оказался и император Ин Цзун. Погибли почти все военачальники, а заодно с ними и Ван Чжэнь – его, скорее всего, прикончили собственные подчиненные. Хорошо еще, что утолившие свою боевую ярость победители не двинулись на беззащитный Пекин. Эсен повернул обратно, в степи, увозя с собой невиданную добычу – китайского императора.

Главной ареной дальнейших событий стали императорский дворец и окрестности столицы. Регентом при двухлетнем сыне полоненного государя стал родной брат последнего, принц Чэн. Но вскоре он сам решил занять престол, взяв тронное имя Цзин Цзун. Однако было не до коронационных торжеств: монголы, отдохнув, опять подступили к Пекину. Их ждали, причем успели хорошо подготовиться: подтянувшиеся со всех сторон отряды составили 200-тысячное войско. Теперь боевой дух китайских воинов был очень высок, и во многих схватках успех был на их стороне. Может быть, помогал и «бог войны» – громогласные допотопные пушки. Все же воинство Эсена обложило столицу, но, поняв, что и в чистом поле, и на стенах с ним готовы биться насмерть, полководец отошел в степи.

Цзин Цзун показал себя хорошим правителем. Была усилена армия, укреплены защитные сооружения на Хуанхэ. Но чувства, что наступают лучшие времена, не было. Природа не благоволила к императору-дублеру, а на Юге происходили восстания. В тех краях, где сроду и понятия не имели об утеплении жилищ, к засухам и наводнениям прибавились лютые морозы, и много людей замерзло насмерть.

Тем временем произошло еще нечто неожиданное. Эсен, по каким-то своим соображениям, отпустил царственного пленника на волю. Тот явился в Пекин, вел себя смиренно, ни на что не претендовал – видно, осознавал свою долю вины за погубленное войско. Ему отвели задние покои дворца и старались не замечать.

Так продолжалось до 1457 г., когда, воспользовавшись болезнью действующего императора, тайно сговорившаяся придворная партия устроила переворот и вернула Ин Цзуна на трон. Его брат во время тех событий уцелел, его вернули в ранг царевича, но через несколько месяцев он был задушен евнухом.

Большинство заговорщиков, обеспечивших реставрацию, просчиталось – Ин Цзун решил обойтись без их услуг. Сформированное им правительство оказалось на редкость стабильным, и не только по китайским меркам: до 1464 г. все министры спокойно отправляли свои обязанности.

В том году император Ин Цзун скончался. Перед смертью он издал высокогуманный акт, наложивший запрет на изуверский, занесенный монголами обычай, следуя которому десятки красавиц – наложниц усопшего владыки, – прерывали свои молодые жизни в знак скорби по императору.

Ставший очередным повелителем Поднебесной сын покойного Сянь Цзун (правил в 1464–1487 гг.) был человеком довольно нескладным – и внешне, и по жизни. Приземистый, флегматичный, с дефектом речи, он всю жизнь – в прямом смысле от самой колыбели, пребывал под диктатом «госпожи Вэн». Которая сначала была ему нянькой, а когда подопечный подрос – стала старшей женой. Дама из тех, кому вполне по силам подмять под себя нерешительного заику: рослая, она любила наряжаться в военное облачение и маршировать впереди строя. Императору это тоже очень нравилось. По нраву ему пришлись и полные скабрезностей книжонки, и стимуляторы половой активности – всем этим его в избытке обеспечивала старшая жена и подруга. Но она же бдительно следила, чтобы у наложниц, с которыми неумеренно развлекался ее супруг, дело не дошло до родов: все беременности безжалостно пресекались, а в случае непослушания госпожа Вэн не брезговала и убийством конкурентки. У нее был свой сын, которого она прочила в наследники престола.

Большое влияние имела верзила и на правительство, в котором видные посты занимали давние ее знакомцы по гарему – «четыре развратных евнуха», как прозвали их при дворе. Они беззастенчиво, прямыми императорскими указами обеспечивали своим ставленникам или взяткодателям назначения на высокие посты, торговали почетными званиями, освобождали от налогов крупные владения. Недруги же их нередко лишались своих земель – они конфисковывались под любым предлогом и приобщались к огромным императорским поместьям, с которых могущественные евнухи тоже имели свою долю дохода.

Но срабатывало то, что нередко выручало Поднебесную: отлаженная бюрократическая машина делала свое дело, несмотря на все придворные накладки. Большинство членов правительства уделяло заботам о своем прибытке не так уж много внимания, да и император был хоть и со странностями, но далеко не дурак (он обладал и немалым художественным даром, до наших дней сохранились приписываемые ему забавные картинки). Страна выдержала десятилетнюю войну с монголами. Была отремонтирована и почти на тысячу километров удлинена (в Ордосе, близ северной излучины Хуанхэ) Великая стена – на стройке трудилось 200 тысяч солдат. Всего это величайшее в мире сооружение протянулось, таким образом, уже на 6 000 километров: от провинции Ганьсу, что западнее Внутренней Монголии, до Ляодунского залива Желтого моря.

Удалось даже залечить застарелую язву. В горной местности в правобережье Хуанхэ, неподалеку от впадения Вэйхэ, давно уже образовался анклав, куда постоянно стекались люди беспокойные, находящиеся не в ладах с законом или обездоленные. Во время правления Сянь Цзуна это разбойничье гнездо оживилось: в нем появился лидер, человек циклопической силы по имени Лю – рассказывали, что он поднимал каменного льва весом чуть ли не в тонну (брехня, конечно). Правительство двинуло туда войска, операция прошла успешно – в 1466 г. атаман был схвачен и сложил свою буйную голову на плахе. Но одним применением силы власть ограничиваться не стала: разумными мерами население края было возвращено к мирному труду.

А в личной жизни императора разыгралась драма. Сянь Цзун завел легкую интрижку с молоденькой служанкой из южного племени яо, которую приглядел где-то в дворцовых кладовых. Девушка забеременела. Госпожа Вэн, по обыкновению, приказала евнуху передать ей порошок, провоцирующий выкидыш. Но гаремный страж ослушался, более того – когда южанка родила мальчика, пристроил его где-то на стороне. Только через пять лет он нежданно-негаданно привел его во дворец. А у старшей жены как раз около это времени случилось горе – ее единственный сын умер. Император же был чрезвычайно рад замене и отдал ребенка на воспитание своей матери, вдовствующей императрице. Та обеспечила ему полную безопасность, и всей ярости госпожи Вэн хватило только на то, чтобы отравить несчастную мать нового наследника престола. В 1487 г., когда почти одновременно скончались Сянь Цзун и его верная нянька и жена, юный Сяо Цзун стал повелителем Поднебесной.

Сяо Цзун (1465–1505), в отличие от отца, был морально устойчивым человеком, а конфуцианские добродетели не были для него лишь проформой. Он приказал сжечь всю отцовскую порнографию и стимуляторы, престарелого царедворца, который доставал весь этот вздор и приносил госпоже Вэн, он строго отчитал в присутствии всех вельмож. Тот, лежа ничком на полу, вымаливал у повелителя прощения. Однако вскоре, не перенеся такой «потери лица», лишился речи, а через год скончался. Молодой император обрушил кары, вплоть до смертной казни, на всех виновных в насаждении разврата и коррупции при прежнем дворе: на сановников, евнухов, чиновников всех рангов. Наказанных были тысячи.

Сам он – видно в отца – внешностью обладал довольно невзрачной: «Невысокий человек с блестящими глазами, обвисшими усами и клочковатой бородой». Очень любил свою жену, императрицу госпожу Чань, и никого кроме нее не хотел видеть на своем ложе. Только вот его единственная и неповторимая вряд ли заслуживала такой чести.

Император желал видеть на руководящих постах исключительно людей честных и умных. А его супруга изо всех сил продвигала свою родню – людишек, ни с какого бока в конфуцианские рамки не укладывающихся. Те, в свою очередь, тащили во дворец своих присных. Еще больший, чем прежде, простор для самоутверждения обрели евнухи.

Их стало опять непомерно много – только при дворце число их перевалило за десять тысяч. У них сложилась своя иерархия, свой порядок продвижения по служебной вертикали, своя система вознаграждения. Они стремились к сферам деятельности поприбыльнее. В частности, под их контролем оказались огромные казенные предприятия, выпускающие шелковые ткани, парчу, фарфор. Чтобы иметь опору на реальную силу, а также, возможно, для психологической компенсации ущемленного мужского достоинства, многие евнухи имели особую склонность к военной карьере: в армии они занимали немало генеральских постов. Под евнухами по-прежнему была и тайная полиция – «Восточный склад».

Двум потокам госслужащих, – «императорскому» и «императрицыну», – приходилось делать общее дело, как-то уживаться. Но именно с этих пор и на многие десятилетия обозначился четко выраженный, ставший хроническим конфликт между чиновниками-конфуцианцами с одной стороны – и придворной камарильей вкупе с заполонившими придворный аппарат евнухами, с другой. Конфликт, подрывавший силы империи Мин вплоть до последних лет ее существования.

Чиновники палаты цензоров, рискуя впасть в немилость или стать жертвой мести, не раз подавали государю петиции, обличающие евнухов в злоупотреблениях. Они могли ручаться за свои слова, ибо по долгу службы проверяли работу всех ведомств и всех уровней аппарата управления.

Их поддерживали ученые из «академической палаты», из Академии Ханлинь. Наконец, успех оказался на стороне конфуцианцев – в 1498 г. потерявшая всякое чувство меры придворная клика была низвержена. Но – «всех не пересажаешь», политический климат остался прежним.

Одно из деяний времен Сяо Цзуна на века заслужило благодарность потомков.

Ценой огромных усилий 120 тысяч людей Хуанхэ была загнана в новое русло южнее полуострова Шаньдун – в котором и вела себя довольно смирно вплоть до XIX в.

Арка, открывающая дорогу к гробницам императоров династии Мин

В армии сохранялась архаическая, сложившаяся еще в дочжоуские полупервобытные времена традиция: на награждение и продвижение по службе влияло число захваченных воином пленников и отрубленных им вражеских голов. И это в стране, уже породившей к тому времени тончайшую, доныне вызывающую восхищение поэзию! Головы делились по сортам. Выше всех ценились те, что недавно еще красовались на плечах степных удальцов, вторым сортом шли тибетские – и так далее. На последнем месте стояли утраченные разбойниками и пиратами. Иногда в зачет шли и женские: у южных племен женщины могли быть не только воинами, но и вождями. Как и в стародавние времена, нередки были подлоги: например, за боевые трофеи выдавались головы, отрубленные у мирных жителей. Но это считалось одним из тягчайших преступлений, и уличенный сам становился немного ниже ростом.

Сяо Цзуна, скончавшегося в 1505 г., сменил его тринадцатилетний сын У Цзун (1492–1521). Это был человек очень несерьезный. Начиная с детских лет, он довольно долгое время предпочитал водить компанию с евнухами, которые старались всячески ублажить своего молодого повелителя. Один из них, Лю Цзинь, особенно преуспел в этом: благодаря ему мальчик вдоволь мог наслаждаться выступлениями лучших борцов, акробатов, жонглеров, лицезрением диковинных животных. Потом хитроумный обольститель приучил его к вину – и это пристрастие осталось с У Цзуном на всю жизнь. Слегка повзрослев, он, в поисках новых забав и утех, поближе к ночи переодевался и выскальзывал из дворца – и до утра шлялся по разным злачным местам.

Когда У Цзун стал императором, евнух Лю Цзинь фактически забрал бразды правления Поднебесной в свои руки и стал грозой двора. Даже высшие сановники, если находились у него в немилости, за пустяшные прегрешения могли подвергнуться суровым карам: так, появившийся на столичных улицах в паланкине не соответствующего его рангу образца, мог несколько дней просидеть в кандалах и колодках.

Лю Цзинь вызвал озлобление к себе не только во дворце, но и по всей стране. Желая пополнить казну, он ужесточил соляную монополию, повысил в некоторых провинциях налоги. Для многих это стало непосильным отягчением бремени, но евнух с этим не считался – и повсеместно происходили восстания.

Начиная уже с 1506 г., стали открыто протестовать государственные служащие. Три сановника подали императору меморандум, в котором скорее говорилось не о положении в стране, а содержались призывы к нему лично: что государь должен повседневно участвовать в принятии государственных решений, изучать конфуцианские сочинения, строго соблюдать ритуалы. Указывалось на пагубность неумеренного образа жизни.

В дальнейшем последовали требования отстранить от власти людей некомпетентных – было понятно, что в первую очередь имелись в виду евнухи. Ответственные посты должны доставаться людям, выделяющимся знаниями и высокой нравственностью. Предлагалось больше внимания уделять сельскому хозяйству, особенно ирригации. Сократить налоги, ослабить монополии, не тратиться на дорогостоящие проекты и строительство новых дворцов.

Сложилось целое движение за реформы. В 1508 г. его участники подверглись репрессиям – триста столичных чиновников было арестовано. Позже удар пришелся и по Академии Ханлинь – в тюрьмах оказалось еще двести ученых книжников и чиновников. Приговоры были вынесены жестокие: смертные казни, ссылки. Многие из тех, кто избег этих крайних мер, лишились ученой степени и превратились в простолюдинов.

Однажды вернувшийся с успешного подавления мятежа в провинции Шэньси военачальник был приглашен на пир к императору. Там он, сам будучи евнухом, довел до сведения повелителя, что Лю Цзинь готовит на него покушение. Полководец немного припозднился с признанием: государь успел уже основательно набраться, а потому лишь глуповато рассмеялся и не поверил. Однако наутро, протрезвев, приказал сделать обыск в доме своего фаворита. Результат был ошеломляющий: в тайниках нашли сокровищ на сумму в 250 миллионов лянов серебра – примерно столько же было потрачено на всю имперскую армию за десять лет. Был обнаружен и кинжал, которым, как установили в ходе дознания с пристрастием, наемный убийца, проскользнув под прикрытием многочисленных опахал к императору, должен был зарезать его.

Лю Цзиня покарали казнью, полагавшейся изменнику – самой суровой из всех, применяющихся в Поднебесной. Его медленно, в течение трех дней кромсали на куски. Молва об этом разнеслась повсюду.

Вскоре такой же страшной каре подверглось еще несколько дворцовых евнухов: они участвовали в «заговоре царевича Нина» – дальнего родственника императора, поднявшего против него мятеж в южной провинции Гуанси. Сам же зачинщик отсидел два года в узилище и был прощен.

Евнухи не были отстранены от государственных дел. В конце концов, как мы уже не раз видели, они не обладали достаточно развитым классовым самосознанием и не составляли единой партии. Зачастую, если подвергалась удару одна из группировок – тем лучше было для другой, стремящейся занять ее место. Но все же император, после всего произошедшего, стал предпочитать другое общество, более ему приличествующее – начались пьянки в компании военных. Его душевным поверенным стал теперь начальник дворцовой стражи, который потчевал государя красавицами-мусульманками, приводил к нему прославленных музыкантов и тибетских магов. Другим близким другом стал выдающийся герой. Во время схватки с бандитами в него впились сразу три стрелы, причем одна пробила лицо и вышла около уха. Он собственными руками выдернул эту последнюю – и снова ринулся в бой.

Под влиянием новых приятелей У Цзун пристрастился к военным походам (или их имитациям в дворцовом парке) и охоте. В 1514 г. его помял и изгрыз тигр, но государь, как настоящий мужчина, не оставил своих увлечений. Еще одной его страстью стали знаменитые китайские фонарики. Он неустанно выдумывал их устройство и форму, и когда происходили специальные праздники, одновременно загорались тысячи этих волшебных светлячков – ночь превращалась в день. Но однажды доигрались: огонь попал в палатку, где был заготовлен порох для фейерверков и потешных сражений, и шарахнуло так, что в последовавшем пожаре дотла сгорело несколько дворцов Запретного города. На восстановление ушло семь лет.

Император же, не очень огорчившись, приказал разбить городок из юрт, в котором и поселился со всеми своими приближенными – и ему там понравилось. С тех пор это стойбище сопутствовало ему во всех разъездах. А они стали довольно частыми. Когда однажды придворные стали упрашивать повелителя поберечь себя – целая сотня из них схлопотала бамбуковых палок за надоедливость. Однажды У Цзун даже лично участвовал в схватке с монгольскими всадниками у Великой стены.

В последние годы своей недолгой жизни он стал попросту спиваться. За ним повсюду следовал слуга с кувшином подогретого вина и чаркой – чтобы государь в любой момент мог дозаправиться. Однажды он вывалился из лодки и чуть не утонул. Вместо того, чтобы заниматься делами, спаивал придворных и издавал совершенно абсурдные указы: например, грозил пожизненной ссылкой любому, кто посмеет забить свинью – при том, что свинина всегда была одним из основных продуктов питания китайцев.

Беспробудный запой закончился в 1521 г., когда император У Цзун, совсем еще молодой человек – ему не было и тридцати – заболел и скончался. Примечательно, что это печальное событие имело геополитический резонанс: оно привело к провалу первой официальной европейской миссии в Поднебесную. В 1516 г. некий Томе Пирес, сын аптекаря, по повелению португальского короля Мануэла I отправился из Лиссабона в дальнее плавание во главе посольства ко двору китайского императора. Но проделавшим долгий путь португальцам не суждено было лицезреть Сына Неба: сначала, пока У Цзин хворал, они ждали аудиенции, а когда он умер – их спровадили обратно.

У Цзун не оставил наследника, и на престол взошел его двоюродный брат пятнадцатилетний Ши Цзун (1507–1567). Придворные льстецы со стажем сразу припомнили, что еще его появление на свет сопровождалось необычными явлениями: всегда желтая от лесса Хуанхэ несколько дней несла кристально прозрачную воду, а по небу плыли облака изумительно розовой расцветки.

Выезд императора Ши Цзуна

Но следом во дворце началась дискуссия, на примере которой можно убедиться, насколько сложно нам порою вникнуть в суть китайской цивилизации и насколько бывает иногда стереотипно наше представление о ней. Знатоки законов упрямо указывали на тот факт, что отец Ши Цзуна был сыном наложницы, которая до конца своих дней так и не удостоилась ранга законной супруги императора. А потому если сам он, при определенном стечении обстоятельств, и имел право занять престол, то на его сыновей таковое не распространяется. Отсюда делалось заключение: раз уж такое все же произошло (а произошло это, действительно, после некоторой заминки), то молодой государь Ши Цзун должен при исполнении всех ритуалов, в которых упоминаются имена предков, величать своего деда, покойного императора У Цзуна, отцом, а его жену – матерью. Собственных же отца и мать почитать как дядю и тетю.

Разгорелись жаркие споры, двор разбился на партии. Кое-кто утрачивал чувство меры, распалялся и говорил лишнее – за что подвергался экзекуции (несколько человек забили насмерть). В результате император, скрепя сердце, долгое время выполнял предъявленные ему требования, и не мог даже поставить таблички с именами своих родителей в храме предков династии Мин. Вынужденное забвение отца и матери отравляло ему удовольствие от участия в торжественных церемониях – до которых он был большой охотник. И только спустя двадцать лет, после того, как был отстроен новый величественный храм, Ши Цзун установил на его алтаре вожделенные таблички и стал произносить те ритуальные фразы, которые соответствовали действительности. (Подобным же образом, когда его внук Шэнь Цзун пожелал назначить наследником сына любимой наложницы, который был младше сына нелюбимой императрицы – ему этого не позволили).

Человеком император был не просто нелегким, а с явными признаками психопатии. Был мстителен. Возомнив, что вдовствующая императрица без должного почтения относилась к его матери – по вздорному обвинению осудил на смерть одного ее брата и уморил в тюрьме голодом другого. Вспышки гнева и садистические наклонности довели большинство придворных до такой ненависти к нему, что даже наложницы, обычно способные на что угодно, лишь бы дорваться до государева ложа, всячески старались избегнуть такого счастья.

Несколько раз в императорских покоях вспыхивал пожар, однажды Ши Цзун только чудом остался в живых – и все понимали, что красный петух не сам впорхнул, а кто-то его подпустил. А однажды произошло явное покушение, совершеннейший театр абсурда. Император, проводивший ночь с наложницей, упился вином до бесчувствия и уснул. Тогда в опочивальне появилось еще несколько обитательниц гарема – наложниц и их служанок, и одни из них принялись душить государя шелковым шнурком, а другие тем временем втыкали ему в пах булавки для волос. Но одна из преступниц, вдруг увидев, что Ши Цзун подает признаки жизни – хотя все считали его уже мертвым, издала крик ужаса. В спальню тотчас ворвались стражники-евнухи. Император был спасен, но от пережитого потрясения на время утратил дар речи. Воспользовавшись этим, его жена-императрица издала от его имени указ о страшной казни всех участниц заговора – и включила в их список заодно и любимую наложницу мужа. Этого Ши Цзун ей не простил. Когда через несколько лет, во время очередного пожара, императрицу отрезало огнем в ее покоях – он запретил спасать ее.

Все эти происшествия усугубили состояние психики императора. Он переселился во Дворец Вечной Жизни, находящийся в самом дальнем парке Запретного города, и ограничил свое общение самым узким кругом лиц. А еще стал усердно принимать даосские эликсиры и исполнять магические ритуалы, желая обрести бессмертие. Один маг внушил императору, что он добьется своей цели, постоянно вступая в связь с девственницами. Было отобрано восемьсот девчонок в возрасте от восьми до четырнадцати лет, а когда они закончились – государя снабдили еще двумя сотнями.

В годы долгого (45 лет) правления Ши Цзуна северным провинциям Поднебесной постоянно досаждали своими набегами монголы. Можно было добиться от них мира, пойдя на уступки в торговле. Степняки постоянно нуждались в китайских товарах, они бы пошли на мировую – хотя бы ради одного только чая, к которому давно пристрастились. Но императора трясло от гнева при одном только упоминании о кочевниках, он не желал вступать в переговоры – хотя опустошительные нашествия докатывались до самого Пекина.

На оборону приходилось тратить огромные средства. Вдобавок произошло катастрофической силы землетрясение в долине реки Вэйхэ, унесшее жизни свыше полумиллиона человек и потребовавшее огромных затрат на оказание помощи пострадавшим.

А доходов становилось все меньше. Крупные землевладения поглощали мелкие, а их хозяева, в содружестве с местной бюрократией, виртуозно уходили от налогов. В геометрической прогрессии множился царственный род Чжоу – не только его мужчины, но и женщины имели право на государственное содержание, а поскольку в казне ощущалась постоянная нехватка денег – их претензии удовлетворялись землями, которые после этого подпадали под налоговые льготы. Чиновников, владевших «служебными наделами», тоже освободили от налогов – чтобы не повышать им жалованья. Голь на выдумки хитра: мелкие владельцы сами стали проситься под крылышко к соседям-льготникам – и из-под налогообложения уходили и их наделы.

Можно было бы пополнять казну за счет внешней торговли – чем успешно занималось множество государств на протяжении всей человеческой истории. Но власти Поднебесной, минские в особенности, опасались расширения международных связей – в немалой степени из опасения, что внутренние крамольники могут стакнуться с чужестранными силами. Поэтому морская торговля была под запретом. Тем не менее, моря кишели большетрюмными судами, полными товаров – процветала контрабанда. Оживленно велась нелегальная торговля с Японией. Богачи, особенно на Юге, снаряжали в путь целые флотилии. Пиратов – и японских, и китайских, и корейских развелось больше, чем акул.

В начале XVI в. в порты Поднебесной стали заходить корабли европейцев – в первых рядах были португальцы. Но и этих отважных мореплавателей с распростертыми объятиями не встречали. Вскоре сношения были почти прикрыты, только португальцы, в порядке исключения, получили право держать свою факторию на побережье неподалеку от Гуанчжоу – так возникла португальская колония Макао.

Из-за того, что в казне было не густо, стали снижать довольствие военным. В 1560 г. взбунтовался гарнизон в Нанкине, и унять солдат оказалось очень не просто. В тот же год их столичные товарищи убили ответственного за финансы сановника прямо в его департаменте, тело вздернули на сук и сделали из него мишень.

Впрочем, иногда не стоит принимать слишком близко к сердцу длинный список китайских бед и смут. Поднебесная – она вон какая большая, и в целом было пока не так уж плохо, доблестная китайская бюрократия, с ее неиссякаемым конфуцианским духом, худо-бедно, перемалывала трудности. А вот долгое правление психически неуравновешенного Ши Цзуна подходило к концу. Напрасно даосские маги каждый день клали ему в постель свежий персик – символ долголетия. В начале 1567 г. из Дворца Вечной Жизни его перенесли в официальные императорские апартаменты – и это стало последним путешествием Сына Неба на этом свете. Мы же вспомним, какими знамениями сопровождался его приход в поднебесный мир, и сделаем для себя лишний раз вывод, что не стоит слишком доверять прозрачной воде, а тем более, розовым облакам.

При его старшем сыне Му Цзуне (1538–1573) страна немного отдохнула – наверное, не в последнюю очередь благодаря тому, что император тоже отдыхал. Человек это был, мягко говоря, ума не великого. За собой не следил, иногда ни с того – ни с сего начинал хныкать, властных амбиций вообще никаких. К счастью, все делавшие за него министры оказались людьми неплохими и в чем надо сведущими. Среди их деяний можно отметить если не полное искоренение, то решительное обуздание пиратства, а также открытие заморской торговли.

Му Цзун скончался в 1573 г., пробыв на троне меньше шести лет. Его сменил сын – девятилетний Шэнь Цзун (1564–1620). Мальчик в отца меланхоличный, но не по возрасту серьезный, наделенный умом и тягой к знаниям. На его характере сильно сказалось влияние матери-буддистки – за все свое правление Шэнь Цзун не утвердил ни одного смертного приговора. Но, хотя ему суждено было еще более долгое правление, чем деду (47 лет), к делам он имел не больше влечения, чем отец. С годами сильно располнев, он предпочитал предаваться уединенным размышлениям, а не заседать на аудиенциях со своими сановниками. А проблемы перед страной в те десятилетия вставали очень острые.

Существеннейшее значение имело то, что было не на виду. Рост влияния евнухов, царедворцев из родни императриц, их ставленников в немалой степени был связан с устойчивым недоверием минской династии к ученому сословию шэньши. В результате общественный престиж этой интеллектуальной элиты Поднебесной падал, что особенно болезненно ощущалось потомственной служилой интеллигенцией – выходцами из семей, в которых из поколения в поколение культивировались любовь к знаниям и святость конфуцианских заветов служения государю и народному благу.

Честным чиновникам все труднее становилось терпеть необоснованные, попирающие конфуцианские добродетели решения, которые принимались неправым путем занявшими свои посты людьми. С их стороны все чаще стали звучать те же требования, что и в годы «петиционной кампании».

Доводы о необходимости перемен нашли сочувственное отношение даже у самого императора, и виднейший из оппозиционеров – Чжан Цзюйчжэн в конце 1570-х гг. был поставлен во главе правительства. За те годы, что оставались ему до конца жизни (он скончался в 1582 г.) канцлер успел сделать многое. Деньги, которые должны были пойти на строительство новых дворцов, были направлены на восстановление защитных и ирригационных сооружений, разрушенных при разливе Хуанхэ. В сфере аграрных отношений были проведены реформы, которые препятствовали концентрации земли в руках крупных собственников, увеличивали число налогоплательщиков. Была проведена перепись населения, по итогам которой были пересмотрены налоговые реестры.

При налогообложении большинства сельского населения стал применяться принцип «единого кнута» – как его назвали в народе. В соответствии с ним многообразные налоги и подати, которые прежде уплачивались частью продукцией (обычно зерном и тканями), частью деньгами, были сведены к единому налогу, размер которого исчислялся на основании стоимости серебра. Это было удобно при сборе налога, устраняло возможности для злонамеренного манипулирования, а также способствовало развитию товарно-денежных отношений. При проведении этой реформы всех не стригли под одну гребенку – где это было целесообразно, порядок выплат был оставлен прежний.

Театр марионеток

Поскольку крестьяне выплачивали налог преимущественно медными деньгами, а исчислялся он на основании стоимости серебра на рынке, происходили некоторые колебания его величины. Здесь интересно отметить один момент. Когда была открыта вновь внешняя торговля, Поднебесная, не очень нуждавшаяся в чужих товарах (разве что как в экзотических диковинках), в обмен на предметы своего традиционного экспорта (шелк, чай, фарфор, предметы декоративно-прикладного искусства и т. д.) получала преимущественно серебро, добываемое испанцами в их южноамериканских колониях. Но к рубежу XVI–XVII вв. наиболее богатые перуанские рудники были уже выработаны, соответственно приток металла в Китай замедлился, его рыночная стоимость возросла – поэтому крестьянам приходилось больше платить медной монетой. Таков был первый опыт вхождения Поднебесной в мировую экономическую систему.

Канцлер ввел систему регулярных проверок деятельности чиновников на местах. По его настойчивым просьбам, император стал чаще давать аудиенции сановникам и лично стал участвовать в делах управления. Отчасти благодаря этому удалось принять меры, усилившие армию, в первую очередь охрану границ, введена была более совершенная система подготовки командного состава. И созданы такие запасы зерна в казенных амбарах, что недостатка не было на протяжении многих лет.

После смерти Чжан Цзюйчжэна влиятельные недруги обвинили его в государственной измене, и были казнены все члены его семьи.

Но сторонники ошельмованного канцлера, хоть и были потеснены придворными кликами и их ставленниками, обрели некоторое «чувство локтя» и не думали сдаваться. Особенно громкие протесты раздались, когда дворцовым евнухам поручили, в обход официального цензорского ведомства, проинспектировать ход сбора налогов с торговли, частных предприятий, ремесленных мастерских, приисков, солеварен. Эти гаремные ревизоры сплошь и рядом не находили ничего лучшего, как брать себе в помощники местных «братков» – бандитов и темных дельцов. При такой поддержке они вмешивались в процесс взимания денег и третировали неугодных им чиновников.

Неприятным моментом для многих шэньши оказалось то, что академики из Ханлинь оказались не на их стороне: они слишком глубоко были втянуты в правительственную деятельность, многие из них входили в придворную «академическую палату». Поэтому протестующие чиновники образовали движение Дунлинь, а в 1603 г. в Уси (в провинции Цзянсу, на Великом канале) на базе местного училища возникла «Академия Дунлинь».

В 1604 г. дунлиньцы не побоялись оказать прямое давление на императора. К тому времени он опять совершенно отстранился от дел (поговаривали, что единственной его заботой стало приумножение личного богатства), а без его утверждения не могли состояться назначения на многие важнейшие должности. Сложилась ситуация, когда в стране ощущалась хроническая нехватка мировых судей (судейские были, разумеется, назначаемыми чиновниками, а не выборными представителями народа, вершащими от его имени правосудие). Это грозило параличом правовой системы, недолго было до установления примитивного «права сильного». Протестные мероприятия проводились в духе своего времени: чиновники-дунлиньцы собирались большими группами у императорского дворца, становились на колени и начинали громко кричать, чтобы привлечь внимание государя. На наш взгляд такая картина выглядит несколько забавно, но ее персонажи рисковали жизнью: любой из них мог получить из дворцового ведомства посылочку – шелковый шнурок, что недвусмысленно означало повеление покончить с собой.

«Китайские церемонии» – приветственные поклоны

Базовые же программные требования дунлиньцев были те же, что у прежних реформаторов: установить гармоничные, в духе, завещанном Учителем Кун-цзы, отношения между государством и обществом, для чего необходимо выдвигать на должности честных и знающих чиновников, ослабить налоговый гнет и уберечь мелких владельцев от захвата их земель.

После того, как португальцы основательно обустроились в Макао, в 1578 г. им разрешено было завести свою факторию и близ Кантона. Там же была устроена таможня. Отношение к чужеземцам было по-прежнему настороженным: проживать они могли только в указанном им районе, были установлены строгие правила закупки товаров – в случае нарушения они подлежали конфискации.

К прежним основаниям для опасений прибавилось новое: в 1570 г. на острове Лусон в Филиппинском архипелаге, близ Манилы, высадились испанцы. Но там уже успели обосноваться подданные китайского императора, и стали происходить конфликты. Испанский король Филипп II (чей мрачный портрет прекрасно описал Шарль де Костер в своей «Легенде о Тиле Уленшпигеле») замышлял даже отправить большую военную экспедицию для завоевания Китая – но потом отказался от такого намерения (возможно, благоразумно рассудив, что Поднебесная, – как бы мало он о ней не знал, – это совсем не то же самое, что царства ацтеков или инков).

Все же в 1603 г. на Филиппинах разгорелась война. Испанцы к тому времени захватили большую часть архипелага, значительная часть местного населения приняла христианство – и белые пришельцы, совместно с отрядами островитян, изгнали китайцев, которые потеряли убитыми около 20 тысяч человек. Что ж, еще одно знаменательное событие – первое столкновение с европейскими колонизаторами, хоть и на чужой территории. Впрочем, на Филиппинах по-прежнему проживало много выходцев из Поднебесной, и вскоре они прибрали там к рукам всю торговлю со странами Азии.

Но один европеец пришелся тогда в Поднебесной явно ко двору. Это был миссионер иезуит итальянец Маттео Риччи (1552–1610). Человек тучный, но энергичный, он построил близ Кантона первую христианскую церковь на китайской земле и повел активную (и умелую – характерная черта иезуитов) проповедь. В 1602 г. он перебрался в Пекин, был благосклонно принят императором и оставался в китайской столице до конца своих дней (всего он прожил в Поднебесной более тридцати лет). Своей общительностью Риччи приобрел немало ученых друзей, которые помогли ему перевести на китайский язык несколько христианских книг (однако местная манера общения, с ее «китайскими церемониями», ему не нравилась – он назвал ее «пустыней благопристойности»). Миссионер обзавелся своей паствой – среди принявших христианство было и несколько друзей-переводчиков (по некоторым сведениям, к середине XVII в. в Поднебесной было уже около 150 тысяч христиан). Но итальянец проповедовал не только Слово Божье. Китайцы с огромным интересом отнеслись к его рассказам о европейской культуре и европейской науке – Риччи, человек высокообразованный, мог поведать им многое. Он стал придворным советником по части астрономии и математики, переводил на китайский язык труды Эвклида и других европейских ученых по гидравлике и математике, вычертил карту мира по европейскому образцу.

Миссионер-иезуит Маттео Риччи и ученый-энциклопедист Сюй Гуанци

В годы правления Шэнь Цзуна было немало восстаний на окраинах империи и войн.

На юге Сычуани восстало многочисленное племя мяо (проживающее также во Вьетнаме, Лаосе, Бирме, Таиланде). Его воины бились храбро и умело, и китайцы решили не ограничиваться применением одной только грубой силы: была развернута широкая миротворческая пропагандистская кампания с применением печатного слова – распространялись листовки.

В Ордосе, что за северной излучиной Хуанхэ, взбунтовался гарнизон, которому задержали выплату жалованья. Когда подошли посланные на подавление части, мятежники, не помышляя о сдаче, заперлись в крепости и оказали яростное сопротивление. И тогда правительственные войска проявили чисто китайское упорство в достижении цели: вдоль стен был вырыт ров пятикилометровой длины и глубиной в несколько метров. В конце концов крепостные стены обрушились в него, положение защитников стало безнадежным – и их предводитель, монгол по национальности, покончил с собой.

Велись тяжелые войны с Японией. В 1592 г. 160-тысячная японская армия высадилась в Корее. Серьезного сопротивления она здесь поначалу не встретила и двинулась по направлению к Поднебесной. Основные боевые действия развернулись на следующий год. Минское правительство действовало энергично и сумело выставить большое войско. В Корее же против захватчиков развернулась партизанская война, причем не только на суше, но и на море – корейцы всегда славились как умелые моряки. На этот раз японцы отступили.

Вернулись они в 1597 г., после провала переговоров с Поднебесной. Китайские части, размещенные в Корее, были разгромлены, японцы опять подошли к китайской границе. Война принимала затяжной характер, бились армии, бились флоты. Правительство Поднебесной не прочь было перенести военные действия за море. Во время одного из перемирий японскому полководцу от имени Сына Неба было сделано заманчивое предложение стать «царем Японии» под эгидой китайского императора. Уже были доставлены необходимые регалии: жалованная грамота на правление и роскошно вышитый шелковый халат. Но тот отказался от такой милости: вероятно, на его родине уже стало складываться представление, что не столько Китай – Поднебесная, сколько Япония – Страна Восходящего Солнца. Неизвестно, чем закончилась бы эта война, если бы не смерть великого объединителя Японии Тоетоми Хидэеси. После его кончины на Японских островах занялись на время своими внутренними проблемами.

В те десятилетия у северо-восточных границ Китая, «на сопках Маньчжурии» завершался этногенетический процесс, имевший самые роковые последствия для династии Мин.

Народность маньчжуров сложилась из остатков разгромленных монголами Чингис-хана чжурчжэней – той их части, что были не уничтожены, а отошли далеко на северо-восток, из племен, вытесненных с севера Кореи, и других. По мере становления и распространения в ее состав вливались и монгольские племена («своя своих познаша» – чжурчжэни появились когда-то, скорее всего, от смешения монголов с тунгусами).

Маньчжур в традиционном наряде

В 1583 г. выдвинувшийся из их среды честолюбивый молодой вождь Нурхаци (1559–1626) приступил к созданию единого государства, в котором хотел видеть империю. Как и все степные объединители, он начал с армии. Но не стал (возможно, не смог) следовать примеру Чингис-хана, который старался придать своему войску надплеменной и наднациональный характер. Армия Нурхаци была «восьмизнаменной» – подразделялась на отряды восьми маньчжурских племен, каждый из которых имел свой боевой стяг (служивший, помимо символики, для обозначения места сбора во время сражения). Вопреки или благодаря этому, маньчжурское войско обладало большой боеспособностью. В ходе завоевательных походов число «восьмерок» увеличивалось – добавились восемь монгольских, а потом и восемь китайских подразделений. О появлении этих последних разговор впереди, пока же отметим, что накануне вторжения в Китай в маньчжурской армии было примерно 200 тысяч воинов. Вот одна из причин того, почему сравнительно небольшие (по численности населения) степные сообщества могли завоевывать огромную Поднебесную: каждый четвертый (а то и третий) их обитатель был воином, который с рождения – спал и видел боевые подвиги, а в Китае, как мы помним, «из хорошего железа не делают гвозди, хороший человек не идет в солдаты». Конечно, при угрозе завоевания ханьцы поднимались на всенародную войну, только мало кто из них был ей обучен.

Управление молодым государством было построено по китайскому образцу, что не встретило больших трудностей – маньчжуры успели довольно глубоко воспринять китайскую культуру, включая ее конфуцианские основы. При дворе Нурхаци были образованы те же шесть ведомств, что и при дворе Сына Неба (впоследствии это обеспечит дополнительные удобства).

Первое время царство сосуществовало с Китаем мирно. С одной стороны, платило в знак почтения дань, с другой – перекрыло торговые пути всем прочим северным поставщикам и монопольно снабжало Поднебесную сибирскими соболями, целебным корнем женьшень из дальневосточной тайги и речным жемчугом. Но не в планах Нурхаци было сохранять такой благопристойный статус-кво. В 1609 г. прекратилась выплата дани, а еще через девять лет, когда маньчжуры еще больше консолидировались и укрепились, их повелитель сам выдвинул требования пекинскому двору – содержащий их документ получил название «семь жалоб». Речь шла об уступке значительных территорий и регулярных «подарках» в виде шелка, серебра и золота. Нурхаци объявил себя основателем династии Цзинь («Золотая») – явно в память о чжурчжэньском царстве, поглотившем когда-то весь север Китая.

Этого стерпеть было нельзя. Правительство Поднебесной снарядило большую карательную экспедицию – император Шэнь Цзун ради такого дела даже распахнул свои личные кладовые, набитые серебром. Сил было собрано вдвое больше, чем имелось у дерзкого противника. К китайцам присоединился большой отряд вооруженных мушкетами корейских стрелков. Но командование совершило грубую стратегическую ошибку – поделило войско на четыре самостоятельно действующие армии. Нурхаци же собрал все свои силы в кулак и последовательно наносил по ним удары, неизменно одерживая победы. Китайцы пали духом, отступление кое-где превращалось в бегство, началось массовое дезертирство. Их главнокомандующий, не перенеся такого позора, взорвал себя бочкой пороха.

На этом выяснение отношений пока закончилось, хотя и так было очевидно, что политические приоритеты несколько изменились. Правительству пришлось повысить налоги, что не могло не увеличить напряженность внутри страны. Хотя Шэнь Цзун снова не пожалел своих запасов. Император, по-видимому, чувствовал приближение смерти. В 1620 г. закончилось его 47-летнее правление.

От Мин к Цин: падение национальной династии

Сын Шэнь Цзуна, едва под именем Гуан Цзуна взойдя на престол, скоропостижно скончался. Возможно, перепутал даосские микстуры, но, скорее всего, было отравлен – он явно благоволил к дунлиньцам.

Следующим повелителем Поднебесной стал один из его шестнадцати сыновей Сы Цзун. Ему было всего четырнадцать лет, к тому же умственное развитие подростка явно оставляло желать лучшего. Единственным его дарованием было изготовление мебели и макетов кораблей – чем он и занимался целые дни. Это было только на руку придворной камарилье, состоящей из евнухов и нечистых на руку вельмож, во главе которой стояли евнух Вэй Чжунчен и еще одна вошедшая в историю императорская нянюшка – госпожа Го.

На конструктивную деятельность эти господа и госпожа настроены не были. Реформаторов они немедленно изгнали из дворца, а потом серией расправ с непокорными привели правительство в полное повиновение. Управляли так, что восстание следовало за восстанием – и этот процесс год от года шел по нарастающей. Так что когда Сы Цзун в 1627 г. скончался, не оставив наследника, и престол перешел к его брату Чжу Юцзяню (правил в 1628–1644 гг.) – юноше с ясной головой и добрыми намерениями, было уже поздно.

Новый император распорядился арестовать евнуха, но тот был человеком сообразительным и заблаговременно удавился (видно, не хотел быть разрезанным на куски). Ушли из жизни – или на плахе, или покончив с собой, еще два десятка недавних заправил, среди них госпожа Го.

Чжу Юцзянь призвал к управлению страной дунлиньцев. Но их, при всем их энтузиазме, было слишком мало, а бюрократический аппарат раздирала борьба группировок, да и вообще он, на завершающей фазе очередного кризисного цикла, изрядно деградировал. Если в южных приморских провинциях отмечался некоторый подъем – во многом благодаря успешной борьбе с пиратством и оживлению внешней торговли, то на Севере голод бывал такой, что бедняки не только шли грабить или продавали жен и детей – дело доходило до людоедства.

Гробницы императоров династии Мин

Тем временем в Маньчжурии после войны 1620 г. произошли перемены. Скончавшегося в 1626 г. Нурхаци сменил его сын Абахай (правил в 1626–1643 гг.). В 1629 г. его армия прорвалась через Великую стену, дошла до Пекина – но здесь была остановлена и отошла, понеся большие потери. Но в последующие годы набеги не прекращались, сотни тысяч китайцев угонялись в рабство. Маньчжуры все увереннее обосновывались по южную сторону Великой стены. Упорное сопротивление оказала маньчжурам Корея. Но в 1637 г. вынуждена была признать свое подчиненное положение. После нескольких успешных походов к Цзинь была полностью присоединена Внутренняя Монголия.

Впрочем, в 1636 г. царство Цзинь стало достоянием истории – ибо превратилось в империю Цин («Чистая»). Такое же имя Абахай присвоил правящей маньчжурской династии.

Восстания в Поднебесной, подогреваемые тайными обществами типа «Белого лотоса», становились все более массовыми и организованными. Их вожди объявляли себя ванами и создавали властные структуры на подведомственных территориях.

В начале 1640-х гг. образовались два крупных центра повстанческого движения. В центральных провинциях Хубэй и Шэньси во главе восставших встал Ли Цзычен (1606–1645). Сын бедного крестьянина, он в юности работал пастухом в хозяйстве чиновника, потом служил почтовым курьером. Совершив убийство богатого землевладельца, вынужден был скрываться, некоторое время прослужил солдатом. Ли Цзычен отличался природным умом, умел всесторонне и трезво оценить обстановку и наметить единственно верный план действий. Ему удавалось находить общий язык с шэньши, которые не отказывались сотрудничать с ним. Среди них был известный поэт Ли Янь, ставший впоследствии ближайшим советником вождя. В Сычуани ваном был Чжан Сяньчжун (1606–1647) Сын мелкого торговца финиками, он вместе с отцом изъездил немало дорог. Потом завербовался в солдаты. По ложному обвинению ему угрожала смертная казнь, но с помощью одного из стражников ему удалось бежать. Вступив в ряды восставших, Чжан Сяньчжун проявил себя как несомненный лидер, но при всех своих достоинствах обладал тяжелым характером: был вспыльчив, излишне властолюбив. Зачастую был неоправданно суров с чиновниками и землевладельцами из разряда не самых крупных – из-за чего наживал себе врагов из «сильных домов». Впоследствии у него нередко возникали трения с Ли Цзыченом.

Ниспровержение основ в планы вождей восставших не входило. Как в таковом, в общественном строе Поднебесной они ничего плохого не находили. Но то, что пора передать Мандат новому посреднику между Небом и Поднебесной, то есть сменить правящую династию – было для них очевидным. А заодно надо было поставить на место неправых и жестоких чиновников честных, обуздать оборзевших мироедов – крупных землевладельцев и ростовщиков, облегчить непосильные налоги. Проводились конфискации излишков земли – они распределялись между малоимущими.

В начале 1636 г. в Хэнани произошла встреча тринадцати виднейших повстанческих вождей, удалось договориться о взаимодействии. Восставшие уверено чувствовали себя на территории нескольких провинций и стремились развить успех.

Но Чжан Сяньчжуна явно раздражали советы соратников проводить в своих владениях более мягкую политику, и вообще он тяготился договоренностью о координации действий, стремясь к полной самостоятельности. Это привело к расколу повстанческих сил. Уже летом 1636 г. в Шэньси попал в окружение и был разгромлен отряд одного из авторитетнейших вождей Гао Инсяна, сам он был захвачен в плен и казнен. Вслед за тем Чжан Сяньчжун предпочел обратиться с повинной к правительству. Его примеру последовало еще несколько повстанческих ванов.

Однако Ли Цзычену удалось объединить и восстановить силы восставших. В 1641 г. он добился крупных успехов в Хэнани. Была захвачена древняя столица Лоян, входившая во владения одного из немногих оставшихся удельных князей Чан Сюня. Князь был казнен, его дворец предан огню, а богатства розданы бедноте. Затем армия Ли Цзычена осадила Кайфын, но гарнизон и горожане оказали ожесточенное сопротивление, они не остановились даже перед разрушением одной из дамб, сдерживающих воды Хуанхэ – существенно осложнив этим положение осаждающих. Ли Цзычену пришлось снять осаду и перенести действия в другие провинции. Но там ему удалось вновь добиться немалых успехов.

В 1643 г. он захватил Сиань – достопамятную ханьскую столицу Чан΄ань. Там Ли Цзычен был провозглашен императором. Теперь путь его лежал к еще одной столице Поднебесной – царственному граду Пекину с его Запретным городом. Большого сопротивления на этом направлении армия повстанческого императора не встретила, и в апреле 1644 г. вступила в столицу. Законный Сын Неба пытался бежать, переодевшись евнухом – он намеревался добраться до Юга и возглавить борьбу против самозванца. Но увидев, что спастись ему не удастся, последний император династии Мин Чжу Юцзянь повесился в своем дворце. Сложилась легенда, что душа его немедленно умчалась на небо в колеснице, запряженной двумя драконами.

На Севере, вдоль Великой стены, для защиты от маньчжуров минское правительство держало самую боеспособную свою армию во главе с полководцем У Саньгуем.

Когда же в Пекине воцарился Ли Цзычен – началось такое, что всерьез задумаешься, чему все-таки в большей степени подчиняется ход истории: выведенным мудрецами законам, неисповедимой воле Неба или вообще черт знает чему. Ли Цзычен хотел уладить все дела с У Саньгуем миром, для чего завел с ним переписку. Тот вроде бы тоже был склонен договориться. Параллельно новоявленный император решил наладить более тесные отношения с родней полководца, для чего стал наведываться в его пекинский дом. Но там он, что называется, положил глаз на любимую наложницу хозяина, о чем повсюду разнеслась молва и о чем доброжелатели немедленно отписали У Саньгую на оберегаемую им границу. Какими еще мог руководствоваться мотивами полководец – остается гадать, но он предложил маньчжурам открыть им свободный проход в Великой стене. Дважды повторять не пришлось, многочисленная конница устремилась к Пекину, армия У Саньгуя увязалась за нею. 200-тысячное войско повстанцев не стало запираться в осаду, а выступило навстречу – но было побеждено и отступило. Ли Цзычен спешно совершил обряд коронации, отправил в Сиань большой караван с серебром и золотом, и с уцелевшей частью своей армии оставил Пекин – намереваясь продолжать борьбу. Через несколько дней в китайской столице прошла другая торжественная церемония: маньчжуры провозгласили своего малолетнего императора Шуньчжи (его отец Абахай скончался годом ранее) Сыном Неба – повелителем Поднебесной.

Версии существуют разные. Согласно одной, у предателя было достаточно своих сил для того, чтобы одолеть повстанцев. Но он располагал в основном пехотой, а ему надо было срочно оградить отраду души своей от нескромного внимания – для чего и воспользовался быстроходной маньчжурской кавалерией. Есть, конечно же, менее романтичная и более правдоподобная точка зрения: У Саньгуй сам метил на трон, а маньчжуров хотел использовать как временных союзников. Все возможно, но – чужая душа потемки, особенно если учесть тот факт, что после воцарения в столице Поднебесной чужой династии, он со всей своей многочисленной и хорошо обученной армией перешел на службу к завоевателям. Так образовалось еще «восемь знамен» маньчжурской армии. В знак преданности своим степным хозяевам новобранцы сделали себе прически по их образцу: выбрили волосы на темени, а на затылке стали отращивать длинную косу.

Сопротивление было долгим, но сплоченного отпора маньчжуры не встретили. Более того, значительная часть уцелевших после гражданской войны китайских войск пошла к ним на службу. Крестьянская в большинстве своем армия Ли Цзычена не могла успешно противостоять мощной, преисполненной пассионарного нахрапа армии завоевателей. Самого Ли Цзычена всерьез за императора мало кто принимал – даже в рядах его сторонников. Второй повстанческий вождь, мрачный Чжан Сяньчжун вообще не двинулся ему на выручку из Сычуани. После нескольких поражений Ли Цзычен погиб в бою. Летом 1646 г. Чжан Сяньчжун все же вступил в борьбу с захватчиками, но разбитый и захваченный в плен, был казнен.

Север был покорен, но в Центральном и Южном Китае сопротивление было более упорным, местами всенародным. Некоторое время здесь функционировал в остаточном варианте минский двор, во главе которого становились поочередно представители высшей сановной знати. Но его раздирали распри, он постоянно перебирался с места на место, и наладить управление сохранившими ему верность воинскими частями не смог. В результате они постоянно бывали биты в сражениях, солдаты переходили на сторону противника.

При дворе находились европейские миссионеры-иезуиты. Один из них, поляк, вызвался доставить папе римскому письмо местоблюстителя престола с просьбой молиться о династии Мин. Поручение отважный шляхтич выполнил, и даже сумел вернуться обратно. В ответном послании папа старался ободрить страждущих, некоторые из которых к тому времени стали христианами – но судьба была к ним неблагосклонна. Последний номинальный глава минского императорского дома Юн Ли бежал в Бирму, жил там в бедности, к тому же заболел астмой. Но маньчжуры не дали ему закончить свои дни в унылом забвении: обнаружили, схватили и казнили.

Современников потрясла трагическая гибель Янчжоу – многолюдного города на Великом канале. Его обороной руководил минский полководец Ши Кэф. Маньчжуры непрерывно штурмовали город десять дней, а когда ворвались в него – он был пущен на поток и разграбление. Утверждали, что в боях, в резне и в пожаре погибло 800 тысяч человек. После этого Нанкин, второй по значению (после Пекина) город тогдашнего Китая, был сдан без боя – хотя в нем находился многочисленный гарнизон, а жители были преисполнены решимости сражаться.

Силы сопротивления были слишком разнородны: отдельные части минских войск, остатки повстанческих армий, отряды, созданные горожанами и «сильными домами». Образовавшаяся было в результате договоренности «Армия тринадцати соединений», потерпев несколько поражений, распалась.

В южных провинциях при подавлении сопротивления отличился первый китайский носитель косички У Саньгуй: он разбил отряды одного из бывших вождей повстанцев Ли Динго, который в этой борьбе погиб.

Но в 1673 г. в тех же местах против завоевателей вновь разгорелась борьба, и небезуспешная. Во главе восстания стоял… У Саньгуй. Назначенный маньчжурами губернатором, он вознамерился стать повелителем самостоятельного государства. Выступление было подавлено только через восемь лет, в 1681 г., когда зачинщик уже умер своей смертью. Но в народной памяти эта акция в зачет ему не пошла – в ней У Саньгуй навсегда остался предателем.

На континенте сопротивление было сломлено – но оставался еще остров Тайвань. Там закрепился один из главных героев обороны Юга – Чжэн Чэнгун. Происходивший из богатой купеческой семьи, разбогатевшей на прибрежной торговле, он имел в своем распоряжении большую флотилию (согласно другим источникам, Чжэн Чэнгун был сыном пирата и сам пират – но это, возможно, просто иная трактовка понятия «прибрежная торговля»). Долгое время его суда, базировавшиеся в гаванях юго-восточных провинций, проникали по рекам, в том числе по Янцзы, далеко вглубь территории, а высаживавшиеся с них отряды наносили маньчжурам и их приспешникам серьезные поражения. Объектом нападений становился даже Нанкин. Чжэн Чэнгуну удалось наладить взаимодействие с другими силами сопротивления.

Для борьбы с ним маньчжурам пришлось создать свой сильный флот, а чтобы лишить противника поддержки прибрежного населения – жителей отселили вглубь страны. И тогда Чжэн Чэнгун переправил свое войско на Тайвань.

При этом возникли проблемы. На малонаселенном острове не так давно обосновалась голландская Ост-Индская компания, которая решила составить в регионе конкуренцию португальским купцам. Голландцы встретили патриотов отнюдь не с распростертыми объятиями, да и те вовсе не нуждались в столь экзотическом соседстве. Девять месяцев потребовалось Чжэн Чэнгуну, чтобы вытеснить европейцев с острова. Он создал на Тайване настоящее государство, причем государство процветающее, и даже основал династию (сам он вскоре скончался). Но в конце концов его преемникам пришлось признать власть маньчжуров, которые не замедлили высадиться на острове.

Так в 1683 г. вся Поднебесная оказалась под чужеземным господством – во второй раз в своей истории. Но официозные летописцы считали началом правления маньчжурской династии Цин 1644 г. – когда завоеватели, благодаря гражданской войне и измене, вступили в Пекин.

Цин: маньчжуры пускают корни. Демографический взрыв

Особой снисходительности от победителей ждать не приходилось. По праву завоевателей они распространили почин У Сяньгуя на все мужское население страны: все китайцы обязаны были выбривать темя и носить косу. Обязательным стало и ношение одежды на маньчжурский фасон. Немало бескосых голов мужественных упрямцев оказались насаженными на колья на рыночных площадях – для наглядной агитации. И немало шэньши, представителей образованной национальной элиты, предпочли покончить с собой, но не подчиниться указу. Смертью каралось любое литературное произведение, направленное против завоевателей, причем казни подлежали и автор, и все причастные к публикации, а их семьи в лучшем случае могли отделаться ссылкой.

Однако в целом новая власть оказалась куда гибче, чем когда-то монгольская. Мы помним, что государственное управление у маньчжуров уже довольно давно было устроено по китайскому образцу – так что в этом отношении им почти и не пришлось перестраиваться; и велика была их тяга к китайской культуре. Конечно, они предприняли меры, которые должны были уберечь их от растворения без остатка в огромном китайском этносе, а также обеспечить подобающие завоевателям привилегии. Были запрещены смешанные браки (правда, на этот запрет зачастую смотрели сквозь пальцы, ибо и в императорском гареме сразу же появились наложницы-китаянки). Победители щедро были наделены землей, причем правительство и местные власти следили, чтобы им, в большинстве своем людям с небольшим стажем оседлой жизни (а то и вообще без такового), по неопытности не пришлось бы с ней быстро расстаться. Если такое все-таки происходило, земля обычно выкупалась за казенный счет и передавалась опять же маньчжуру. Маньчжуры (особенно те, что из «восьмизнаменных») могли поступать на государственную службу, минуя экзамены.

Структура минского бюрократического аппарата была сохранена почти в неизменном виде. Высшие посты доставались обычно маньчжурской знати (хотя китайские советники не замедлили появиться при дворе), но на нижестоящих ступеньках иерархической лестницы китайцам-шэньши оказывалось полное доверие.

Уже второй по счету китайский император-маньчжур, проведший на троне 60 лет Канси (1654–1722, правил в 1662–1722 гг.) – крепко сложенный, спокойный, суровый с виду человек, считал себя и по воспитанию, и по духу самым истинным конфуцианцем. А его сын Юнчжэн следующими словами усовещал своих китайских подданных: «Наш род возвысился в Восточных землях и в каждом поколении имел достойных правителей. Он взял под свое покровительство множество племен и принял от Неба беспредельную милость. Он избавил род людской от тягот и побудил всех живущих на Земле, чужеземцев и китайцев, чтить своих родителей. Поскольку наша династия получила Небесное повеление на царствие и явила свою добродетель, распространив свои милости на всех людей без пристрастия, как можно восставать на нее только потому, что она не китайская?».

Сам Канси составил и довел до сведения всего народа своеобразный катехизис, знаменитые «Шестнадцать наставлений» – основные постулаты конфуцианства в форме, доступной разумению каждого простого человека:

1. Цените превыше всего почтительность к старшим и уважение к братьям, чтобы поддержать основы отношений между людьми.

2. Выказывайте радушие к родственникам, чтобы укрепить согласие в семье.

3. Крепите мир и спокойствие в родной округе, чтобы не дать разрастись ссорам и обидам.

4. Помните о важности землепашества и разведения тутовника, чтобы обеспечить себя пищей и одеждой.

5. Будьте бережливы и благоразумны, чтобы не растратить понапрасну свое достояние.

6. Поощряйте обучение в школах, чтобы поддержать традиции учености.

7. Чурайтесь дурных людей, чтобы не дать погибнуть праведному Пути.

8. Разъясняйте законы, чтобы просветить невежественных и упрямых.

9. Подавайте пример должного поведения и вежливости, чтобы улучшить нравы и исправить обычаи.

10. Усердно занимайтесь предписанным вам делом, чтобы сбылись чаяния людей.

11. Наставляйте младших, чтобы отвратить их от зла.

12. Преграждайте путь клевете и злословию, чтобы защитить честных и правдивых.

13. Не укрывайте в домах дезертиров, чтобы не разделить с ними уготовленного им наказания.

14. Платите исправно подати и налоги, чтобы не подвергнуться наказанию за неуплату государственных сборов.

15. Объединяйтесь в общины и стодворки, чтобы воспрепятствовать грабежу и разбою.

16. Устраняйте вражду и гнев, чтобы явить воочию ценность человеческой жизни.

С 1662 г. по 1796 г. трон занимало всего три императора, и это был один из самых благополучных периодов в истории Поднебесной. Канси ввел щадящий налоговый режим (а по его указу от 1713 г. увеличение налогов было навсегда запрещено – что, конечно, нельзя было иногда не нарушать).

Как когда-то, главным объектом налогообложения стала земля, а не живые человеческие души. Теперь появление каждого маленького человечка не означало отягчения налогового гнета, а стремление каждой китайской семьи иметь побольше детей осталось неизменным. И это, и широкое освоение высокопродуктивных и калорийных культур – батата и арахиса, и политическая стабильность, и, конечно же, многое другое, – привело к тому, что в Китае произошел невероятный демографический взрыв. Если к началу XVII в. численность населения вряд ли превышала 150 млн, то к концу XVIII в. она составляли где-то около 300 млн, а к середине следующего столетия – уже все 400 млн.

Это привело к существенным переменам в способах ведения сельского хозяйства (вернее, к повсеместному усилению ранее уже наметившихся кое-где тенденций). Если в конце XVI в. на душу населения приходилось примерно 8 му земли (напомню, му – это немного больше наших 6 соток), то к середине XIX в. – только 3 му. Результат: чтобы прокормить все это астрономическое количество ртов, надо было выжимать как можно больше даров природы с единицы площади. А для этого китайские крестьяне должны были вкладывать в эту самую единицу в десятки раз больше трудовых усилий, чем их европейские коллеги. Теперь редко где пахали на волах: стали применяться прадедовской конструкции плуги (по сути – почти что сохи, потому что металлическим зачастую был только лемех), тягловой силой для которых был сам человек. Отправляясь по каким-то своим делам в город, крестьянин обязательно прихватывал с собой ведерко, а то и два: в них он собирал отходы своей жизнедеятельности, чтобы вернуть их потом в качестве удобрений в свою драгоценную землю.

Опираясь в управлении в первую очередь на класс чиновников, цинские власти стремились самым широким образом использовать и местное самоуправление. А в нем основную роль играли клановые структуры, верхушку которых составляли «сильные дома». В их среде было немало обладателей ученых степеней – шэньши, не занятых на госслужбе. Они и привлекались обычно к управлению, и им, как и в прежние века, несложно было найти общий язык с уездными чиновниками. В первую очередь, хочется надеяться, по поводу проведения общественно-полезных мероприятий, но далеко не в последнюю – при решении вопроса: как поделить ту часть налогов, которая будет собрана, но почему-то не попадет в казну. И тут цинское правительство выказало знание жизни и разумную снисходительность к человеческой природе: оно перестало считать такую практику за состав преступления. По указу 1713 г. местное руководство получило свои уезды на своеобразные откупа: были установлены фиксированные поступления в казну, а что будет собрано сверх того (в пределах установленной нормы, разумеется, без самодеятельности) – считалось законным приварком чиновной рати и ее помощников. Причем достаточно долгое время правительству удавалось удерживать процессы в рамках, в которых, по меткому определению Л. С. Васильева, «и волки были сыты, и овцы целы» – и делало оно это в том числе за счет умаления собственных, правительственных амбиций. Но в перспективе (правда, достаточно отдаленной) такая политика оказалась чреватой серьезными потрясениями.

В городах на подъеме было ремесленное производство. В приморских провинциях увеличивалось число ткацких предприятий, шелковые и хлопчатобумажные ткани с которых шли не только на внутреннее потребление, но и на экспорт. Мануфактур еще было мало, основная часть производства была сосредоточена в традиционных мастерских – но и при таком уровне развития только в районе Шанхая в ткацком деле было занято около 200 тысяч работников. Несколько сотен тысяч человек занимались изготовлением фарфоровых изделий.

Нельзя сказать, что уже существовал развитый общенациональный рынок. Большая часть продукции реализовывалась на местных рынках или в пределах ближайших провинций. Но все более широким потоком некоторые виды продовольствия и сырья двигались с Севера на Юг, а промышленные изделия и рис – в обратном направлении. Основной транспортной артерией по-прежнему был Великий канал, но все интенсивней становилось и каботажное, прибрежное плавание.

Местная торговля тоже значительно оживилась, появились торговые села, куда везли товар и шли за покупками жители окрестных деревень, где все чаще устраивались ярмарки.

Великий Китайский канал сегодня

Китайский фарфор, шелка, изящные предметы декоративно-прикладного искусства становились все более популярными на Западе, и в XVIII в. увлечение ими даже породило особое направление в стиле рококо – «китайщину» (замечательный ее образец – интерьеры Китайского дворца в Ораниенбауме под Петербургом).

В начале XVIII в. китайские министры откровенничали в беседе с русским послом Измайловым, что это российское правительство очень высоко ставит интересы своего купечества, а в их державе торговлей занимаются «люди самые никудышные и слуги» – но в том же столетии поступления от торговли в казну стали составлять половину доходной части бюджета.

Культурная жизнь была оживленной и плодотворной. Хотя в литературных произведениях и на сцене благоразумнее было не критиковать деятельность властей и тем более не касаться болезненной сферы межнациональных отношений и не освещать с патриотических позиций события недавней истории. Во время «литературной инквизиции» (в 70-е гг. XVII в.) были даже публично сожжены произведения, повествующие о подвигах старинных богатырей, сражавшихся с иноземными завоевателями – в результате этой акции безвозвратно погибло немало ценнейших литературных памятников.

Но что касается политически нейтральной словесности, особенно классических произведений – к ней отношение цинских правителей было просто благоговейным. В многотомном сборнике поэзии эпохи Тан было представлено 2 тысячи поэтов и 50 тысяч их произведений. Двенадцать лет готовилось несравненное «Полное собрание произведений по четырем разделам литературы», вернувшее читателю множество забытых произведений. Увидели свет энциклопедические издания по всем отраслям знаний. При Канси вышла огромная энциклопедия, снабженная 10 тысячами прекрасных рисунков. Но и ее, и все вообще мыслимое превзошел составленный при его сыне Юнчжэне «Сыку цианьшу» – свод знаний с самого момента их зарождения объемом в 26 000 томов!

Все многообразнее становилось театральное искусство. В XVIII в. как синтез нескольких музыкальных и драматических традиций сложилась знаменитая Пекинская опера. А для анекдота можно отметить такого сценического монстра, как пьеса, состоявшая из нескольких сотен актов. Вряд ли это было высокохудожественное произведение, но представление ее растянулось на два года!

Художественная литература обогатилась прототипом «Саги о Форсайтах»: роман «История камня, или Сон в Красном тереме» повествовал о нескольких поколениях одного аристократического рода, причем появились элементы психологизма – чего прежде не было и что противоречило принципам китайской классической эстетики, нормативно, с позиций «сохранения лица» подходившей к выражению чувств героев.

Появился интерес к достижениям западной науки – с ними обитателей Поднебесной знакомили иностранные торговцы и миссионеры (которых, однако, в начале XVIII в. на некоторое время выдворили из страны, а единственным дозволенным местом торговли осталось Макао).

Стал постепенно отмирать обычай бинтовать ноги девушкам из знатных семей. Новым признаком аристократизма становились непомерно длинные ногти, которые не стригли годами.

В период своего наивысшего могущества империя Цин смогла решить многовековую, важнейшую для Поднебесной проблему. Маньчжурские правители, сами ближайшие потомки кочевников, хорошо понимали, насколько важно защитить земледельческую страну, страну богатых городов, от алчных взглядов и жестоких набегов из северных степей и с плоскогорий Тибета.

Империя Цин в XVIII в.

Еще до того, как маньчжуры двинулись в завоевательный поход на Поднебесную, они подчинили себе Корею, Восточную Монголию, многие сибирские народы. Когда же под их властью оказалась огромная страна со всеми своими неисчерпаемыми ресурсами, они приступили к захвату сопредельных с нею территорий, в первую очередь на севере и на западе. Серьезными противниками были государственные образования в Халхе (Северной Монголии), в населенной западными монголами-ойратами Джунгарии, а также государство тюрок-уйгуров Кашгария.

Борьба с Джунгарией, государством достаточно мощным, растянулась на много десятилетий и закончилась успехом только благодаря разыгравшейся там в середине XVIII в. междоусобице. Один из претендентов на тамошний престол, хан Амурсан обратился к Цин за помощью. Ну, и помогли – вступившие в Джунгарию китайские войска фактически взяли ее под полный контроль. Одумавшийся Амурсан поднял восстание, но оно было подавлено с крайней жестокостью. После всех обрушившихся на него бедствий население ханства сократилось вдвое. Вскоре, к 1759 г., было сломлено упорное сопротивление и кашгарского царства. На землях Джунгарии и Кашгарии была образована провинция, получившая название Синьцзян – «Новая граница». Это было знаменательное событие: «угроза с Севера» была ликвидирована на многие века (до тех пор, пока Мао Цзэдун не инкриминировал ее Советскому Союзу – но, будем надеяться, что и этот исторический этап стал областью полузабытых недобрых анекдотов).

Подчинение Тибета, этого огромного, площадью в 2 млн. кв. км высокогорного плато происходило иными методами – без излишнего кровопролития и без полной утраты им своей государственности. В 1720 г. китайские войска вступили в восточную часть Тибета, а в его столице Лхасе, – одном из важнейших мировых центров буддизма, резиденции далай-ламы, был размещен полуторатысячный гарнизон. Вмешательство во внутренние дела было порою беззастенчивым – вплоть до организации убийства неугодного правителя. К концу XVIII в. пришельцы контролировали финансы и внешнюю политику, важнейшие назначения в правительстве могли происходить только с их согласия.

В ближайшей перспективе оказалось, что это приобретение имело для Поднебесной чуть ли не судьбоносное значение. В начале XIX в. Британская империя установила контроль над заоблачным Непалом, откуда до Тибета – рукой подать. А через него открывался прямой путь для ее непобедимых войск в Поднебесную. Но в той ситуации вассальный Тибет сыграл для Китая роль спасительного защитного буфера.

Было совершено очередное вторжение во Вьетнам. В стране шла гражданская война, правитель был низвержен – и тогда он воззвал о помощи к цинскому двору. Призыв был услышан, в 1788 г. китайские войска вступили на вьетнамскую территорию и вернули короля на престол. Но уже в следующем году они потерпели сокрушительное поражение от сторонников другой династии, и цинское правительство предпочло вступить в переговоры с нею. Через некоторое время Вьетнам признал сюзеренитет Китая – без этого стали бы невозможны торговые отношения, в которых страна (как и все прочие соседи Китая) была очень заинтересована.

Двумя десятилетиями раньше в сходных обстоятельствах признала главенство Поднебесной над собой Бирма. Китайская армия совершила туда два завоевательных похода, и оба неудачных. После первого главнокомандующий-маньчжур, не вынеся позора, покончил с собой, а второй закончился тем, что цинские войска получили возможность убраться восвояси только в обмен на согласие «перековать мечи на орала» – расплавить свои пушки.

Но – чего только тогдашние дальневосточные люди не готовы были сделать ради манящих китайских товаров и ради приобщения к великой китайской культуре. Бирма согласилась раз в несколько лет отвешивать тщеславному соседу почтительные поклоны – ну и будет с него.

Москва (Санкт-Петербург) – Пекин

Произошли первые контакты с Россией – как военные, так и дипломатические. До XVII в. в Москве о Поднебесной разве что что-то слышали, да получали из третьих рук, через Персию и европейских купцов, шелка и какие-то диковинные вещицы. Но, как показала история, один из путей (сибирский), шествуя которыми Русь превращалась в Российскую империю, вел прямо к Китаю. Поднебесная тоже шла навстречу – сама о том не ведая.

Когда в первой половине XVII в. русские первопроходцы (служилые люди-стрельцы, отчаянные головы вольные казаки, промышленники – добытчики пушнины и прочих сибирских богатств) достигли Забайкалья и Дальнего Востока – они оказались в местах обитания народностей, которые, как выяснилось, уже несколько десятилетий находятся в сфере влияния маньчжуров. Начиная с времен, когда маньчжурская империя Цзинь (позднее преобразованная в Цин) еще не поглотила Поднебесную, а только монополизировала северную торговлю с ней, снабжая ее соболями, женьшенем, речным жемчугом. Так что если сегодняшние северные границы КНР пролегают местами по Амуру, а местами перешагнули через него – этим китайский народ в значительной степени обязан давнему чужеземному завоеванию (в равной степени это относится к обладанию Синьцзяном, Внутренней Монголией, самой Маньчжурией).

Соболя и рудные богатства были основным материальным стимулом, толкавшим государство Российское на Восток (об имперских амбициях и мучительном романтическом зуде – тяге к перемене мест, насколько они присущи нам и присущи ли вообще – распространяться не будем. В любом случае, это недуги наши, а не китайские). Главным опорным центром русской экспансии в Восточную Сибирь некоторое время был основанный в 1632 г. на берегу Лены Якутск. Отсюда в 1643 г. отправился в поход «письменный голова» Василий Данилович Поярков с отрядом ратных людей (стрельцов) и казаков. Оправляя эту экспедицию, русские воеводы уже были наслышаны, что где-то там, на юге имеются месторождения серебряной, медной и свинцовой руды, много пушнины и рыбы, а еще, что очень немаловажно, – тамошние инородцы хлебопашествуют. В тех дебрях вопрос снабжения государевых людей продовольствием был одним из первостатейных.

Первопроходцы, проплыв на стругах по Лене и Алдану, перетащили свои суда волоком в неведомую прежде Зею и, пройдя по ней, оказались на Амуре. Затем, спустившись по великой реке до самого ее устья и перезимовав там, путешественники вернулись в Якутск. Это была разведка боем. Приводя в повиновение местные племена и облагая их ясаком, русские не раз пускали в ход оружие. Иногда обороняясь, иногда чтобы сломить сопротивление и припугнуть, иногда попросту грабя. Поярков, согласно немногочисленным источникам, при всей своей отваге человеком был жестоким и корыстным. Не жалел не то что чужих – он и со своими людьми часто был беспощаден. По рассказу очевидца, встретив по пути острожец со стрельцами, он начисто выгреб у соотечественников все продовольствие, доведя их до того, что они стали поедать тела убитых инородцев и своих погибших от голода товарищей. Некоторых Поярков «своими руками прибил до смерти, приговаривая: «Не дороги они, служилые люди! Десятнику цена десять денег, а рядовому два гроша!».

Не будем на примере этой личности и на основании подобных фактов давать оценку всеми ходу русской колонизации. Можно обойтись даже без традиционных контрдоводов о грубых людях, живших в грубые времена, и о том, что «все были такими» – а наши все же добрее по определению. Вспомним, что многие местные родовые сообщества и племена во главе со своими князьками впоследствии предпочитали перебираться на российскую территорию. Впрочем, случалось и обратное: довольно многочисленная народность дауров перебралась в Маньчжурию – и возможно, не только потому, что ее понуждали к этому цинские власти. Сложен мир – сплошная диалектика.

Фарфоровая ваза с росписью кобальтом (XVIII в.)

В 1649 г. в поход отправился человек более уравновешенный и обстоятельный – «опытовщик» (промышленник-предприниматель) Ерофей Павлович Хабаров (ок. 1603 – после 1671), уже известный к тому времени как исследователь бассейна Лены. Другим маршрутом выйдя в Амур во главе отряда промышленных и служилых людей, он довольно подробно изучил его берега, составив «чертеж реке Амуру». По ходу плавания путникам попадались пустые городки «тунгусов» – их жители разбегались, находясь под впечатлением от ранее состоявшихся знакомств с «вольными казаками». Хабаров старался успокоить туземцев, уговаривал их жить без опаски и платить необременительный ясак московскому государю – три соболиные шкурки в год со взрослой мужской души. Но в ответ зачастую слышалось, что они предпочитают по-прежнему платить дань «богдойскому царю», а не невесть откуда взявшимся пришельцам («богдойским царем», «богдыханом» русские источники часто называют китайского императора: слово происходит от монгольского богдохан – «священный государь»).

Однажды дело дошло до большого кровопролития – во время следующего похода Хабарова, когда якутский воевода обеспечил его большей воинской силой. Даурский князь Гугудар отказался сдать свой городок (с тройным рядом стен), горделиво заявив при этом: «Даем мы ясак богдойскому царю, а вам какой ясак у нас? Хотите ясака, что мы бросаем последним своим ребятам?» (передано, разумеется, в изложении русской стороны). Но в последовавшем сражении пушечному и пищальному огню храбрые туземцы смогли противопоставить только луки и стрелы (как на картине Сурикова). Около шестисот из них полегло в битве. Русские потеряли четверых убитыми и сорок пять человек раненными.

Общее же впечатление от этих первых походов, доведенное до сведения московского правительства, было следующим: «По славной великой реке Амуру живут даурские люди, пахотные и скотные, и в той реке всякой рыбы много против Волги, по берегам луга великие и пашни, леса темные большие, соболя и всякого зверя много, государю казна будет великая… Даурская земля будет прибыльнее Лены, да и против всей Сибири будет место украшено и изобильно».

Для зимовья и как опорный пункт Хабаров поставил Ачанский городок. Но в 1652 г. произошла знаменательная историческая встреча: под его стенами появилось вооруженное пушками и мушкетами войско, посланное цинским наместником – для того, чтобы изгнать пришельцев (к тому времени, как мы помним, север Поднебесной уже был под властью маньчжуров). Из донесения Хабарова: «Марта в 24 день, на утренней заре, с верх Амура реки славная ударила сила на город Ачанский, на нас козаков, сила богдойская, все люди конные и панцирные… ажно бьет из оружия и из пушек по нашему городу казачью войско богдойское. И мы козаки с ними, богдойскими людьми, войском их, дрались из-за стены с зари и до схода солнца… а богдойские люди знаменами стену городскую укрывали».

Когда толмачи перевели Хабарову и другим воинам громогласный призыв маньчжурского военачальника к своим солдатам брать русских живьем – те, «служилые люди и вольные козаки» изготовившись к новой схватке и, сотворив молитвы, «промеж собою прощались и говорили: «Умрем мы, братцы козаки, за веру крещеную, и постоим за дом Спаса и Пречистые и Николы Чудотворца, и порадеем мы козаки государю и великому князю Алексею Михайловичу всея Руси, и помрем мы козаки все за один человек против государевы недруга, а живы мы козаки в руки им, богдойским людям, не дадимся».

На таком душевном подъеме русские ратники открыли ожесточенный огонь из большой медной пушки, «из иных пушек железных» и из прочего оружия и сами пошли в атаку через сделанный неприятелем пролом в стене. «И нападе на них, богдоев, страх великий, покажись им сила наша несчетная, и все богдоевы люди от нашего бою побежали врознь. И круг того Ачанского города смекали мы, что побито? Богдоевых людей и силы их шестьсот семьдесят шесть человек наповал, а нашей силы козачьей легло от богдоев десять человек, да переранили нас козаков на той драке семьдесят восемь человек».

Но если Хабаров и его соратники не щадили живота своего за веру, царя и отечество, то действовавшие по своей инициативе отряды вольных казаков зачастую попросту разбойничали и творили немало зла туземцам. Среди них были и отколовшиеся от отряда Хабарова. Он доносил: «воры государевой службе поруху учинили, иноверцев отогнали и землю смяли», а с оставшимися у него людьми «землею овладеть нельзя, потому что земля многолюдная и бой огненный».

После описанного первого сражения борьба шла с переменным успехом. В 1655 г. Онуфрий Степанов, сменивший отбывшего в Москву Хабарова, отразил нападение «десяти тысяч богдойского войска», оснащенного «всякими приступными мудростями», на острожек в устье реки Комары, впадающей в Амур. Осаждавшие пускали на стрелах зажигательные заряды, штурмовали крепостцу со всех четырех сторон, укрываясь за установленными на телегах обитыми кожей деревянными щитами и пытаясь взобраться на стены по специальным, передвигаемым на колесах и оснащенным баграми лестницам. Но штурм был отбит, и китайцы, постреляв несколько дней для очистки совести из пушек, ушли, оставив все свои «приступные мудрости».

Фарфоровое блюдо с драконами и фениксами (XVIII в.)

Однако в 1658 г. Степанов со своим отрядом попал в устроенную маньчжурским войском засаду. Русские плыли на стругах по Амуру, многочисленный неприятель неожиданно атаковал их от берегов на укрытых в засаде больших судах. Командир и двести семьдесят его казаков погибли, спастись удалось менее чем половине отряда. Собранный ясак и войсковая казна достались победителям. «Богдойского царя люди» долго радовались этому успеху.

Но ставились новые остроги, важнейшими из которых были Нерчинск при впадении реки Нерчи в Шилку и Албазин на Амуре. В 1667 г. произошел вроде бы незначительный, но показательный для тогдашних российско-китайских отношений эпизод. Тунгусский «князек» Гантемир, проиграв тяжбу в китайском суде, с досады (или из страха перед карой) со всеми своими людьми – всего человек сорок, перешел на русскую сторону, обязавшись платить установленный ясак – по три соболя с мужчины. Китайский наместник отправил по этому поводу ноту нерчинскому воеводе Аршинскому: «Вы бы послали к нам послов своих, чтобы нам переговорить с очей на очи: из-за того, чтобы с мужика брать по соболю или по два, нам с великим государем ссориться незачем. Но вы подумайте: кто платит великому государю ясак и сбежит, то разве вы не ищете его по десяти, по двадцати и по сто лет?»

Действительно, взаимные претензии по поводу каждой из таких «перебежек» предъявлялись на самом высоком уровне многие десятки лет. Для русских, например, весьма ощутимо было переселение на китайскую сторону даурцев и других земледельческих народностей, снабжавших их хлебом.

Впервые была проявлена дипломатическая инициатива. В марте 1656 г., после долгого тяжелого пути через калмыцкие и монгольские степи, до Пекина добрался посланный из Тобольска во главе небольшого посольства сын боярский Федор Байков. Похоже, существенного успеха от его миссии не ждали, отправляли больше «для присматривания в торгах и товарах и в прочих тамошних поведениях». Китайцы, действительно, большого радушия не выказали: по их земле посольство передвигалось на своих лошадях и верблюдах. Байков сообщает: «На этой дороге видел восемнадцать городов, города кирпичные, а иные глиняные, через реки поделаны мосты из дикого камня очень затейливо». При въезде в столицу его встретили «двое ближних царских людей» (чиновников из ведомства ритуалов?) и стали потчевать чаем. Но напиток был приготовлен на тибетско-монгольский манер: сварен с молоком и маслом, а поскольку было время Великого Поста, посол от угощения отказался, только подержал для вежливости чашку в руках – да и то по настоянию китайцев.

Дальше возникло препятствие – постоянное и при всех последующих общениях с пекинским двором. Русский посол, как представитель своего государя, намеревался лично, из рук в руки вручить царскую грамоту и подарки императору (тогда это был первый маньчжурский Сын Неба Шуньчжи). Но ему довольно резко заметили, что в Поднебесной свои порядки – после чего подарки отобрали силой, а грамоту велели привезти наутро в дворцовое ведомство для предварительного просмотра. Байков категорически отказался: «Прислан я к царю Богде а не к приказным ближним людям». Ему пригрозили, что император может разгневаться и приказать казнить строптивца, но тот был тверд: «Хотя бы царь (в смысле Богда – А.Д.) велел по составам меня разнять, а все же в приказ не пойду и государевой грамоты вам не отдам». Сын Неба ограничил выражение своего недовольства тем, что приказал вернуть подарки – и боярский сын незамедлительно пустился в обратный путь. Провал посольства в какой-то степени компенсировался впечатлениями от увиденного в совершенно незнакомой доселе стране.

В начале 1675 г. в Китай отправился более подготовленный человек – переводчик посольского приказа Николай Гаврилович Спафарийй, грек по происхождению. В Пекин он прибыл в мае 1676 г. Поднебесной правил тогда уже нам знакомый великий император Канси.

Спафарий тоже сразу поставили в известность, что лично в руки императору он царскую грамоту передать не сможет. В ответ на недоуменный вопрос последовало объяснение, что однажды произошел такой прецедент. Иноземного посла приняли с почетом, как путного: он привез множество даров и говорил весьма дружелюбные слова. Но когда на аудиенции стали зачитывать врученную Сыну Неба грамоту, в ней оказалось «большое бесчестье» для императорского величества, а сам дипломат «принялся говорить непристойные речи». Не нам судить, что это было за «большое бесчестье» и что за «непристойные речи» – скорее всего, по современным понятиям, сущие пустяки, лишь повод для формальных придирок. Но с тех пор в Поднебесной повелось, что с посланием предварительно должны были ознакомиться высокопоставленные чиновники. Спафарий, как за двадцать лет до того Байков, от такой процедуры категорически отказался.

Тогда к российскому послу прибыло два китайских сановника (по почину насмешливых португальцев, тогда повсюду в Европе их стали называть мандаринами – возможно, за цвет халатов), и с ними переводчик – престарелый миссионер-иезуит, голландец по национальности Фердинанд Вербияст, состоявший при пекинском дворе. Все переговоры велись при его посредничестве: высокие стороны могли общаться только благодаря тому, что грек Спафарийй знал латынь (чем на Руси тогда могли похвастаться очень немногие), а иезуит еще и китайский.

Вербияст ввел посла в курс дела: «Рад я царскому величеству для христианской веры служить и о всяких делах радеть; только жаль мне, что от такого славного государства пришло посольство, а китайцы варвары (!) и никакому послу чести не дают; подарки, которые присылают им от других государей, называют и пишут данью, и в грамотах своих отвечают, будто господин к слуге; говорят, что все люди на свете видят только одним глазом, и только они, китайцы, двумя».

Спафарийй предложил, что он представит в китайское дипломатическое ведомство латинский перевод грамоты. Но мандарины на это ответили, что их устроит только подлинник со всеми положенными печатями: «Как на голове волосы выросли, и стала седина, то их переменить нельзя: так и обычая нашего переменить нельзя; примут грамоту два больших человека, которые у богдыхана как два плеча в теле, а богдыхан голова».

Один из мандаринов оказался наместником пограничной провинции, и стал напоминать о перебежчиках с китайской стороны на российскую – не забыл и о Гантемире. Кроме того, поставил в известность, что некоторые прибывавшие в Поднебесную после Байкова российские люди утверждали, что имеют при себе царские грамоты к Сыну Неба. Китайцы им верили, а пришельцы успешно сбывали товары из прибывших с ними караванов, – в обход обычных правил торговли, – после чего выяснялось, что никакой грамоты у них не было и нет. Резюме было сделано вполне логичное: где гарантия, что и он, Спафарийй – не дипломат того же пошиба? Но при этом от себя лично переводчик-голландец пояснил, что на самом деле китайцев больше волнует другое: собственные недавние послания их повелителя к русскому царю (тогда у нас правил Алексей Михайлович) были выдержаны в высокомерном тоне, и теперь они боятся, как бы доставленная грамота не содержала в себе ответного удара. Кроме того: они опасаются, как бы сделанная русскому царю уступка не была воспринята окрестными государями как признак страха перед Россией.

По отношению к посольству были применены и недозволенные приемы: в Пекине установилась тогда страшная жара, а русских людей никуда с отведенного им двора не выпускали, снабжали теплой затхлой водой, продукты же охранники продавали им втридорога.

Фарфоровая ваза с подглазурной росписью эмалями (XIX в.)

Наконец, процедура была согласована. Посол привезет грамоты не в приказ, а прямо во дворец, в зал заседаний, и положит их на императорское место – ближние люди немедленно отнесут их прямо повелителю. Кланяться Сыну Неба посол будет не тремя долгими земными поклонами, а одним недолгим. Во время споров по этому пункту Спафарийй не удержался от укола: «Вы холопи богдыхановы, и умеете кланяться; а мы богдыхану не холопи, кланяемся как знаем».

Спафарийй описал аудиенцию следующим образом. Отдав императору согласованный поклон, он сел на подушку в трех саженях (метрах в семи) от престола. Покрытый позолоченной резьбой деревянный трон находился на помосте высотою в сажень, к нему вели три позолоченные лестницы. «Богдыхан человек молодой, лицом шедроват (хорош собой?), говорили, что ему 23 года. В палате по обоим сторонам, на земле, на белых войлоках сидели братья и племянники богдыхана… Начали разносить чай родным богдыхана и всем ближним людям, разносили в больших желтых деревянных чашках, чай был не китайский, а татарский, вареный с маслом и молоком, музыка играла умильно и человек что-то кричал. После чего музыка и крики прекратились, все встали, богдыхан сошел с своего места и отправился в задние палаты».

Как видим, Сын Неба практически не удостоил посла никаким вниманием, но вельможи утешали, что состоится повторная аудиенция, во время которой непременно произойдет разговор. Так и произошло. Богдыхан тихим голосом сказал что-то иезуиту, тот подошел к послу и велел встать на колени – после чего передал слова повелителя: «Великий самодержец всего Китайского государства хан спрашивает: великий государь, всея России самодержец, Белый царь в добром ли здоровье?». Спафарийй отвечал: «Как мы поехали от великого государя, то оставили его в добром здравии и в счастливом государствовании; и желает великий государь богдыханову величеству также долголетнего здравствования и благополучного государствования, как наилюбезнейшему соседу и другу» (следует заметить, что государь Алексей Михайлович в том году скончался, а перед этим на протяжении нескольких лет тяжко хворал и заметно одряхлел – будучи человеком очень тучным). Следующие вопросы были: «Царское величество скольких лет? С какого возраста и как давно начал царствовать?» Посол ответствовал, что «великий государь лет пятидесяти (он прожил почти 47 лет – А.Д.), возраста совершенного и приукрашен всякими добродеяниями, как царствовать начал – тому больше тридцати лет». Дальше Канси проявил интерес к личности самого посла, в частности, будучи наслышан о его учености, хотел бы знать, не сведущ ли он в философии, математике и «триугольномерии»? Вопрос был связан с тем, что китайский император сам обучался у иезуитов тригонометрии и астрологии.

А потом произошел небольшой скандал – о котором дипломат не поставил в известность кремлевский Посольский приказ, но о котором и спустя десятилетия не могли забыть при китайском дворе. Когда Сын Неба осведомился, что знает посол о звезде под названием Золотой Гвоздь (очевидно, имелась в виду Полярная Звезда), тот ответил, что «на небе не бывал и имен звездам не знает». Несомненно, грек позволил себе пошутить, но в Поднебесной о европейском юморе понятия не имели и сочли это за откровенную грубость. Инцидент, правда, остался без последствий: подали арбузы, яблоки, сладости и очень недурное вино (на манер ренского, его выделывали иезуиты). Вином угощали только членов посольства – китайские вельможи довольствовались чаем.

До конца лета, пока составлялась ответная грамота, посольство было занято делами торговыми: с ним прибыл целый караван товаров, чтобы, продав их, закупить для Москвы то, чем славна Поднебесная. Но наших соотечественников явно норовили объегорить: сговорившись, китайские купцы предлагали несерьезные цены за наши товары и явно завышали на свои.

Потом дошла очередь до главного. Спафарийй потребовал, чтобы ему представили изложение ответной грамоты китайского императора в переводе на латинский язык. И тут мандарины назвали ему вещи своими именами. Высказали то, о чем уже предупреждал иезуит Фердинанд Вербияст. «Всякий посол, приходящий к нам в Китай, должен говорить такие речи, что пришел он от нижнего и смиренного места и восходит к высокому престолу. Подарки, привезенные к богдыхану от какого бы то ни было государя, называем мы в докладе данью. Подарки, посылаемые богдыханом другим государям, называем жалованьем за службу». И присовокупили: «Ты не дивись, что у нас обычай такой. Как один бог на небе, так один бог наш земной, богдыхан, стоит он среди земли, в средине между всеми государствами, эта честь у нас никогда не будет изменена».

На словах же велели передать государю московскому следующее. Во-первых, чтобы выдали перебежчика князя Гантемира (видно, за ним все же числилось что-то серьезное). Во-вторых, чтобы следующий посол вел себя не так, как он, Спафарий. В-третьих, чтобы из российских пределов не чинилось никаких обид жителям Поднебесной – в противном случае ни о торговых, ни о каких прочих делах речи быть не может.

Спафарий, услышав такое, так и отбыл без грамоты: он, привыкший к сложившимся в Европе порядкам отношений между дворами (к тому времени их стала придерживаться и Россия), не мог привезти своему государю оскорбительное по западным понятиям послание. К отчету же своему, представленному по возвращении в Посольский приказ, он присовокупил следующий отзыв о китайцах: «в торгу таких лукавых людей на всем свете нет, и нигде не найдешь таких воров: если не поберечься, то и пуговицы у платья обрежут, мошенников пропасть!». В таком мнении его утверждали и иезуиты. Они были очень недовольны императором Канси, который, в своей конфуцианской правоверности, стал притеснять иноземные религии (в конце своего царствования он даже запретил проповедь «учения небесного Господа» – как называли в Китае христианство). По их словам, богдыхан был человеком неуравновешенным, неспособным к управлению, отчего его государство постоянно раздираемо мятежами (к тому времени, к 1676 г. маньчжурам еще не удалось покорить окончательно Юг). Ну что ж, возможно, отцам – иезуитам тогда, из Пекина, что-то было виднее – чем нам сейчас по историческим источникам. Но по источникам видится совсем иное. Прощаясь, они попросили, чтобы православный грек подарил им иконы: а то бывающие в Пекине русские люди не верят, что они христианские священнослужители, считая, что они такие же идолопоклонники, как и китайцы (возможно, наших предков вводила в заблуждение приверженность католиков к скульптурным изображениям – что свойственно и буддистам). Спафарий оставил им образ Михаила Архангела и два подсвечника.

К середине и второй половине 80-х годов XVII в. относятся эпопея обороны Албазинского острога и последовавшие за ней переговоры, завершившиеся подписанием Нерчинского мирного договора.

У нашего великого историка С. М. Соловьева читаем: «Албазинские казаки поставили городки по Амуру, ходили на промыслы, били китайских данников, брали с них ясак. Китайцы писали к албазинскому воеводе Алексею Толбузину, чтобы он вышел из Албазина в свою землю, в Нерчинск, пусть русские промышляют соболей и других зверей в своих местах, около Нерчинска, а по Амуру вниз не ходят. Толбузин, разумеется, не послушался».

Локальный конфликт начался в июле 1685 г., когда к городку подошло большое китайское войско. Число его защитников не составляло и полтысячи, из серьезного вооружения у них имелось, согласно источнику, «три пушки и четыре ядра». Когда деревянные стены занялись огнем, пришлось сдаться. Но условия капитуляции были почетными: албазинцы беспрепятственно ушли, сохранив оружие.

Китайцы, спалив крепостцу, отступили в свои пределы. А защитники тут же вернулись: Нерчинский воевода Власов приказал Толбузину, чтобы они убрали нетронутые китайцами и созревшие теперь хлеба и возобновили острог.

Приказание было исполнено. Отстроенный городок был укреплен значительно лучше прежнего. Но уже в июле 1686 г., всего через месяц после завершения строительных работ, вновь появилась вражеская армия. Китайцы тоже явно были настроены на более серьезные боевые действия. Осада велась не только с суши, но и с Амура, с речных судов. При обстреле был ранен ядром и вскоре скончался Толбузин.

В это время и до осажденных, и до осаждающих донеслись вести о приближении окольничего Федора Головина с большим отрядом. Весной 1687 г. китайцы сначала отошли от Албазина на четыре версты, а потом вовсе отступили к устью Зеи.

Возможно, они уже знали, что Головин пришел не только как военачальник – он был наделен полномочиями великого посла и имел право вести с китайской стороной переговоры по самому широкому кругу вопросов, а в случае успешного их завершения – подписать мирный договор.

Согласно полученным из Москвы инструкциям, окольничий должен был стоять на том, чтобы граница двух держав проходила по Амуру на всем его протяжении. Если же на этом настоять не удастся – постепенно идти на территориальные уступки, но делать это медленно, в ожесточенных спорах (как обычно и вели себя царские дипломаты). Последней «линией обороны» должно было быть согласие очистить Албазин – при сохранении права на охоту и земледелие в том районе. Если же китайцы не согласятся и на это – предписывалось добиться переноса переговоров на более позднее время при сохранении статус-кво. Возобновление военных действий допускалось только в случае «явной от них недружбы и наглого наступления». Кроме выполнения чисто дипломатических функций, послу вменялось в обязанность внимательнейшим образом присматриваться к состоянию и поведению военных отрядов, которые будут сопровождать китайских послов, а также постараться поподробнее разузнать, «какое имеет воинское обыкновение» армия Поднебесной.

Москва была вынуждена придерживаться такой оборонительной стратегии переговоров: в условиях готовящейся войны с Крымским ханством не было возможности вести полномасштабную войну еще и за тридевять земель.

Переговоры начались в августе 1689 г. в Нерчинске – туда прибыли и китайские великие послы. В русском стане колоритной фигурой был ведавший вопросами безопасности боярский сын Демьян Многогрешный – в недавнем прошлом гетман Запорожского казачьего войска и Левобережной Украины. Обвиненный в измене, он был приговорен к смертной казни, замененной на ссылку в Сибирь. Еще год назад он содержался в иркутской тюрьме – и вот теперь ему было доверено охранять участников такого важного мероприятия (в 1696 г. Многогрешный постригся в монахи – в каковом звании закончил свои дни в 1701 г.).

Переговоры велись с помощью переводчика на латинском языке. Интересны были толмачи китайской стороны: одетые совершеннейшим образом на маньчжурский манер, с выбритыми макушками и со штатными косицами – это были отцы-иеузуиты француз Жербильон и испанец Перейра, находящиеся на китайской службе.

Китайская исходная позиция была крайне жесткой: «Поднебесная до Байкала». Было выдвинуто и историческое обоснование: те земли еще во времена Александра Македонского были владениями монгольских ханов, а монголы – подданные китайского императора. Про Амур и говорить нечего – русских там раньше сроду не бывало.

Головин возражал, что со времен Александра Македонского карта мира перекраивалась не раз. Земля же, на которой стоят Нерчинск, Албазин и другие русские укрепленные городки, владением Поднебесной никогда не была, а кто, кому и когда платил дань – вопрос слишком скользкий.

Переговоры осложнялись тем, что китайцы постоянно намекали на близость своей военной силы – их войска, действительно очень быстро могли подойти опять к Албазину, русские же стояли гораздо дальше. Просматривалась и еще более близкая угроза: довольно давно уже признавшие себя российскими подданными буряты, проживавшие возле Нерчинска, сейчас очевидным образом клонились на китайскую сторону, и их конные разъезды уже присоединялись к китайским. Демьян Многогрешный пытался и угрозами, и уговорами призвать их к порядку, но это не удавалось, потому что сил у него было маловато.

Не будем вдаваться во все подробности переговоров – Головин сумел завершить их только на «последней линии», обозначенной московскими инструкциями. Албазин подлежал разрушению, а область, где он находился, объявлялась ничейной землей. Китайцы долго не соглашались и на это, утверждая, что у русских всегда найдутся своевольники, готовые вновь отстроить крепость и вопреки царскому указу, «своровавши».

Для пользы дела пришлось дать взятку отцам-иезуитам, на которую они довольно прозрачно намекнули в записке на французском языке, прося прислать им «соболей, горностаев, лисиц черных на шапки, вина доброго, кур, масла коровья». Чтобы все выглядело благопристойно, в ответ они подарили русским дипломатам две готовальни, два портрета французского короля на бумаге и книгу с гравированными видами «французского короля Вирсалии».

Когда перешли к уточнению границы, относительно многих участков сделать это смогли только очень приблизительно, с использованием формулировок вроде той, что реки, текущие от подножий такого-то горного хребта на полдень – китайские, а на полночь – российские. Иначе и быть не могло – места это были малоисследованные, подробных карт не существовало. Поэтому в дальнейшем не раз возникали споры, выдвигались территориальные претензии – особенно во время памятных событий 60-х годов ХХ века. Но значительная часть границы по Нерчинскому договору получила вполне зримую линию размежевания – Амур в нижней и средней части его течения.

При жизни Канси Поднебесную еще дважды посещали русские посольства. В 1692 г. в Пекин прибыл датчанин на русской службе Елизарий Избрант. Помимо вручения царской грамоты, он имел немало других поручений: добиться выдачи русских пленников, а также перебежчиков из числа сибирских инородцев, договориться о постройке в Пекине православного храма и о развитии торговли. В Москве полагали, что было бы неплохо, если китайские купцы закупали бы «русских и немецких товаров» не менее чем на тысячу пудов серебра в год, а сами продавали бы «дорогие камни, пряные зелья и всякие коренья».

Избрант, следуя, очевидно, полученным в Москве инструкциям, не стал вступать в спор по поводу порядка передачи царской грамоты и отдал ее придворным мандаринам. А те вскоре объявили ему большое недовольство богдыхана: титулы русских царей (считавшихся соправителями Петра и Ивана) были указаны выше, чем титулы Сына Неба. Выговором дело не ограничилось – послу велели забрать обратно и грамоту, и привезенные подарки. Датчанин было отказался, но ему пригрозили, что в противном случае грамоту выбросят, а его самого буквально взашей выдворят из Поднебесной. К сказанному было прибавлено, что его богдыханское величество не желает заводить ссору, а потому отправит с послом свою грамоту. Но в ней, вместо положенной на Руси титулатуры ее повелителей – с царем таким-то и таким-то, великим князем таким-то и таким-то и «протчая-протчая-протчая» – в обращении будет значиться только «Белым царем». Избрант отказался принять такое послание.

Император Канси

Все же его допустили до очей Сына Неба («лицо мунгальское, усы немалые, борода небольшая, черная» – так описал он внешний облик китайского повелителя). Посол поклонился императору по местному обычаю – встав на колени, а тот, в знак особого расположения, через ближнего человека из собственных рук передал ему чашу горячего вина. Затем задал через переводчиков-иезуитов несколько вопросов, вроде того, как скоро можно добраться из Москвы до земель польских, французских и итальянских (ответами было, собственно, две, десять и двенадцать недель).

На этом аудиенция закончилась. Интереса к развитию взаимной торговли при китайском дворе, по обыкновению, не проявили. Другие вопросы – о строительстве церкви в Пекине, о возврате пленников, о выдаче перебежчиков тоже повисли в воздухе. Удалось только, щедро подмазав отцов-иезуитов, выведать, что никаких враждебных намерений по отношению к московскому государству император Канси не имеет.

В 1719 г. в чине полномочного посланника ко двору китайского императора прибыл лейб-гвардии Преображенского полка капитан Лев Измайлов. На дворе был уже восемнадцатый век, и русский посол представлял теперь совсем другое государство – не раз опробовавшее свою силу и знающее себе цену. Знали ее и в Пекине. Толкотни по поводу величания монархов на этот раз не было. В привезенной грамоте указаны были только титулы богдыхана, а русский самодержец ограничился собственноручной подписью, которая говорила сама за себя – «Петр». Просто и со вкусом. Посол же в своих речах величал своего государя императором – хотя этот титул русский царь принял только два года спустя.

На аудиенции послу пришлось преклонить перед Сыном Неба колени, но вместе с тем из уст последнего прозвучали знаменательные слова. Канси объявил, что хоть и существуют стародавние законы, согласно которым китайскому императору не подобает принимать грамоту из рук чужеземного посла – но для императора российского, которого почитает равным себе, делает исключение. И принял послание прямо из рук Измайлова.

Последовала беседа. Канси задавал примерно те же вопросы, что когда-то Спафарию – но было видно, что они вызывают у него живой интерес. Не изучал ли русский посол астрономию? Тот ответил, что не изучал (перед самой аудиенцией китайские вельможи с незажившим еще негодованием поведали ему о довольно давней уже выходке Спафария: «Я на небе не бывал и имен звездам не знаю»). Далее Канси поинтересовался, нет ли в составе посольства людей, играющих на каких-либо музыкальных инструментах. Оказалось, что есть – играют на трубах и на скрипке. На вопрос, существуют ли в России науки и сведущие в них ученые, русский посол с гордостью мог ответить: да, существуют, в России теперь в чести все науки (в 1724 г. будет основана Петербургская Академия наук). А китайского императора, чтобы сделать ему приятное, уверил, что во всем мире знают о его любви к искусствам и наукам и о его милости к ученым людям. Канси поведал, что сам он выучился у иезуитов математике и астрономии, и что они многих уже в его стране обучили европейским наукам. В политику иезуиты не вмешиваются, занимаются своими религиозными делами – и он им не препятствует.

Измайлов же пообещал святым отцам в частной беседе, что если они будут радеть об интересах российского государя – тот в долгу не останется, предоставит их ордену льготы, например, обеспечит доставку его почты через Сибирь. Монахи изъявили готовность проявить всяческое усердие.

Послу был устроен еще один прием, во время которого Канси повел себя совсем уже нетрадиционно. С самого начала он объявил, что «прежде ты был на аудиенции по нашему обыкновению, а теперь поступай по-своему, ешь и веселись запросто». После этого слуги внесли столы, уставленные множеством искусно приготовленных блюд. Откушав, посланник поклонился по-европейски, а Канси произнес целую речь – можно сказать, программную. В ней говорилось, что если человек 20–30 бездельников в год перебегают с одной стороны на другую – это не повод, чтобы портить добрые отношения. Далее он пожелал, чтобы русский государь, монарх великий и славный, берег себя: он, Канси, наслышан, что царь участвует в сражениях на море, «а море – махина великая, и бывают на том море волны огромные, и от того бывает страх немалый».

А потом последовали самые знаменательные слова. Воевать нам ни к чему. Россия – страна холодная и далекая. Если он, китайский император, пошлет на нее свои войска, и они смогут даже захватить какую-то часть российской территории – прока от этого не будет никакого, потому что все захватчики померзнут. Равным образом это относится и к русскому государю: окажись победоносными его войска, они перемрут от непривычного для них зноя. Так что воевать нам – в любом случае невелика прибыль. Земли и у нас, и у вас своей хватает (оговоримся, что в Китае тогда еще только-только начинался демографический взрыв, а в России еще не пришли к власти демократы. И вообще-то у нас тоже – не везде белые медведи по улицам шляются. Кое-где и пальмы растут).

При переговорах с министрами посол хотел добиться прежних российских целей: открытия православного храма (епископ Иннокентий Кульчицкий был уже наготове, чтобы возглавить православную духовную миссию в Пекине) и всестороннего развития торговли – для чего, в частности, предлагал учредить консульства как в китайских, так и в российских городах. Но китайские чиновники опять не проявили никакого энтузиазма. Прозвучало: «У нашего государя торгов никаких нет, а вы купечество свое высоко ставите. Мы купеческими делами пренебрегаем, у нас ими занимаются самые убогие люди и слуги, и пользы нам от вашей торговли никакой нет, товаров русских у нас много, хотя бы ваши люди и не возили».

А тут еще приключилось ЧП: на российскую сторону из Поднебесной перешло сразу семьсот монголов, и мандарины, изобразив по этому поводу негодование, свернули переговоры. Агента Ланга, оставленного Измайловым в Пекине для оказания консульской поддержки русским купцам, китайцы постарались побыстрее спровадить.

Тем не менее русско-китайская торговля в ближайшие годы была все же упорядочена, но велась она в форме несколько заадминистрированной. Раз в год на границу прибывал возглавляемый особо уполномоченным на то купцом русский караван с товарами – как казенными, так и взятыми у частных лиц, и происходил торг (эта торговля стоила жизни сибирскому губернатору князю Гагарину – он был повешен за махинации в особо крупных размерах).

Посольство Измайлова тоже принесло больше интересных впечатлений, чем реальной пользы. Но вскоре, в 1725 г. в Поднебесную отправился еще один чрезвычайный посланник – граф Иллирийский Савва Лукич Рагузинский-Владиславич, серб по происхождению. За этот короткий сравнительно отрезок времени скончались оба великих монарха. Петра на престоле сменила его супруга Екатерина I, а Канси – его сын Юнчжэн.

По пути в Поднебесную Рагузинский сделал остановку в Иркутске. Здесь он встретился с Лангом, несостоявшимся российским консулом в Пекине. Они вдвоем изучили карты, на которых была обозначена граница двух держав, установленная Нерчинским договором – и поняли, что это в значительной своей части белое пятно. В Иркутске находилось тогда четверо геодезистов, выполнявших по поручению Петра Великого работы по составлению карты сибирских провинций. Посланник, имевший еще и министерские полномочия, разделил их на две группы и отправил уточнять карты пограничного района. Собственно, согласование с китайской стороной государственных рубежей и являлось главной целью посольства.

Рагузинский ознакомился с состоянием расположенных близ границы крепостей и нашел его неудовлетворительным. В донесении, оправленном императрице, сообщалось: «все пограничные крепости – Нерчинск, Иркутск, Удинск, Селенгинск – находятся в самом плохом состоянии, все строение деревянное и от ветхости развалилось, надо их хотя палисадами укрепить для всякого случая». Об обитателях Поднебесной он передал следующие добытые им сведения: «китайцы люди неслуживые, только многолюдством и богатством горды, и не думаю, чтоб имели намерение с вашим величеством воевать; однако рассуждают, что Россия имеет необходимую нужду в их торговле, для получения которой сделает все по их желанию». Исполнив все намеченное на российской территории, Рагузинский продолжил путь в Поднебесную – чтобы, помимо прочего, не с чужих слов, а по личным впечатлениям постараться понять, кто такие китайцы и чего от них ждать.

В Пекине русский посол был принят богдыханом с почетом – «с большой отменностью против прежнего» (т. е. совсем не так, как предыдущие посланники). Но когда он занялся конкретной работой – уточнением границ совместно со специально уполномоченными на то министрами – ему пришлось вдоволь нахлебаться восточных хитростей. Партнеры сразу же предложили ему карты, на которых была изменена государственная принадлежность едва ли не половины Сибири – все земли вплоть до Тобольска оказались в пределах Поднебесной. На успех такого запроса мандарины, конечно же, не рассчитывали – просто сделали дальний закидон, чтобы обеспечить себе пространство для маневра. После нескольких бурно прошедших заседаний китайцы отступили до Байкала и Ангары, затем дело дошло вроде бы до конструктивного разговора – пусть у каждого будет то, что уже есть. Из таких соображений и набросали черновик соглашения. Но через два дня китайские переговорщики уведомили посла, что «говорили это от себя, и его тешили, а богдыхан не согласился» – якобы из-за жалоб монгольских владетелей на то, что после заключения Нерчинского договора русские силой отодвинули границу на несколько дней пути на юг. И опять предложили экспансионистский, мягко говоря, вариант – да еще и стали оказывать на Рагузинского и на всех членов посольства психологическое давление.

Посла то запугивали, то сулили ему несметные сокровища, а заодно стали ограничивать русским свободу передвижения и поить их соленой водой – отчего половина делегации свалилась в тяжком недуге. Но Рагузинский, верный слуга государыне и отечеству, в ответ на все притеснения заявил, что пусть хоть все перемрем – такого договора он не подпишет. Китайцы же сказали, что он «упрямец, а не посол», и на то только и годен, чтобы привезти подарки их богдыхану и забрать ответные для своей матушки-императрицы – то есть пригрозили срывом переговоров.

Разговор пошел на повышенных. Рагузинский заявил, что «Российская империя дружбы богдыхана желает, но и недружбы не очень боится, будучи готова к тому и другому». Китайцы поинтересовались, не собирается ли посол объявить войну. На что последовал ответ: таких полномочий не имею, «но если вы Российской империи не дадите удовлетворения и со мною не обновите мира праведно, то с вашей стороны мир нарушен, и если что потом произойдет противно и непорядочно, Богу и людям будет ответчик тот, кто правде противится».

Наконец, богдыхан распорядился: пусть посол и китайские министры отправятся в пограничный район, там все согласуют и подпишут договор.

Возможно, одной из причин такого относительно благополучного завершения пекинского этапа переговоров стало то, что Рагузинский, как опытный дипломат, сразу же занялся вербовкой «агентов» в стане противника. Сначала он наладил отношения с придворными иезуитами и завел с ними «цифирную» (шифрованную) переписку. Сами по себе они, кроме выполнения роли осведомителей и связных, многого сделать не могли – новый император Юнчжэн начал гонения на чужеземные религии и даже казнил нескольких своих сановников, принявших католичество. Но через них русский посол установил ценные контакты при дворе, в том числе с влиятельным вельможей Мо Си, который сообщал ему обо всех замыслах китайских министров и самого богдыхана и давал полезные советы (из ближайшего российского каравана Мо Си получил за свои услуги товаров на тысячу рублей, отцы-иезуиты – на сто).

20 августа 1727 г. на забайкальской реке Бурее русский полномочный посол и китайские министры подписали так называемый Кяхтинский договор – на условиях, которых добивался Рагузинский в Пекине. Наш дипломат и на этом этапе нашел себе ценного осведомителя – влиятельного монгольского князя, который держал его в курсе всех китайских дел. Но немалой долей успеха, по признанию Рагузинского, российская сторона была обязана тому, что наконец-то были приведены в порядок приграничные крепости, переброшен поближе к границе тобольский гарнизонный полк и выказали верность российскому престолу «ясачные иноземцы, бывшие в добром вооружении».

Кяхта – небольшая речка, на которой возникла одноименная слобода, впоследствии выросшая в город. Местность эта была объявлена зоной приграничной торговли, которая велась здесь долго и успешно. Рагузинский донес в Петербург о новых аферах с самозваными «посольскими» караванами. Сообщил также о мошенничестве русских сборщиков ясака, которые наиболее ценные шкурки черных соболей забирали себе, а сами очень ловко коптили обыкновенные желтые шкурки и сдавали в казну по высшей категории. Эти подделки отправлялись в Кяхту как казенный товар, но китайцы наметанным взглядом сразу определяли, что почем, и от того российской стороне были убыток и бесчестье. Сам же посол признался, что, как ни щурился – копченых соболей от подлинных отличить не мог.

Стараниями графа Иллирийского наконец-то была учреждена русская духовная миссия в Пекине. Только, чтобы не вызвать лишней зависти у инославных христиан, на которых в те годы были гонения, ее ранг был несколько понижен: возглавил ее не епископ Иннокентий Кульчицкий, а архимандрит иркутского Вознесенского монастыря Антоний (который сразу же стал жаловаться в Петербург, в Синод, что отец Иннокентий дал ему в помощники не иеромонаха, как было обещано, а белого священника – совершенного пьяницу).

За свои заслуги граф Иллирийский Савва Лукич Рагузинский-Владиславич был пожалован чином тайного советника и орденом Александра Невского.

В годы правления императрицы Елизаветы Петровны по инициативе сибирского губернатора Мятлева строились планы организации российского судоходства на Амуре – для доставки хлеба в отдаленные приречные поселки, на тихоокеанское побережье и острова, а также для дальнейшего изучения бассейна реки и ее притоков. Но поскольку Амур – река пограничная, требовалось согласие китайского двора. Император же Цяньлун обращенную к нему просьбу не уважил: «Хитрая Россия просит с почтением, да притом и объявляет, что уже для того плавания и суда приказано готовить. Чем дают знать, что, и не получа позволения, могут своим ходом идти».

Чувствуя недоверие, «хитрая Россия» тоже не позволяла себе благодушествовать – при матушке-Екатерине вдоль китайской границы было размещено одиннадцать полков.

И недалеки уже были те времена, когда не только на границах Поднебесной, но и в глубине ее территории очень многое будет происходить вопреки воле Сына Неба.

Запад – Цин: дипломатия канонерок (Первая опиумная война)

Два из четырех правлений первых маньчжурских императоров были необыкновенно долгими. Канси и его внук Цяньлун правили по 60 лет. Ну, если быть совсем точными – внук не 60, а 59. Он оставил трон в 1796 г. не по причине естественной убыли сил, а добровольно передав власть – потому что, следуя своим конфуцианским убеждениям, ни в чем не хотел превзойти великого деда.

Китайцы, по столько лет, можно сказать поколениями жившие под эгидой все одного и того же императора, могли проникнуться чувством, что это нечто вневременное, неизменное. Тем более, что своего повелителя простому люду видеть не полагалось – когда по улицам проезжал императорский кортеж, запрещалось высовываться из окон. Нельзя было даже произносить его настоящее имя – вместо него употреблялся девиз правления. Иногда на стену Запретного города выходил глашатай и зачитывал высочайший указ, после чего совал его в клюв металлического феникса. Статуя спускалась на веревках вниз, декрет уносили к министрам – таким образом народ получал очередное руководство к жизни и деятельности. Жилось людям тогда сравнительно неплохо, вкусив по горло за свою долгую историю всяческих бед, китайцы вряд ли желали перемен. Так что императора можно было считать просто Сыном Неба – не вспоминая о том, что у него чужеземные корни.

Император Цяньлун

Но все неплохое, так же как и все хорошее, когда-нибудь кончается. А китайская история циклична, поэтому к концу XVIII в. стала вырисовываться примерно такая же картина, что и на предыдущих витках. Богатые становились еще богаче, многие в недавнем прошлом не богатые, но и не бедные становились их батраками или арендаторами (хорошо еще, если только должниками – хотя и в этом ничего хорошего). Нечистые на руку чиновники утаивали до половины налоговых сборов, а во время реконструкции защитных сооружений на Хуанхэ прикарманили 60 % казенных сумм. Когда после смерти императора Цяньлуна арестовали его первого министра Хэ Шэня и сделали обыск у него на дому – оказалось, что присвоенное им равняется двум государственным бюджетам.

Огромных расходов требовали военные походы и охрана протяженных, как никогда, границ. Основной, поземельный налог правительство старалось не увеличивать, но выдумывались все новые дополнительные поборы. Но, опять же – алчная чиновная братия держала карман наготове. Когда ввели местный сбор для срочной переброски риса из бассейна Янцзы в Пекин – три четверти собранных сумм испарилось.

А тут еще на тех же посевных площадях расплодилась немереная тьма народа, и надо было все интенсивнее махать мотыгой, чтобы дети не остались голодными. Вот тогда-то люди все чаще стали вспоминать, что не только восьмизнаменная императорская гвардия, наделенная немалыми поместьями, не только большинство сановников, но и сам Сын Неба – чужаки-маньчжуры.

Приближалась пора больших народных восстаний. Верный признак был уже налицо – все больше людей подавалось в разбойники. На Юге в благополучных деревнях крестьяне для борьбы с бандитизмом стали создавать отряды самообороны и обносить свои деревни стенами наподобие крепостных.

Народные движения обычно идеологически вдохновлялись религиозными сектами и тайными обществами. Секты предвещали начало счастливой эры, которая наступит, когда явится Майтрейя – земное воплощение Будды. Тайные общества обогащали эту мистику пунктами о необходимости свержения маньчжурской династии и передачи Мандата Неба истинно-китайскому императору.

Посвященные участвовали в сложных, проникнутых религиозным духом ритуалах. В них входило и воинское искусство ушу, основой которого было изучение приемов рукопашного боя. Особенно славилась школа кулачного искусства, созданная в буддийском монастыре Шаолинь (провинция Хэнань в Центральном Китае). Согласно преданию, своим рождением она обязана еще основоположнику чань-буддизма Бодхидхарме и являлась составной частью духовного совершенствования монахов. Вот некоторые постулаты: «заниматься боевым искусством и не заниматься внутренним свершением – значит, прожить жизнь впустую», «все приемы рукопашного боя не стоят одной частицы внутреннего свершения», «прежде чем учиться искусствам, познай ритуал; прежде чем заняться воинским делом, уясни, что есть добродетель». А среди важнейших практических установок есть и такая: «снаружи предстаешь мягким, внутри прячешь твердость. Все движения – как игла, спрятанная в вате». Были разработаны следующие пять комплексов упражнений: «комплекс дракона» – для укрепления духа, «комплекс тигра» – для укрепления костей, «комплекс аиста» – дл укрепления семенной силы, «комплекс леопарда» – для укрепления жизненной энергии. «Старшеклассники» часами могли выполнять упражнения на торцах врытых в землю высоких столбов, на которых можно было стоять только одной ногой.

Кулачные бойцы (фрагмент фрески в монастыре Шаолиньсы)

Во время маньчжурского завоевания шаолиньские монахи не пожелали признать чужеземного правления. Монастырь был окружен цинскими войсками и предан огню. Большинство его обитателей погибло. Народная молва гласит, что секреты кулачного искусства сохранили «пять старших братьев», которым удалось спастись из пожара. От возрожденного монастыря вело свое начало одно из самых авторитетных тайных обществ «Триады».

Члены тайных обществ, овладев боевым искусством, обретали уверенность в себе, прежде большинству из них незнакомую – ведь по происхождению это были преимущественно бедные крестьяне или выходцы из городских низов. Хотя к движениям примыкало немало патриотически настроенных представителей «сильных домов» и даже чиновников.

Появлялись новые мистические ритуалы: посвященные в них считали себя неуязвимыми не только для холодного, но и для огнестрельного оружия.

В 1796 г. под руководством «Общества Белого лотоса» (в учении которого традиционно сочетались буддийские, даосские и манихейские воззрения) началось восстание, вскоре достигшее размаха народной войны, охватившей несколько провинций Центрального Китая. Восставшие захватывали города – не только уездные, но и провинциальные. Цинское правительство бросило на подавление лучшие войска, выдвинув на командные должности наиболее перспективных, склонных к атакующим действиям военачальников. Немалую поддержку армии оказали созданные «сильными домами» отряды самообороны. Они были многочисленны и решительно настроены, потому что повстанцы действовали зачастую с большой жестокостью, грабя и убивая не разбирая правого и виноватого – недаром в их рядах было немало бандитов.

Маньчжурское правительство действовало со свойственной ему гибкостью. Беспощадные боевые действия сочетались с амнистией всем сложившим оружие, со снижением податей. Повстанческое же руководство вынуждено было их постоянно повышать, прибегало к реквизициям продовольствия, вдобавок проводило насильственные мобилизации. В 1800 г. восставшие потеряли одного из самых популярных своих вождей Лю Чжисе, захваченного в плен и казненного в Пекине. К 1804 г. были подавлены последние очаги сопротивления в покрытых густыми лесами горах.

В 1813 г. ответвление «Белого лотоса» – «Общество Небесного разума» подняло восстание в Северном Китае. Его руководитель был провозглашен наследником династии Мин. Отряду повстанцев из 200 человек удалось проникнуть в императорский Запретный город: там они вступили в бой с дворцовой стражей, но были перебиты. Окончательно восстание было подавлено через год, когда правительству удалось захватить и предать казни его предводителя.

Выступления, пусть не такие масштабные, происходили постоянно. Неспокойно было по всей Поднебесной, и в деревне, и в городе. А к внутренним конфликтам добавился внешний. Только теперь это была не хорошо знакомая «угроза с Севера», а нечто новое. Столкновение в западной колониальной экспансией – жадной и напористой.

Были ли правители Поднебесной готовы к такому вызову? Судите сами. Цао Чжэнюнь, первый министр императора Сюань-цзуна (правившего в 1821–1850 гг.), будучи конфуцианцем-консерватором, убеждал своего повелителя, чтобы он не вникал в смысл донесений министров и губернаторов, а обращал первостепенное внимание на наличие грамматических ошибок в них и изящество слога – именно за это следовало награждать или наказывать. Высшие придворные должности покупались за мешок жемчуга. Вооружение – что у «восьмизнаменных» маньчжурских гвардейцев, что у прочей поднебесной армии было примерно то же, что и двести лет назад. Те же кремневые и фитильные мушкеты, в Европе давно уже служившие театральной бутафорией для усиления комического эффекта.

С середины XVIII в. торговля с Западом была сосредоточена всего в двух пунктах на южном побережье Поднебесной: в Макао (Аомыне), где давно уже обосновались португальцы, и в Кантоне близ Гуанчжоу (теперь эти города слились). Коммерция в Кантоне была сопряжена со множеством ограничений. Специально назначенный из Пекина чиновник, которого европейцы называли хоппо, ежегодно возобновлял лицензии тринадцати китайским торговым фирмам, составлявшим гильдию «Гунхан». Правительство установило на ввозимые европейцами товары пошлины в размере 4 %, но хоппо и его помощники доводили их и до 20 % – однако заморским негоциантам ссориться с ними было ни к чему. Торговля велась только несколько месяцев в году, весной и летом. Во все остальное время Кантон должен был быть свободен от иностранного присутствия.

Торговля носила асимметричный характер. Цинские власти, вторя традиционным великоханьским понятиям, считали, что Поднебесной, по большому счету, со стороны ничего не требуется – у нее и так все самое лучшее на свете. «Варвары» могут позабавить ее жителей разве что какими-нибудь безделицами, вроде музыкальных шкатулок (вскоре в Шанхае освоили производство их местного аналога). В Китае, действительно, не отмечалось особо большого интереса к западным товарам.

В Европе же огромные спросом пользовались чай, фарфор, шелковые ткани и все, что укладывалось в понятие «китайщины» – веера, зонтики, ширмы, резьба по дереву, камню, слоновой кости и все такое. Разницу приходилось оплачивать серебром, и очень большим его количеством. Из Англии его особенно много стало утекать после того, как ее правительство существенно снизило пошлины на ввозимый чай, и он вошел в еще более широкое употребление.

Сложившееся положение только укрепляло чувство превосходства у китайских правителей. Как и то, что португальские и голландские послы на аудиенции у Сына Неба не отказывались от выражения почтения тем же способом, что и прочие варвары: троекратно вытягиваясь перед ним на пузе и отбивая заодно земные поклоны.

Но в Европе ускоренными темпами происходили перемены, чреватые для Поднебесной большими бедами. В основе их лежало то, что составляло коренное отличие западной цивилизации от восточной. Утвердившийся со времен античных полисов принцип: на первом месте – индивидуальный интерес, а то, что называется общим благом (или общественным интересом) – это создание условий для оптимальной реализации суммы частных интересов. Вся западная история вертелась, пусть с отклонениями и заскоками, вокруг стержневой индивидуалистической доминанты. С ее понятиями о неприкосновенности частной собственности и защищенных законом прав личности («пусть гибнет мир – но торжествует закон»). А уж со времен начала бурного развития капитализма (в Англии – где-то с середины XVIII в., в Голландии – еще раньше, но она маленькая) – о чем и говорить. Государство превращается даже не в «ночного сторожа» господ буржуев (как читаем у Маркса), а в могучее их оружие (как читаем у Ленина). И начинает складываться, пусть пока очень приблизительно, та мировая экономическая система, против которой бессильно беснуются в наши дни антиглобалисты.

Китай чувствовал недоброе. В конце XVI в. пресекли его экспансию на Филиппины испанцы, а в Южно-Китайском море появились бледнолицые пираты. В начале следующего столетия на какое-то время утвердилась на Тайване голландская Ост-Индская компания – пока ее не выбили оттуда последние защитники минской династии. На севере неизвестно из каких снегов заявился новый подозрительный сосед – Россия. С юго-запада надвигалась Британская империя – ее полки, покорив Индию, стали оказывать помощь непальскому радже в его набегах на Тибет. И нельзя было не замечать, какую не напускай на себя важность, как далеко плавают корабли этих варваров и как хорошо стреляют их пушки и ружья (уже появились нарезные).

Из Поднебесной было выдворено большинство западных миссионеров. Европейцам запрещено было перемещаться по стране – чтобы не разведали ее пути сообщения (а интерес был, и немалый – русский резидент в Пекине за то, чтобы заполучить доступ к карте Поднебесной и плану Пекина, не задумываясь заплатил кому надо 1 500 рублей – деньги по тем временам очень немалые. Он сделал с них копии и немедленно переправил в Петербург). Китайцам запрещено было обучать европейцев своему языку – за нарушение полагалась смертная казнь. Засекречены были даже иероглифы – в связи с чем попал под запрет и экспорт книг.

Но… Как не отсиделись за Великой стеной, не отсиделись и за океанами.

Важнее, чем для других, было увеличить экспорт своих товаров в Поднебесную для Англии. Потому что ей нужнее всех была звонкая монета – при ее самом передовом уровне товарно-денежных отношений (простите за политграмоту), и ей совсем не хотелось и дальше набивать ею сундуки пекинского казначейства и ненасытные кошельки мандаринов.

В 1793 г. от имени правительства, но на средства английской Ост-Индской компании в Поднебесную на 66-пушечном боевом корабле отправилось британское посольство, возглавляемое лордом Джорджем Маккартни. Это был опытнейший дипломат – до этого он несколько лет возглавлял английское представительство в Петербурге. Помимо переговоров, предполагалось устроить нечто вроде «Дней Англии в Китае»: в составе делегации было немало деятелей культуры (художников, музыкантов), а в кильватере флагмана следовало два корабля, нагруженных образцами достижений английской промышленности, ремесел и искусства.

На китайском берегу таможенные чиновники первым делом изъяли из состава привезенных подарков пушки и пороховые заряды – в целях безопасности. А образцы товаров были объявлены данью, которую заморские варвары собираются преподнести своему верховному повелителю – императору Поднебесной. На судах, которые доставили англичан и их груз в Пекин, было начертано: «Носители дани из английской страны».

Но вывести непонятными европейцам закорючками можно было что угодно, а то, что при приеме таких гостей прежние церемониальные претензии следует поумерить, это в Запретном городе уже понимали – за плечами англичан была завоеванная Индия и много чего еще. После недолгих препирательств сошлись на том, что посол поднимется на возвышение к трону, опустится перед Сыном Неба на одно колено и вручит ему помещенное в золотой ларец послание своего короля Георга III из рук в руки (придворные мандарины, готовя аудиенцию, все же по привычке завели разговор о необходимости приветствовать их повелителя падением ниц – но англичанин, со свойственным его нации юмором, обусловил это встречным, заведомо неприемлемым условием: пусть равный ему по рангу китайский вельможа одновременно растянется перед портретом короля Георга).

Приняв грамоту, содержание которой он уже знал, император Цяньлун, которому было уже далеко за восемьдесят, обратился к сэру Джорджу с приветственной речью. Он был весьма любезен по отношению к послу – и во время церемонии, и за состоявшимся следом торжественным обедом (который сопровождался эффектным выступлением акробатов и прочими зрелищами), а в качестве личного дара вручил ему украшенный драгоценными камнями жезл.

Паж английского посольства приветствует императора Цяньлуна

В послании английского монарха император превозносился как повелитель великой державы, «которому Провидение даровало трон на благо всех народов земли». Но и о своем государстве он писал без лишней скромности, как об одолевшем своих врагов «во всех четырех частях света» (например, не так давно оно отобрало у французов Канаду). Отсюда делался вывод, что сам Бог велел дружить столь славным государям. Георг от имени всех своих подданных выражал и «страстное желание познакомиться с устройством многолюдной и обширной империи».

В практическом плане Англия предлагала следующее. В Пекине и Лондоне учреждаются постоянные представительства держав (впрочем, насчет Лондона – это дело китайское). Открывается для торговли несколько приморских городов. Устанавливаются фиксированные таможенные тарифы. А еще королевское правительство просило предоставить английским купцам какой-нибудь остров у китайских берегов – под перевалочную базу.

Тон последующих переговоров с министрами был весьма доброжелателен. Чего нельзя было сказать о достигнутых результатах. Не говоря уж о последнем пункте английских предложений (об острове), для цинского двора оказалось неприемлемым и все остальное. В ответном послании Георгу III было сказано буквально следующее: «Как ваш посол мог сам убедиться, у нас есть абсолютно все. Мы не придаем значения изысканно сделанным предметам и не нуждаемся в изделиях вашей страны». В обмене дипмиссиями и консульствами вежливо отказали: в Поднебесной этого не принято. Читай – варвары того не стоят. Но приветствовалось желание англичан приобщиться к единственно подлинной на свете культуре (чего европейцы никак не ожидали – произведения их живописцев, в том числе прославленных мастеров портрета, показались китайским знатокам лишь ловкими ремесленными поделками, не шедшими ни в какое сравнение с картинами их художников, проникнутыми живым дыханием Дао).

Секретарь посольства, сэр Джордж Стаунтон, оставил интересные записки о своих впечатлениях во время этого путешествия. Благоприятное в целом впечатление произвел Пекин – с его невысокими домами, но очень широкими прямыми улицами. Однако главная улица оказалась сплошь грунтовой и пыльной – маньчжуры убрали с нее брусчатку, чтобы их лошади не калечили себе ноги, а для борьбы с пылью приказали регулярно разбрызгивать воду. Зато ведущая в город дорога была выложена гранитными плитами. Поразил размерами (14 квадратных миль) и красотой дворцов и парков Запретный город (секретарь называет его Татарским, маньчжуров – татарами, императора – великим ханом). Вызвали отвращение евнухи – с их морщинистыми, покрытыми толстым слоем косметики лицами, с их тонкими женскими голосами. Ранги придворных мандаринов различались по пуговицам на головных уборах: их насчитывалось шестнадцать видов, от круглой серебряной пуговки до массивного шестигранного драгоценного камня глубокого красного цвета. Жемчуг на шапке мог носить только император. Халаты желтого цвета полагались только членам императорской фамилии и высшим вельможам, а дракон с пятью лапами мог яриться только на халате Сына Неба. В одежде прочих китайцев англичанину почему-то понравилось в первую очередь отсутствие белого цвета – возможно, успел надоесть в Индии (а в Китае это цвет траура).

Положительные эмоции вызывало многое: пагоды, паланкины, в которых передвигались по улицах вельможи, монеты с дырочками, тележки с парусами, поминальные таблички с именами предков на домашних алтарях. Даже обычай бинтовать ноги у женщин – что, по мнению англичанина, свидетельствовало о строгости нравов. Путешественник отметил силу патриархальных традиций, взаимопомощь, которая распространялась и на дальних родственников – вследствие этого нет потребности в богадельнях, а число нищих в Китае, по его наблюдениям, было невелико. Ему рассказывали, что бедняки часто избавляются от лишних, на их взгляд детей, убивая их. Причем такая участь постигает в основном девочек: мальчики, когда вырастут, будут заботиться о духах предков, в том числе своих родителей. Говоря о характере взаимоотношений в чиновной среде, он особенно выделяет традицию поднесения подчиненными подарков своему начальству по всякому поводу.

Подобные публикации вызывали у тогдашнего европейского читателя большой интерес. При этом огромная, своеобразная, во многом непонятная страна вызывала противоречивые чувства. С одной стороны, притягивала ее культура, многое в обычаях ее народа казалось не только занятным, но и заслуживало уважения. И в то же время складывалось стереотипное представление о Поднебесной, как об общественной системе косной, деспотичной, не знающей уважения к личности и не стремящейся к совершенствованию.

Английское правительство, Ост-Индская компания и другие заинтересованные в отношениях с Китаем хозяйственные субъекты продолжали размышлять на тему, как бы устранить удручающе большой дефицит в торговле. Выстраивалась схема: завалить продукцией английской текстильной продукции Индию (о том, что в результате на грань голодной смерти будут поставлены сотни тысяч индийских ткачей и их семьи – как-то не задумывались), а индийский хлопок двинуть в Поднебесную. Но сразу выяснилось, что китайцы не очень-то нуждаются и в привозном хлопке. Когда же очередное посольство, прибывшее в Китай в 1818 г. во главе с лордом Амхерстом, попробовало заговорить с цинским двором на повышенных тонах – его попросту выпроводили. Один из лучших в XIX в. знатоков Китая, проживший в нем много лет Р. Харт так охарактеризовал ситуацию: «Китайцы имеют лучшую на свете еду – рис; лучший напиток – чай; лучшие одежды – хлопок, шелк, меха. Даже на пенни им не нужно покупать где бы то ни было. Поскольку империя их столь велика, а народ многочисленен, их торговля между собой делает ненужными всякую значительную торговлю и экспорт в другие государства».

Но английские торговцы хотели продавать китайский чай – очень много китайского чая, потому что в нем была большая потребность. Потребность эта существовала во многих областях земного шара, и практически по всему земному шару китайский чай могли развозить английские корабли. В предприятие охотно готовы были вкладывать огромные деньги английские банкиры. И так обстояло дело не только с чаем. Но торговые операции, в которые приходится постоянно вкладывать дополнительные наличные, которые «не самовоспроизводятся», бесперспективны. Задачу необходимо было решать, а от того, насколько успешно она будет решена, зависела устойчивость любого британского кабинета министров. В такой ситуации традиции Поднебесной и представления ее правителей о национальных интересах значили не больше, чем голодные желудки индийских ткачей (с поправкой на готовность Китая к отпору, разумеется – на этот счет существовали некоторые опасения).

И мудрецы от коммерции сумели нащупать вариант, оказавшийся поразительно эффективным – но в еще большей степени безнравственным. Палочкой-выручалочкой, золотым ключиком к китайским загашникам с серебром стал опиум.

Опиум (от греческого opion – «маковый сок») – это бурого цвета вещество, образующееся при высыхании на воздухе млечного сока, вытекающего из надрезов, сделанных на недозрелых головках некоторых сортов мака. Китайской медицине опиум стал известен еще в раннем средневековье – скорее всего, через арабов. Но как наркотик, как источник блаженной одури, – впрочем, оставляющей человеку на это блаженство не так уж много времени, – он получил распространение в начале XVII в., и произошло это на Тайване, когда там господствовали голландцы. Зараза перекинулась на континент, привилась сначала в южных приморских провинциях, потом пошла гулять по всей Поднебесной. Быстрому ее распространению способствовало то обстоятельство, что особенно падкой на сладкое забытье социальной группой оказались образованные и состоятельные слои, в том числе и чиновники – вплоть до придворной маньчжурской знати. В 1729 г. цинское правительство наложило на бурую массу запрет, но эффект от него был примерно тот же, что впоследствии от американского «сухого закона» или советской борьбы с алкоголизмом. Опиекурилен меньше не стало, просто поплотнее стали прикрывать двери и ставить кого-нибудь на стреме, а контрабанда и коррупция среди таможенных и прочих чиновников возросли (еще и потому, что к прибыльному бизнесу подключились и обосновавшиеся в Макао португальцы).

И вот на этой ржавой человеческой струне решила сыграть и британская Ост-Индская компания, с 1831 г. занявшаяся переброской опиума из Индии, где издавна выращивали много мака, в Кантон. Через несколько лет игра пошла в открытую: английское правительство отменило монополию Ост-Индской компании на торговлю в Кантоне, и опиум повезли туда все, кому не лень. Из Кантона, с боем продираясь сквозь любые кордоны или подкупая чиновников, его стали развозить по рекам и каналам знаменитые «триады» – мафиозные группировки, зародившиеся тоже на Тайване. В прибрежных морях их функции выполняли команды быстроходных английских клиперов – самых совершенных кораблей своего времени. Во главе этого флота стоял некий доктор Джардин, занимавший ведущие позиции и в переброске товара из Индии (компания «Джардин и Матиссон» и сегодня одна из крупнейших в Гонконге). Близ побережья были устроены плавучие склады, представляющие собой оптовые базы снабжения. Отрава поступала не только морем – ее везли и через джунгли Индокитая, и через Тибетское плоскогорье.

Серебро потекло рекой, только теперь в обратном направлении. Если в середине XVIII в. в Китай ввозилось ежегодно не более 400 ящиков опиума, то в 40-е годы XIX в. – уже около 40 000 ящиков. Торговое сальдо Поднебесной поменялось с плюса на минус. А у английских торговцев прибыли от ввоза опиума стали превышать доходы, полученные от вывоза чая и шелка. В Англии зазвучали первые голоса протеста, но большого общественного резонанса они не имели. Наверху слишком многим услышать их было нежелательно, а широкой публике – какое, в конце концов, было дело до того, что курят в каком-то там Шанхае какие-то там полусказочные китайцы? Широкая публика – она и сама не прочь лишний раз затянуться сигарой. Например, за фарфоровой чашечкой хорошего недорогого чая. Так будет не всегда, но пока было так.

Но китайское правительство мириться с таким положением вещей не желало. Император Даогуан имел представление о том, что творится в его стране. Число постоянных курильщиков опиума достигло, по некоторым прикидкам, двух миллионов человек, а на дворцовых аудиенциях можно было видеть сановников с осовелыми глазами. Внешняя торговля уже не приносила стабильного дохода – напротив, из страны утекало серебро. Многие чиновники, особенно на местах, сами были в доле, а потому не желали бороться с контрабандой.

На заседаниях правительства велись споры. Часть сановников предлагала легализовать опиумную торговлю и иметь с этого хорошие поступления в казну. Другие были настроены принципиально: дурман надо извести под корень. Император стал на сторону вторых и поручил борьбу со злом наиболее решительному их представителю – генерал-губернатору южных провинций Хунань и Хубэй Лин Цзэсюю (1785–1850) – одному из тех, кого в Китае называли «чистыми чиновниками», человеку честному и неподкупному.

Прибыв в марте 1839 г. в Гуанчжоу, он сразу же прикрыл торговлю наркотиком в тамошнем коммерческом анклаве Кантоне и распорядился изъять все запасы из опиекурилен. От иностранцев тоже потребовал сдать весь наличный товар и подписать обязательства впредь этим делом не заниматься.

Но отстаивавший интересы иностранных купцов представитель английского правительства в Гуанчжоу Ч. Элиот заявил, что речь может идти только о передаче запасов, хранящихся на территории фактории. Это составляло не более тысячи ящиков, тогда как на плавучих складах находилось в двадцать раз больше. И тогда Лин Цзэсюй прибег к крайним мерам: все англичане, около 300 человек, были блокированы в своей колонии, а их китайские слуги удалены с ее территории.

Вроде бы подействовало: англичане сдали весь опиум и подписали все, что требовалось. А генерал-губернатор развернул операции по конфискации отравы по всему побережью. Добыча сваливалась в специально вырытые пруды, заполненные морской водой и известью.

Однако торжествовать было рано – противная сторона не собиралась отступать. У англичан на основании богатого колониального опыта сложились уже взгляды на то, как должны строиться взаимоотношения с туземцами. Сейчас им особенно не нравилось, что в подписанных торговцами обязательствах имелся пункт, гласящий, что в случае повторного нарушения виновные могут быть осуждены по китайским законам на смертную казнь. А это противоречило принципу экстерриториальности, который англичане всегда отстаивали: туземцы не имеют права судить британских подданных по своим законам, это может делать только специально созданный на их территории английский суд («консульская юрисдикция»). Генерал-губернатор возмутился на такие притязания Элиота, а тем временем все иностранцы перебрались из Кантона на небольшой прибрежный островок Гонконг (кроме американских торговцев чаем – они остались и были очень довольны тем, что избавились от конкурентов).

Затем произошел инцидент. Разбуянившиеся пьяные английские матросы убили китайского крестьянина. Лин Цзэсюй решил захватить кого-нибудь из англичан, находящихся на торговых судах, в качестве заложника. Эллиот же расценил такую попытку как начало атаки на его эскадру, и британские военные корабли, поднявшись вверх по реке Жемчужной, сожгли и потопили несколько китайских военных судов.

В Лондон было отправлено донесение, в котором сообщалось обо всем произошедшем и говорилось о необходимости «принять немедленные и решительные меры» для легализации торговли опиумом и обеспечения большей свободы торговли для англичан. Доктор Джардин, имевший немало деловых партнеров в английском парламенте, организовал в нем широкую агитацию, утверждая, что «осада фактории» и «нападение на корабли» – это прямое оскорбление юной королевы Виктории (она взошла на английский престол в 1837 г. в возрасте 18 лет).

Но в парламенте звучали уже и иные голоса: о безнравственности торговли ядом. Лорд Гладстон, тогда молодой еще политик (впоследствии он не раз возглавлял английское правительство), заявил, что если разразится война, это станет позором для Британии. Но его оппоненты пустили в ход отработанную уже к тому времени либеральную риторику, отождествляя свободу торговли с правами и достоинством человека вообще – не забывая, разумеется, и о чести британского флага. При голосовании их позиция возобладала – правда, с перевесом всего в пять голосов.

Летом 1840 г. к берегам Китая была направлена эскадра в составе двадцати боевых кораблей – хотя формального объявления войны сделано не было. Когда она достигла китайского побережья близ Шанхая, правители Поднебесной не устрашились. Генерал-губернатор Лин Цзэсюй готовился дать решительный отпор. Китайцы были уверены, что европейцы непременно устрашатся их мощи и их высокого боевого духа. То, что над флотилией интервентов кое-где дымили уже трубы паровых котлов, а их пехота была вооружена нарезными пистонными ружьями, они не ставили ни во что. Против вражеских боевых кораблей собирались использовать коммандос из числа мастеров боевых искусств: способные подолгу находиться под водой, они должны были просверлить их днища.

Но жизнь показала, чего стоят ныряльщики против канонерок и мушкеты против винтовок. Китайцев поразило, как шустро пароходы «могут передвигаться по воде без ветра или против ветра, по течению или против течения». А британские стрелки могли вести прицельный огонь с расстояния, для китайских ружей вообще недоступного. Осадив Чжушань и услышав отказ от сдачи, англичане подвергли город шквальному огню корабельной артиллерии и быстро овладели им. После чего двинулись вглубь территории.

Цинский двор сместил Лин Цзэсюя с генерал-губернаторского поста и отправил в ссылку, вменив в вину, что это из-за него англичане, не ровен час, того и гляди дойдут до Пекина (однако после окончания войны «чистый чиновник» был прощен, и ему опять доверяли высокие посты). На его место был назначен менее воинственно настроенный аристократ из императорского рода, известный ученый, один из богатейших людей в Поднебесной Ци Шань. Он вступил с пришельцами в переговоры и обещал удовлетворить их финансовые претензии по поводу уничтоженного «товара» и издержек на военную кампанию, передать им остров Гонконг и установить между странами равноправные отношения (т. е. признать, что англичане не варвары). Те требовали еще и устранения всяких препятствий в торговле, на что китайская сторона не хотела согласиться. Переговоры затягивались, и англичане осадили столицу провинции Гуандун – огромный Гуанчжоу. Европейцев было всего две тысячи, в то время как гарнизон насчитывал не менее двадцати тысяч солдат. За оружие готовые были взяться и горожане. Против интервентов выступили также местные отряды самообороны, движение становилось массовым – но цинские власти испугались, что оно может обернуться новой крестьянской войной против них самих и не оказали ему поддержки.

Император поставил во главе защитников Гуанчжоу трех военачальников. Один из них, совершенно глухой старик, настаивал на необходимости заключить временное соглашение. Но его коллеги решили действовать иначе: на английские корабли были пущены по течению огромные горящие плоты. Англичане в отместку потопили семьдесят один китайский военный корабль, а высаженный десант захватил шесть артиллерийских батарей и занял господствующие над городом высоты.

К интервентам прибыло значительное подкрепление из Индии: десять тысяч обладающих высокой боеспособностью сипаев – индийских солдат, состоящих на службе у англичан. Военные действия развернулись в нижнем течении Янцзы. Порт Амой близ Шанхая оборонял отборный маньчжурский гарнизон, его укрепления считались неприступными. Но огонь английской корабельной артиллерии смел и бастионы, и их защитников.

Несмотря на неудачи, император был настроен дать интервентам решающее сражение в чистом поле, рассчитывая на многочисленность своих войск и их боевой дух. Во главе 60-тысячной армии, в рядах которой были не только регулярные войска, но и возглавляемые шэньши дружины «сильных домов», встал двоюродный брат Сына Неба И-цзин, известный ученый и поэт. Он был настолько уверен в успехе, что заранее объявил поэтический конкурс на лучшее оповещение о победе, и продвинутые ученые мужи вдохновенно ломали себе головы, как бы поскладнее сплести иероглифы.

Время начала битвы у Нинбо было выбрано безошибочно – 3 час утра 10 марта 1842 г. Это был час тигра, дня тигра, месяца тигра, года тигра. Но весь этот тигриный хронометраж обернулся катастрофой. Армия на поверку оказалась попросту сбродной: никакого взаимодействия отдельных полков. По глубокой после проливного дождя грязи на английские гаубицы и винтовки шли неподготовленные, плохо вооруженные, некормленые солдаты – и тысячами ложились замертво. Курсировавший по Янцзы китайский флот, который должен был поддержать армию огнем и десантом, в сражение так и не вступил.

Наступил черед Чженьцзяна – важнейшего транспортного узла на Великом канале. Через него шло снабжение Пекина рисом из южных провинций. Защищавшие город маньчжуры бились насмерть, а когда поражение стало неизбежным, собственноручно убили своих жен и детей, чтобы те не достались врагу на поругание – после чего покончили с собой.

После захвата Чженьцзяна английский флот продвинулся по Янцзы и бросил якоря у стен древней столицы – Нанкина. Его участь тоже казалась предрешенной. Но сюда спешно прибыл еще один родственник императора, уполномоченный им для ведения переговоров Ци-ин. И 26 августа 1842 г. был подписан Нанкинский мирный договор. Китай выплачивал по нему огромную контрибуцию – 21 миллион серебром в пересчете на американские доллары.

Для иностранной торговли открывались Гуанчжоу, Амой, Фучжоу, Нинбо, Шанхай – англичане могли постоянно проживать в них, туда могли свободно заходить британские военные корабли. Китайское торговое объединение Гунхан ликвидировалось, все негоцианты двух стран могли вести теперь дела напрямую. Таможенный сбор устанавливался в размере 5 %. В дальнейшем такая небольшая его величина не позволяла китайскому правительству проводить патерналистскую политику – защищать продукцию китайских предприятий от нежелательного для них импорта. Гонконг переходил в вечное английское владение – особенно болезненный для китайского национального сознания пункт. О торговле опиумом ничего сказано не было, и она продолжала вестись так, как велась – полулегально, т. е. широко и бесстыдно.

Через год договор был дополнен. Англия получала статус «наиболее благоприятной державы»: если другие государства получали от цинского правительства какие-либо привилегии, они сразу же автоматически распространялись и на нее.

Вскоре подобные же соглашения с Китаем заключили США и Франция. Американцы настояли при этом на включении пункта о принципе экстерриториальности и консульской юрисдикции, а французы, как истинные католики, добились права на строительство храмов и на ведение миссионерской деятельности по всей Поднебесной.

Ближайшим следствием поражения в Первой Опиумной войне стал разгул пиратства у южных берегов – чтобы более-менее обуздать почувствовавших слабинку морских разбойников, понадобилось целое десятилетие.

Другие, более существенные последствия стали проявляться позже. Китай становился неравноправной периферией мировой капиталистической системы: сырьевым придатком, рынком сбыта, источником дешевой рабочей силы. А еще сложились условия для развития китайского национализма: ущемленное национальное чувство взывало об отмщении и противопоставляло китайцев людям других народов и культур в еще большей степени, чем недавняя великоханьская гордыня. Гордыня может быть снисходительной и великодушной, национализм, как форма озлобленности – никогда.

Цин: восстание тайпинов

Последствия западного вторжения стали одной из причин разгоревшейся вскоре гражданской войны – восстания тайпинов. Возможно, самой жестокой, самой кровавой гражданской войны в мировой истории. В любом случае – одной из них.

Из-за утечки серебра увеличились реальные размеры налогов: как мы знаем, они исчислялись в серебре, но большинство крестьян выплачивало их медными монетами, и когда стоимость драгметалла возросла – монет приходилось отдавать в полтора раза больше.

Центр иностранной торговли из низовий Янцзы, в будущем одного из главных районов восстания, сместился на юг, и множество бедняков, привыкших жить за счет транспортных, погрузочно-разгрузочных и всяких вспомогательных работ оказалось не у дел.

Эти факторы накладывались на свойственные Китаю циклически повторяющиеся кризисные явления (пауперизацию, рост коррупции и прочее). Не говоря уж о том, что прорывавшая в 1841 и 1843 гг. дамбы Хуанхэ погубила около миллиона жизней и обездолила еще миллионы, а в 1849 г. именно в провинциях нижнего течения Янцзы случился недород, какого на памяти не было.

Нельзя недооценивать усиление после «открытия дверей» католической и протестантской проповеди: христианское вероучение играло огромную роль в идеологии тайпинов. И было еще нечто: главным деятелям восстания явно что-то виделось и что-то слышалось, они искренне чувствовали себя оружием высших сил. А будь иначе – вряд ли за ними пошли бы миллионы людей.

Основоположником тайпинского движения и признанным вождем восстания был Хун Сюцюань (1814–1864), человек, несомненно наделенный огромной харизмой. Хорошо образованный, уверенный в себе высокорослый красавец, с немного хищными чертами лица и звучным голосом. Он родился в южной провинции Гуандун и происходил из крестьянской семьи, относившейся к этносоциальной группе хакка. Хакка («пришлые») – природные ханьцы, уроженцы Севера, перебравшиеся на Юг в составе поздних волн переселения, когда лучшие земли уже были заняты их предшественниками, назвавшими себя пунти («коренными»). Пунти успели сплотиться в мощные кланы, чувствовали свое единство с местной властью, а большинству «пришлых» оставалось или идти к ним в арендаторы, или селиться и разбивать рисовые чеки на склонах холмов и гор – где им постоянно приходилось выяснять отношения с представителями аборигенных племен.

С малолетства Хуна родители и все близкие возлагали на него большие надежды: мальчик явно выделялся среди сверстников своими способностями, и ему прочили карьеру чиновника. Он с успехом закончил деревенскую школу и стал готовиться к экзаменам на первое ученое звание шэньюань.

Однако его ожидали жестокие потрясения: раз за разом он не мог преодолеть экзаменационный барьер. После очередного провала Хун, человек с огромным самолюбием и самоутверждением, буквально свалился в горячке. В ней он блуждал по небесам, где ему явился старец, восседающий на высоком троне и вручил украшенный драгоценными камнями меч – которым Хун стал истреблять отвратительных демонов (согласно учению великого психиатра и философа Карла Юнга, «мудрый старец» – один из базовых архетипов человеческой психики).

Перед этим Хун познакомился в Кантоне с шотландским проповедником-пресвитерианцем и получил от него религиозные брошюрки и выдержки из текстов Священного Писания. Перечитав после болезни эту литературу, Хун Сюцюань пришел к убеждению, что являвшийся ему старец – это Бог Отец, а сам он – младший брат Иисуса Христа. Ему открылось и собственное предназначение: основать на земле Царствие Небесное, царство всеобщего равенства и справедливости. После напряженных размышлений, в которых он пришел к собственной версии христианства и утвердился в ненависти к маньчжурам, которая давно вызревала в нем – Хун Сюцюань готов был к проповеди и действию.

Считая, что китайское общество необходимо перестроить на христианских началах, Хун решительно отвергал теперь все огосударствленные формы его организации – что сослужит ему в дальнейшем плохую службу. Но сила его была в том, что, пройдя хорошую конфуцианскую школу и приняв душой ее основы, он, мысля христианскими понятиями, в то же время не мог не следовать ханьской духовной традиции. Ведь она в основах своих не противоречила христианскому мировоззрению, скорее была близка к нему, содержа в себе идеи о Небе как верховном божестве, о природном равенстве людей, о справедливости как установленном Небом мировом законе. Неспроста именно из этих положений черпали свои лозунги все тайные общества и народные движения.

Хун Сюцюань назвал свое будущее царство Тайпин тяньго – «Небесное государство великого благоденствия», отсюда пошло название участников движения – тайпины.

В своих родных местах проповедник обрел мало последователей. Из примкнувших к нему можно выделить его двоюродного брата Хун Жэньчаня. Больший успех ожидал в соседней провинции Гуанси, в деревнях, населенных преимущественно углежогами и бедняками-хакка. Здесь возникло «Общество поклонения Небесному Владыке», в котором вскоре насчитывалось около двух тысяч человек.

Выделились наиболее активные его члены, оказавшиеся впоследствии в числе предводителей восстания. Отличные организаторские способности выказал простой углежог Ян Сюцин (1817–1856). Он был и отменным оратором, при этом впадал иногда в неистовство и утверждал, что его устами вещает Бог Отец. Ши Дакай (1831–1863), совсем молодой человек, происходил из зажиточной («сильной») семьи, вместе с ним в ряды Общества влилось несколько сотен человек из его клана. Вэй Чанхуэй тоже был человеком богатым, и к тому же хорошо образованным – принадлежа к семье потомственных шэньши. Пока все они были верными соратниками – но придут совсем иные времена.

Наступила пора решительных действий. Летом 1850 г. на призыв Хун Сюцюаня к нему в Гуанси стеклось уже свыше 20 тысяч сторонников, людей всех возрастов, мужчин и женщин (вопреки обычаям, женщины пользовались в движении равными правами). Преобладали крестьяне (многие из хакка), углежоги, рабочие с рудников из горных районов Гуанси, было немало предствителей местных народностей. Но были и люди богатые, примыкавшие к восстанию, подобно Ши Дакаю, вместе со своими кланами. Были и шэньши, но по доброй воле в ряды восставших попадали немногие из них: в массе своей они не хотели отвергать традиционный общественный уклад, при котором, несмотря на разного рода препятствия, люди знающие и достойные имели неплохие возможности выдвинуться и пользовались почетом. И они вовсе не собирались отрицать традиционную, веками взращенную китайскую ученость, к которой относились с подлинным благоговением. Как водится, на шум отовсюду стекался люмпенский элемент – импульсивный и склонный к жестокости.

Собравшиеся объявили о своем непризнании маньчжурской династии, в знак чего мужчины обрезали косы. Стало принято отращивать длинные, ниспадающие на плечи волосы – почему тайпинов называли также «длинноволосыми». Восставшие были разделены на отряды – порознь мужские и женские. Хун Сюцюань разъяснил, что мысли об обзаведении семьями надо отложить до победного окончания народной войны. Все имущество, кроме самого необходимого, сдавалось в общественные кладовые.

В столкновениях с правительственными отрядами тайпины показали себя отважным, организованным войском. Но сразу же обозначился их экстремизм. Все те, кто состояли на службе у маньчжурской династии и не желали порвать с ней, подлежали уничтожению. Смерть ждала всю семью, от мала до велика, если где-нибудь в сундуке находили принадлежность официального чиновничьего одеяния.

Проповедуемая Хун Сюцюанем версия христианства могла бы найти дорогу к сердцам еще большего числа людей, тем более, что китайская религиозность никогда не отличалась нетерпимостью, а учение Христа ни в чем существенном духовным и нравственным понятиям китайцев не противоречила. Но тайпины проявляли в вопросах веры фанатичную негибкость. Традиционные китайские «три учения» – конфуцианство, даосизм, буддизм были объявлены сплошной ересью. Храмы и другие культовые сооружения, статуи святых беспощадно уничтожались. Это больно ранило сердца очень многих, включая беднейших крестьян. Далеко не все могли принять и их революционную проповедь имущественного равенства. Так что ничего удивительного, что в прилегающих к повстанческому районах сразу же стали создаваться отряды самообороны, взаимодействующие с цинскими войсками.

Но на начальном этапе очень сильно было подкрепленное национальным чувством всеобщее недовольство маньчжурской династией, тем, что власти плохо справляются с обрушивающимися на народ трудностями.

Хун Сюцюань – предводитель тайпинов

Осенью 1851 г. после захвата Юнъани, что на севере Гуанси, были распределены начальственные посты в тайпинском движении. Хун Сюцюань стал верховным правителем, Небесным ваном. Ян Сюцин был назначен верховным главнокомандующим и получил титул Восточного вана. Вэй Чанхуэй именовался теперь Северным ваном, Ши Дакай – Отдельным ваном. У каждого из этих вождей была своя армия и своя администрация в отведенных им частях тайпинского государства.

Небесного вана принято стало приветствовать возгласом-пожеланием «вань суй!» – «десять тысяч лет жизни!». Но практически основные заботы центрального управления взял на себя Ян Сюцин, в то время как Хун Сюцюань весь ушел в сочинение религиозных и философских трактатов.

Через год из Юнъани пришлось уходить. И было еще везением, что это удалось: окруженную цинскими войсками тайпинскую армию спас только отчаянно смелый прорыв. С боями двинулись на Север. Взять столицу Хунани г. Чанша не удалось, но зато был захвачен Учан – центр провинции Хубэй. Там находились огромные арсеналы цинской армии, а в гаванях на Янцзы стояло множество больших речных судов. Завладев такой добычей, тайпинская армия значительно окрепла.

Встал вопрос – куда двинуться дальше. Раздались голоса, призывающие не задерживаясь идти на Пекин – свергать маньчжурскую императорскую власть. Возможно, так и следовало поступить – на этом направлении цинское правительство значительными силами тогда не располагало. Но было принято другое решение – идти на восток, вниз по Янцзы, имея целью захватить Нанкин и сделать его своими промежуточным центром. Отчасти сыграла роль память о том, что именно так когда-то поступил избавитель Поднебесной от монголов, основатель минской династии Чжу Юаньчжан. Осада Нанкина была долгой и стоила многих жертв, но в марте 1853 г. он стал столицей Тайпин тяньго – Небесного государства великого благоденствия.

Наступившее благоденствие было делом вкуса. Население города было разделено на мужскую и женскую общины, взаимопроникновение было строго ограничено. Внутри половых подразделений были образованы профессиональные группы: кто-то из мужчин ковал оружие, кто-то из женщин шил одежду – к делу были приставлены все. Денег в Небесном государстве не полагалось: от каждого по способностям, каждому что достанется. Но пока шла война, и шла довольно успешно – общественные кладовые не пустовали, мастера и мастерицы не бедствовали. Разве что тосковали иногда друг без друга. Многим вообще было скучновато: под запретом оказались вино, азартные игры, табак, само собой – опиум. Женщинам запретили бинтовать ноги, но зато они могли служить в армии.

Вожди паек себе назначали сами. Для них строились новые дворцы, в которые вселялись они, их прислуга и их многочисленные гаремы. Ваны – они и у тайпинов ваны, даже если они Небесные.

Что касается деревни – Хун Сюцюань и его советники разработали широкую программу преобразований на селе, изложенную в книге «Земельная система Небесной династии». Землю предполагалось поделить между общинами, которые должны были стать низовыми хозяйственными, военными и религиозными звеньями. Внутри них отправлялся бы христианский религиозный культ – по установленному Хун Сюцюанем обряду. По мере необходимости часть мужчин привлекалась бы к военной службе. Все излишки, говоря языком политэкономии социализма, должны были поступать в «общественные фонды потребления».

Да, то светлое будущее, которое грезилось вождям тайпинов, во многих своих аспектах обрело плоть и кровь столетием позже – в маоцзэдуновских народных коммунах, например. Но тогда, в середине девятнадцатого века, китайцы до кондиции еще не дозрели, прожекты Хун Сюцюаня реализованы не были. Собственно, в реальной жизни никаких кардинальных перемен в тайпинских деревнях, по сравнению с прочими поднебесными, не произошло. Иногда в случае стихийных бедствий снижались налоги – но это всегда делала и цинская администрация.

Закрепившись в Нанкине и округе, тайпины уже весной 1853 г. предприняли поход на Пекин. Но сил 20-тысячной армии оказалось недостаточно даже для того, чтобы взять соседний со столицей Тяньцзинь – у нее было мало пушек. В поддержку в начале 1854 г. была отправлена другая, вдвое большая. Но к тому времени цинские власти, оправившись от поражений, стали действовать решительнее. Обе тайпинские армии были разгромлены, их полководцы захвачены в плен и казнены.

Тем не менее тайпины владели территорией в несколько сотен тысяч квадратных километров, в их рядах было около двух миллионов бойцов, отряды которых отправлялись в дальние экспедиции и захватывали город за городом, где создавались анклавы Небесного государства. Но и правительственным войскам удалось создать два укрепленных района в непосредственной близости от Нанкина (что не удивительно, если принять во внимание рельеф Китая, множество гор и труднодоступных ущелий).

Еще более серьезным противником становилась другая враждебная тайпинам сила: отряды самообороны объединялись и реорганизовывались в целые армии, возглавляемые полководцами, выдвинувшимися из числа клановых лидеров (в первую очередь представителей «сильных домов») и авторитетных шэньши. Так, бывший учитель Цзэн Гофань создал немногочисленную, но обученную и вооруженную по западному образцу армию – ее прозвали «хунаньскими молодцами», которая применяла куда более гибкую тактику, чем правительственные войска. Большим преимуществом этих новых формирований было то, что во главе их стояли не маньчжурские военачальники, а природные ханьцы. Поэтому они пользовались поддержкой значительной части населения: тем более, что тайпины, проходя через недружественные им районы, нередко сеяли разрушения и смерть (гражданская война есть гражданская война, она «отличается от просто войны на столько же, на сколько просто война отличается от просто мира» – как сказал один из мудрых). Пекинскому правительству в сложившихся обстоятельствах не оставалось ничего иного, как поддерживать эти новые армии и стараться опереться на них. Но их появление было знаменательно и в ближайшем будущем имело большие политические последствия: складывался «региональный милитаризм», система, при которой военачальники, как в стародавние времена, превращались во все более полновластных наместников – пользуясь поддержкой местной образованной элиты, они прибирали к рукам и гражданское управление. Но в то же время эти региональные полководцы («милитаристы») обретали все больший вес при императорском дворе и вообще в системе центральной власти.

Ситуация несколько стабилизировалась до осени 1856 г. – когда противоречия среди тайпинского руководства вылились в кровавую вспышку насилия. Многое из того, что происходило на вершине Небесного государства покрыто мраком тайны, но похоже, что ключевым был конфликт между Небесным ваном и его правой рукой – Восточным ваном Ян Сюцинем.

Впервые он проявился еще в 1853 г., когда Хун, недовольный тем, что его заместитель заговорил голосом Бога Отца, поставил ему на вид, что он «стал слишком много грешить». Но Ян Сюцинь, при всех его неоспоримых деловых качествах, от избытка скромности не страдал и к замечанию не прислушался. В 1856 г. он уже стал требовать, чтобы вместо прежних «девяти тысяч лет жизни» ему желали те же десять тысяч, что и Небесному вану. К тому же Восточный ван сосредоточил в своих руках слишком много власти – военной и гражданской, а правил все более деспотично. Это становилось опасным, особенно в свете того, что, при нарастающей неприязни к нему других тайпинских властей, среди рядовых повстанцев он пользовался огромной популярностью.

События разворачивались следующим образом. На рассвете 2 сентября 1856 г. отряды Северного вана Вэй Чанхуэя ворвались во дворец Яна и убили всех находившихся в нем, включая его самого. Спустя несколько дней по всему Нанкину от имени Хун Сюцюаня было оповещено, что он, Небесный ван, решительно осуждает самоуправные действия Вэй Чанхуэя и что наутро виновный будет наказан палками перед дворцом верховного правителя. Посмотреть на это зрелище собрались тысячи сторонников Яна, негодующих на его убийство. Но оказалось, что они сами попали в ловушку, а все происходящее – чудовищная мистификация: скрывавшиеся поблизости воины Северного вана устроили безжалостную бойню.

Появляется еще одно действующее лицо. Узнав о происходящем, в Нанкин из своего округа прискакал Отдельный ван Ши Дакай – чтобы вместе с верховным вождем навести порядок и покарать преступника Вэй Чанхуэя. Но по прибытии оказалось, что его самого уже поджидали, и ему едва удалось спастись: по одной версии, спустившись с городской стены по веревке, по другой – будучи вывезенным в корзине с овощами. А все члены его семьи, оказавшись в Нанкине, были умерщвлены по приказу Вэя.

Однако торжество Северного вана было недолгим. Многие руководители восстания и простые бойцы требовали суда над ним, и Вэй Чанхуэй был казнен с несколькими сотнями своих приближенных. Хун Сюцюань, совершив справедливое возмездие, сумел отвести от себя подозрение в причастности ко всему произошедшему и сохранил авторитет харизматического лидера.

Эти события стали переломными в истории тайпинского движения. Ши Дакай, утратив доверие к Небесному вану, двинулся со своим 100-тысячным отрядом к Сычуани, решив действовать самостоятельно. За время этой смуты Небесное государство недосчиталось нескольких городов.

Но до поражения восстания было еще далеко. Выдвигались новые вожди, некоторые из которых уже по-новому смотрели на мир. Так, Хун Жэньчань (1822–1864), двоюродный брат Небесного вана, был человеком, имеющим представление о западной цивилизации и считал, что в Китае необходимо проложить железные дороги, провести современные средства связи (к тому времени уже появился телеграфный аппарат Морзе), развивать промышленность и банковское дело.

Хун Сюцюань в эти трудные годы рассчитывал получить поддержку «братьев по вере» – обосновавшихся в ряде приморских городов европейцев. Но те ни за «своих», ни за христиан тайпинов не считали. Движение казалось им каким-то диким мракобесным бунтом, а главное – оно угрожало интересам их торговли. Сначала они отказали Небесному вану в его просьбе предоставить ему пароходы для переброски тайпинских войск в верховья Янцзы. Когда же тайпины приблизились к Шанхаю – приняли непосредственное участие в отражении их наступления. Затем открыто отказались от политики нейтралитета, которой придерживались с начала восстания. Стали создаваться армейские части смешанного состава: рядовыми служили китайцы, офицерами были европейцы. На службе у цинского правительства находились несколько отрядов, состоящих из европейских и американских наемников.

Укреплялись армии будущих «региональных милитаристов». Ли Хунчжан (1823–1901), несколько лет провоевавший в рядах «хунаньских молодцов» под командованием Цзэн Гофаня, возглавил самостоятельно сильную Хуайскую армию. Подобные формирования появились и в других провинциях.

В 1862 г. возглавляемая Ши Дакаем сычуаньская повстанческая армия была блокирована цинскими войсками в горном районе. Понадеявшись на обещание вражеских военачальников сохранить жизнь ему и его бойцам, Отдельный ван сдался – и был жестоко обманут. Пленные были казнены на месте, только самого Ши Дакая доставили в провинциальный центр – чтобы обезглавить публично.

В начале 1864 г. проправительственными войсками, во главе которых стоял Цзэн Гофань, была обложена со всех сторон тайпинская столица Нанкин. Прекратился подвоз продовольствия, над многочисленным гарнизоном и жителями нависла угроза голода.

Вскоре, 1 июня 1864 г. скончался Небесный ван Хун Сюцюань – вероятно, приняв яд. В последние свои годы он становился все более замкнут и мрачен. Вместо него Небесным ваном был провозглашен его пятнадцатилетний сын.

В конце июля осаждавшие, взорвав и обрушив с помощью подкопа значительный участок казавшихся неприступными стен, пошли на решительный штурм. Пальба и рубка на улицах Нанкина продолжались до тех пор, пока не был сражен последний защитник. В этой безнадежной схватке пало не менее ста тысяч тайпинов. Однако юному Небесному вану удалось вырваться из города вместе с небольшим отрядом, в котором был и его двоюродный дядя Хун Жэньчан. Но в октябре он был схвачен и казнен.

В разных местах Поднебесной отдельные, утратившие связь между собой отряды вели борьбу вплоть до 1868 г. Некоторая часть тайпинов ушла во Вьетнам, и те из них, кто дожил до антиколониальной войны с Францией, приняли в ней участие (в составе образованных ими отрядов «черных флагов»).

Всего в этой многолетней кровавой эпопее, по различным оценкам, погибло от 15 до 20 миллионов китайцев.

Запад – Цин: опять канонерки (Вторая опиумная война)

В годы тайпинского восстания произошло новое обострение отношений цинского правительства с западными державами, получившее название Второй опиумной войны.

После заключения договоров 1843–1844 гг. в открытых для торговли городах появились поселения иностранцев – концессии, где они вели дела с «компрадорами» – китайскими купцами, не побоявшимися и не побрезговавшими вступить в тесные отношения с «заморскими дьяволами». Контакты происходили, разумеется, под наблюдением и при живом интересе цинских чиновников.

Поначалу все выглядело довольно скромно. Концессии располагались на небольших клочках земли, близ гаваней, застраивались одно-двухэтажными домами под жилье, конторы, склады. Но владельцы компаний брались за дела с истинно капиталистическим размахом: вскоре крупнейшие фирмы, такие как помянутая уже британская «Джардин и Матиссон», американские «Рассел», «Бостон компани» владели собственными флотами, банками, оказывали услуги по страховке. Осваивали и новый прибыльный вид деятельности. После запрета морской работорговли повсюду в Новом свете ощущалась потребность в дешевой рабочей силе, и западные компании в сообществе с проверенными местными партнерами по торговле опиумом – триадами, организовали массовый найм и транспортировку за океан китайских рабочих – кули. Главным центром деловой активности становился Шанхай.

Отношения с местным населением и местными властями с самого начала складывались непросто. Служащим фирм было тесно на территории концессий, они добивались права обзаводиться недвижимостью в соседних городских кварталах. Но китайские власти не спешили оказать гостеприимство, в неменьшей степени это относилось к местному населению. В чужеземцев могли полететь камни, были случаи нападения возбужденной толпы. Так что простая прогулка по городу становилась делом рискованным. Разумеется, не были ангелами и обитатели концессий, тем более матросы пришвартовавшихся в гавани кораблей.

Главы компаний, в своем стремлении расширить дела и раздвинуть рамки соглашений, оказывали давление на свои правительства – и не без успеха. Так, в 1847 г. под предлогом невыполнения китайской стороной некоторых обязательств в поход по Янцзы двинулся отряд английских военных кораблей. До сражений дело тогда не дошло, но в назидание и на всякий случай было заклепано 800 китайских пушек.

В годы тайпинского восстания произошло возмущение и в районах, прилегающих к Кантону, где размещались тогда крупнейшие концессии – восстание «красных повязок». Оно было жестоко подавлено цинским правительством, но участвовавшие в усмирении местные отряды самообороны сохранили свои структуры и после событий – и их члены были настроены к иностранцам очень недружелюбно. В Лондон полетели очередные жалобы.

Однако сначала Крымская война, потом восстание сипаев в Индии на время отвлекли внимание британского правительства. Но в 1857 г., когда пост министра иностранных дел вновь занял всегда решительно настроенный лорд Пальмерстон, сполна был использован пустяшный вроде бы инцидент. Цинские власти задержали по подозрению в пиратстве 12 моряков-китайцев с каботажного судна «Эрроу», приписанного к гонконгскому порту и ходившего под британским флагом. Как сразу выяснилось, срок регистрации истек – но это дело не меняло. Английская сторона истолковала ситуацию однозначно: незаконно захвачено британское судно.

Английские представители повели переговоры с губернатором Гуанчжоу Е Миньчэнем, одновременно происходили перестрелки британских военных судов с береговыми батареями. А вскоре претензии к Поднебесной предъявила еще одна могучая заморская держава – Франция: в провинции Гуанси был убит католический проповедник-француз.

Китайский губернатор явно затягивал переговоры, и тогда колонизаторы сначала блокировали Гуанчжоу, а потом заняли его своими войсками. Город удерживался в течение четырех лет, причем сразу после захвата англичанам пришлось подавлять вспыхнувшее восстание. Е Миньчэнь был арестован и отправлен в Калькутту, где через недолгое время скончался.

Одновременно англо-французские войска высадились в Дагу на севере Китая, откуда лежал прямой водный путь к району Пекина. Вероятно, благодаря этому в 1858 г. Китай один за другим подписал договоры с Англией, Францией, США и Россией – так называемые Тяньцзиньские соглашения. По меткому определению британского представителя лорда Элгина, китайская сторона сделала это «в ситуации приставленного к ее горлу пистолета».

Англия добилась всего, чего хотела. Поднебесная выплачивала весомую «компенсацию за беспокойство» и открывала для торговли еще одиннадцать городов. Устанавливались фиксированные пошлины, причем на таможнях постоянно должны были находиться заморские инспекторы. Река Янцзы была открыта для иностранного торгового судоходства вплоть до Ханькоу. В Пекине получали постоянную прописку посольства иностранных держав. Изначальный «казус белли» – торговля опиумом была легализована. Чужеземцы могли теперь свободно перемещаться по Поднебесной, миссионерская деятельность не должна была встречать препятствий. Документы, определяющие отношения с Францией и США, имели аналогичное содержание.

Россия больше всего была заинтересована в устранении неопределенностей в пограничном вопросе. На то были серьезные причины: события развивались так, что возникали небезосновательные опасения, как бы британская военная мощь не оказалась в коротком времени у границ Российской империи, и решать территориальный вопрос пришлось бы тогда с ней. А еще совсем свежо было в памяти военное столкновение, произошедшее в этой части Земного шара на российской территории: во время Крымской войны английские корабли и десант пытались захватить Петропавловск-Камчатский – правда, атака была отражена с большими потерями для нападавших. Но и на этот раз полная ясность в проблему разграничения внесена не была.

Тяньцзиньские соглашения должны были быть утверждены пекинским императорским двором, но там явно не спешили. Подписавшего договоры сановника Ци-ина недовольный им повелитель хотел было предать суду, но затем, руководствуясь соображениями «справедливости и милосердия», приказал совершить самоубийство – при таком раскладе несчастный мандарин «сохранял лицо».

Несомненно, циньские правители переживали мучительный внутренний конфликт: с одной стороны, они не могли не признавать военной силы чужеземцев и испытывали страх перед ними, но с другой – все еще пребывали во власти представлений о несравненном величии Поднебесной. И они не могли не понимать, что, вопреки воле подавляющего большинства населения, жизнь в их стране собираются перестроить на совсем иной лад. И уже делают это – с циничной бесцеремонностью.

А у пришлых империалистов была своя правда. Весь мир должен играть по их правилам: во-первых, потому что они сильнее, во-вторых, потому что эти правила справедливы по определению – особенно свобода торговли. Чтобы поторопить Сына Неба, англо-французский флот опять подошел к Дагу. Но тут пришлось столкнуться с неприятной неожиданностью: за год китайцы значительно укрепили форты крепости и приготовились к решительной обороне. Высадившийся десант потерял в жарком бою свыше четырехсот человек убитыми и ранеными, а береговым батареям удалось потопить несколько судов и нанести серьезные потери экипажам. Нападавшие вынуждены были ретироваться.

Тогда летом 1860 г. началось масштабное вторжение на Север. Англичане и французы высадили здесь свои корпуса, каждый из которых насчитывал не менее десяти тысяч человек. Вдоль побережья курсировало семьдесят боевых кораблей. Прикрывавшие китайскую столицу войска не ожидали такой быстроты действий противника и понесли сокрушительное поражение.

В этой ситуации цинское правительство проявило полную неуравновешенность: пошло на переговоры, но прибывшие на них иностранные делегации – всего 39 человек, были тотчас же арестованы. Впоследствии живыми из заключения вышла только треть из них: кто-то был убит надзирателями, для кого-то губительными оказались условия китайской тюрьмы.

Последовало возмездие: победители сожгли огромный комплекс летних императорских павильонов и парков в окрестностях столицы. Это было прекрасное и необычное произведение искусства: китайская культура, преломившись сквозь европейскую «китайщину», как бы вернулась к себе на родину. Комплекс был создан в стиле «китайского барокко» итальянским архитектором-иезуитом. Парки были украшены множеством фонтанов, образцы для мебели и прочего убранства дворцов были взяты с французских гравюр, стены увешаны гобеленами и зеркалами, присланными французским королем Людовиком XV в подарок китайскому императору в 1767 г. Разумеется, здесь же находилось несметное количество шедевров китайских мастеров. Все, что не погибло в огне и что можно было унести, было вчистую разграблено: с тех пор китайские редкости и безделушки стали непременным атрибутом европейских буржуазных гостиных, а китайщина возродилась под французским именем «а ля чинуаз». Французские военные проявили хорошую деловую сметку: наиболее ценными трофеями оказались не фарфоровые статуэтки, а всамделишные потешные собачонки-пекинесы, которые на новой родине сразу вошли в моду, стали успешно размножаться и продавались за очень большие деньги. Меньше повезло реликтовым оленям милу, обладавшим довольно фантастической внешностью: верблюжьими шеями, ветвистыми рогами и коровьими копытами. Последние сохранившиеся экземпляры их, гулявшие по императорским паркам, были пущены на мясо.

В октябре 1860 г. в Пекин вступили английские войска. Император бежал из столицы и укрылся за Великую стену – с другой ее стороны. Вести переговоры с победителями он поручил своему младшему брату князю Гуну. Посредническую роль взял на себя российский дипломат генерал Н. П. Игнатьев. Вскоре в императорском дворце Гугун были подписаны новые договоры. В общих чертах они повторяли Тяньцзиньские соглашения, но были и дополнения: значительно увеличивалась контрибуция, открытым городом становился и Тяньцзинь, к англичанам отходила часть полуострова Цзюлун, непосредственно примыкающая к Гонконгу, узаконивалась эмиграция рабочих – кули, католической церкви возвращалась вся ее собственность, конфискованная во время гонений на чужеземные религии. Французы вытребовали для миссионеров право покупать землю под строительство храмов.

Россия добилась выгодного для себя разграничения территорий. Причем на Амуре линия проходила не по середине фарватера, как это обычно было принято в международной практике, а по китайскому берегу. Кроме того, Россия и США получали статус наибольшего благоприятствования, и теперь все привилегии, предоставленные китайским правительством любой из держав, распространялись и на них.

Иностранные войска были выведены из Пекина в конце 1860 г. Император Сяньфын скончался в следующем году, так и не успев вернуться в свою столицу.

Цин: «политика самоусиления»

Возникшая при дворе партия реформ группировалась вокруг младших братьев императора – князей Гуна и Чуна. В январе 1861 г. по инициативе Гуна была образована «Канцелярия по управлению делами заморских стран». В ее основные обязанности, помимо сбора пошлин на ввозимые товары, входило всестороннее расширение знаний о западном мире. Впоследствии в ее ведении оказались также производство современного оружия, строительство железных дорог и пароходов, прокладка телеграфных линий.

Но после смерти императора регентский совет при новом малолетнем Сыне Неба Тунчжи возглавил министр налогового ведомства Су Шунь, известный как беззастенчивый стяжатель и противник любых перемен. Под стать ему были и другие члены совета. Однако правление консерваторов было недолгим. Уже осенью 1861 г. произошел государственный переворот. Гун и Чун устроили заговор, в который вступили также бездетная вдовствующая императрица Сяо Чжэнь и мать нового императора – прежде наложница почившего повелителя, а теперь носящая титул императрицы-матери Цыси. Регенты были арестованы, кого ждала казнь, кого ссылка.

Главным организатором акции был Гун – он и получил титул «князя-советника по государственным делам». Но ведущую роль сразу заняла Цыси (1835–1908). Совсем молодая еще женщина, прирожденная маньчжурская аристократка, она при малом росте (150 см с небольшим) отличалась необыкновенной красотой и обаянием – благодаря чему и попала в гарем Запретного города. А каковы были ее умственные способности и какова сила воли, она сполна выказала в последующие 47 лет, на протяжении которых была главным действующим лицом китайской политики.

Один из близко знавших ее европейцев определил ее характер, как «сложный, запутанный, обескураживающий, загадочный и несносный». Возможно, такой акцент на непостижимость он сделал как человек качественно иной, западной культуры. Но Цыси, действительно, оказалась на самом острие событий в самый, пожалуй, сложный, переломный период китайской истории – и, как человек, живо и глубоко на все реагирующий, была полна противоречивых представлений и устремлений. Каково-то, с ранней юности проживая в Запретном городе, среди непременных толп кукольных жен, наложниц, служанок и евнухов, встать перед необходимостью не только вникать во все хитросплетения западной дипломатии, но и участвовать в перестройке жизни Поднебесной на неведомый прежде лад? Да еще при таких природных задатках – одним взглядом она могла и очаровать, и нагнать ужас. Пока же она связала свою судьбу со сторонниками реформ, и не могла не желать им успеха. Хотя князь Гун в 1865 г. был лишен престижной приставки «советник» к своему титулу (но при этом остался при всех делах), а вдовствующая императрица Сяо Чжэнь скоропостижно скончалась при непроясненных обстоятельствах.

О необходимости перемен речь зашла довольно давно. Еще выдающийся ученый-энциклопедист Вэй Юань (1794–1856), давая обширный свод сведений об иностранных государствах, подчеркивал, что в этом направлении надо работать гораздо углубленней. И что не надо затягивать со строительством арсеналов, верфей, пароходов, что надо реорганизовать армию и аппарат управления, больше переводить западной литературы.

Сама постановка вопроса о возможности заимствования в больших дозах чужих знаний звучала как в некотором смысле потрясение основ. Поднебесная имела горький исторический опыт поражений от иноземцев – она и сейчас жила под властью маньчжурской династии, как бы та ни ассимилировалась, и тем более налицо был опыт последних десятилетий. Но что ее культура – поистине дарованная Небом, что это запечатленный Путь Дао, что ничего более совершенного человеку достигнуть не суждено – для китайцев было аксиомой. Они считали, что совершают великое благодеяние, осчастливливая ею другие народы. А тут – с кого-то брать пример… Брало сомнение: не слишком ли дорого мы собираемся платить за паровозы «Made in China»?

Но, и еще раз но – пример брать приходилось. Один министр посетовал, что такова уж судьба – жить в «новом демоническом мире усиления государств».

Известный педагог Фын Гуйфэнь (1809–1875) разрешил это противоречие в следующем афоризме, ставшем девизом: «восточное учение – основное, западное учение – прикладное». Поднебесная веками щедро делилась своими знаниями, в первую очередь конфуцианскими устоями, с другими народами – и они на их основе смогли открыть что-то такое, до чего у китайцев, за другими срочными делами, не успели дойти головы и руки. Собственно, они ни у кого ничего не собираются заимствовать и никому не должны говорить спасибо – поскольку имеют полное право взять процент со своего капитала.

Здесь надо уточнить один важный момент – оценку значимости достижений человеческого разума представителями разных культур. Для западного исследователя научное открытие или техническое изобретение – это в первую очередь индивидуальное достижение, то, что дает возможность испытать чувство высшего самоутверждения, превосходства над всеми, превознесения себя в запредельное. Китайский ученый муж в этом отношении куда скромнее. Для него воистину – «ничто не ново под луной». И на самой луне, и где-либо еще – тоже. Все уже есть, причем в самом совершенном и законченном виде – в Великой Пустоте Дао, которая в то же время и Великий Предел всего. Китаец не открывает – он получает дар. Может западный человек, не покривив душой, утверждать, что он способен на это согласиться? Нет, не может. Потому как что стоили бы тогда для европейца девятнадцатого века все его пароходы и гаубицы, а для его потомков, в первую очередь заокеанских, все то, что опутывает нас сейчас и из чего, боюсь, нам до Страшного Суда не выпутаться? Так что курс на модернизацию жизни Поднебесной, взятый пекинским двором, был назван «политикой самоусиления» – и в эти слова вкладывался глубокий философский смысл.

В Китае были и те, кто идейными соображениями особенно не мучился, а просто считал необходимым немедленно, пока не поздно, браться за дело. Кроме князя Гуна и его сторонников, ими были еще и недавние победители тайпинов, те самые создатели и полководцы региональных армий – типа «хунаньских молодцов». Можно назвать Ли Хунчжана, командира «Хуэйской армии», человека, близкого к Цыси – ему суждено было стать ведущим китайским дипломатом. Это и упоминавшийся уже Цзэн Гофань, и Цзо Цзунтан, и некоторые другие. Все они, будучи своеобразными командующими военных округов, добились положения правителей больших областей (с населением в миллионы, а то и десятки миллионов человек), которые находились в почти полном их подчинении. Но особенность ситуации была в том, что они вовсе не чувствовали себя самостийниками, им не был присущ сепаратизм в традиционном его понимании. В их душах была хорошая конфуцианская закваска, если не всегда, то очень часто напоминавшая о долге служения Поднебесной и ее народу. А еще все они носили богато расшитые атласные халаты, полагающиеся только высшим сановникам империи. Другие же вельможи, щеголявшие при том же дворе в таких же халатах, прекрасно знали, что златотканые драконы, извивающиеся на одеяниях их коллег – очень верно символизируют стоящую за ними военную и экономическую силу.

Центральная власть к тому времени ослабла уже настолько, что для нее благоразумнее было делать вид, что так и надо, и стараться наилучшим образом использовать сложившиеся реалии. Кто-кто, а императрица Цыси умела и то, и другое: и делать вид, и использовать реалии.

Собственно, «региональные милитаристы» и были едва ли не главными деятелями «политики самоусиления» – при этом проводили ее в своих владениях используя и ту власть, которой обладали при дворе и в центральных ведомствах, где занимали обычно немалые посты.

А в Запретом городе по-прежнему царила разноголосица мнений, и, как нам предстоит еще убедиться, даже генеральная политическая линия могла вильнуть совсем в другом направлении. Не будем забывать, что та же госпожа Цыси – хоть и запретила в конце концов бинтовать девочкам ноги, но у самой у нее ногти были длиной сантиметров в двадцать пять – и ярко накрашенные. А евнухи?

Императрица Цыси среди гвардейцев

Нельзя сказать, что процесс пошел интенсивно. Все же «реформы сверху», даже если они движутся не только амбициями власть имущих, но и их заботой о благе отечества, не вдохновляют подданных на великие свершения системой стимулов, подобной той, что привела когда-то Запад к промышленной революции и вообще к капитализму. Поначалу дело ограничивалось созданием новых казенных предприятий, преимущественно оборонных. В одном из указов князя Гуна говорилось: «при всестороннем исследовании политики самоусиления становится очевидным, что главным в ней является подготовка войск, а подготовку войск в свою очередь надо начинать с производства оружия». А Ли Хунчжан писал: «сегодня главным средством обороны от врагов и основой самоусиления является производство машин».

Первый современный арсенал – предприятие по производству оружия, – был построен в 1861 г. в г. Анхое, епархии Цзэн Гофаня. Подобные же, а также механические заводы и верфи стали появляться в Сучжоу, Шанхае, Нанкине, Тяньцзине, Сиане, Гуанчжоу, Чэнду и других крупнейших городах Китая. Шанхайская верфь уже к 1870 г. стала одним из крупнейших судостроительных предприятий в мире. Средства на их создание отчасти поступали из казны: она ими в то время располагала, поскольку поступали немалые таможенные сборы от оживившейся торговли; отчасти это были поборы, которыми региональные милитаристы, на чьей территории строились предприятия, облагали своих толстосумов. Вскоре частные капиталы стали привлекаться и на долевых началах, но при принятии важных управленческих решений вкладчики голоса не имели – в лучшем случае получали свою долю прибыли (во многих случаях такое участие было не более чем разновидностью поборов: «А не хотели бы вы…»).

До конца столетия в Китае было построено около двадцати оснащенных современным оборудованием предприятий, на которых было занято около десяти тысяч рабочих. Их продукция, разумеется, не поступала на рынок, а проходила по «госзаказу». А положение трудящихся было ближе к полукрепостному – в духе традиционных казенных мастерских. Производительность труда даже на лучших заводах была невелика. Так, в хубэйском арсенале, освоившем производство винтовок системы «Маузер», на единицу продукции уходило в семь раз больше времени, чем в Германии. Хотя на казенных предприятиях работало немало иностранных специалистов и существовали школы по подготовке кадров.

Постепенно сфера деятельности расширялась. «Региональные милитаристы» желали обеспечить подведомственные предприятия собственным сырьем – для чего создавали рудники и шахты. Строились новые дороги – в том числе железные. Появляются и гражданские предприятия, главным образом текстильные. В них уже шире привлекался частный капитал, и шире становилось участие вкладчиков в управлении – потому что продукция поступала на рынок, и требовался коммерческий опыт. Сложились две системы управления государственно-частными предприятиями: «контроль чиновников, предпринимательство торговцев» и «совместное предпринимательство чиновников и торговцев».

На следующем этапе некоторые такие предприятия превращались в частнокапиталистические. Но события могли принять и противоположный оборот: так, региональный владыка Чжан Чжидун выкупил полюбившееся ему предприятие в казну, причем вкладчики получили только половину от вложенных ими сумм.

«Национальный капитал» был беззащитен перед властью бюрократов – но без их покровительства он вообще был нежизнеспособен. Когда стала проявляться частная инициатива «снизу» – носителями ее чаще всего выступали совместно богатые землевладельцы и чиновники. Они предполагали друг друга. Как правило, они уже давно и плотно были знакомы, а без связей во властных структурах дело не стоило и начинать. Торговцы тем более могли развернуться в промышленной сфере и иметь какие-то гарантии сохранности своего капитала только в составе таких сообществ: отношение к ним не только верхов, но и всего общества было по-прежнему настороженным, как к потенциальным мошенникам. Положение рабочих на частных предприятиях было не лучше, чем на казенных: полное бесправие, ничем не ограниченный рабочий день, мизерная зарплата, бдительный полицейский надзор.

Создавали свои предприятия и иностранные фирмы, привлеченные дешевой рабочей силой и необъятным, как им казалось, рынком сбыта. К концу XIX в. им принадлежало около сотни крупных предприятий: это были судоверфи и доки, шелкопрядильные, ткацкие, маслобойные, газовые, чаеперерабатывающие и т. д. заводы и фабрики. По своему техническому уровню это был наиболее передовой сектор китайской экономики. Кроме того, иностранцы заняли прочные позиции в банковском деле, на транспорте, в связи.

Пароход на Янцзы

Полуколониальный, зависимый статус Китая особенно зримо проявлялся в его внешней торговле. Наложенную на нее контрибуцию страна должна была выплачивать за счет отчислений с таможенных сборов, поэтому на всех таможнях присутствовали иностранные наблюдатели. Лучшим специалистом в таможенном деле зарекомендовал себя англичанин Харт, и по приглашению китайского правительства он несколько десятилетий возглавлял общегосударственную службу.

Пошлины на ввозимые иностранные товары были очень невелики, а вывозные на продукцию китайских предприятий, напротив, завышались. Получалось, что власти Поднебесной осуществляют «протекционизм наоборот» – облегчают доступ продукции извне и затрудняют выход на мировой рынок собственным производителям.

Наибольшая часть внешнеторгового оборота приходилась на долю Британской империи – две трети ввоза и половина экспорта. По-прежнему много ввозилось опиума. Все возрастающую роль играли США, в больших количествах ввозившие нашедший широкий спрос керосин.

Иностранные торговцы полагали, что они завалят Китай дешевыми тканями. Но этого не случилось. Современные западные ткацкие станки оказались лишь вчетверо производительнее старообразных китайских, и жители Поднебесной предпочитали свое, родное – себестоимость китайской продукции была ниже за счет разницы в уровне оплаты труда. Но вот с импортной пряжей тягаться было невозможно – труд индустриальных рабочих был в 80 раз эффективнее, и за последние тридцать лет столетия ввоз ее возрос в 20 раз. Впрочем, за счет этого несколько капитализировалось производство тканей, хотя и на невысоком уровне: торговцы и ростовщики приморских городов стали снабжать надомных ткачей сначала дешевой привозной пряжей, а потом и более производительным оборудованием (собственно, в середине XIX в. во Франции по такому же принципу был организован труд знаменитых лионских ткачей, устроивших одно из первых в мировой истории вооруженных выступлений пролетариата).

Поднебесная традиционно экспортировала много чая – хотя появились очень серьезные конкуренты, Индия и Цейлон. Хорошо продавались шелковые ткани – особенно после того, как в Европе гусеницы шелкопряда подверглись удару эпизоотии. Фарфор, бамбуковая мебель, фейерверки, медицинские снадобья, безделушки – это как повелось от древности.

Зачатки капитализма появлялись и в сельском хозяйстве – плантационными методами осуществлялось производство чая и хлопка. Вывоз хлопка – сырца резко возрос во время гражданской войны в США 1861–1865 гг., когда северяне – янки перекрыли пути экспортной торговли своим врагам – южным плантаторам, одним из основных производителей хлопка в мире. Традиционно хлопок в Поднебесной выращивали такими же методами, что и прочие технические культуры – крестьянские хозяйства совмещали его производство с зерновым земледелием. Но в те прибыльные годы целые уезды перешли целиком на хлопок – да так на этом и постановили, даже когда конъюнктура изменилась к худшему. При этот развивались и внутренние товарно-денежные отношения: ставшим профессиональными хлопкоробами крестьянам приходилось теперь покупать за наличные рис.

Постепенно капиталистические отношения от приморских провинций и бассейна Янцзы распространялись все дальше вглубь Поднебесной. Но позиции у государственного и иностранного капитала были несравненно прочнее, чем у национальной буржуазии. Это было чревато опасными последствиями: представители этой последней, люди энергичные и хорошо образованные, с одной стороны, становились в оппозицию к своему безнадежно архаичному государству, с другой – приобщаясь к западной общественно-политической мысли, в то же время проникались националистическими, антиколониалистскими идеями.

Другим источником опасности для традиционной государственной системы все в большей степени становился региональный милитаризм – в этих мини-государствах начинали жить по-другому, чем в прочей Поднебесной. И не будем забывать, что все эти провинциальные полководцы были прирожденными ханьцами.

Отметим также лишний раз, что к плодам западной цивилизации, тем более к освоению современных технологий китайцы в массе своей не стремились (скорее наоборот). Когда делались попытки государственных займов на прокладку железных дорог или устройство пароходных линий – они успеха не имели, и приходилось занимать за рубежом, отчего ухудшалось финансовое положение страны, и так не благополучное к концу столетия.

Бывали случаи, когда китайские крестьяне яростно противодействовали строительству железных дорог и установке телеграфных столбов – вплоть до убийства рабочих, инженеров и служащих. Оказывалось, что эти чужеродные вкрапления уродовали благодатную природную энергетику местности, поскольку осуществлялись без учета правил фэн-шуй. Более того – покушались на священный кладбищенской покой предков. Мы с этим еще столкнемся, когда будем говорить о восстании ихэтуаней.

Важнейшей областью приобщения к западной культуре была сфера образования. Первым делом стала издаваться масса научно-технической литературы, причем раньше всего – о производстве оружия и взрывчатых веществ. Одновременно появилась потребность в национальных кадрах, сведущих в различных отраслях «прикладного знания». Первый китаец, получивший западное высшее образование, вернулся в Поднебесную в 1854 г. по окончанию Йельского университета. Он сразу же предложил готовую программу организации обучения соотечественников за океаном. Но вопрос был, понятное дело, непростым и слишком спорным. Подтолкнули сведения о том, что близкая и опасная соседка – Япония, которую, как и Поднебесную, бесцеремонно «взломали» в 1856 г. военные корабли западных держав, мощным волевым усилием встала на путь всеобъемлющей модернизации и в массовом порядке отправляет свою молодежь в западные университеты. Это было еще и обидно: раньше японские юноши почитали за счастье приобщиться к сокровищам мысли в Поднебесной.

Наконец, в 1875 г. правительство решилось отправлять ежегодно в пасть «заморским дьяволам» 120 мальчиков в возрасте от 12 до 16 лет (сначала хотели установить двадцатилетнюю планку, но потом рассудили, что при этом возрастает вероятность того, что юноша во время нахождения на чужбине осиротеет и не сможет как полагается, по-конфуциански справить траур по кому-то из родителей).

Первым принял китайских студентов университет американского штата Кентукки. Гостей расселили по местным семьям. Учились все прилежно, при этом не пропускали и своих внутренних политинформаций, на которых им зачитывали «священные указы императора», а сами они регулярно приносили клятву на верность Сыну Неба. Многие из юношей пристрастились к бейсболу, пряча во время игры свои косички под форменными кепками.

С 1877 г., когда открылось, наконец, первое диппредставительство Поднебесной в Европе (в Лондоне), туда тоже пролег маршрут искателей знаний. Они обучались в военно-морском училище в Гринвиче, в кораблестроительных школах в Шербуре и Тулоне, в школе минеров в Париже. Химию, юриспруденцию и политологию постигали в Лондоне и Париже. В последующие годы списки осваиваемых специальностей и alma-mater постоянно удлинялись.

На родине, в Пекине, появился университет иностранных языков, подготовивший нескольких хороших дипломатов. Но дальше этого дело почему-то не шло.

Были трудности и с приобщением к общепринятой системе международных отношений. С открытием постоянных дипломатических миссий иностранных держав в Пекине еще можно было как-то смириться. Они долго и настоятельно «просились», и, в конце концов, ведь испокон веков являлись в Поднебесную посольства со всех концов света, чтобы поднести дань и засвидетельствовать свое почтение Сыну Неба. Ну, а эти… Ну, что ж поделаешь, раз они такие невоспитанные – напросились, и не хотят уходить. Сила есть, ума не надо.

Правда, этим тоже – старались дать понять. Долго затягивали с устроением общепринятой в цивилизованном мире процедуры представления всего дипломатического корпуса главе государства. Сначала царедворцы отговаривались тем, что Сын Неба еще очень мал, потом долго спорили по поводу формы приветствия его. Наконец, сошлись на простом поклоне. Но китайская сторона все же нашла, на чем отыграться. Аудиенция была назначена на 5.30 утра, к этому времени и прибыли послы Англии, Франции, России, США, Японии и Голландии. Но им достаточно долгое время пришлось провести в напряженном ожидании – император осчастливил их своим появлением только в 9 часов.

А вот когда встал вопрос об отправке посольств Сына Неба к варварам, да еще насовсем… На это решились не с бухты-барахты. Только в 1866 г. князь Гун внял, наконец, увещеваниям британского посла Томаса Уэйда, доказывавшего, сколь удобна практика постоянных представительств. Сначала за море была отправлена комиссия – посмотреть, как они там живут. Посланцы Поднебесной с почетом были приняты в нескольких странах. Вернувшись, они подробно отчитались об увиденном: о нравах, о газовых фонарях, лифтах, чудесах паровой техники и о прочем, что было на виду. Вникнуть в общественно-политическое устройство дальних стран они пока не смогли. Через два года отправилась вторая делегация – ее в качестве гида сопровождал бывший американский посол в Пекине. Перед ее отъездом князь Гун, человек мудрый, попросил американца убедить европейские правительства, чтобы они не слишком торопили Поднебесную с переменами. Наконец, как мы уже видели, открылось первое посольство в Лондоне. А следом в Париже, Берлине, Мадриде, Вашингтоне, Токио, Санкт-Петербурге.

Интересны впечатления от английской жизни, переданные секретарем китайского посольства в Лондоне: «Англичане во всех отношениях являют прямую противоположность китайцам. В государстве подданные стоят выше правителя, в семье жена властвует над мужем, девочек же ценят больше, чем мальчиков. Все это оттого, что англичане живут в нижней половине земного шара, отчего небо и земля у них переставлены местами. А потому и обычаи у них вывернуты наизнанку».

Кто действительно много поработал для приобщения китайцев к западной культуре, это миссионеры – католики и протестанты. В соответствии с заключенными международными договорами, они получили свободу действий, и в конце столетия их насчитывалось в Поднебесной около четырех тысяч, из них полторы тысячи – женщины.

Чисто религиозные достижения были не очень впечатляющи. В католическую веру было обращено около 700 тысяч китайцев, в протестантизм – 100 тысяч (при 32 православных приходах состояло 5,5 тысяч местных жителей). В массе своей население относилось к христианской проповеди враждебно. Среди образованных слоев новообращенных было совсем мало, да и те, как правило, скрывали свою принадлежность к чужеземной религии. Пословица гласила: «одним христианином больше – одним китайцем меньше». Появлялись лубочные картинки, на которых миссионеры изображались в облике свиней. Ходили многочисленные слухи об их извращенности и склонности к садизму. Вспоминали, что христианство было религией тайпинов. Главный теологический аргумент содержался в риторическом вопросе: «если Бог действительно добр и всемогущ, как утверждают христиане, почему же он допустил Адама и Еву до такого страшного греха, что он лег пятном на все человечество?». Утверждалось также, что проповедники насмехаются над Конфуцием.

Тем не менее на почве благотворительности и просвещения миссионеры трудились, не покладая рук. Их стараниями открывались тысячи школ европейского типа, приютов, больниц, пунктов бесплатной раздачи лекарств, центров по обучению глухонемых и слепых, оказывалась наркологическая помощь курильщикам опиума. Там, где случался голод, устраивались бесплатные столовые. Миссионеры-медики подготовили сотни китайских врачей, давали чиновникам советы по организации здравоохранения и санитарного надзора. Представительницы прекрасного пола мужественно вели работу по отстаиванию прав женщин, которые в Поднебесной всегда были людьми сугубо подчиненными. Это во многом благодаря их усилиям в начале ХХ века вышел указ Цыси, законодательно запрещающий уродовать ноги девочкам.

Миссионеры открыли немало книжных издательств, выпускавших большими тиражами книги по всем отраслям знаний. Когда в 90-е годы в Китае появилось новое поколение сторонников реформ, многие из них были тесно связаны с миссионерами, немало было и тех, кто принял христианство. В первую очередь это относилось к жителям открытых городов – там проповедь и другая миссионерская деятельность велись успешнее, чем где-либо.

Но рос и список претензий со стороны поборников традиций – созвучно их общему неприятию перемен. Миссионерам ставилось в вину, что, ради того, чтобы забрать детей в свой приют и обратить в христианство, они покупают их у бедных родителей. Пользуясь своим правом экстерриториальности, берут под покровительство всякий антисоциальный элемент, из корыстных побуждений принявший христианство, вмешиваются в дела китайских судов. Очень весомо звучало обвинение, что христиане возводят свои храмы, не считаясь с положениями фэн-шуй, подрывая этим не только благополучие окрестного населения, но и мировую гармонию. Все чаще стихийные бедствия и прочие несчастья приписывались неугодной Небу деятельности христианских проповедников, которых многие склонны были относить к наиболее зловредным из «заморских дьяволов». Которые потому так настойчиво рвутся в Поднебесную, что им жизненно необходим китайский чай – без него они ослепнут.

В те десятилетия происходил массовый выезд за рубеж, в первую очередь в США, китайских рабочих – кули. Это тоже не прибавляло симпатий к иностранцам. Люди отрывались от своих семейств, и многие из них исчезали неизвестно куда.

Вербовка и отправка добровольцев находились под контролем криминальных структур. Суда, на которых они отправлялись в путь, прозвали «плавучим адом». За океаном решившихся оставить свою землю ждала нелегкая жизнь. Они работали на плантациях, на рыбных промыслах, на строительстве железных дорог, выращивали фрукты и овощи. Их дешевый труд использовали на уже выработанных шахтах. В городах кули выполняли всю подсобную работу. Кто оказывался предприимчивее и удачливее – открывали прачечные, чайные, ресторанчики.

Вскоре в пригородах больших городов, особенно на западном побережье США, стали образовываться китайские кварталы (предшественники «чайна-таунов»). Отношение к приезжим поначалу было в целом сочувственным. Потом коренные американцы насторожились: дешевые рабочие руки иммигрантов начинали составлять конкуренцию на рынке труда, сбивали расценки. Против них стали решительно выступать профсоюзы, толпа подогревалась слухами о совершаемых ими преступлениях. Доходило до погромов: в Лос-Анджелесе было убито свыше 20 китайцев, в Вайоминге около 30.

На улице приморского города

В Поднебесной же консервативно мыслящему большинству никуда было не деться от того, что в приморских городах все большее число их соотечественников втягиваются в тесные отношения с «заморскими дьяволами», имеют с ними деловые контакты, работают на их предприятиях, пропитываются их культурой. Складывался особый, «кантонский» жизненный уклад, для европейцев полный притягательной экзотики, для китайцев – неведомого прежде индивидуализма, и для всех – криминала.

Все познается в сравнении. В сравнении – точнее, в военных столкновениях, – выяснялась эффективность проводившихся в Поднебесной реформ сверху – «политики самоусиления». И она сурового экзамена не выдержала.

Индокитай был направлением, внушающим Поднебесной немалое беспокойство. При китайском дворе давно уже привыкли смотреть на тамошние королевства как на вассалов – хотят они того или нет. Теперь же возникало ощущение, что европейцы собираются проникнуть оттуда в южные провинции Китая.

И опасения оказались небеспочвенны. В 1874 г. на заседании возглавляемого Дизраэли британского кабинета министров глава Индийского департамента выступил с предложением о прокладке железной дороги из Бирмы в южнокитайскую провинцию Юньнань. Проект одобрили. На правительство Поднебесной поднажали, и оно дало согласие. Но когда на место предстоящего строительства прибыла комиссия во главе с британским вице-консулом Маргари – он был убит орудовавшими в окрестностях не то бандитами, не то патриотами, ведущими вооруженную борьбу с колонизаторами.

Британская сторона, вопреки очевидным фактам, в происшедшем обвинила Китай. Правительство Поднебесной отвергло претензию – в ответ на что англичане перенесли свое посольство из Пекина в Шанхай, давая этим понять, что недалеко и до войны. Пришлось принести официальные извинения, открыть для торговли еще несколько городов, выплатить компенсацию семье убитого. Китайский дипломат, доставивший английской королеве Виктории покаянное письмо, и стал первым послом Поднебесной в Лондоне. Бирма была объявлена английским протекторатом, но при этом раз в десять лет должна была платить дань Сыну Неба.

В те же годы на юг Вьетнама, в Кохинхину вторглись французские войска. Назначенный сюда из Парижа губернатором адмирал Дюпре в нескольких словах пояснил смысл происходящего: «Следует особо подчеркнуть, что соперничество в этом регионе между Великобританией и Францией все усиливается в связи с тем, что обе державы продвигаются в одном и том же направлении, к Юньнани (южнокитайской провинции – А.Д.), но британцы из Бирмы, а французы из Вьетнама».

Как вести себя в такой ситуации – при пекинском дворе единого мнения не было, поэтому его решения зачастую были противоречивы. Опытный Ли Хунчжан, отправленный на переговоры с французами, старался не обострять ситуацию. Но в это время, летом 1883 г., из Юньнани на север Вьетнама вступили китайские части – чтобы вместе с вьетнамцами и «черными флагами» (натурализовавшимися здесь тайпинами) противостоять французской экспансии.

Однако скончался вьетнамский император Ты Дык, а новая правящая верхушка, раздираемая распрями, предпочла уступить Франции: признала ее протекторат. После этого войска колонизаторов заняли стратегически важные районы в разных частях страны. По условиям договора, Франция контролировала внешнюю политику государства, в том числе отношения с Поднебесной. Китайское правительство не могло не расценить это как очередной прямой вызов, и на этот раз было настроено действовать решительно.

В боевых действиях, начавшихся весной 1884 г., успех сопутствовал французам. Ли Хунчжан настоял на необходимости возобновить переговоры. Было заключено соглашение, по которому Вьетнам фактически превращался во французскую колонию, Франция получала также свободу торговли в южнокитайских провинциях Гуанси и Юньнань. В ответ на эту любезность она обещала не строить в будущем никаких планов относительно китайской территории.

Договорились, что окончательный документ будет подписан в течение трех месяцев. Но пекинский двор, по обыкновению держа марку и не в силах опять же прийти к единому решению, тянул и тянул. Французы истолковали это по-своему, и в августе 1884 г. их эскадра атаковала китайский флот на его базовой стоянке в гавани Фучжоу. Было потоплено 11 самых современных кораблей, гордость Поднебесной.

Однако на суше события развивались иначе: успех сопутствовал скорее китайским и вьетнамским частям и «черным флагам». Тем не менее морской разгром произвел на китайцев слишком тягостное впечатление. По новому Тяньцзиньскому договору Поднебесная отказывалась от всяких претензий на сюзеренитет по отношению к Вьетнаму, он полностью переходил в зону французского влияния. Право свободной французской торговли на юге Китая – само собой.

К еще более острым конфликтам привело развитие отношений с Японией.

Уже где-то к 1890 г. наиболее проницательные наблюдатели приходили к мысли, что, возможно, западные политики напрасно стремились с таким упорством взломать японские двери и заставить Страну Восходящего Солнца играть по их правилам. Через малое число десятилетий после начала «революции Мэйдзи» в невзрачных, похожих на дощатые бараки фабричных цехах вовсю крутились станки собственного производства, по железнодорожным путям, очень тактично вписанным в горные пейзажи, неслись отечественные паровозы, а могучие броненосцы, хоть и построенные по большей части на британских верфях, но очень уж споро осваивались японскими моряками. Вскоре стало ясно, насколько глубоко жители страны проникнуты конфуцианским принципом «к дождю нужно готовиться до его начала».

Яблоком раздора для двух дальневосточных гигантов традиционно стала Корея. Их правительства стали на сторонах двух тамошних враждующих придворных партий, и одновременно ввели в Корею свои войска под предлогом борьбы с беспорядками. Произошли столкновения, и в этом локальном конфликте верх одержали китайцы, во главе которых стоял молодой генерал Юань Шикай – в будущем крупный политик, первый постоянный президент Китайской Республики.

На последовавших переговорах согласились на ничью. Когда же японцы высадили на полуострове новые крупные силы, стороны договорились, что обоюдно выведут из Кореи все свои войска и больше они туда никогда не вернутся. Однако в дальнейшем, как и следовало ожидать, их интересы на Корейском полуострове постоянно сталкивались.

Весной 1894 г. в Корее началось восстание, правительство обратилось за помощью к Поднебесной. Цинский двор, хоть и без особой охоты, направил туда свои воинские части. Японцы незамедлительно ответили тем же. Ли Хунчжан, по обыкновению настроенный на компромисс, пытался избежать вооруженного столкновения. Однако события развивались в ином направлении. Японцы, не получив от китайского правительства согласия на совместное проведение в Корее реформ, перешли к силовым действиям: арестовали главу корейского правительства, которого поддерживал Пекин.

Ли Хунчжан, скорее всего, рассчитывал, что западные державы поддержат Китай и не допустят войны: было уже очевидно, что их не устраивает дальнейшее усиление позиций Японии в регионе. Но в море произошло столкновение военных кораблей конфликтующих сторон, после чего японцы потопили транспорт, перевозивший подкрепление в Корею – погибло около тысячи китайских солдат. Обе стороны официально объявили о начале войны.

Японские сухопутные войска без труда одолели противника в Корее – китайцы были выбиты из страны. В устье реки Ялуцзян японский флот разбил китайскую Северную эскадру. Японские адмиралы оказались куда искуснее, и не мудрено: противостоявший им флотоводец всю жизнь прослужил в кавалерии, а его главный советник, германский адмирал, имел опыт командования только пехотой. Значительная часть китайских снарядов не взорвалась – они оказались без пороха. Считавшиеся современными китайские суда были значительно менее быстроходны, чем вражеские – впрочем, это не помешало двум из них попросту удрать с поля боя.

Завершающее морское сражение произошло в Желтом море, близ Шаньдуна. Здесь исход боя решили японские торпедные катера и береговые батареи, уничтожившие наиболее мощные вражеские корабли. Китайский командующий адмирал Тин не смог пережить разгрома и принял смертельную дозу опиума. Члены прибывшей на его похороны японской делегации выражали неподдельную скорбь. Китайское правительство было менее великодушно: капитана флагманского корабля обезглавили.

На маньчжурском театре военных действий японские части в суровую зиму мужественно преодолели глубокие снега. Не смогла их остановить и эпидемия холеры. Перед японской армией открывалась дорога на Пекин.

Но китайское правительство решило больше не ратоборствовать. В марте 1895 г. незаменимый Ли Хунчжан прибыл во главе делегации в японский Симоносеки.

Японская сторона выдвинула на переговорах сверхжесткие требования: огромная контрибуция (около 300 млн. долларов), японский контроль над Мукденом, открытие для иностранной торговли Пекина, передача Японии Тайваня, Пескадорских островов, Ляодунского полуострова с Далянем (Дальним) и Порт-Артуром, признание независимости Кореи, допуск японских торговцев во внутренние районы Китая и право экстерриториальности для японских граждан.

Однако Ли Хунчжану удалось немного сбавить цену, используя позицию третьих стран: усилению Японии на Дальнем Востоке особенно противодействовали Франция и Россия (хотя США были скорее на японской стороне). В результате Япония умерила претензии. В частности, на треть была снижена контрибуция, Пекин был избавлен от чужеземных коммерсантов, а Мукден от оккупации. В дальнейшем Япония отказалась от Ляодунского полуострова – за дополнительную плату.

Поезд-экспресс на Южно-Маньчжурской железной дороге в годы японского управления

В Запретном городе разыгралась трагедия. Цыси, крайне раздосадованная и этим поражением, и крахом «политики самоусиления», о котором оно свидетельствовало, приказала умертвить 53 евнухов – сторонников реформ.

Сама же она к тому времени лишь укрепила свое главенствующее положение при дворе. После смерти своего сына Тунчжи она, в обход существующего закона о престолонаследии, возвела на трон своего племянника Гуансюя (1871–1908), и возглавила регентский совет.

В 1889 г., когда Гуансюй достиг совершеннолетия (18 лет), она добровольно сняла с себя титул правительницы – но настолько умело замкнула на себя все нити управления, расставив, где надо, своих людей, что власть ее была непререкаема. Тем более, что в случае чего она всегда могла напомнить племяннику о спорности его прав на престол. Впрочем, долгое время в этом не было необходимости – Гуансюй не был человеком с сильным характером.

Император Гуансюй

Несмотря на тяжелое финансовое положение страны, Цыси не отказывала себе в удовольствии возводить новые роскошные дворцы близ Пекина.

Военная неудача имела для Поднебесной немалые последствия – в худшую сторону. Ее авторитет упал еще ниже, и теперь иностранные державы совсем уже без стеснения старались поудобнее устроиться на ее территории.

Раздел Китая европейскими державами и Японией. Карикатура 1890-х годов

В 1892 г. в провинции Шаньдун были убиты два немецких миссионера. Используя это как предлог, германское правительство направило туда эскадру. Были захвачены г. Циндао и окружающая его область Цзяочжоу. Китайское правительство вынуждено было узаконить эту акцию, передав территорию в аренду Германии. Кроме того, последняя получила исключительное право на строительство железных дорог на Шаньдунском полуострове.

Россия тоже сполна использовала сложившиеся реалии. Под предлогом защиты Поднебесной от дальнейшей германской экспансии, она добилась аренды части Ляодунского полуострова с Порт-Артуром и Дальним сроком на 25 лет. Порт-Артур стал базой российского военно-морского флота. Было получено также право на строительство железной дороги через Маньчжурию (будущей КВЖД).

Англия аналогичным образом арендовала на 99 лет Гонконг и лежащие напротив него на побережье Новые территории (не так давно было отмечено истечение этого срока и возвращение блудного капиталистического сына в лоно Китайской Народной Республики – похоже, к обоюдной выгоде).

Франция на те же 99 лет арендовала берега залива Гуанчжоу к югу от Макао, Япония добавила к недавним приобретениям порт Амой на юге страны.

В сентябре 1899 г. американское правительство предложило другим державам соблюдать равенство возможностей в торговле с Китаем, в том числе в сферах влияния каждой из них. Предложение было принято, а сложившаяся в результате система получила название «доктрины открытых дверей».

Цин: «100 дней реформ»

Поражение страны в войне с Японией и последующее коллективное надругательство над ней доказали неэффективность «реформ сверху». В то же время мыслящая интеллигенция (пока что это понятие почти целиком укладывалось в рамки сословия шэньши) все больше узнавала о западной цивилизации – из книг и газет, из личного общения с иностранцами, из наблюдений за их жизнью – они все в большем числе приезжали в Поднебесную и обосновывались в ней. Многое могло импонировать: раскованная манера поведения (в противоположность «китайским церемониям»), готовность отстаивать свои личные, охраняемые законом права в случае любого покушения на них, деловая хватка, инициативность, кое у кого – смелость мысли. Но конфуцианским душам претил западный индивидуализм – то, что «личное» не просто могло ставиться выше «общественного» (это и они, с виноватой улыбкой, зачастую себе позволяли) – но вроде бы так и надо. Поэтому главный идеолог углубления реформ Кан Ювэй (1858–1927), а тем более его ученики и последователи могли говорить о необходимости парламентаризма, даже о всенародном избрании императора (не отдавая себе отчета в том, что это будет уже не монархия, а скорее президентская республика) – но они сугубо по-китайски представляли себе содержание этих понятий. Парламент, например, должен был стать собранием глубоко озабоченных народным благом людей, хоть и спорящих до хрипоты, но в спорах открывающих наилучшие пути к светлому будущему (честное слово, совсем как перестроечные грезы так и не повзрослевших советских октябрят, побрезговавших когда-то вступить в КПСС). Скажи им, что главное назначение парламента – цивилизованным образом, а не через боевые действия и смуты отстаивать интересы отдельных социальных групп (классов), причем интересы преимущественно шкурнические, материальные – они бы этому не поверили.

Хотя и готовность к спору до хрипоты – уже немало. В числе фундаментальных конфуцианских заповедей присутствовало требование говорить правду правителю, отстаивать свое мнение – но в общем патриархальном контексте это воплощалось в крайнем случае разве что в «бунт на коленях» (вспомним «петиционные кампании» и движение дунлиньцев). В конечном счете начальник всегда был прав – как всегда прав отец. А не нравится – иди в горную хижину, стихи писать. Теперь нарождалась более внутренне раскованная популяция слуг отечества.

Кан Ювэй был потомственным интеллигентом – происходил из состоятельной семьи гуандунских (южнокитайских) шэньши. Получив прекрасное образование, целью своих научных занятий избрал очищение сочинений Конфуция от позднейших напластований, которые искажали истинные взгляды Учителя – этого первого преобразователя китайской действительности, как он его себе представлял.

Но Кан Ювэй при этом отнюдь не ограничивался китайской традицией. Он упорно изучал западную мысль и историю европейских стран – в первую очередь историю их общественно-политического развития. Выделял Петра I, сумевшего вывести Россию в ряд сильнейших держав. На Востоке его особенно интересовал ход реформ в Турции и Японии. Кан Ювэй писал: «Государства, вставшие на путь реформ обрели силу, сохранившие же приверженность прежнему исчезли. Современные проблемы Китая состоят в стремлении опереться на старые установления и в отсутствии понимания того, как встать на дорогу перемен».

В 1895 г. Кан Ювэй прибыл в Пекин для сдачи экзаменов на высшую ученую степень цзиньши. Там его и застало известие о бесславном для его страны мирном договоре, заключенном с Японией. Потрясенный, он вместе со своим любимым учеником Лян Цичао составил «Меморандум из 10 000 иероглифов» на имя императора Гуансюя, а впоследствии направил ему несколько докладных записок. Предлагаемые им меры по модернизации страны были многообразны: от введения конституционно-монархической формы правления по британскому образцу, с ее парламентской системой формирования правительств, до строительства по всей Поднебесной тысячи храмов для поклонения Конфуцию и провозглашения конфуцианства государственной религией – чтобы поддержать традиционную духовность народа. Предлагалось ввести новое летосчисление: не по фрагментарным девизам периодов правления конкретных Сынов Неба и 60-летним циклам, а по сплошной временной шкале, берущей начало от дня рождения Учителя Куна. Лично императору предлагалось взять побольше власти в свои руки и окружить себя советниками из числа сторонников преобразований – в известной мере это было личным выпадом против императрицы Цыси.

Свои идеи Кан Ювэй распространял на постоянно проводимых им лекциях, а также с помощью многочисленных газетных публикаций (со свободой слова дела в цинской империи обстояли не так уж плохо). Образовалось «научное общество» со множеством отделений, объединившее его сторонников.

Ученики Кан Ювэя в своих взглядах шли еще дальше. Они выступали за отказ от монархии в принципе, потому что в конечном итоге ее единственная цель – самосохранение. Другие покушались на еще более глубокие ментальные устои, критикуя то, что Конфуций определил как основополагающие «три связи»: покорность подданных правителю, сына отцу, жены мужу.

Многим, даже достаточно широко мыслящим людям стало казаться, что дело заходит слишком далеко. Ведь главная опора государства – чиновники, всего добились в жизни благодаря верности конфуцианской традиции. Так же, как и вся образованная элита – от профессоров Академии Ханьлинь до учительствующих в сельской школе нечиновных шэньши. В конце концов, самому Кан Ювэю принадлежали слова: «Все, чем гордится Запад, существовало у нас тысячи лет назад». Но тут случилось удивительное – император Гуансюй удостоил Кан Ювэя аудиенции.

Гуансюй хоть и не был человеком энергичным, но в высокой образованности, в любознательности ему отказать было нельзя – в чем немалая заслуга принадлежала его воспитателю Вэн Тунхэ. С ранних лет в круге интересов императора большое место занимали Запад и западная культура. В течение трех лет он изучал европейские языки, занимался с преподавателями – иностранцами. Цыси в конце концов встревожилась и приказала отобрать у племянника западные книги.

Но юноша взрослел и начинал проявлять все больше самостоятельности. Хотя тетка не только отстраняла его от государственных дел, но и бесцеремонно вмешивалась в его личную жизнь. Она не допустила его женитьбы на любимой наложнице, к которой он испытывал настоящее чувство, и назначила ему в супруги знатную маньчжурку, к которой Гуансюй был совершенно равнодушен.

При дворе сложились тогда две враждебные группировки знати. Члены той, к которой благоволила императрица, имели своими сторонниками многих высокопоставленных чиновников – выходцев из северных провинций. Они не хотели дальнейшего углубления реформ, а во внешней политике рассчитывали на поддержку России. Их соперникам (в том числе наставнику императора Вэн Тунхэ) были ближе взгляды более прогрессивно настроенных уроженцев Юга, хотя и они считали, что осторожность – прежде всего. Внешними ориентирами для них были Англия и Япония.

И вот в начале 1898 г., после продолжавшейся несколько часов беседы с Кан Ювэем, двадцатисемилетний император Гуансюй решает опереться на него и на его сторонников. При монаршей поддержке было образовано «Общество укрепления государства», призванное обеспечить широкую поддержку реформам – оно располагало собственными газетами и книгоиздательствами. Был принят основополагающий документ – указ «Об установлении основной линии государственной политики», в котором главная цель была определена как превращение Поднебесной в сильную независимую державу.

О серьезности намерений императора говорили изменения, внесенные в структуру государственного аппарата. В дополнение к шести традиционным центральным ведомствам были образованы новые, призванные заниматься промышленностью, торговлей, добычей полезных ископаемых, сельским хозяйством и железными дорогами.

Указы следовали один за другим, всего их было издано свыше шестидесяти. Для реформаторов особенно отрадно было то, что государь разделял их взгляды на необходимость развития национального предпринимательства – в отличие от прежней опоры почти исключительно на казенный сектор. В указах нашли отражение почти все пункты их программных требований – кроме конституции и представительных органов (парламента). Но даже по этим вопросам император считал возможной дальнейшую дискуссию.

Встревожилась не только консервативная придворная партия – насторожилось и абсолютное большинство чиновников. Ведь уже велись разговоры о реорганизации экзаменационной системы и системы образования – они должны были пополниться современными научными дисциплинами, а это могло выдернуть циновку из-под очень многих шэньши со старообразным складом ума. Существенные изменения должны были произойти также в армии и на флоте.

Странно, но императрица Цыси вела себя так, будто ничего не происходит. Она только удалила из окружения Гуансюя наиболее преданного и близкого ему человека – воспитателя Вэн Тунхэ. Но когда император ввел в правительство целую группу реформаторов, в том числе наиболее радикального из них – Тань Сытуна, она не возражала.

Однако от ее по-прежнему зорких глаз (императрице перевалило за шестьдесят) не ускользало ничего, через своих осведомителей она была в курсе всех дел и всех мыслей. И период смелых затей и радужных ожиданий оказался очень непродолжительным – он вошел в историю под названием «100 дней реформ» (от 11 июня – даты выхода первого императорского указа до 21 сентября 1898 г.).

Цыси готовилась нанести решительный удар, с арестами и казнями. Она наметила его на октябрь, на время проведения традиционного смотра войск в Тяньцзине. На пост губернатора столичной провинции предусмотрительно был назначен верный ей сановник – маньчжур Жун Лу.

Однако и реформаторы не благодушествовали. Они готовили государственный переворот. Предполагалось, что будет издан указ о переносе столицы империи в Шанхай, и туда немедленно переберется та часть правительства и прочих придворных, которая на их стороне. Но, узнав о намерениях Цыси и ее клики, они вступили в переговоры с самым популярным тогда генералом, упоминавшимся уже Юань Шикаем, отличившимся во время боев с японцами в Корее. Он возглавлял наиболее боеспособные, вооруженные и подготовленные по западному образцу части, расположенные близ Пекина. Генерал сразу же выразил готовность выступить на стороне императора и реформаторов. Во время личной встречи Гуансюй услышал от него такое верноподданническое заявление: «Убить Жун Лу так же легко, как расправиться с собакой».

Однако неспроста верный Вэн Тунхэ предупреждал своего воспитанника, что Юань Шикай – человек, способный на любое притворство, всегда и во всем выгадывающий только свою пользу. Пообещав императору, что в намеченный час он лично прикончит Жун Лу, введет свои части в Пекин и арестует Цыси, он, прикинув возможные риски и выгоды, обо всем поставил в известность императрицу.

Утром 21 сентября престарелая правительница сама руководила военной операцией. Верные ей части вошли на территорию дворцового комплекса. Император оказался под домашним арестом, а по всему Пекину хватали реформаторов. Шесть человек было казнено без суда и следствия, в том числе Тан Сытун, у которого была возможность скрыться, но он не захотел ею воспользоваться. Кан Ювэю и Лян Цичао чудом удалось спастись. Главу реформаторов англичане переправили в Гонконг, а его ученик нашел убежище на японском военном корабле, который доставил его в Японию. Правительство было немедленно очищено от сторонников реформ, а все изданные за время «100 дней» указы отменены. Император Гуансюй был признан невменяемым и оставлен под надзором.

Преступник в шейной колодке-канге

Маньчжурская придворная партия восторжествовала, но в результате этих событий обрели еще большую уверенность в себе и в еще большей степени вышли из-под центрального контроля ее основные потенциальные противники – региональные милитаристы, представляющие ханьскую часть господствующего класса. В то же время значительная часть шэньши, ханьцев по происхождению, продолжала видеть в маньчжурской династии Цин носителя Мандата Неба и опору многовековой традиции, только благодаря которой поддерживается единство Поднебесной.

Начало революционного движения. Сунь Ятсен

В те же годы зарождалось другое оппозиционное течение, которое со временем станет для династии опаснее реформистского – революционное. Его становление связано в первую очередь с именем великого политического деятеля, основателя партии Гоминьдан, одного из создателей Китайской Республики и первого ее президента (временного) – Сунь Ятсена.

В отличие от своего знаменитого земляка – гуандунца Кань Ювэя, Сунь Ятсен (1866–1925) родился в простой крестьянской семье. В его родных местах традиционно было сильно влияние тайных обществ, враждебно настроенных к маньчжурам, и немало членов клана Сунь принимало участие в тайпинском восстании.

Семье повезло: старший брат будущего революционера, эмигрировавший на Гавайские острова (тогда еще формально не присоединенные к США), сумел обзавестись там своей скотоводческой фермой, и дела его шли очень даже неплохо. Когда Ятсену исполнилось двенадцать лет, его отправили к брату. На Гавайях он три года посещал школу при английской миссии. Хорошо овладел языком, проявлял большой интерес к культуре и образу жизни западных стран. Настолько большой, что брат стал опасаться, как бы он не расхотел быть китайцем – и отправил на родину.

Но не лгала на этот раз пословица: «Одним христианином больше – одним китайцем меньше». Проникшийся в школе христианским учением и западными взглядами, юноша не смог уже всерьез относиться к культу предков и жить согласно старинным домашним традициям. Однажды он совершил непотребную кощунственную выходку: чтобы доказать односельчанам бессилие их религии, он надавал тумаков статуе божества в деревенском храме (заметим по этому поводу, что впоследствии Сунь Ятсен утверждал, что принадлежит «не к христианству церкви, а к христианству Христа, который был революционером», а в 1919 г. назвал подвиг Иисуса «образцом самопожертвования» и призвал соотечественников «впитать в себя возвышенный и великий дух Христа»).

После этого дома ему делать было нечего. Он перебрался в Гуандун, где продолжил образование в миссионерской школе, а потом поступил в гонконгский медицинский институт и успешно закончил его в 1892 г.

Сунь Ятсен в Сан-Франциско

В студенческие годы Сунь Ятсен входил в кружок молодежи, много говорившей и спорившей о прошлом Китая, о сравнительно недавнем восстании тайпинов и, разумеется, о том, «что делать?». Ятсен утвердился во мнении, что маньчжурскому господству необходимо положить конец, но в то же время не исключал, что обновленное правительство способно провести глубокие реформы – тогда как раз разворачивали свою деятельность Кан Ювэй и его последователи. Свои взгляды он изложил в меморандуме, который предназначался Ли Хунчжану – не раз упоминавшемуся цинскому сановнику и дипломату, герою войны с тайпинами, прирожденному ханьцу. К его национальному чувству и собирался воззвать Сунь Ятсен, призывая его способствовать выдвижению молодых китайцев, хорошо знакомых с западным образом жизни (одного из них он мог даже назвать), а также отстаивать интересы национальной буржуазии. О политических переменах он речь пока не вел.

Сунь Ятсен хотел лично вручить свой меморандум адресату, для чего отправился в Пекин. Но встреча оказалась невозможной: началась японо-китайская война, и Ли Хунчжан постоянно пребывал на дипломатическом фронте. А после сокрушительного поражения цинского Китая молодой мыслитель не мог уже и думать о том, чтобы связывать какие-то надежды с правящей династией – он все больше склонялся к тому, что ее необходимо устранить революционным путем.

Отказавшись от карьеры врача, Сунь Ятсен в 1894 г. опять отправился на Гавайи, где организовал «Союз возрождения Китая», нацеленный на революционную борьбу. Вступавшие в него давали клятву: «Изгнать маньчжуров, восстановить государственный престиж Китая, учредить демократическое правительство».

В «Союз» вступала преимущественно китайская образованная молодежь, приобщенная к западной культуре. Китайские предприниматели – эмигранты оказывали ему денежную поддержку. Руководство «Союза», строя свои планы, исходило из предположения, что народ Китая уже целиком настроен против маньчжурской династии, и достаточно поднести спичку, чтобы вызвать всеобщее восстание.

Спички китайские революционеры подносили не раз, только в большинстве случаев это заканчивалось пожаром хоть и смертоносным, но локальным и не оправдывавшим надежд поджигателей.

Местом первого выступления выбрали Гуанчжоу – центр провинции Гуандун, родной для Сунь Ятсена и большинства его соратников. Здесь были сильны антиманьчжурские настроения, а с местными тайными обществами у «Союза» были налажены тесные отношения. Предполагалось, что проникшие в город группы революционеров совершат нападения на важнейшие административные учреждения, к ним присоединятся все сочувствующие, а извне поспешат на помощь товарищи из Гонконга и отряды тайных обществ.

Однако простой вроде бы план не сработал из-за непредвиденных накладок. Группа из Гонконга, которая везла на пароходе оружие, была задержана полицией на пристани. Боевики тайных обществ до Гуанчжоу почему-то не дошли. Дело закончилось арестами и казнью нескольких участников.

Сунь Ятсену удалось ускользнуть, но с тех пор он стал объектом охоты для цинской политической полиции. За его голову было обещано большое вознаграждение, а всем дипломатическим представительствам за рубежом было предписано любыми средствами задержать мятежника и переправить в Поднебесную.

Именно так чуть было и не случилось. «Союз» собирал средства для продолжения борьбы не только среди эмигрантских общин на Гавайях и в Японии, но и по всему свету, поэтому его руководитель постоянно находился в разъездах. В 1896 г., находясь в Лондоне, он при каких-то не совсем ясных обстоятельствах оказался на территории китайского посольства (скорее всего, был заманен провокатором или провокаторшей) – и немедленно схвачен.

Маньчжурские агенты собирались переправить его в руки правительства – для суда и неминуемой казни, для чего подыскали подходящее судно. Но Сунь Ятсен, проявивший большое самообладание, сумел передать весточку своим английским друзьям. Те подняли на ноги общественность, раздались громкие протесты, назревал политический скандал – и похитителям пришлось освободить своего пленника. Имя которого с тех пор получило широчайшую известность на Западе – в том числе благодаря написанной им по свежим впечатлениям книге «Похищенный в Лондоне».

Цин: восстание ихэтуаней

В Поднебесной полыхнуло, но несколько иным образом, чем это представлялось по-западному мыслящим революционерам (многие из которых приняли христианство). Были озлобленные народные массы и были тайные общества, которые обошлись без чужих спичек.

В отличие от восстания тайпинов, на этот раз главной ареной событий стал север Поднебесной. Именно северные провинций Шаньдун и Чжили (включающая Пекин) пострадали во время японо-китайской войны, и именно на них одно за другим обрушивались стихийные бедствия (сначала разлив Хуанхэ, потом жестокая засуха). Все это наряду с повышением налогов усугубляло нищету значительной части населения.

Здесь же в последние годы все интенсивнее происходила колониальная экспансия – захватывались концессии, прокладывались железные дороги и линии связи, открывались пароходные линии – преимущественно силами западных компаний. Все эти чудеса цивилизации вовсе не радовали сердца китайцев, большинство которых и без того ненавидело «заморских дьяволов». Они были уверены, что их невзгоды, особенно стихийные бедствия, несомненно связаны с этими вторжениями в их природную среду, происходящими без всякого учета законов фэн-шуй – а значит, нарушающими космическую гармонию. Но и без фэн-шуй – все происходящее было слишком уж наглым унижением национального достоинства. Раньше если их кто-то и покорял – он старался быть похожим на них, даже монголы. К тому же паровозы и пароходы оставили без работы миллионы тех, кто трудился на реках, каналах и на дорогах. А эти люди были взрывоопасны и в более благополучные времена – оторванные от дома, от надежных семейных и клановых связей. Бедствовала и значительная часть ремесленников – из-за массы нахлынувших на рынки фабричных товаров.

Очередным «белым лотосом» стали «Ихэтуань» – «Отряды справедливости и мира». Общество, которое недолго было тайным, потому что очень скоро возглавило массовое движение – бесстаршное, кровавое и фанатично-мракобесное.

Общество было до ксенофобии националистическим (в качестве божеств почитались легендарные и исторические китайские герои) и антихристианским. Многочасовые даосско-буддийские обряды включали в себя упорное совершенствование в боевых искусствах – за что европейцы прозвали восстание «боксерским». А мистическая их насыщенность настолько действовала на психику посвященных, что власти приговаривали человека к смерти, как только выяснялось, что он знает определенные словесные формулы – это было неопровержимым свидетельством того, что он зазомбирован до такой степени, что способен беспрекословно выполнить любой самый жуткий приказ своих духовных наставников. Ихэтуани, или «боксеры» верили, что высшие силы могут защитить их от пуль и даже наделить способностью летать по воздуху. Как и тайпины, они носили длинные, до плеч волосы, выработали особенную резкую, устрашающую походку. Наконечники их копий (огнестрельным оружием они пренебрегали) были окрашены в красный цвет – цвет крови. Красными были их пояса, повязки на голове, на локтях и на щиколотках.

Боевики «Ихэтуань»

Таким лучше не попадаться, и они действительно беспощадно убивали иностранцев, а особенно рьяно – принявших христианство китайцев. Жгли христианские храмы и миссии, крушили железные дороги – а заодно их строителей, спиливали телеграфные столбы. Но маньчжурской династии они себя не противопоставляли – как-никак, она уже два с половиной столетия, как довольно органично вписалась в традиционный уклад. Звучал даже лозунг: «Защитим Цин, уничтожим заморских дьяволов». В свою очередь, по сходным мотивам ихэтуаней поддерживало большинство шэньши – «боксеры» стояли за устои, держась за которые продвигались по служебной лестнице ученые мужи.

Поначалу императорская власть (в первую очередь в лице императрицы Цыси) отнеслась к ихэтуаням как к обычным бунтовщикам. Подозревая, и не без оснований, что провинциальные чиновники и командиры воинских частей зачастую заодно с ними, императрица сделала губернатором провинции Шаньдун недавнего предателя императора Гуансуя и реформаторов – генерала Юань Шикая, командовавшего европеизированными полками. Генерал доказал, что он действительно незаурядный полководец – восставшим были нанесены серьезные поражения. Но последствия этих побед оказались неожиданными – выбитые из Шаньдуна, мятежники отошли в столичную провинцию Чжили – и всем скопом двинулись на Пекин. После того, как в июне 1900 г. они перерезали железную дорогу, соединяющую столицу с побережьем, из Дагу, где стояли корабли западных держав, на выручку гарнизона и многочисленного персонала посольств отправился отряд из тысячи моряков. Но он был отражен, понеся при этом большие потери, и этот успех еще больше поднял ихэтуаней в собственных глазах и в глазах простых китайцев.

И в глазах императрицы Цыси. Бесцеремонное вторжение иностранцев в Поднебесную давно уже больно щелкало не только по национальному, но и по ее личному самолюбию, унижая ее как фактическую держательницу Мандата. И она совершила политический кульбит, многим показавшийся невероятным. Императрица, и в старости не утратившая своего шарма и способности внушать доверие, приняла боксерских вождей – и они понравились друг другу. Правительство и армия стали действовать заодно с мятежниками. Пытавшегося образумить ее Ли Хунчжана, самого заслуженного в Поднебесной политика, она уволила с поста генерал-губернатора Кантона (однако его личной «территориальной» власти и власти его коллег-милитаристов оказалось достаточно для того, чтобы Юг остался в стороне от этой смуты).

20 июня 1900 г. цинское правительство официально объявило войну всему западному миру, а отряды мятежников ворвались в Пекин и Тяньцзинь. Запылали церкви и дома иностранцев, пощады не было никому из христиан – как своим, так и не успевшим укрыться западным. Были убиты германский посол и секретарь японского посольства – причем убийцами были солдаты правительственной армии. В арсеналах нашли огромное количество оружия, которое раздавали всем желающим.

Единственной не захваченной ихэтуанями частью столицы оказался расположенный по соседству с Запретным городом посольский квартал. Дипмиссии были обнесены высокими стенами. Самой большой была территория британского посольства – она включала, помимо административных и жилых зданий, церковь и даже спортивные площадки. Рядом находились представительства России, США, Испании, Франции, Японии, Германии, чуть подальше – Австрии, Италии, Бельгии. Главное, что имелось несколько колодцев с питьевой водой.

На территории квартала под защитой 450 военнослужащих, в основном британских, укрылось от неминуемой гибели 475 иностранцев, включая женщин и детей, а также 2 300 сумевших пробраться сюда китайских христиан. Ихэтуани пошли на штурм сразу же по вступлении в город, в 4 часа утра 20 июня (еще до объявления войны) – но их встретил решительный отпор. Осада продолжалась много дней, боксеры вели обстрел из всех видов оружия, поджигали соседние дома, рыли минные подкопы – но защитники мужественно держались.

Когда вести о происходящем дошли по телеграфу до правительств держав – они нахмурились не на шутку. В срочном порядке была образована 40-тысячная армия из английских, российских, американских и японских частей. Ихэтуани бились отчаянно, но противостоять регулярным войскам не могли. В середине августа интервенты были уже в Пекине, где первым делом вызволили осажденных в посольском квартале – сотни его защитников были убиты или ранены в непрекращавшихся ни днем, ни ночью боях. В котел шли уже мулы и собаки.

Цинский двор при приближении иностранных частей спешно покинул Пекин и отбыл в древнюю столицу Сиань (когда-то Чанъань). В растянувшемся на запад караване находился и сраженный горем Гуансюй, по-прежнему пребывавший под стражей: перед отъездом Цыси приказала утопить в колодце его возлюбленную.

От террора ихэтуаней погибло около 30 тысяч китайских христиан и более 200 миссионеров. Пекин был наполовину разрушен и завален трупами. Нелегкая задача – вести переговоры с победителями снова была возложена на старого Ли Хунчжана. Они продлились более года. На протяжении этого времени иностранные войска подавляли последние очаги сопротивления. Особенно усердствовали немцы – они довели свой контингент до 20 тысяч человек. Не на шутку разгневанные убийством своего посла, они заняли чрезвычайно жесткую позицию и на переговорах. Настаивали на необходимости не оставить камня на камне от Пекина – «чтобы ни один китаец впредь не смел косо взглянуть на немца» (замашки еще те).

Боевик «Ихэтуань» в Пекине

Икона китайских христиан-мучеников, зверски убитых боевиками «Ихэтуань» в Пекине

Конечно, их урезонили, но с Поднебесной обошлись достаточно строго. Согласно Заключительному протоколу, на нее была наложена огромная контрибуция (450 млн. лянов серебром), которую требовалось выплатить в течение 39 лет. На протяжении двух лет стране было запрещено закупать современное вооружение. Все китайские части были выведены из столичной провинции, территорию от Пекина до побережья взяли под контроль иностранные войска. Китайское правительство принесло официальные извинения Германии и Японии.

Россия тем временем ввела войска в Маньчжурию – «для наведения порядка». Порядок действительно надо было наводить, банды насильников и убийц – «хунхузов» обнаглели до крайности. Но сама того не зная, наша армия занимала исходные позиции перед разразившейся в 1904 г. русско-японской войной.

Цин: попытка «новой политики»

Императорский двор вернулся в Пекин в январе 1902 г. – Цыси въехала в город, восседая на троне, украшенном павлиньими перьями. Но в душе у нее что-то произошло – она стала задумчивее и мягче. Вероятно, подействовало не только очередное поражение, но и долгие путешествия по разоренной, нищающей стране.

Императрица объявила программу реформ, названную «новой политикой». Говорилось о ликвидации лишних звеньев аппарата управления, о борьбе с коррупцией, о поощрении торговли и реорганизации армии. Однако денег на все это было в обрез.

Тем не менее была проведена довольно успешная реформа образования. Просуществовавшая тринадцать веков конфуцианская экзаменационная система в 1906 г. была упразднена. Для подготовки кандидатов на государственную службу – гражданскую и военную, создавались новые учебные заведения по западному образцу – начальные, средние и высшие. Доступ в них впервые получали и девочки. Большие надежды возлагались на выпускников зарубежных университетов – особенно много китайских студентов обучалось в Японии. Та была в те годы заинтересована в усилении Китая – в разумных, конечно, пределах. Ей, одолевшей в тяжелой войне Россию, требовался младший партнер для противостояния все усиливающейся западной экспансии на Дальнем Востоке.

В 1907 г. у Цыси произошел инсульт, ее частично парализовало, перекосило правую сторону лица. Но она по-прежнему не могла простить племянника. За ним надзирали высокомерные евнухи. Когда во дворце устанавливали электропроводку, покои императора обошли стороной. Но и без этого, Гуансюй был серьезно болен. В ноябре 1908 г., чувствуя приближение смерти, он отказался надеть «одежды долголетия», в которых полагалось встречать последний час китайскому императору, и прилюдно проклял Цыси. Та, однако, вместе с его женой и очередной любимой наложницей присутствовала при его кончине, хотя и страдала от дизентерии. Гуансюю было всего 37 лет. Через несколько дней умерла и его тетка Цыси, прожившая 73 года – 47 из которых фактически стояла во главе государства.

Похороны великой государыни были устроены по высшему императорскому разряду. «Придворный астролог, с которым она всегда советовалась, определил время погребения. Пышная похоронная процессия отправилась из столицы к Восточным гробницам: сановники в белых траурных одеждах, буддийские священники и ламы в шафрановых накидках и с прическами с хохолком, тысячи евнухов и музыкантов, траурная музыка, далай-лама и другие знатные лица с цветами и под зонтиками, верблюды и кавалеристы под знаменами. Завидев процессию, люди сжигали бумажные фигурки слуг, деньги, еду и одежду, чтобы привлечь духов в величественный мавзолей, построенный по указаниям усопшей в соответствии с законами геомантии» (Р. Крюгер).

Пу И – последний китайский император

Последним в истории Поднебесной Сыном Неба стал трехлетний Пу И – другой племянник Цыси (хорошо нам знакомый по замечательному фильму Бертолуччи «Последний император»).

Среди начинаний «новой политики» следует особо отметить учреждение министерства торговли, которое немало сделало для увеличения притока частных капиталов в промышленность и коммерцию. Предприниматели стали создавать торгово-промышленные палаты, акционерные общества и торговые союзы. Больше всего частных предприятий появлялось в провинциях бассейна Янцзы, особенно в приморской Цзянсу (тогда в нее входил и Шанхай) – около 70 % их общего числа. Среди капитанов китайского бизнеса было немало чиновников и теснейшим образом связанных с местными администрациями шэньши, ученые из Академии Ханьлинь тоже охотно пробовали себя на новом поприще. Успешно действовали компрадоры – китайские предприниматели, связанные с иностранным капиталом. Начинали вкладывать средства и открывать предприятия сумевшие разбогатеть за рубежом эмигранты. Все в большем количестве выдвигались и выходцы из традиционной торгово-ростовщической среды. Имеются следующие цифры: из 26 крупных текстильных фабрик, появившихся за период 1890–1910 гг., 16 было открыто непосредственно чиновниками, 3 – чиновниками совместно с торговцами, а еще 5 – компрадорами (т. е. скорее всего с привлечением иностранного капитала). К началу ХХ века национальному капиталу принадлежало около 200 механизированных предприятий (в среднем по одному на 2 миллиона китайцев – не густо, конечно. Но «лиха беда – начало»).

Вместо старообразного «Управления по делам различных стран», многие сотрудники которого все еще мыслили категориями окруженного ордами варваров Срединного Государства, было образовано министерство иностранных дел. Обновлена была и правоохранительная система. Запрещены «допросы с пристрастием», т. е. с применением изощренных пыток, отменены жестокие виды казни, такие, как четвертование. Перестали выставляться на всеобщее обозрение головы казненных. Палочные удары стали все чаще заменять штрафами.

Военная реформа проводилась при активном участии Юань Шикая, который брал за образец германскую систему организации вооруженных сил. Для подготовки офицерских кадров были открыты военные училища. Отменены экзамены по поднятию тяжестей и по стрельбе из лука (хотя, думается, их можно было и оставить – но что поделаешь, когда людям хочется казаться современными, они выбрасывают как ненужный хлам много полезного). Юань Шикай предлагал заменить наемные войска, формируемые по территориальному принципу, централизованной общенациональной армией, пополняемой на основе всеобщей воинской повинности. Но на это не согласились ни двор, ни генерал-губернаторы – все те же региональные милитаристы, имеющие большой вес при дворе (думается, и Юань Шикай не очень настаивал – он сам считался лидером северокитайских «бейянских» милитаристов. Или он уже тогда метил совсем высоко?). В итоге стали формироваться части «новых войск», которые комплектовались по-прежнему как наемные, но к их кадровому составу стали предъявляться повышенные требования – как по образованию, так и по владению имуществом (это должен был быть «добрый народ»). Ближайшим следствием такой требовательности стала повышенная восприимчивость китайских военнослужащих, особенно из «новых войск», к новым социально-политическим идеям.

Цинское правительство, обеспокоенное деятельностью либеральных и революционно настроенных кругов, решило сыграть на опережение. В 1906 г. в познавательную поездку отправилась представительная официальная делегация – с целью ознакомления с деятельностью политических институтов в разных странах. А в августе 1908 г. было объявлено, что конституция будет провозглашена в 1917 г. – по завершении необходимого переходного периода. На протяжении его допускалась деятельность кружков и обществ, ставящих себе целью изучение зарубежной политической мысли и опыта и их пропаганду.

Первым шагом перехода к представительным формам правления стало учреждение по императорскому указу 1909 г. «Совещательных комитетов по подготовке конституции» в провинциях (во время Синьхайской революции они станут ее важнейшими центрами власти). Комитеты были избираемыми, но право на голосование было ограничено очень высокими цензами, так что в выборах смогло принять участие всего 0,3 % населения. Но, во-первых, в Китае это составило 12 млн. человек, а во-вторых, это было делом, доселе невиданным.

По всей стране интеллигентские и чиновные круги развернули петиционные кампании, адресуя на имя императора (маленького Пу И) меморандумы с призывами побыстрее даровать народу конституцию. Голоса были услышаны – в ноябре 1910 г. было объявлено о созыве в Пекине Национальной ассамблеи. В ее состав вошли назначенные императорским указом члены провинциальных совещательных комитетов, тем не менее это был прообраз будущего парламента. Съехавшиеся делегаты тоже настаивали на скорейшем принятии конституции, и правительство пообещало сделать это в 1913 г.

Могло ли все обойтись по-хорошему, способна ли была маньчжурская династия Цин преобразиться в конституционную монархию, ведущую буржуазно-демократическую Поднебесную к светлому будущему – если бы не стечение обстоятельств и не окаянные революционеры? Могло, не могло… История – это скорее паталогоанатомическое заключение, чем сборник занимательной фантастики.

Очевидно, революционная ситуация в стране действительно назревала. В мае 1911 г. правительство решило национализировать строительство железной дороги в Синьцзяне. Его уже вели частные компании, акционерами которых, наряду с буржуазией, являлось немало представителей слоев не самых зажиточных: студентов, местных шэньши – обладателей низших ученых степеней. Выделенная им компенсация была значительно ниже вложенных ими средств. К тому же правительство собиралось продолжить строительство за счет займа, взятого у консорциума, представляющего капиталы западных держав – получалось, интересам национальных предпринимателей предпочитаются интересы иностранных банков. Возмутились держатели акций, возмутились поддержавшие их широкие слои населения. Выразили протесты провинциальные комитеты и Национальная ассамблея. Правительство же не обратило на протесты никакого внимания. Однако его обратил сычуаньский генерал-губернатор – который арестовал тех, кто особенно громко выражал недовольство.

Одновременно там же, в Сычуани произошли народные волнения, вызванные известием о повышении налогов. Тут как тут оказались тайные общества, члены революционных групп и бандиты. Два потока негодования наложились один на другой, начались стычки с войсками. Разъяренные крестьяне громили полицейские участки, административные учреждения, срезали телеграфные провода. Власти не могли справиться с этими выступлениями, и они приняли постоянный характер.

В масштабах страны – правительство упорно игнорировало требования встать на защиту национальной промышленности: ввести протекционистские ввозные пошлины, обеспечить предприятия кредитами, отменить ставшую совсем уж архаичной систему лицзинь – внутренних таможен. Некоторые региональные милитаристы всерьез начинали подумывать об отсоединении своих владений от Поднебесной, в которой по-прежнему слишком много власти у не очень-то компетентных вельмож-маньчжуров.

Часть III. Красная империя

Синьхайская революция

Сунь Ятсен неустанно трудился в эмиграции во благо китайской революции. Он и его сторонники организовали 10 вооруженных выступлений, преимущественно в южных провинциях (но все они закончились неудачей).

Юг оказался наиболее подходящей почвой для революционной работы. Там действовали, помимо возглавляемого Сунь Ятсеном «Союза возрождения Китая», еще и революционные организации, возглавляемые Хуан Сином (1874–1916) – сыном учителя, человеком редкого мужества и организаторских способностей, Чжан Бинлинем (1868–1936) – предводителем мыслящей элиты, и другие.

В 1905 г. на встрече лидеров в Японии произошло объединение нескольких организаций, крупнейшей из которых был «Союз возрождения Китая», в «Китайский революционный объединенный союз». Идеологической основой его программы стали знаменитые «три народных принципа» Сунь Ятсена, пропагандировавшиеся им в журнале «Минь бао» («Народная газета»). Эта триада состояла из «национальности», «народовластия» и «народного благоденствия».

Смысл, вкладывавшийся автором в эти понятия, был куда сложнее и дискуссионнее, чем представляется. Первый принцип выражал необходимость освобождения китайского народа – для чего требовалось свергнуть маньчжурскую династию. Второй следовало понимать как призыв к установлению демократической республики. Третьим определялась экономическая компонента программы: «народное благоденствие» предполагало признание частной собственности, наделение каждого крестьянина землей, государственное регулирование экономики и многое другое, что, говоря современным языком, определяло «китайскую модель социализма». Сунь Ятсен не принимал либерального капиталистического пути развития.

Если конкретнее: решение аграрного вопроса надо было начинать с установления системы единого государственного налога на землю, величина которого должна зависеть от качества земли. Это, в свою очередь, должно обеспечить сосредоточение всех рентных доходов в руках народного государства, которое употребит их на общее благо. В том числе на развитие общенародного (государственного) сектора в промышленности – ему предназначалась ведущая роль.

В целом программа соединяла в себе китайский национализм (протест против чужеземного правления и придания Китаю полуколониального статуса) и понимание необходимости модернизации страны на основе опыта западной цивилизации.

В своей революционной борьбе «Объединенный союз» исходил из той же посылки, что и «Союз возрождения Китая» в своей прежней деятельности: страна созрела для всеобщего восстания, необходим только запал – хорошо организованное, успешное выступление.

Таким должно было стать восстание в Гуанчжоу, произошедшее в апреле 1911 г. Им, как и несколькими предыдущими, руководил отважный Хуан Син. По плану предполагалось, что отряд из самых надежных людей захватит основные административные здания этого крупнейшего города юга Китая, после чего будет провозглашена народная власть.

Но на ход событий повлияла неразумная инициатива одного слишком нетерпеливого революционера: он совершил покушение на командующего местным гарнизоном. Генерал-губернатор приказал принять экстренные меры: все прибывающие суда тщательно обыскивались, у солдат «новых войск», которых резонно подозревали в неблагонадежности, отобрали боевые патроны.

27 апреля восстание все же началось. Хуан Син лично возглавил атаку на генерал-губернаторский дворец – и он был захвачен. Но тут подоспели крупные части правительственных войск. Восставшие бились с ними всю ночь, Хуан Син был ранен в руку. К утру пришлось отступить. Руководитель, отлежавшись на конспиративной квартире, сумел перебраться в Гонконг.

Но другое вооруженное восстание, произошедшее в том же году, положило начало революции. События разворачивались в главном городе провинции Хубэй, что в среднем течении Янцзы – Учане (в 1956 г. город влился в Ухань). Здесь действовали две организации: «Литературное общество» и «Союз общего прогресса», поддерживавших тесный контакт с «Объединенным союзом». В городе стоял многочисленный гарнизон, значительную часть которого составляли «новые войска». Революционерам удалось разагитировать значительную часть военнослужащих, примерно пять тысяч из которых выразили готовность выступить в оружием в руках против цинского правительства. Одновременно «Объединенный союз» готовил еще несколько выступлений.

Однако властям удалось узнать о готовящемся восстании, начались аресты и скорые казни. И тогда вечером 10 октября 1911 г. поднялись солдаты саперного батальона во главе с сержантом Сюн Бинкунем. К ним присоединились другие части, восставшим удалось захватить арсенал. После ожесточенных ночных боев город, включая все административные здания, был в руках восставших.

Руководители восстания встретились на совместном заседании с провинциальным «Совещательным комитетом по подготовке конституции» (напомню, такие комитеты были избраны по указу 1909 г. в русле проводимой цинским правительством «новой политики»). Революционеры и реформаторы нашли общий язык – на этом этапе революции они действовали заодно. Характерна личность главы комитета Тан Хуалуна. Выходец из богатого купеческого рода, он имел высокую ученую степень цзиньши, окончил курс юридических наук в Японии, в свое время занимал важнейшие бюрократические посты. И он, и другие члены комитета успели разочароваться в способности стоящей у власти маньчжурской династии провести действенные перемены.

Было образовано Хубэйское революционное правительство, во главе которого был поставлен генерал Ли Юаньхун: природный ханец, он не разделял революционных взглядов, но был популярен среди солдат и младших офицеров. Тан Хуалун стал главой гражданской администрации. Все поддерживающие движение срезали себе косы – символ покорности маньчжурской династии был больше не в моде.

Правительство объявило Китай республикой и потребовало отречения династии. Во все провинции было направлено обращение, в котором содержались и такие слова: «Голодный народ, заброшенные поля, повсюду стоны и мольбы бедняков о помощи. Кто, как не маньчжуры, лишили народ всего и поставили его на край гибели? Мы обращаемся к вам, отцы и братья восемнадцати провинций Китая. Не щадите сил для полной победы над врагом и возрождения нашей страны, чтобы мы могли смыть наш позор и на вечные времена учредить республику».

Другой документ, адресованный «уважаемым сановникам», призывал поддержать революцию и их – или по крайней мере остаться в стороне. Принимая его, члены правительства полагали воздействовать в первую очередь на патриотические чувства высших бюрократов ханьского происхождения: на тот момент «региональные милитаристы», занимающие большую часть постов генерал-губернаторов и наместников, были, по сути, основной политической опорой режима.

Консулам иностранных держав, находящимся в Ханькоу (с 1953 г. часть Ухани), были направлены дипломатические ноты, в которых заявлялось, что революционное правительство признает все ранее подписанные обязательства государства. Те в ответ заявили о своем нейтралитете. Когда цинское правительство обратилось к ним с просьбой о срочном займе для подавления смуты, то получило отказ.

В течение двух месяцев власть цинского правительства была свергнута в 15 провинциях. Даже три северо-восточные, в которых проживало очень много этнических маньчжуров, заявили о своем нейтралитете. Фактически цинская власть была действенна только в Хэнани, Ганьсу и столичной Чжили.

Основой создававшейся революционной армии стали части «новых войск», среди которых давно уже велась пропагандистская работа «Объединенного союза». К 100 тысячам профессиональных военных присоединились 300 тысяч добровольцев: в основном это были крестьяне, ремесленники, рабочие, члены тайных обществ, учащаяся молодежь.

Цинский двор, чувствуя, что полностью утрачивает контроль за ситуацией, назначил главнокомандующим, а потом и премьер-министром Юань Шикая. Несколько последних лет генерал находился не у дел: вскоре после смерти Цыси его отправили подальше от двора «лечить больную ногу». Теперь, когда о нем срочно вспомнили, он сначала заявил, что «нога не совсем зажила», но потом все же откликнулся на зов. Однако какой жизненной позиции придерживался генерал Юань Шикай, в общих чертах мы уже имеем представление. Вот и сейчас: он не спешил лично вмешиваться в ход событий, предпочитая некоторое время посмотреть на происходящее со стороны.

А правительство располагало еще немалой воинской силой. Наиболее боеспособной была «бэйянская армия» – части «новых войск», формировавшиеся и проходившие подготовку под непосредственным руководством Юань Шикая. Цинские войска двинулись в наступление на Учан и Ухань под командованием генерала Фэн Гочжана. В течение ноября в ходе упорных боев они заняли сначала Ханькоу, потом Ханьян – но под Учаном были остановлены. Произошла некоторая стабилизация ситуации – на традиционной линии разграничения Север – Юг.

Юань Шикай почувствовал, что пришло его время. 16 ноября он прибыл в Пекин и приступил к исполнению своих премьерских обязанностей – а фактически, пользуясь недееспособностью цинского двора, принял всю полноту власти. Большим подспорьем ему было то, что ранее он не раз вел дела с представителями держав, пользовался у них авторитетом, и теперь они видели в нем гаранта соблюдения их интересов.

Генерал вовсе не собирался служить спасательным кругом для возложившей на него все свои надежды маньчжурской династии. Сам он был чистокровным ханьцем, и через британского посла озадачил державы вопросом: как они отнесутся к тому, что Мандат Неба перейдет к новому императору и основателю династии Юань Шикаю.

В то же время он объявил о созыве всекитайского парламента и установил тайные контакты с революционным правительством. Возглавлявший его генерал Ли Юаньхун считал, что Юань Шикай – лучшая кандидатура в президенты, и направил ему письмо с уговорами: «Разве вы не самый знаменитый и не самый способный человек среди китайцев?.. Возрождение китайцев и поддержание суверенитета Китая зависит от вас». Собственно, такой поворот был приемлем для всех основных фигур южного революционного лагеря. Даже Сунь Ятсен, предлагавший уже президентский пост самому Ли Юаньхуну, заявил, что в принципе не возражает и против кандидатуры Юань Шикая.

Генерал Ли Юаньхун

При посредничестве британского консула была достигнута договоренность о перемирии, а 18 декабря в Шанхае представители противоборствующих сторон сели за стол переговоров. Северную делегацию возглавлял Тан Шаои, министр в правительстве Юань Шикая, южную – У Тинфан, бывший посол в США.

Тан Шаои настаивал на конституционно-монархическом государственном устройстве при номинальном главенстве маньчжурской династии. Против такого решения не возражали бы и державы: 20 декабря консулы Англии, Франции, Германии, США и Японии ясно дали это понять, направив обеим сторонам телеграммы, в которых содержалось пожелание «достигнуть скорейшего согласия, способного положить конец настоящему конфликту». Но Юг занял твердую позицию: Юань Шикай занимает пост президента, но только после отречения династии Цин.

Тем временем положение революционной стороны укреплялось. 21 декабря в Гонконге после долгого перерыва вступил на китайскую землю Сунь Ятсен, а через четыре дня ему была устроена восторженная встреча в Шанхае. Известие о начале революции застало его в США, но до родины он добирался кружным путем, через Европу: встречаясь с видными деятелями разных стран, он старался заручиться их поддержкой китайской революции.

В Нанкине собрались представители 17 революционных провинций, объявившие себя Национальным собранием. Оно провело выборы президента: 16 из 17 голосов было подано за Сунь Ятсена (выставлялись еще кандидатуры революционера Хуан Сина и генерала Ли Юаньхуна). Получив известие об избрании, Сунь Ятсен заявил о своем согласии занять должность, но в то же время в телеграмме, отправленной в Пекин Юань Шикаю, поставил его в известность, что занимает пост временно, в силу чрезвычайных обстоятельств, и готов уступить его.

1 января 1912 г. Сунь Ятсен прибыл из Шанхая в Нанкин, и уже в 10 часов утра принес присягу в качестве первого президента Китайской Республики. Прозвучали слова: «Я клянусь свергнуть маньчжурское самодержавное правительство, укрепить Китайскую Республику, заботиться о счастье и благоденствии народа, руководствоваться общественным мнением народа. Обязуюсь быть преданным интересам нашей страны и всегда служить народу. Когда самодержавное правительство будет свернуто, когда внутри страны не будет больше смуты, когда Китайская Республика займет подобающее ей место среди других государств и будет признана ими, я сложу с себя полномочия. Торжественно клянусь в этом народу».

Этот день стал днем официального провозглашения Китайской Республики. Сунь Ятсен сформировал правительство, в которое вошли как его сторонники по революционной борьбе (Хуан Син занял пост министра обороны), так и либеральные деятели и опытные администраторы империи. Вице-президентом стал генерал Ли Юаньхун.

Первыми указами были поставлены вне закона дремучие реликты былых веков (некоторые, правда, повторно – после того, как это уже было сделано цинским правительством при проведении курса «новой политики»). Были запрещены пытки и торговля людьми. Все проданные в долговое рабство освобождались. Запрещалось бинтовать ноги девочкам, а мужчины должны были избавиться от косы – символа национального унижения. Кроме того, запрещалось курение опиума.

Под руководством Сунь Ятсена был разработан проект конституции, одобренной 10 марта 1912 г. Национальным собранием. Основополагающий документ гарантировал равноправие всех граждан «независимо от расы, класса и религии», право частной собственности, свободу предпринимательской деятельности, основные демократические свободы: неприкосновенность личности и жилища, свободу слова и печати, свободу организаций, а также право «сдавать экзамены для замещения чиновничьей должности».

Но проблема власти еще не была решена. Юань Шикай, узнав об избрании Сунь Ятсена президентом, прервал переговоры в Шанхае, заявив, что требование установления конституционной монархии – обязательное, и объявил дополнительный набор в свои войска. Но революционное правительство в ответ повело себя еще жестче: было объявлено о подготовке к наступлению на Пекин.

В создавшейся ситуации генерал проявил благоразумие (и личное, и государственное). 1 февраля он заявил вдовствующей императрице (вдове Гуансюя), что армия – больше не помощница династии, и добился согласия вести переговоры на условии возможности отречения.

На этом Север и Юг договорились. 15 февраля, после того, как Сунь Ятсен сложил с себя полномочия, Национальное собрание единогласно избрало Юань Шикая президентом. На следующий день в ознаменование победы революции было устроено торжественное шествие к могиле основателя династии Мин, крестьянского сына Чжу Юаньчжана. Возглавил процессию Сунь Ятсен.

Но до этого произошло еще одно событие, исполненное печального величия. 12 февраля вдовствующая императрица от имени малолетнего императора Пу И издала эдикты об отречении династии. О конце имперского периода в истории Поднебесной, продлившегося свыше двух тысячелетий. Великая древняя традиция уступала реалиям ХХ века: «Общее желание ясно выражает Волю Неба, и не нам противодействовать этим желаниям… Мы с императором с нашей стороны сим актом передаем суверенитет народу в целом и заявляем, что конституция отныне будет республиканской, тем самым удовлетворяем требования тех, кто ненавидит беспорядок и желает мира, кто следует учению мудрых, согласно которому Поднебесная принадлежит народу».

По старому китайскому календарю шли последние дни года синьхай. Поэтому революция 1911–1912 гг. получила название Синьхайской. Низложенный император проживал с семейством в Запретном городе. Впрочем, ему еще будут воздавать императорские почести: сначала как реставрированному на 8 дней в ходе внутриполитической смуты императору Поднебесной, а позднее, в течение нескольких лет, – как марионеточному императору организованного японцами государства Маньчжоу-го. Но будут и плен в СССР, и лагеря в народном Китае, и работа простым садовником – вплоть до смерти в 1967 г., в дни Культурной революции.

Первые годы республики

Новое китайское правительство носило коалиционный характер. Премьером Юань Шикай назначил Тан Шаои – своего представителя на недавних переговорах в Шанхае, довольно неожиданно вступившего теперь в Объединенный союз. 29 апреля в Пекине, вновь ставшем общекитайской столицей, собралось Национальное собрание, состоявшее теперь уже из представителей всех провинций страны.

Начался процесс партийного строительства. Опорой Юань Шикая стала Республиканская партия, председателем которой был избран генерал Ли Юаньхун. Социалистическая партия во главе с Цзян Канху была близка к Объединенному союзу и в своей идеологии использовала те из положений Сунь Ятсена, которые носили социалистический характер.

Сам Сунь Ятсен, освободившись от забот текущего руководства страной, постоянно совершал поездки по разным провинциям Китая и пропагандировал свои взгляды на дальнейшее развитие страны. Он считал, что два из трех его «народных принципов», национальность и народовластие, уже в основном осуществлены, и теперь надо приступать к претворению в жизнь третьего – «народного благоденствия». Для этого необходимо проведение политики «государственного социализма». Задачу эту в первую очередь должен взять на себя Объединенный союз, который виделся Сунь Ятсену, как сказали бы позже, «партией ленинского типа» – той, о которой Владимир Ильич уверенно сказал: «Есть такая партия!». Партией, которая, подобна большевистской, готова взять на себя всю полноту власти в стране для осуществления своей программы, и не очень-то, мягко говоря, нуждается в прочих политических силах. В теоретических работах Сунь Ятсена очень много говорится о необходимости партийной опеки над всеми сторонами общественной и экономической жизни страны – партия, по сути, сливается с государством и стремится неограниченно расширить сферу своей деятельности. Очевидно, такие взгляды – очередное проявление неискоренимого конфуцианства китайцев.

Но Сунь Ятсен встретил по этому вопросу возражения многих своих сторонников. Они считали, что Объединенный союз не должен и впредь оставаться по духу авангардной революционной партией, спаянной строгой дисциплиной – необходимо преобразование в партию парламентского типа, переход на более широкую идеологическую платформу, на которой возможно объединение всех левых и патриотических сил.

Сучжоу – китайская «Венеция»

В августе 1912 г. в Пекине прошел учредительный съезд, на котором к Объединенному союзу присоединились еще четыре партии. Так возникла Национальная партия, название которой всемирно известно в китайском произношении – Гоминьдан. Главными пунктами ее программы стали достижение политического единства страны, развитие местного самоуправления, проведение политики народного благоденствия. Гоминьдан пошел на демобилизацию революционных армий, созданных на Юге вошедшими в него партиями.

Стремясь к осуществлению своих идей на практике, Сунь Ятсен согласился занять пост генерального директора железных дорог. На нем он возглавил разработку грандиозного плана развития железнодорожного транспорта в Китае, видя в нем одно из важнейших условий превращения страны в социально благополучную державу.

На прошедших вскоре парламентских выборах по-прежнему действовали высокие избирательные цензы, поэтому в них смогло принять участие не более 10 % населения страны. Гоминьдан добился большого успеха, получив почти половину мест как в палате представителей, так и в верхней палате. Ему по праву должно было быть доверено формирование правительства.

Но это не устраивало президента Юань Шикая. Он приложил немало стараний для объединения всех представленных в парламенте антигоминьдановских сил вокруг своей опоры – Республиканской партии. Впрочем, парламент не был главным направлением в политической деятельности генерала. Он провел дополнительный набор для укрепления верной ему Бэйянской армии и перебросил крупные ее части в наиболее стратегически важные пункты страны, такие как Ухань, Шанхай, Нанкин. Чтобы получше материально обеспечить эти войска, он занял крупные суммы у западных банков, не поставив в известность парламент. Не останавливался президент и перед актами террора: так, по его указанию был убит лидер парламентского большинства, которого Гоминьдан прочил в премьер-министры.

В целом в стране сохранялись еще прежние, имперские бюрократические порядки. Но если на Севере действовала установленная Юань Шикаем военная власть и наблюдалось относительное спокойствие, то более свободомыслящий Юг бурлил. Вспыхивали голодные бунты, тайные общества убивали неугодных им чиновников. Только к осени 1914 г. удалось подавить большое народное восстание в Центральном Китае – при этом посланные Юань Шикаем на усмирение войска проявили большую жестокость. Возвращались к непарламентской практике революционные партии. В вотчине Ли Юаньхуна Хубэе они готовили против него выступление, но заговор был раскрыт, последовали аресты и расправы.

Сунь Ятсен считал, что в складывающихся обстоятельствах Гоминьдан должен разорвать с Юань Шикаем отношения и начать против него вооруженную борьбу. Но большинство руководителей партии его не поддержало. Однако когда генерал издал указ «Об искоренении беспорядков и умиротворении» и снял революционных лидеров с занимаемых ими высоких постов (Хун Син был уволен с поста командующего Южной армией) – Гоминьдан, опираясь на верные ему части, перешел к решительным действиям.

Партия обратилась к народу с призывом выступить против Юань Шикая, обвиняя его в стремлении занять опустевший трон: «В то время, когда миллионы людей живут в нищете, он думает только о своей коронации». Последовавшие события получили название «второй революции».

События разворачивались иначе, чем на то надеялись руководители Гоминьдана. Всенародной поддержки их призыв не встретил, а Юань Шикай вновь проявил себя хорошим военачальником и политиком. К сентябрю 1913 г. он сломил на Севере сопротивление немногих выступивших против него воинских частей и отрядов сторонников Гоминьдана. Чтобы закрепить свою победу, уже 6 октября он провел в Национальном собрании новые выборы президента – и добился успеха, не скупясь на обещания и не останавливаясь перед прямым подкупом. Проигравший ему в борьбе за высший пост Ли Юаньхун на следующий день был избран вице-президентом.

Следующим своим шагом Юань Шикай запретил Гоминьдан и лишил его депутатов в Национальном собрании мандатов. По сути это означало разгон парламента – что президент и узаконил, издав указ о его роспуске. Заодно были распущены все провинциальные собрания.

Принятая после победы Синьхайской революции конституция была отменена, а введенная вместо нее наделяла президента фактически диктаторскими полномочиями. Сам он более чем прозрачно обозначил свои намерения, когда 23 декабря 1914 г., облаченный в императорские одеяния, совершил жертвоприношения в храме Неба. Были восстановлены прежние звания и чины, а также традиционная система отбора чиновников. Был учрежден общегосударственный культ Конфуция, все государственные служащие обязаны были участвовать в обрядах почитания его.

Возможность демократического развития страны была окончательно утрачена. Китаю предстояли долгие десятилетия диктатур и кровавых гражданских усобиц.

Сложная ситуация сложилась после Синьхайской революции на национальных окраинах.

В Синьцзяне члены Объединенного союза, действуя совместно с местными тайными обществами, выступили против маньчжурских властей сразу же после начала революционных событий – но восстание было жестоко подавлено. Более успешным было выступление частей «новых войск» – им удалось установить революционную власть в значительной части провинции. В последовавшем противоборстве различных сил победителем вышел ставленник Юань Шикая, насадивший в Синьцзяне военный режим.

В Монголии накануне революции состоялось тайное совещание местных племенных и духовных лидеров, в котором принял участие и богдо-геген – глава буддийской ламаистской церкви. Собравшиеся решили обратиться к российскому царскому правительству с просьбой о приеме Монголии в состав империи. Петербург, сочувственно относясь к стремлению монголов к автономии, в то же время не хотел обострять отношения с Поднебесной.

Когда произошла Синьхайская революция, в Монголии началось восстание, маньчжурские чиновники были изгнаны, и к власти пришла местная знать. 3 ноября 1912 г. в Урге было подписано соглашение, по которому Россия обещала монголам всяческую помощь в отстаивании ими своей автономии. Юань Шикай был против автономии; но в конце концов пошел на соглашение с Россией: к ней отходила Внешняя Монголия, а Внутренняя оставалась в составе Китая. Президент не стал предавать документ огласке, боясь возмущения болеющих за целостность страны китайцев. Но в недалеком будущем этот договор значительно осложнил российско-китайские отношения.

Тибет, теократическое государство, возглавляемое далай-ламой, находился от цинской империи в вассальной зависимости. Во время Синьхайской революции в стране началось широкое национально-освободительное движение, направленное против китайского присутствия. Юань Шикай, утвердившись у власти, решил силой подавить выступления и направил в Тибет войска. Но ему помешали англичане: с согласия далай-ламы в Лхасу был введен 3-тысячный британский контингент. Портить отношения с Великобританией Юань Шикай не собирался, и Тибет сохранил свой государственный статус. Но в Китае раздались громкие протесты, и был организован бойкот английских товаров.

События Первой мировой войны привели к осложнению отношений Китая с державами. С самого ее начала китайское правительство заявило о своем нейтралитете. Япония же 22 августа 1914 г. объявила Германии войну. Широкого участия в мировом конфликте она не принимала, но ее войска атаковали немецкие части, размещенные на Шаньдунском полуострове, значительная часть которого была позаимствована Германией под видом долгосрочной аренды. Больших сражений не было, так как немецкое военное присутствие здесь было невелико (за все время мировой войны Япония потеряла убитыми около трехсот человек). Но, добившись успеха, Япония на правах победителя объявила, что территория отходит теперь к ней. Планы правителей Страны Восходящего Солнца распространялись еще дальше: пользуясь тем, что государствам Антанты, ведущим отчаянную борьбу в Европе, не до Дальнего Востока, они намеревались полностью вытеснить западных конкурентов из Китая и превратить его в свой протекторат.

Закрепившись на Шаньдунском полуострове, Япония предъявили Китаю список претензий, получивший название «Двадцати одного требования». В этом документе она настаивала на признании Китаем ее прав на полуостров, на фактической передаче ей южной Маньчжурии и Внутренней Монголии, на контроле над китайской армией, полицией, министерством финансов, министерством иностранных дел, на предоставлении новых концессий и т. д. Юань Шикай, хоть и не сразу, но согласился удовлетворить значительную часть этих требований. Он рассчитывал, что в нужный момент Япония поддержит его в его планах восшествия на престол. Генерал повел пропагандистскую кампанию, целью которой было внушить широкой общественности, что на такие уступки приходится идти только из-за того, что Китай крайне ослаблен республиканской формой правления и необходимо срочно восстановить монархию.

Президент организовал также «петиционную кампанию», в ходе которой на его имя подавались прошения с настоятельной просьбой – занять престол. С той же целью по всей стране устраивались «референдумы». Чтобы окружить свою личность неким монархическим ореолом, Юань Шикай выдал свою дочь замуж за свернутого цинского императора Пу И.

Но президент, несмотря на все свои оправдания и пропагандистские кампании, существенно повредил своей репутации, пойдя навстречу японским притязаниям. С другой стороны, против его милитаристских амбиций решительно выступали милитаристы, которые в ходе революции еще крепче утвердились в своих владениях, отладили систему власти, включив в нее и провинциальные собрания (в Юньнани генерал Цай Э даже провозгласил независимость своей провинции). Государь император, тем более такой напористый и даровитый, был им совсем ни к чему.

Претендент на престол вынужден был публично заявить об отказе от своих намерений. Неизвестно, насколько он был при этом искренен – 6 июня 1916 г. Юань Шикай неожиданно скончался в возрасте 57 лет.

С его смертью пекинская власть значительно ослабла – к выгоде милитаристов. Монархическая идея, правда, вскоре опять стала знаменосной. Губернатор провинции Анхой, он же генерал-инспектор войск долины Янцзы – Чжан Сюнь был последним активным приверженцем свергнутой династии: он и его подчиненные и после победы революции продолжали носить косу. 1 июля 1917 г. он ввел войска в Пекин, провозгласил восстановление монархии и вернул на престол проживавшего в Запретом городе экс-императора Пу И. Но лидер бэйянской милитаристской группировки Дуань Цижуй сумел собрать достаточные силы, чтобы подавить этот путч – при этом на Пекин были сброшены с аэроплана две бомбы.

Дуань Цижуй вернул себе пост премьер-министра, который он занимал уже некоторое время сразу после смерти Юань Шикая, и объявил об основании «второй республики». Он настоял и на эффектном внешнеполитическом жесте – 14 августа 1917 г. Китай выступил на стороне Антанты, объявив войну Германии. Но все попытки премьера централизовать страну оказались безуспешны: значительная часть Китая как была, так и оставалась под властью милитаристов. Которые то объединялись в более-менее устойчивые группировки, то начинали вновь враждовать между собой.

Политическая карта Китая становилась все более пестрой. «Бэйянские милитаристы» разогнали в Пекине парламент, и многие его депутаты перебрались на Юг. Там образовался новый центр власти – Военное правительство. Номинально его возглавил Сунь Ятсен, ему было присвоено звание генералиссимуса – но на самом деле он, со всем своим авторитетом, служил лишь ширмой для южных милитаристских группировок. Северное и южное правительства развязали даже между собой боевые действия, но ситуация вскоре стала патовой. Ни в одном, ни в другом лагере не было единства – каждый генерал больше всего думал о своих местнических интересах. В феврале 1919 г. представители двух правительств встретились в Шанхае, но через три месяца разъехались, не подписав никакого документа.

Появлялось множество политических партий, большинство которых опять же старалось заручиться генеральской поддержкой. В то же время возникло множество газет и журналов, для передачи информации и пропаганды широко использовалась телеграфная и радиосвязь, политики активно общались непосредственно с избирателями – люди, не только горожане, но и крестьянские массы, оказывались в совершенно непривычной для них информационной среде, политизировались. От этого была, конечно, немалая польза – в плане общего развития. Но в реальной политике господствовала грубая сила.

Хотя, оговоримся, деятельность милитаристов нельзя характеризовать преимущественно в отрицательном смысле. Несмотря на то, что из-за их местничества затруднялись хозяйственные связи между различными частями страны, а население облагалось высокими налогами, страдало от постоянных усобиц, нередко принимавших форму военных конфликтов – большинство генералов немало делало для всестороннего развития своих владений.

Первая четверть ХХ в. в целом оказалась для страны периодом довольно успешного развития промышленности и культуры. Особенно быстро развивались приморские провинции. Так, население Шанхая с 1910 по 1920 гг. утроилось и достигло 2,5 млн. человек. Китай, несмотря ни на что, модернизировался, втягивался и в мировые экономические отношения, и в мировую цивилизацию.

Участие страны в мировой войне ограничилось отправкой в воюющие страны неквалифицированной рабочей силы – кули. Немало их оказалось и в России, и во время нашей Гражданской войны десятки тысяч китайских интернационалистов доблестно сражались в рядах Красной Армии (сказано без всякой иронии – тому есть множество свидетельств).

Когда же мировое побоище закончилось и Китай оказался в стане победителей, он не получил практически ничего. Даже Шаньдун в соответствии с Версальским договором так и остался в распоряжении японцев.

Японский капитал, наряду с английским и американским, стал занимать ведущие позиции в экономике Китая.

Китаю пора было привыкать к еще одной особенности заморской цивилизации – к тому, что зачинщиками многих протестов и беспорядков становятся студенты. Тем более, что властители дум этой продвинутой молодежи в своих воззрениях порою уже очень далеко заходили на Запад и ни во что не ставили традиционные нормы. Слова философа и публициста Ху Ши: «Без всякого почтения я осуждаю нашу восточную цивилизацию и горячо воспеваю современную цивилизацию Запада». Звучали даже требования заменить китайский язык на эсперанто, а в качестве официальных божеств признать «господина Науку» и «господина Демократию» (в китайском языке, который не знает родовой принадлежности неодушевленных предметов и абстрактных понятий, перед этими словами в подобных случаях пишется «господин», а не «госпожа»). Справедливости ради – развернутое интеллигенцией движение за «новую культуру» привело к вхождению в широкое употребление письменного языка «байхуа», близкого а разговорному, – это способствовало приобщению к грамоте десятков миллионов простых китайцев.

Однако вспышка студенческого возмущения, ставшая в некотором отношении эпохальной, обращена была отчасти против западных держав. Но в первую очередь против Японии – в связи с ее «Двадцатью одним требованием» и присвоением Шаньдуна, закрепленным Версальским договором. 4 мая 1919 г. тысячи студентов тринадцати высших пекинских учебных заведений вышли на площадь Тяньаньмынь, требуя от правительства не подписывать Версальский договор и вывести из своего состава прояпонски настроенных министров. Словами дело не ограничилось – одного высокопоставленного чиновника-японофила избили, у другого сожгли дом. Правительство было настроено на укрепление отношений с могучим островным соседом, поэтому принялось наводить порядок с явно несоразмерным усердием. Были произведены многочисленные аресты. Но волнения перекинулись на Шанхай, потом на другие вузовские центры. В Шанхае студентов и школьников поддержали сначала торговцы, потом рабочие – одни закрыли свои лавки, другие объявили забастовку. Эти же силы выступили заодно и в некоторых других городах. Правительство наконец поняло, что назревает нечто необычное и серьезное – только в Шанхае бастовало 60 тысяч человек, и решило не идти на обострение. Арестованных (их набралось уже более тысячи) отпустили, неугодных протестантам министров отправили в отставку. Больше того – Китай не стал подписывать Версальского договора. Последовавший за этими событиями общественный подъем получил название «Движения 4 мая».

Большое влияние на общественные настроения в Китае оказывала Великая Октябрьская революция в России. Один из организаторов «Движения 4 мая», вставший впоследствии на марксистские позиции Ли Дачжао, прямо призвал «последовать примеру русских». Освоение марксизма происходило преимущественно на основании переводов трудов Ленина и Троцкого. Мао Цзэдун вспоминал: «Китайцы обрели марксизм в результате применения его русскими. Идти по пути русских – таков был вывод». Привлекало то, что «высшее достижение западной социально-политической мысли» – марксизм (он еще долгое время будет казаться таковым не одним только китайцам) было успешно применено и привело к победе революции, к коренному общественному перевороту именно в России – в стране, далеко не самой промышленно развитой, с абсолютным преобладанием крестьянского населения. Напрашивались аналогии, пример вдохновлял.

Одним рывком – в светлое будущее, в небо, сошедшее на землю, – тысячелетняя утопия всех крестьянских восстаний. Такое же устремление явно присутствовало в душах тех, кто сплотился в коммунистическую партию Китая. Впрочем, нечто подобное двигало и отцами-основателями Гоминьдана, и их приверженцами. Но эта партия по духу своему была слишком конфуцианской, после победы Синьхайской революции она стала скорее реформистской, чем революционной. А многие были настроены кинуться сломя головы за таинственным, манящим своей новизной пророчеством – как это было в страшные годы тайпинского восстания.

Но – «кому апельсинчиков, кому капустки». Миллионам китайцев казалась надежней гоминьдановская опора на традиционную духовность. Близкий к правым кругам Гоминьдана философ Лян Шумин утверждал: «Будущая мировая культура – это возрожденная культура Китая… ибо конфуцианство – это не просто идея, а сама жизнь».

Подобный национализм всегда найдет отклик в душах, в которых больно задето чувство национального достоинства, тем более если это достоинство – по определению «поднебесное». Но, конечно же, совсем уже несметные миллионы простых людей, измученных всеми навалившимся на них невзгодами, от чистого сердца могли сказать своим идеологически озадаченным соотечественникам: «нам бы ваши заботы». Однако их тоже скоро озадачат – да они и сами озадачатся, большинство неожиданно для самих себя.

Усиление в Поднебесной революционных настроений не могло не привлечь внимания московских товарищей. В апреле 1920 г. по указанию Коминтерна в Китай прибыла из Владивостока группа идеологически подкованных российских коммунистов. Они усиленно старались вникнуть в смысл происходящего, оказывали помощь в создании в разных частях страны марксистских кружков.

В г. Чанша, центре провинции Хэнань, руководителем кружка стал товарищ Мао Цзэдун. Примерно в это же время группа молодых марксистов возникла в среде китайских эмигрантов в Токио. Во Франции начинали свой славный путь будущие руководители КПК и Китайской Народной Республики Чжоу Эньлай, Дэн Сяопин, Ли Лисань. Осенью 1920 г. при финансовой поддержке Коминтерна на марксистские позиции перешел журнал «Синь цяннянь», который, подобно «Искре», стал идеологическим и организующим центром для групп коммунистической направленности. Расширялась пропагандистская деятельность (в том числе в рабочих клубах, в школах для рабочих), появлялись новые печатные органы.

В июле – августе 1921 г. в Шанхае прошло совещание 12 делегатов от семи кружков (в их число входил товарищ Мао Цзэдун), которые объявили об организации Коммунистической партии Китая (КПК). Немалую роль в этом историческом событии сыграли присутствующие там представители Коминтерна. Новая партия сразу же заняла влиятельные позиции в рабочем движении – в Шанхае по инициативе коммунистов был создан Всекитайский секретариат профсоюзов.

В начале 1922 г. в Москве и Петрограде по инициативе Коминтерна прошел Съезд народов Дальнего Востока. В составе китайской делегации были представители коммунистов, Гоминьдана, других левых партий. Часть китайских товарищей была принята В. И. Лениным.

На съезде китайские коммунисты высказали свою точку зрения: в их стране вот-вот начнется социалистическая революция, и они должны возглавить ее. Но руководители Коминтерна поправили их: построение социализма в Китае дело не ближайшего будущего, революция будет носить на первом этапе национально-освободительный характер, а потому необходимо налаживать отношения с другими левыми партиями и организациями – в первую очередь с Гоминьданом.

Мощнейшими политическими силами в Китае продолжали оставаться милитаристские группировки, ведущей партией был Гоминьдан, а самым известным политическим деятелем – его руководитель Сунь Ятсен. Он возглавил работу по преобразованию партии в многочисленную боевую организацию. Когда в южной провинции Гуандун власть захватил сочувствующий Гоминьдану милитарист Чэнь Цзюньмин, там была создана гоминьдановская революционная база.

В апреле 1921 г. в Гуанчжоу собрались на съезд делегаты всекитайского парламента – Национального собрания созыва 1913 г., и избрали Сунь Ятсена чрезвычайным президентом Китайской Республики. Конечно, в силовом отношении с милитаристами он тягаться не мог, но моральный и политический авторитет его стал еще выше.

Сунь Ятсен приступил к подготовке объединительного военного похода на Север, отправной точкой которого должна была стать революционная база в Гуандуне. Он искал опору в рабочем движении, привлек в свое правительство коммунистов.

Но ближайшие события показали непрочность его положения. Сначала Чэнь Цзюньминь, «передумав», совершил военный переворот и изгнал Сунь Ятсена из своих владений. Но потом самого диктатора одолели, объединившись, его коллеги из Гуанси и Юньнани – и восстановили власть чрезвычайного президента. Осмыслив уроки произошедшего, Сунь Ятсен принялся за организацию собственной революционной армии – он не хотел и впредь зависеть от настроения милитаристов и их непрекращающихся разборок.

Понимая, что западные державы, при всех симпатиях их политических кругов к нему лично, военной, экономической и политической помощи Гоминьдану не окажут – потому что они поддерживали тесные отношения с пекинским правительством, признавая его единственно законным, Сунь Ятсен решил расширять связи с Советской Россией. Москва тоже официально признавала только северокитайское правительство. Но в то же время советское руководство, проанализировав ситуацию, пришло к выводу, что в настоящих условиях, когда о скорой победе социализма в Китае речи идти не может, Сунь Ятсен и его Гоминьдан – самая перспективная революционная сила.

В августе 1923 г. в Москву прибыла военно-политическая делегация во главе с зятем Сунь Ятсена – Чан Кайши (1887–1975). Она провела переговоры по самому широкому кругу вопросов с советским руководством и с Коминтерном. Китайским делегатам была обещана всесторонняя помощь. Но обозначилось и идеологическое расхождение. В резолюции Коминтерна «по китайскому вопросу» говорилось, что одна из задач революции – уничтожить «институт крупных и многочисленных средних и мелких землевладельцев, не работающих на земле» (не пугайтесь, речь шла об уничтожении только института, а не землевладельцев). Для Сунь Ятсена, мечтавшего о социальной гармонии и считавшего необходимой защиту прав собственности, такой тезис был неприемлем. Но по вопросу о необходимости создания в Китае широкого антиимпериалистического фронта стороны пришли к согласию.

Уже в октябре 1923 г. в Гуанчжоу прибыл советский представитель М. М. Бородин (Грузенберг), которого Сунь Ятсен сделал главным своим советником по реорганизации Гоминьдана. Одновременно прибыла группа военных специалистов, в задачу которых входила помощь в создании китайской революционной армии. Вскоре во главе этой группы встал В. К. Блюхер – прославленный полководец Гражданской войны в России, будущий маршал Советского Союза. На острове Вампу близ Гуанчжоу была создана высшая военная школа, подготовившая тысячи командиров и комиссаров революционной армии. Начальником школы был Чан Кайши, в ее работе активное участие принимал один из руководителей КПК Чжоу Эньлай. И в политических, и в военных вопросах Гоминьдан на этом этапе тесно сотрудничал с КПК.

Делегаты собравшегося в январе 1924 г. в Гуанчжоу I Конгресса Гоминьдана представляли 11 тысяч членов партии. Основной его документ – Манифест был подготовлен при участии представителей компартии и Бородина. Акцент делался на противостоянии мировому империализму и китайскому милитаризму: «Беспорядки в нашей стране создаются великими державами, интересы которых в Китае сталкиваются и которые во имя своих целей истребляют наш народ руками милитаристов».

Касаясь социально-политических задач, Манифест определял будущее конституционное устройство Китая как основывающееся на деятельности «пяти властей» – законодательной, судебной, исполнительной, экзаменационной и контрольной. При проведении принципа «народовластия» необходимо было «избежать недостатков, которые несет с собой парламентаризм», «устранить пороки, присущие системе выборов». Реализация принципа «народного благоденствия» виделась в первую очередь в уравнении прав на землю и в ограничении деятельности капиталистов-частников – что было вполне в духе китайской традиции. По мысли Сунь Ятсена, «народное благоденствие – это и есть социализм, или, как он еще называется, коммунизм». Он считал, что приоритет в поиске путей к справедливому устроению общества принадлежит не западной социально-политической науке, а традиционной китайской, в значительной степени конфуцианской идее «великой гармонии». Ее наступление он обусловил построением такого общества, в котором высшим собственником будет являться весь народ, а не частные лица: «Если все будет принадлежать всем, то наша цель – народное благоденствие – будет действительно достигнута, и воцарится мир великой гармонии, о котором мечтал Конфуций». По мнению Сунь Ятсена, в прошлом наибольших успехов в области коммунистической мысли и коммунистического строительства достиг вождь тайпинов Хун Сюцюань: «Экономическая система, создававшаяся Хун Сюцюанем, была системой коммунистической. И это было коммунистической действительностью, а не только теорией» (позднее примерно такого же мнения придерживался Мао Цзэдун).

Устройство Гоминьдана Сунь Ятсен мыслил, как мы помним, как партии «ленинского типа». В одном из партийных документов было записано, что «организационным принципом Гоминьдана является демократический централизм». Президент партии наделялся по существу диктаторскими полномочиями.

Уже на этом конгрессе правые круги Гоминьдана выступили против сотрудничества с коммунистами, но Сунь Ятсен своим авторитетом сумел отвергнуть это требование.

Правильность курса на создание собственной революционной армии вскоре подтвердилась. Правительство Сунь Ятсена, испытывая большие финансовые трудности, вынуждено было обложить дополнительными налогами богатую гуанчжоускую буржуазию, тесно связанную с английскими предпринимателями. В ответ та, располагая собственной вооруженной милицией, устроила «мятеж бумажных тигров», как окрестили его впоследствии. Выступление было быстро подавлено: план операции составили советские военные специалисты, а основной ударной силой были курсанты школы Ванпу, рабочие отряды и артиллерийские части. Общее командование осуществлял Чан Кайши – тогда уже становившийся харизматическим лидером.

Затем настал черед более масштабного военного мероприятия – Первого Восточного похода. Он был направлен против основного на тот момент недруга революционного правительства – милитариста Чэнь Цзюньмина. Успешно проведенный, он позволил расширить территорию революционной базы Гоминьдана в Гуандуне.

Был достигнут и первый «международный» успех. Гоминьдановское правительство поддержало забастовку китайских рабочих на территории англо-французской концессии в Шамяне (районе Гуанчжоу), координируя при этом свои действия с проявившими пролетарскую солидарность рабочими организациями Гуанчжоу. Власти концессии вынуждены были пойти навстречу требованиям забастовщиков.

В Гуандуне стали образовываться крестьянские союзы, с инициативой создания которых выступили коммунисты, работающие в крестьянском отделе ЦИК Гоминьдана. Союзы ставили перед собой задачи снижения арендной платы и налогов, а также организации отрядов самообороны.

В январе 1925 г. в Шанхае состоялся IV съезд КПК. В партии насчитывалось тогда 1 тысяча человек – может показаться, что это совсем немного, но это была боевая революционная организация, а увеличение ее рядов шло в геометрической прогрессии.

В решениях съезда особо подчеркивалась необходимость активизации работы среди пролетариата – как то и подобало марксистской партии. В то же время успех в деле создания крестьянских союзов в Гуандуне заставил уделить большое внимание и аграрному вопросу. Прежние решения были дополнены постановлением о необходимости «вести борьбу с тухао и лешэнь». Эти термины часто переводятся как «помещики» и «кулаки», примерно так же трактовались они иногда и китайскими бойцами идеологического фронта. Хотя помещики в нашем понимании, т. е. феодалы, путем насильственного принуждения эксплуатирующие крестьян, существовали в Поднебесной только в древние времена. Тухао – это скорее крупные землевладельцы, сами не занимающиеся трудом на земле: шэньши, традиционно занимающие посты в местной администрации, верхушка кланов – «сильные дома», своего рода местная знать, горожане – чиновники, торговцы, ростовщики и прочие буржуа. Все они держали на своей земле батраков и арендаторов (иногда субарендаторов). Лешэнь тоже следует трактовать как кулаков с осторожностью – учитывая клановый характер китайской общины, не размытый и в ХХ веке. Или наличие значительного числа безземельных потомков более поздних пришельцев (переселенцев) в данную местность (на Юге это хорошо знакомые нам по тайпинскому восстанию хакка) – они в значительной своей части были батраками и арендаторами. В глазах революционных преобразователей деревни использующие их труд крестьяне (в т. ч. середняки, а то и бедняки, испытывающие иногда потребность в сезонных рабочих) обретали черты мироедов – «лиц, использующих наемный труд».

Пока лозунг борьбы с тухао и лешэнь не мог иметь значимых реальных последствий, но уже очень скоро исходящая от него линия в аграрной политике КПК приведет к многим несправедливостям и кровопролитию.

Впрочем, левацкая линия в КПК по разным вопросам обозначилась уже тогда. Так, генеральный секретарь партии Чэнь Дусю и некоторые другие руководящие товарищи, в их числе Мао Цзэдун, настаивали на фактическом выходе из структур Гоминьдана – партии несравненно более массовой, пользующейся поддержкой широких слоев населения. Такого решения принято не было – большинство делегатов понимало, что такая акция значительно снизит эффективность совместных действий в рамках широкого фронта и лишит КПК многих возможностей для работы в массах.

31 мая 1924 г. пекинское правительство подписало с Советским Союзом «Соглашение об общих принципах урегулирования вопросов между Союзом ССР и Китайской Республикой». Между странами устанавливались дипломатические отношения, СССР отказывался от привилегий, которых добилась царская Россия от цинского Китая после подавления восстания ихэтуаней. «Китайская восточная железная дорога» – КВЖД, под которой прежде подразумевалась прежде всего находящаяся под российским управлением территория, по которой она проходила, превращалась в «чисто коммерческое предприятие», действующее на паритетных основах. Так Россия стала первой великой державой, с которой Китай заключил полностью равноправное соглашение.

Столица государства – Пекин постоянно находился в центре борьбы милитаристов. Между группировками, контролировавшими северо-восточные провинции Китая, периодически вспыхивали полномасштабные войны, победители в которых претендовали на формирование правительства – того, которое представляло Китай на международной арене.

Осенью 1924 г. сложилась ситуация, когда большого успеха добились войска одного из чжилийских (по названию столичной провинции Чжили) генералов Фэн Юйсяна, заявившего о своей поддержке Сунь Ятсена и Гоминьдана. Он легализовал также на своей территории деятельность коммунистов, установил тесные отношения с Советским Союзом и стал получать от него военную помощь.

Фэн Юйсян, наряду с представителями некоторых других группировок, вошел в состав пекинского правительства. В создавшейся ситуации глава правительства генерал Дуань Цижуй предложил руководителям всех ведущих политических сил страны собраться на объединительную конференцию. Приглашение было направлено и Сунь Ятсену.

Сунь Ятсен, готовившийся уже возглавить военный поход на Север, ответил согласием и отправился туда с мирной миссией – в сопровождении жены Сун Цинлин, руководителей Гоминьдана и своего политического советника Бородина. Поездка затянулась надолго, приняв агитационный характер: «отец китайской революции» собирал повсюду огромные митинги, на которых призывал к единению, к созданию сильного, независимого, построенного на началах справедливости Китая. Но 12 марта 1925 г. путешествие было прервано: великий сын китайского народа Сунь Ятсен скончался. Он был давно и тяжело болен, но мужественно не подавал вида.

Объединительной конференции в Пекине не получилось, более того, продолжились милитаристские войны. В то же время росла организованность рабочего и крестьянского движения, усиливалось стремление к национальному единству. И все более мощной становилась революционная база в Гуандуне. Назревало внутриполитическое обострение на новом уровне.

Национальная революция 1925–1927 гг.

Забастовочное движение в приморских городах принимало все более выраженный политический характер. Так, во время стачек на японских текстильных фабриках в Шанхае и Циндао, непосредственным поводом для которых послужило тяжелое положение рабочих, вскоре были выдвинуты общенациональные лозунги, содержащие протест против захвата Японией части китайской территории. В Шанхае забастовщиков поддержали студенты.

Рост численности и влияния китайских профсоюзов позволил коммунистам в мае 1925 г. провести в Гуанчжоу II съезд профсоюзов, на котором была образована Всекитайская федерация профсоюзов (ВФП), объединившая 540 тысяч работников.

30 мая 1925 г. в Шанхае британская полиция международного сеттльмента (не подлежащего юрисдикции китайских властей района города) расстреляла демонстрацию китайских студентов, проходившую под антиимпериалистическими лозунгами. В ответ уже на следующий день по инициативе коммунистов был создан Генеральный совет шанхайских профсоюзов, председателем которого стал один из руководителей КПК Ли Лисань. Начались забастовки, в ходе которых были созданы профсоюзные организации на японских и английских предприятиях. В начале июня бастовало около 130 тысяч рабочих. Коммунисты пользовались большим влиянием и в городском Объединенном союзе студентов. Объединенный союз торговцев различных улиц поддержал забастовщиков не только материально, но и действием: участием в демонстрациях, организацией бойкота иностранных товаров, закрытием лавок. 7 июня был создан Объединенный комитет рабочих, торговцев и студентов – фактически складывался единый фронт.

Возглавляемое Объединенным комитетом движение получило название «Движения 30 мая». Среди выдвинутых им семнадцати программных требований были введение трудового законодательства, свобода профсоюзов и право на забастовку. Выражался протест против того, что иностранцы обладают большой властью во всем Шанхае, а китайцы не имеют права даже появляться на улицах сеттльмента без специального разрешения. Организация шанхайской буржуазии, Генеральная торговая палата Шанхая, выдвинула свой список требований патриотического характера – тоже достаточно жестких.

Шанхайские выступления поддержали глава северного правительства и некоторые милитаристы. В адрес иностранных представительств были направлены ноты протеста в связи с расстрелом 30 мая, а забастовщикам были перечислены значительные денежные средства.

В результате иностранные владельцы шанхайских предприятий пошли на существенные уступки. После этого некоторые течения «Движения 30 мая» решили прекратить борьбу, то же сделала Генеральная торговая палата. А 13 июня в город «для поддержания порядка» были введены войска фэнтяньской милитаристской группировки (одной из северных). Горячие головы из руководства КПК, в том числе Ли Лисань, заговорили о восстании, но большинство их товарищей сочло, что шансов на успех в вооруженной борьбе нет никаких, а к этому времени уже достигнуто главное: стало складываться широкое национальное движение, единый фронт.

Забастовки прошли в некоторых других городах побережья. После того, как в англо-французской концессии Шамянь в провинции Гуанси британскими войсками была расстреляна многотысячная демонстрация китайских рабочих, большинство их покинуло территорию концессии. В знак солидарности забастовали рабочие Гонконга, там тоже многие стали уходить с территории колонии. Как и во время событий в Шанхае, заодно с забастовщиками были торговцы – их излюбленным оружием стал бойкот иностранных товаров. В некоторых городах Китая, в том числе в Пекине, прошли демонстрации.

Партийные организации Гоминьдана и КПК, поддерживая акции протеста «Движения 30 мая», действовали заодно. За эти месяцы численность КПК возросла до 4 тысяч человек.

Движение имело и международную поддержку. Не только моральную, но и материальную – что было очень кстати при проведении забастовок.

На Севере действия так называемой «национальной армии» чжилийского милитариста Фэн Юйсяна, поддерживавшего тесный контакт с руководством Гоминьдана, сковывали вооруженные силы реакционных милитаристских группировок. Партийные организации Гоминьдана и КПК получали более широкие возможности для усиления своего влияния в тех районах.

Осенью 1925 г. усобицы милитаристов приняли ожесточенный характер – шла борьба за Пекин. Генерал Сун Чуаньфан (тоже из чжилийской группировки) отбил у фэнтяньцев Шанхай и весь нижний бассейн Янцзы. В то же время другой фэнтяньский генерал Го Сунлин примкнул к Фэн Юйсяну и совместно с ним выступил против группировки Чжан Цзолиня. 26 ноября 1925 г. «национальная армия» Фэн Юйсяна вступила в Пекин, а войска Го Сунлина, ставшие «2-й национальной армией», развернули наступление против фэнтяньцев в Маньчжурии.

Фэнтяньцы были уже на грани разгрома, «2-я национальная армия» подходила к Мукдену, в котором располагалась ставка Чжан Цзолиня. Но на помощь своему подопечному пришли японцы – совместно с его частями они нанесли наступающим серьезное поражение. Причем Го Сунлин, которого предательски заманили в японское консульство, был убит.

Представители империалистических держав, вовсе не заинтересованных в усилении национальных сил, вынудили Фэн Юйсяна уйти из правительства, и в начале 1926 г. он отбыл в Москву. Части его «1-й национальной армии» оставили Пекин.

Куда худшая участь ждала «2-ю национальную армию», перебазировавшуюся в провинцию Хэнань. Для продолжения борьбы с фэнтяньцами ее командование произвело там повышение налогов, и в результате вспыхнуло восстание, руководимое традиционным тайным обществом «Красные пики». Крестьяне плохо разбирались в высокой политике и их не интересовало, ради чего очередной милитарист облагает их дополнительными поборами. Разгром армии довершил один из реакционных генералов.

В целом по стране усобицы милитаристов ослабили их позиции. Они пользовались все меньшей поддержкой населения, в то время как авторитет гуанчжоуского гоминьдановского правительства, занявшего выраженную национальную и антиимпериалистическую позицию, возрастал. 1 июля 1925 г. оно провозгласило себя Национальным правительством Китайской Республики. Главой правительства стал Ван Цзинвэй – представитель левого крыла Гоминьдана, стоявшего за сотрудничество с КПК. Непосредственно в состав правительства коммунисты не вошли, но заявили о намерении оказывать ему всяческую поддержку – оставляя за собой в то же время право отстаивать свою позицию.

Главной задачей момента было укрепление революционной армии – стало очевидно, что добром с северными милитаристами дело национального объединения решить не удастся. План ее реорганизации был подготовлен группой советских военных специалистов во главе с В. К. Блюхером. Она получила название Национально-революционной армии (НРА). Армия была по-прежнему наемной (давнишняя уже китайская традиция), в ее состав включались пожелавшие присоединиться подразделения милитаристских войск – но во всех частях образовывались политорганы, состоящие из гоминьдановских и коммунистических партийных активистов. Это превращало армию не только в военную, но и в мощную политическую силу.

Уже осенью 1925 г. армия выступила во «2-й Восточный поход» – против войск Чэнь Цзюньмина, вознамерившегося при поддержке англичан вновь захватить восточную часть провинции Гуандун. Во главе НРА стоял Чан Кайши, при нем постоянно находились советские военные специалисты. Противник был полностью разбит в течение двух месяцев, после чего армия предприняла «Южный поход», освободив всю южную часть провинции Гуандун (без о. Хайнань).

После этих военных успехов многие лидеры Гоминьдана почувствовали прилив сил и амбиций, и внутри партии обострились политические и идейные разногласия – в первую очередь по поводу дальнейшего сотрудничества с КПК.

Течение «новых правых», возглавляемое почитателем Конфуция Дай Цзитао, критиковало коммунистов с позиций принципа «народного благоденствия» Сунь Ятсена, его учения о социальной гармонии. Цели коммунистов «новым правым» представлялись утопическими, способными только расколоть единый фронт и привести революцию к поражению. На стороне Дай Цзитао был набиравший все большую силу Чан Кайши.

Но на II конгрессе Гоминьдана (в котором насчитывалось уже четверть миллиона членов) возобладало мнение левых – с коммунистами надо сотрудничать. Причем левый крен оказался очень велик. И на конгрессе, и в развернувшейся после него партийной пропаганде откровенно звучали призывы к радикальным социальным преобразованиям, к пересмотру отношений собственности. Часть лидеров компартии обнадежилась до того, что решила, что Гоминьдан – это созревший плод, который сам только того и ждет, чтобы свалиться прямо в руки КПК – и решила ускорить процесс еще более смелыми лозунгами. В результате многие социальные слои, составляющие основу единого фронта, готовы были отшатнуться не только от коммунистов, но и от Гоминьдана.

Впрочем, было больше громких слов, чем дела. А вот генерал Чан Кайши предпочел действовать, и действовал он со свойственной ему решительностью. 20 марта 1926 г. он объявил в Гуанчжоу военное положение и ввел в город части своего корпуса. Было арестовано несколько десятков активистов КПК. Но руководство Гоминьдана такие резкие телодвижения не одобрило, чрезвычайное положение было отменено, задержанные отпущены на свободу. Однако по отношению к Чан Кайши никаких мер предпринято не было, и он стал пользоваться еще большим влиянием в партии, а главное – в армии. Глава правительства левый гоминьдановец Ван Цзивэй под предлогом болезни оставил свой пост и уехал за границу, а его место занял Тань Янькай, настроенный на тесное сотрудничество с Чан Кайши.

Не удивительно, что на состоявшемся вскоре пленуме Гоминьдана было принято решение, что коммунисты не могут занимать в партии ответственные посты, а что касается работы с рабочими и крестьянскими организациями – Гоминьдан должен решительно перехватить на этом направлении инициативу у КПК. Чан Кайши занял сразу несколько высоких постов, среди которых – председателя ЦИК (председателем партии по-прежнему оставался Ван Цзинвэй) и главнокомандующего НРА.

Полностью от сотрудничества с КПК Чан Кайши на этом этапе не отказывался, и был готов по-прежнему поддерживать дружественные отношения с СССР. В свою очередь, Коминтерн, для которого все произошедшее стало неприятной неожиданностью, принял постановления, которые должны были остудить пыл и коммунистов, и левых деятелей Гоминьдана. Им было указано, что главная задача – борьба с империализмом, а главное оружие этой борьбы – единый фронт.

Главком НРА Чан Кайши принялся за подготовку к Северному походу – наступлению с целью захвата столицы и которого уже по счету в истории Поднебесной воссоединения страны. В рядах возглавляемой им армии насчитывалось не менее 100 тысяч бойцов, подготовке которых он отдал много сил – поэтому его не страшило, что у противостоящих гоминьдановской армии милитаристов большое численное превосходство. Обнадеживало и то, что генерал Фэн Юйсян вновь вернулся к своей очень боеспособной «1-ой национальной армии», отошедшей к западу от Пекина, и вновь готов был к взаимодействию с Гоминьданом.

Тем не менее Чан Кайши добился от руководства партии согласия на проведение мобилизации. Она обеспечила НРА большое пополнение, поскольку под управлением гуанчжоуского правительства к этому времени находились не только Гуандун, но и Гуанси, Гуйчжоу и часть Хунани.

Москва не одобряла идею похода – ведь СССР поддерживал с пекинским правительством дипломатические отношения и имел довольно обширные экономические связи. Но руководство КПК, взвесив все за и против, решило примкнуть к этому крупномасштабному военному мероприятию: участие в нем давало возможность укрепить свое влияние на массы по всей стране. Вполне вероятной казалась и перспектива, что в ходе совместной борьбы КПК удастся зарекомендовать себя наиболее боевитой и авторитетной силой и оттеснить Гоминьдан с главенствующей позиции.

Северный поход, план которого был разработан при участии В. К. Блюхера и других советских военспецов, начался 9 июля 1926 г. Вооружение армии было пополнено щедрыми поставками из СССР – вплоть до боевых самолетов. Советские летчики и военные советники принимали и личное участие в боях. Главным лозунгом похода был «Долой империализм, долой милитаризм!» – с обоими его тезисами было согласно абсолютное большинство китайцев. В том числе немало военнослужащих, включая генералов, из состава милитаристских армий.

Но поход, происходивший по нескольким направлениям, сопровождался тяжелыми боями и оказался предприятием весьма долгосрочным. Только в феврале 1927 г., захватив к тому времени Ухань, куда перебралось гоминьдановское правительство, и закрепившись в нескольких провинциях, НРА предприняла наступление на Шанхай. В конце марта в городе началась всеобщая забастовка, переросшая в вооруженное восстание, и к моменту вступления частей НРА Шанхай был уже очищен от милитаристских войск и контролировался рабочими отрядами.

Дальнейший ход событий осложнился. При взятии Шанхая и некоторых других городов были жертвы среди иностранцев, пострадала их собственность. В отместку военные корабли держав поднялись по Янцзы и подвергли артиллерийскому обстрелу Нанкин, что привело к гибели многих сотен горожан и большим разрушениям. Гоминьдановским руководителям в Шанхае и Ухани были предъявлены ультиматумы с требованием наказать виновных в нападениях на иностранных граждан и компенсировать нанесенный им ущерб.

Пекинское северное правительство ужесточило репрессии против своих политических противников, в первую очередь против членов Гоминьдана и КПК. 6 апреля 1927 г. армейскими подразделениями было захвачено посольство СССР, в котором пытались найти убежище китайские коммунисты. Несколько советских дипломатов подверглось аресту, а все члены КПК, попавшие в руки милитаристов, в том числе один из лидеров партии Ли Дачжао, были казнены.

Произошло серьезное обострение в лагере Гоминьдана и его союзников. В Шанхае Чан Кайши решил противопоставить рабочим отрядам, фактически самостоятельно освободившим город, ополчение из членов тайных обществ. Этим новобранцам было роздано оружие, и в ходе спровоцированных ими столкновений было убито и ранено около трехсот рабочих. Части НРА также вмешались в события, выступив против рабочих дружин. Демонстрации протеста были разогнаны пулеметным огнем. Начались аресты, и городская организация КПК была вынуждена уйти в подполье.

В нескольких освобожденных городах шанхайскому примеру Чан Кайши последовали и другие генералы. Вскоре такие стремящиеся к самостоятельным политическим действиям полководцы получили прозвище «новых милитаристов».

А их образец для подражания, Чан Кайши пошел еще дальше. 18 апреля в Нанкине он объявил о создании собственного «Национального правительства» – в противовес уханьскому. Его поддержали силы, которым импонировал бонапартизм генерала: довольная быстрым «наведением порядка» шанхайская буржуазия, «новые милитаристы», придерживающиеся правых взглядов члены Гоминьдана, которым давно был не по душе нарушающий чистоту «трех народных принципов» Сунь Ятсена союз с коммунистами. Так образовалось два центра политической власти – в Ухани, где находилось правительство, которое вновь возглавил Ван Цзинвэй, и в Нанкине.

Положение, сложившееся к тому времени на подконтрольных Гоминдану территориях, нельзя было назвать благополучным.

Крестьянство немало натерпелось от прежних милитаристских режимов, которые постоянно повышали налоги и вводили все новые повинности – и теперь ожидало улучшения своей доли. Новая власть, действительно, желала облегчить положение деревни. Были установлены ограничения на арендные платежи (не более 25 % от урожая), на ростовщический процент, отменены чрезвычайные налоги. Но существенно снизить налоги ведущий тяжелую затяжную войну Гоминьдан не мог.

Так что деревня была недовольна и этой, не оправдавшей ее надежд, властью. Вспыхивали даже восстания – подобные тому, что, возглавляемое «Красными пиками», недавно привело к гибели «2-ой национальной армии» в Хэнани. Правда, подобное случалось редко. Но повсеместно образовывались крестьянские союзы, число членов которых к весне 1927 г. достигло 10 миллионов. В союзы объединялись преимущественно беднейшие слои деревни (они составляли около 25 % сельского населения). В условиях, когда и без того тяжелое положение усугублялось стихийными бедствиями и неурожаями, эти люди думали только о выживании и со злобой поглядывали и на представителей власти, и на своих более зажиточных односельчан. Понятно, что такая организованность бедноты в самой ближайшей перспективе была чревата грозными социальными потрясениями.

В городах к Гоминьдану тоже были серьезные претензии. Заботясь о сохранении единого фронта, правительство не могло далеко пойти навстречу требованиям рабочих, ограничиваясь введением принудительного арбитража конфликтов между «трудом и капиталом». А положение китайских рабочих действительно нуждалось в существенном улучшении, к тому же их «разум возмущенный» постоянно подогревался пропагандой коммунистов о необходимости коренного социального переустройства.

Большего ожидали и широкие демократические слои. Гоминьдановское руководство, следуя утверждению Сунь Ятсена о необходимости после прихода к власти долгого периода «попечительства» над всей общественной жизнью, вело себя так, как свойственно стремящейся к монопольному правлению партии. Общественные, тем более политические организации к решению важнейших вопросов не допускались – но в то же время находились под бдительным надзором.

Гоминьдановский государственный аппарат все теснее сращивался с армейскими структурами, т. к. НРА представляло из себя, как мы видели, не только военный, но и политический механизм, и при занятии новых территорий армия сразу же брала на себя функции управления ими. Однако если прежде ее личный состав, в первую очередь офицерский корпус, состоял из людей, прошедших через умелую идеологическую обработку, осуществляемую политработниками, то теперь НРА на 2/3 состояла из бывших военнослужащих милитаристских армий, целыми частями вливавшихся в ее состав. Генералитет, офицерство в массе своей мыслили теперь вполне консервативно. Можно сказать, по-милитаристски, как повелось в военных наместничествах. Наньчан, где долгое время располагалась ставка Чан Кайши, рассматривался военными как основной политический центр, к указаниям из которого они в первую очередь и прислушивались. Потом таковым стал Нанкин – когда туда, после череды громких побед, перебрался главнокомандующий. Тем более, когда он образовал там свое правительство.

КПК тоже становилась организацией, все менее склонной к компромиссам. В решениях ее пленумов, в немалой степени под воздействием Коминтерна, провозглашалось, что «гегемоном движения все более и более становится пролетариат», что наступил момент, «когда пролетариат должен выбирать между перспективой блока со значительными слоями буржуазии и перспективой дальнейшего укрепления своего союза с крестьянством». Выбор свой руководство КПК делало, конечно же, не в пользу «значительных слоев буржуазии», то есть не в пользу единого фронта. Прямо говорилось, что участие в гоминьдановском правительстве необходимо только для того, чтобы перехватить руководство революционным процессом, а сам этот процесс определялся как социалистический по своей сути уже на современном этапе. КПК к тому времени стала мощной политической силой не только благодаря своему боевому духу, но и в количественном отношении – в ее рядах насчитывалось уже 58 тысяч членов.

Положение уханьского правительства было незавидным. Контролируемую им территорию со всех сторон окружали враждебные или недружественные силы: с востока Чан Кайши, с юга поддерживающий его гоминьдановский лидер Ли Цзишэнь, с севера и запада – войска милитаристов. Надежность собственных войск была под большим вопросом.

КПК, из-за проводимых против нее Чан Кайши репрессий, вынуждена была разворачивать свою деятельность в основном в контролируемых Уханью районах, в первую очередь в провинциях Хунань и Хубэй. «Классовому сотрудничеству», которое в сложившихся обстоятельствах было жизненно необходимо, ее деятельность отнюдь не способствовала. В результате предприниматели, неся огромные убытки от забастовок, переносили свою производственную и торговую активность из Ухани в Шанхай. В деревне началось наступление бедняцких крестьянских союзов на имущие слои. Впрочем, на переделе земли беднота особенно не настаивала (в основном из-за клановых предрассудков), ограничиваясь «экспроприацией» части движимого имущества и запасов зерна, а также «коллективными обедами», которыми вынуждены были ублажать ее богатые соседи. Но крепкие хозяева вскоре показали, что могут за себя постоять, и между их отрядами самообороны и крестьянскими союзами кое-где стали разгораться настоящие сражения.

В армии большинство и офицерского корпуса, и солдат были выходцами из состоятельных крестьянских семей, и происходящее в деревне симпатий к правительству у них не прибавляло. В мае – июне 1927 г. некоторые уханьские генералы по собственной инициативе занялись наведением порядка и в городе, и особенно в деревне, подавляя деятельность коммунистов, крестьянских союзов и рабочих организаций. Правительство ограничивалось тем, что призывало своих военачальников успокоиться.

Выход уханьское правительство нашло в проведении второго этапа Северного похода – в совместном наступлении всех гоминьдановских сил и «национальной армии» Фэн Юйсяна на Пекин. Представлялось, что в случае успеха победители просто обязаны будут разрешить все свои противоречия и заняться устроением нового Китая.

Вскоре была одержана важная победа: в Хэнани уханьская армия и войска Фэн Юйсяна, наступая с разных направлений, разбили части фэнтяньских милитаристов и соединились. Но командующий «национальной армией», становящийся на все более антикоммунистические позиции и проведший переговоры с Чан Кайши, выдвинул главе уханьского правительства фактически ультиматум: «Я вынужден настаивать на том, что настоящий момент – это самое подходящее время для объединения Гоминьдана в целях борьбы против наших общих врагов. Я хочу, чтобы вы приняли решение немедленно». Без всяких комментариев было понятно, что речь идет о полном разрыве с КПК.

Ван Цзинвэй понимал, что противостоять нажиму он не сможет – к требованиям Фэн Юйсяна присоединились все генералы уханьской армии. Но он не хотел портить отношения с советским правительством и с Коминтерном, от которых получал немалую помощь. Нельзя было не считаться и с тем, что коммунисты вели большую работу в органах гоминьдановской власти и имели большое влияние на рабочие и крестьянские организации. Не говоря уж о том, что идеологически Ван Цзинвэй стоял на достаточно левых позициях, не слишком отличающихся от позиций КПК. Поэтому он добился от тех, кто оказывал на него давление, чтобы вопрос перед коммунистами был поставлен в более мягкой форме: желающие сохранить свои руководящие посты в Гоминьдане должны выйти из КПК.

Однако лидеры КПК не были настроены на компромисс, и в этом их поддерживало московское руководство. Коммунисты вышли из уханьского правительства, а руководство партии стало исходить из возможности силового противостояния с Гоминьданом.

И они не стали медлить, а решили нанести удар первыми. Размах рабочего и крестьянского движения внушал уверенность в том, что в Китае назрел революционный взрыв на почве классовых противоречий. Поэтому руководство КПК взяло курс на «установление революционно-демократической диктатуры рабочего класса и крестьянства».

1 августа 1927 г. в Наньчане (центре провинции Цзянси) восстали воинские части, в которых давно уже вели работу коммунистические агитаторы. В ответ уханьское правительство приняло решение о полном разрыве с КПК и начало репрессии против ее членов.

На прошедшем 7 августа в Ханькоу чрезвычайном совещании ЦК КПК от руководящих постов были отстранены «правые оппортунисты», а их места заняли более революционные товарищи. Было принято решение о начале крестьянских восстаний: они были приурочены к сбору урожая и одновременной с ним уплате налогов, а потому заранее получили название «восстаний осеннего урожая». Предполагалось приступить к безвозмездной конфискации земель у крупных землевладельцев, к национализации земли и передаче ее в пользование крестьянам на уравнительных началах (что было близко к российскому образцу октября 1917 г. – ленинскому «Декрету о земле», положения которого были позаимствованы из эсеровской аграрной программы). В широкой агитации партия сочла необходимым не выходить пока за границы левогоминьдановских лозунгов, но на партинструктажах активистам уже рекомендовали проводить в массы мысль об установлении «власти советов», а также «разоблачать реакционную сущность суньятсенизма».

Выступление в Наньчане, в подготовке которого участвовал В. К. Блюхер, поначалу имело успех. Восставшие, заявляя о верности «заветам Сунь Ятсена», заявили о необходимости восстановления революционной базы в Гуандуне и подготовки «нового Северного похода». В то же время прозвучал призыв к образованию революционных органов крестьянской власти.

5 августа 1927 г. восставшие части численностью в 20 тысяч человек выступили из Наньчана и вскоре достигли приморской южной провинции Фуцзянь – откуда намеревались двинуться к провинции Гуандун. Планировалось, что создание собственной революционной базы станет ценным заделом перед началом «восстаний осеннего урожая».

Но большого революционного энтузиазма населения не было встречено нигде: ни в Цзянси, ни в Фуцзяни, ни в Гуандуне. «Расчет на поддержку крестьян не оправдался. Они, как об этом писали впоследствии сами участники похода, разбегались, услышав о приближении повстанческих войск, и не для кого было расклеивать листовки, пропагандируя идеи аграрной революции. Убегали и крестьяне, и помещики, и в результате борьбу некому и не с кем было вести» (Л. П. Делюсин).

В Гуандуне восставшим пришлось вести ожесточенные бои с гоминьдановскими войсками, и в конечном счете они потерпели здесь полное поражение. Лишь небольшим группам (одной из них руководил Чжу Дэ – в будущем маршал, главнокомандующий Народно-освободительной армией Китая) удалось прорваться в районы крестьянских восстаний и относительно прочно закрепиться там.

Большинство начавшихся в конце августа «восстаний осеннего урожая» тоже не имело успеха, лишь в нескольких районах были созданы революционные базы. Зато в ходе их значительно возросла классовая рознь в деревне: дело зачастую не ограничивалось одной только конфискацией земель, немало крупных землевладельцев было убито, а на раскулаченных на многолюдных митингах напяливали шутовские колпаки (страшная «потеря лица»).

Восстания в городах тоже были быстро подавлены гоминьдановскими войсками, лишь в Гуанчжоу восставшим удалось продержаться несколько дней. Социалистической революции в Китае в 1927 г. не произошло.

В июне 1927 г. армия Чан Кайши потерпела поражение от северных войск в районе Сюйчжоу, и генерал вскоре подал в отставку. Образованное им в Нанкине правительство распалось, и в город перебрались уханьские лидеры. В то же время на сцену все увереннее стали выходить гоминьдановские «новые милитаристы».

В этот смутный час сын Сунь Ятсена, видный гоминьдановский деятель Сунь Фо выступил с инициативой созыва партийного пленума с целью восстановления единства. В ходе переговоров, проводившихся в подготовительный период, выяснилось, что против возвращения на ведущие роли Чан Кайши существенных возражений нет.

В декабре генерал вновь стал главнокомандующим НРА. А на прошедшем в феврале 1928 г. пленуме ЦИК Гоминьдана Чан Кайши возглавил Национальное правительство. Столицей гоминьдановского государства официально стал Нанкин.

Полный консолидации гоминьдановских сил добиться не удалось, и новые, и союзные Гоминьдану старые милитаристы сохраняли немалую самостоятельность, но все же стало возможным продолжение Северного похода.

Армия Гоминьдана вновь действовала совместно с войсками Фэн Юйсяна. Но теперь к ним присоединился и другой северный милитарист – шансийский Янь Сишань. На долю этого нового союзника и выпал самый яркий успех – в июне 1928 г. его войска вступили в Пекин. Незадолго до этого скончался активнейший противник Гоминьдана, маньчжурский милитарист Чжан Цзолинь – скорее всего, он был ликвидирован японцами, которые были недовольны тем, что генерал стал выходить из-под контроля. В его наместничестве – Маньчжурии стал править его сын Чжан Сюелян, который разделял идею возрождения великого Китая и был готов сотрудничать с Гоминьданом.

После того как всекитайские полномочия нанкинского правительства признал и тибетский далай-лама, практически вся Поднебесная в той или иной мере стала ему подконтрольна.

«Нанкинское десятилетие»

Период до начала полномасштабной японской агрессии в 1937 г. получил название «нанкинского десятилетия» – это были годы довольно успешного развития страны, особенно на фоне того, что было до них и что наступило после.

Впрочем, не все было гладко – и это еще мягко сказано. Оппозиционные Чан Кайши партийные группировки смыкались с милитаристами и порою начинались военные действия, грозившие вновь перерасти в гражданскую войну. Правительственным войскам пришлось встретиться на поле боя и с вчерашними союзниками – Фэн Юйсяном и освободителем Пекина Янь Сишанем. В устранении этой угрозы большую помощь оказал маньчжурский Чжан Сюелян. Противостояния обострились и на Севере, и на Юге, и только когда японские войска в 1931 г. вступили в Маньчжурию и отторгли ее от Китая – соперники решили наконец-то прекратить раздоры.

В ноябре 1931 г. прошел IV объединительный конгресс Гоминьдана. На нем был достигнут компромисс между сторонниками Чан Кайши и группировкой Ван Цзинвэя – главы прежнего уханьского правительства. Помимо выраженной левизны своих социально-политических взглядов, Ван Цзинвэй стоял на паназитских и японофильских позициях – несмотря на агрессию в Маньчжурии, он считал, что для блага Китая необходимо тесное сотрудничество со Страной Восходящего Солнца.

В результате взаимных уступок Ван Цзинвэй возглавил образованное в январе 1932 г. новое Национальное правительство, а Чан Кайши вновь стал главнокомандующим НРА. Только в 1935 г., на очередном конгрессе Чан Кайши возглавил и правительство, выступив под лозунгами национализма и восстановления территориальной целостности страны: прояпонская ориентация Ван Цзинвэя стала неприемлемой для большинства видных деятелей Гоминьдана.

Несмотря на всю привлекательность и силу личности Чан Кайши, надежного механизма власти в стране ему создать не удалось. Он умело старался примирить различные группировки и различные точки зрения, ему удалось покончить с «войной всех против всех» – и это было немало. Но четкой программы Чан Кайши не имел – хотя, возможно, при тогдашней политической ситуации оно и к лучшему. «Сложившаяся структура гоминьдановского режима даже к середине 30-х гг. политически была чрезвычайно слабой и уязвимой. Центральный государственный аппарат только начинал складываться, а местный по-прежнему оставался старым, в основном милитаристским. Гоминьдан фактически был конгломератом разнородных фракций и группировок, прочно не связанных ни сильной политической организацией, ни объединяющей идеей и программой. Существенно меняет облик Гоминьдана и гипертрофированная политическая роль армии. Это сказывается как в перенесении в партию военных методов решения политических разногласий, в забвении демократической процедуры, в усилении автократического начала, так и в прямом сращивании партийного и военного аппаратов. Повышение политической роли военного фактора отнюдь не свидетельствовало о боевой мощи НРА. Скорее наоборот, военная слабость НРА отчетливо проявилась в столкновениях с японской армией и с вооруженными силами КПК» (А. В. Меликсетов).

Главнокомандующий Чан Кайши

Чувствуя необходимость выдвинуть идеологическую платформу, которая могла бы привлечь к нему умы и души, Гоминьдан не шел дальше попыток приспособить к текущему моменту идеи Сунь Ятсена в их ставшей уже хрестоматийной трактовке. За новое могло сойти и несколько подзабытое старое: широко пропагандируемое «Движение за новую жизнь» призвано было утверждать в повседневности основные конфуцианские принципы: уважения к старшим, правильного ритуала, целомудрия, стыда. К ним добавились национальное чувство и готовность встать на защиту отечества. «Был издан кодекс из 96 правил, детально регламентировавший «правильное» поведение. Поборникам «новой жизни» предписывалось, например, не чавкать за едой, не курить, не плевать, ходить в застегнутом мундире, убивать крыс и мух, покупать китайские товары и т. п. По указанию сверху в стране было создано 1 300 местных ассоциаций в поддержку нового движения. Откровенно авторитарный, полувоенный характер этой инициативы гоминьдановских властей со всей ясностью обнаруживает и ее внутреннюю слабость: лишенное связи с традиционными символами и ценностями китайской культуры, «Движение за новую жизнь», как и позднейшие идеологические кампании при коммунистах, могло обеспечить связь между правящими верхами и обществом лишь посредством приказов и палочной дисциплины, что отнюдь не способствовало развитию той гражданской ответственности, которую силилась внедрить в народ новая идеология» (В. В. Малявин).

Популярности Гоминьдану прибавляла его патриотическая позиция в международных отношениях, направленная на отмену всех прежних унизительных для Китая договоров.

Япония проявляла недоброжелательность по отношению к нанкинскому правительству с момента его образования. Особенно резко это проявилось, когда был возобновлен Северный поход: пытаясь сорвать его, японские войска заняли г. Цзинань в Шаньдуне и устроили там 3 мая 1928 г. бойню китайского населения, в результате чего было убито и ранено более 10 тысяч человек. Это не смогло помешать успешному завершению похода, но Япония признала новое китайское правительство только в январе 1929 г.

Первыми из держав это сделали США – в июле 1928 г. Американское правительство всегда поддерживало дружественные отношения с Гоминьданом. Следом о признании заявила Англия.

Для Китая очень болезненна была проблема иностранных концессий – фактически отторгнутых от него территорий. Проявив дипломатические упорство, гоминдановское правительство добилось освобождения 20 из них (при общей численности 33). Были пересмотрены пункты договоров, предусматривающие экстерриториальность (неподсудность китайской юрисдикции) иностранных граждан.

Сложно складывались отношения с СССР. Советское правительство всесторонне поддерживало КПК, вступившую в открытую борьбу с Гоминьданом. Китайская сторона предъявляла правительству СССР претензии по поводу того, что советские консульства и торгпредства помогают коммунистам вести свою пропаганду, направленную против законной власти, что при необходимости те находят в них убежище. Ставился вопрос о закрытии советских учреждений.

Нанкинское правительство требовало полной передачи Китаю КВЖД, что в общем-то отражало настроения большинства китайцев. Проблема эта вскоре обострилась из-за действий маньчжурского лидера милитариста Чжана Сюэляна, находившегося, как мы помним, в относительном согласии с Чан Кайши. В мае 1929 г., явно не без одобрения Нанкина, было совершено нападение на советское консульство в Харбине, а в июле войска Чжан Сюэляна осуществили захват КВЖД. Все советские служащие были отстранены от работы, часть из них подверглась аресту. Такие действия встретили открытую поддержку Национального правительства. Иного и быть не могло, на стороне маньчжурских властей были даже многие руководящие деятели КПК.

Правительство СССР ответило решительными мерами, что было оправдано еще и тем, что заодно с милитаристскими частями действовали отряды русских белогвардейцев, обосновавшихся в Маньчжурии после окончания гражданской войны. Была сформирована Особая Дальневосточная армия под командованием В. К. Блюхера – недавнего главы советских советников при Гоминьдане. Дело дошло до крупного вооруженного конфликта, с советской стороны в сражениях участвовали танки. 20-тысячная маньчжурская группировка была разбита, половина ее солдат и офицеров оказалась в плену. С ними обращались гуманно, вели активную пропагандистскую работу, разъясняя, что они стали жертвами происков мировой буржуазии и ее наймитов. Дипломаты тем временем искали пути к примирению, и в конце 1929 г. представители СССР подписали соглашения сначала с маньчжурской стороной (в Ново-Уссурийске), а потом с китайской (в Хабаровске) – ситуация на КВЖД была возвращена к изначальному состоянию. Однако китайские руководители придерживались прежней точки зрения – КВЖД целиком должна принадлежать их стране. Проблема эта становилась яблоком раздора на всех последующих советско-китайских переговорах. Дипломатические отношения между странами были восстановлены только в 1932 г., после того, как Япония совершила агрессию в Маньчжурии.

Вторжение туда японской Квантунской армии началось в октябре 1931 г. с территории Кореи (аннексированной Японией в 1910 г.) после явно спровоцированного инцидента. Оккупация была проведена быстро, милитаристским войскам явно не по силам было оказать эффективное сопротивление – и они его почти не оказывали.

Японскому руководству было очень желательно, чтобы нанкинское правительство не просто согласилось на этот захват, но и признало бы его важным шагом к созданию «сферы совместного процветания», которая объединила бы под эгидой Японии сначала весь дальневосточный регион, (включая, разумеется, Китай), а потом и многие другие страны Азии.

Но китайская сторона не собиралась идти навстречу таким пожеланиям. Япония пошла на обострение ситуации: в январе 1932 г. в устье Янцзы высадился большой японский десант и завязал бои с китайской армией на подступах к Щанхаю. Но китайцы – и военнослужащие, и пришедшие им на помощь мирные жители сражались героически, и нападавшие не смогли захватить город.

Тогда в Маньчжурии, провинции со сложным этническим составом населения, была инспирирована кампания за полную независимость от Китая. Поддержав эту «инициативу», японские оккупационные власти приступили к созданию государства Маньчжоу-го. Причем не просто государства, а империи, во главе которой, после некоторых колебаний, согласился встать последний китайский император из маньчжурской династии Пу И.

В начале 1932 г. границы Маньчжоу-го были расширены за счет аннексии еще нескольких северокитайских территорий. Руководство Гоминьдана понимало, что сил для противостояния агрессии у Китая пока недостаточно, да и в собственных его рядах было немало тех, кто выступал за стратегическое сотрудничество с Японией – среди них все тот же Ван Цзинвэй. Западные державы, на словах осуждая агрессора, реальной поддержки Китаю не оказывали (хотя межимпериалистические противоречия на Дальнем Востоке обострялись).

В мае 1933 г. нанкинское правительство было вынуждено подписать с Японией соглашение, которым предусматривалась демилитаризация граничащей с Шаньдунским полуостровом северо-восточной провинции Хэбэй. А по секретному договору, заключенному в июне 1935 г., практически весь Северный Китай подпадал под японский военный контроль. Но аппетиты японского правительства непрерывное росли: благодаря его подстрекательству, в 1935 г. традиционная монгольская знать во главе с князем Дэваном развернула движение за самоопределение Внутренней Монголии.

Почтовая марка Манчжоу-го с портретом императора Пу И

Несмотря ни на что, экономика гоминьдановского государства в «нанкинское десятилетие» развивалась довольно успешно. При этом Чан Кайши и другие руководители Гоминьдана были верны завету Сунь Ятсена – общество нуждается во всесторонней опеке. Поэтому все больший удельный вес в промышленности занимал государственный сектор, государственные органы определяли основные направления развития всей экономики и осуществляли чересчур дотошное государственное регулирование. Перед гоминьдановскими правителями был пример Мексики и Турции, которым жесткое государственное руководство экономикой позволило добиться довольно значительных успехов в преодолении отсталости. Немалое влияние оказывал и советский опыт осуществления ускоренной индустриализации плановыми методами (как раз в те годы советские люди доблестно выполняли задания первых сталинских пятилеток). Собственно, либерализм нигде в мире тогда не был в моде – США, Германия, Англия и другие передовые западные страны только за счет государственного регулирования смогли вырваться из трясины Великой депрессии.

Наконец-то были ликвидированы внутренние таможенные барьеры. Много внимания уделялось развитию инфраструктуры, в первую очередь транспорта. Становилось все больше железных дорог, которые теперь только на 1/3 принадлежали иностранному капиталу (раньше – почти целиком). Появились национальные пароходные компании – в том числе океанские, гражданские авиалинии. Была создана государственная банковская система. Крупные промышленные группировки, принадлежащие национальному капиталу и претендующие на монопольное положение на рынке, появились в текстильной, цементной, химической промышленности. Но роль иностранного капитала, в первую очередь японского, британского, американского, была по-прежнему очень велика.

В условиях того времени эффективной оказалась практика, когда известные предприниматели и финансисты входили в советы государственных предприятий и банков, а крупные чиновники становились владельцами частных предприятий (вспомним, что в царской России знаменитый «русский Крупп» Алексей Иванович Путилов долгое время пребывал на посту «товарища» (по современным понятиям – заместителя) министра финансов. Вскоре, однако, стала проявляться хорошо нам знакомая негативная сторона такой практики: партийно-правительственная верхушка переплеталась с государственно-монополистической, частнопредпринимательской, финансовой; все более ненасытной и всеобъемлющей становилась коррупция. Тем не менее за десятилетие с 1926 по 1936 гг. промышленное производство возросло на 86 %, а среднегодовой прирост составил 6,4 % – это в те годы, когда весь западный мир страдал от экономического кризиса и его последствий.

В сфере социально-политической Гоминьдан также взял на себя руководящую роль. Быстро подавив попытки революционного влияния на рабочий класс, исходящие от КПК, Гоминьдан добился немалого успеха в создании рабочих организаций реформистского типа, в том числе на иностранных предприятиях. Можно сказать, что профсоюзы стали важным звеном гоминьдановского политического режима.

В сельской местности успехи были скромнее. У Гоминьдана просто не было сил, чтобы проводить активную политику в четырехсотмиллионной китайской деревне. Действовали законы, регулирующие арендные отношения, предпринимались изъятия запредельных излишков земли, а просто излишки облагались прогрессивным налогом. Организовывались социально уравновешенные крестьянские союзы, а не комбеды коммунистического образца – о которых нам не раз еще придется говорить. Но процесс сбора налогов в сельской местности нанкинское правительство вынуждено было, по образцу цинских времен, отдать на откуп местным властям – не без большого ущерба для казны, а ведь это всегда была важнейшая доходная статья китайского бюджета. Кое-где мероприятиям Гоминьдана активно противодействовала зажиточная верхушка: были даже случаи убийства правительственных чиновников и руководителей региональных парторганизаций.

В целом в «нанкинское десятилетие» китайская деревня в массе своей не бедствовала – кормила город и не голодала сама. Главной же социальной опорой Гоминьдана оставались армия и партийно-правительственная бюрократия.

Великий поход

Коммунисты, выбитые Гоминьданом из городов и многих сельских районов, оказались в тяжелом положении. Основной ареной их активной деятельности становилась сельская глубинка – где были слабы или вообще отсутствовали органы гоминьдановской власти, куда не дотягивались руки милитаристов – старых и новых. Здесь КПК создавала свои революционные базы, свои советы и свою Красную армию.

Шестой по счету съезд партии прошел в июне – июле 1928 г. в Подмосковье. Среди поставленных на нем первоочередных задач было свержение власти Гоминьдана и установление революционно-демократической диктатуры рабочего класса и крестьянства, осуществляемой через советы. В аграрной программе партии говорилось о необходимости конфискации земли у крупных землевладельцев и передачи ее малоземельным и безземельным крестьянам. Решения, принятые съездом, были одобрены Коминтерном. При избрании ЦК партии в число его членов вошел отсутствовавший на съезде из-за занятости товарищ Мао Цзэдун.

Мао Цзэдун, не менее великий сын китайского народа, чем Цинь Шихуанди или Сунь Ятсен, родился в 1893 г. в деревне Шаошань, что неподалеку от Чанша (центра южной провинции Хунань), в крестьянской семье. Кстати, Цинь Шихуанди, основатель первой китайской империи, был его любимым историческим персонажем – наряду с тайпинским вождем Хун Сюцюанем.

Некоторые считают, что семья, из которой происходил Мао Цзэдун, была кулацкой. Но такое мнение основывается на рассказах вроде того, что однажды сельская беднота, особенно ожесточившись в голодный год, стала отбирать излишки у всех, у кого они, на ее взгляд водились – отобрали и у семьи Мао. Однако кто не покажется толстосумом голодному бедняку? Существует и противоположная точка зрения: родители Цзэдуна сами были бедняками. Один из аргументов – в их доме окна вместо стекол заклеивались бумагой. Но большинство китайцев, особенно на Юге, до самого последнего времени предпочитали бумагу легко бьющимся стекляшкам. Так что нам, чтобы не попасть впросак из-за незнания китайской специфики, выгоднее всего разделить нейтральный взгляд: это была обычная трудолюбивая семья.

Мао – студент в Ченду

Мальчик рано пристрастился к чтению. Сначала больше всего любил китайские исторические романы, потом к ним добавились увлекательные книги европейских авторов. Он и сам писал стихи. После того, как частые тогда социальные потрясения не раз затронули и родную деревню, в круг интересов вошли серьезные книги по истории и общественно-политическая литература. Руссо, Екатерина Великая, Наполеон, лорд Гладстон – эти персонажи мировой драмы привлекали особое внимание Цзэдуна.

В первый раз Мао женился в 1908 году, но его жена вскоре умерла. Узнав о начале Синьхайской революции, он сразу же отрезал косу. Недолгое время служил в армии. В 24 года закончил в Пекине педагогическое училище и на какое-то время задержался в столице: проживая вместе с тремя товарищами-студентами в крохотной комнатушке, изучал вместе с ними марксизм и проводил ночи напролет в спорах. Вернувшись в родную деревню, сначала преподавал в школе историю, потом открыл книжную лавку (торговля шла неплохо).

В 1920 г. Мао Цзэдун вступил в коммунистическую партию и сразу же стал выделяться своей активностью, вербуя новых членов и организуя забастовки. Человек эмоциональный, энергичный, сильный, он был склонен к броской революционной фразе, к порыву – родись на несколько десятилетий раньше, он вполне мог стать одним из тайпинских вождей. Одним рывком в светлое будущее – а чем плохо? Не у всех только получается. Но молодой Мао был уверен, что у него получится.

Вторая его жена Ян Кайхой была расстреляна гоминьдановцами в 1930 г. за то, что отказалась выдать местонахождение мужа. От нее у Мао осталось двое сыновей – Мао Аньин и Мао Аньцин. После гибели матери они долго бродяжничали, отец сумел разыскать их только через несколько лет. Мао Аньцин однажды был жестоко избит полицией, после чего у него всю жизнь проявлялись признаки психического расстройства. Работал он переводчиком. Старший, Мао Аньин, учился в Советском Союзе. В 1951 г. принял участие в Корейской войне, где погиб во время бомбежки (всего у Мао было десять зафиксированных детей, но до достаточно зрелого возраста дожило только четверо).

Третья спутница жизни, Хэ Цзижэнь, участвовала вместе с мужем в Великом походе. Во время него она была тяжело ранена в голову при артобстреле и практически лишилась рассудка. Четвертой женой стала еще одна товарищ по партии – всем известная Цзян Цин, в прошлом шанхайская актриса, а в будущем заводила Культурной революции и глава «банды четырех».

У нас еще будут поводы остановиться на личности Мао Цзэдуна. Пока же отметим, что он, человек прекрасно физически развитый, был отличным пловцом (его легендарные заплывы по Янцзы – это не просто дешевая агитка), отличался феноменальной работоспособностью – мог деятельно бодрствовать по 48 часов кряду. Но любил и поваляться в кровати, и тоже сутками. Ужасно любил танцевать, танцевал подолгу и с упоением, причем все равно, под какой аккомпанемент, – будь то пластинка с записью Пекинской оперы или американский джаз. Был любвеобилен и пользовался у женщин успехом – отнюдь не за счет служебного положения (разве что под старость). Мао Цзэдун вообще обладал несомненной харизмой и умел воздействовать на людей, а люди тянулись к нему. Но был ли он сам добрым человеком? Мнения разные. Рассказывали, что когда в цирке сорвался из-под купола мальчик-акробат, Мао не повел и глазом, продолжая оживленную беседу с друзьями. Если так и было – в оправдание можно сослаться на то, что на своем боевом пути он видел слишком много смертей. Достоянием широкой мировой общественности стало его выступление в ноябре 1957 г. на Совещании представителей коммунистических и рабочих партий в Москве: он тогда сказанул, что не беда, если в ядерной войне погибнет половина человечества – зато другая половина построит коммунизм. Что ж, люди значительные мыслят несколько иными категориями, чем мы, простые смертные. Вот ведь и наш Егор Гайдар заявил, что ради торжества либеральной идеи придется принести в жертву два поколения россиян (все равно что дважды отрубить человеку голову для того, чтобы сделать его счастливым). А как хорошо он иногда улыбается, и некоторые близко знающие его люди говорят про него хорошее. Можно, конечно, согласиться, что Мао Цзэдун наломал дров не меньше Гайдара – так ведь и масштаб фигуры другой. Так что оставим без комментариев обвинения в подозрительности и злопамятности, заметим лишь, что, во-первых, в большой политике без этих достоинств далеко не уедешь и долго не протянешь, во-вторых, есть и противоположные отзывы.

В чем один из секретов воздействия Мао на простых китайцев – в душе он сам оставался всю жизнь простым крестьянином: и во время боевых походов, и в зените славы. Немного мешковатым («медведеподобным»), порою грубоватым, порою охочим до соленой шутки. Обладающий огромной силой ума, начитанный, мог прикинуться простаком. Одного из своих молодых близких родственников Мао поучал: «Сынок, читая много книг, императором не станешь и великого царства не завоюешь».

Недруги, желая вызвать по отношению к «великому кормчему» соответствующие чувства, осведомляли, в частности, что он никогда не чистит зубы. Но он не чистил их по-европейски: китайские крестьяне, осуществляя гигиену рта, прополаскивали его чаем с чаинками, а потом тщательно прочищали зубы шелковой нитью – что Мао всегда и делал.

В советских районах формировались части революционной Красной армии. Состав ее был очень неоднороден. Здесь были, наряду с проверенными партийцами и уцелевшими участниками рабочих восстаний, члены крестьянских союзов и прочий сельский люд, приверженцы тайных обществ со странноватыми взглядами, маргинальный элемент – вплоть до бандитов. Особая статья – бывшие солдаты и офицеры гоминьдановской армии. В 1928 г. нанкинское правительство стало проводить сокращение численности своих войск, и многие военнослужащие, надевшие форму по найму, оказывались не у дел – или боялись оказаться в подобной ситуации в самое ближайшее время. В Сычуани в ряды Красной армии влилась сразу целая бригада во главе со своим генералом: однажды утром он построил весь личный состав на плацу и объявил, что обстоятельства складываются таким образом, что теперь у них только два пути – или по домам, если кто не забыл еще туда дорогу, или в Красную армию. Все предпочли последнее.

По своему социальному происхождению и армия, и партия становились все более крестьянскими, и некоторые пессимисты заявляли, что с такой движущей силой трудновато будет осуществить марксистско-ленинскую идею о победе пролетарской революции. Но руководители партии вроде Мао Цзэдуна на это возражали (особенно уверенно – после Великого похода и годов, проведенных в Особом районе в Яньани), что условия жизни в советских районах таковы, что прошедшие через эту школу – лучше любого пролетария, так что с движущей силой все в порядке.

Перегибов в революционной практике, особенно при решении аграрного вопроса, хватало. «Чувствуя пассивность основных масс пролетариата, КПК стремилась «раскачать» бедноту, разжечь классовую борьбу в деревне путем физического уничтожения крупных землевладельцев, шэньши, чиновников, тухао, лешэнь. Усиление влияния «леваков» в КПК приводило к тому, что кулака приравнивали к помещику, к кулакам относили значительную часть середняков, а это могло означать и физическую ликвидацию кулаков и части середняков. Такая политика действительно приводила к чрезвычайному обострению борьбы имущих и неимущих в деревне, приводила к крайнему ожесточению деревенской бедноты, выступления которой сопровождались не только убийствами местных эксплуататоров, но и уничтожением целых «враждебных» деревень, вспышками кровавой межклановой борьбы, сжиганием при отходе волостных и уездных городов» (А. В. Меликсетов).

Коминтерн и некоторые руководители КПК осуждали подобные эксцессы, относили их к левому уклону, с которым надо решительно бороться. Но в партийных рядах преобладали нетерпеливо-революционные и далекие от гуманных настроения. Так, считавшийся умеренным Цюй Цюбо вещал на VI съезде КПК: «Вся политика нашей аграрной революции, цель этой политики есть именно истребление помещичьего класса как целого класса, но это еще не значит, что нужно физически истреблять всех подряд. Если крестьяне хотят убивать, пусть убивают… пусть сами убивают, может быть, казнят одного-двух невинных людей, это неважно».

В советском районе в южной провинции Цзянси Мао Цзэдун, опираясь на верные ему части Красной армии, уничтожил несогласных с его революционной линией партийных работников и не пожелавших подчиниться ему армейских командиров. Такое крутое деяние вызвало лишь словесное осуждение руководства КПК, и в результате у Мао возросли и авторитет, и число сторонников. Вскоре то же самое проделал Чжан Готао в советском районе на стыке провинций Хубэй, Хэнань и Аньхой.

Ли Лисань, в молодости состоявший в марксистском кружке в Париже и группировка которого преобладала в то время в КПК, узнав о вторжении японских войск в Маньчжурию, обнадежился: это событие вполне может привести к столкновению Японии с СССР, что приведет к еще более крупному международному конфликту – а от него совсем уж недалеко до «взрыва мировой революции». Правда, товарища Ли Лисаня вскоре отстранили от руководства партией.

Боевой дух Красной армии был высок, неплох был и уровень ее подготовки – за счет присутствия в ее рядах значительного числа профессиональных военных. Гоминьдановская же армия высокой идейностью уже не отличалась и в бой не рвалась. Взаимодействия с войсками милитаристов, вроде бы поддерживавших нанкинское правительство, не получалось – у тех были свои интересы. Поэтому части Красной армии, пусть не очень многочисленные, смогли успешно отразить несколько больших карательных походов гоминьдановских войск против советских районов.

Увереннее почувствовав почву под ногами, КПК осуществила важное политическое мероприятие: на съезде представителей советских районов, прошедшем в ноябре 1931 г. в провинции Цзянси, была провозглашена Китайская Советская Республика. Председателем ее Центрального исполнительного комитета и правительства был избран Мао Цзэдун, его заместителями – Чжан Готао и Сян Ин.

В Красной армии к тому времени состояло уже около 300 тысяч бойцов, причем примерно половина из них являлись членами партии. Армейские парторганизации были самыми крепкими, и, как и у Гоминьдана, Красная армия, занимая новые территории, становилась там организатором местного управления. Количество членов КПК к октябрю 1933 г. составило 240 тысяч.

Когда произошло вторжение японских войск в Маньчжурию, компартия заняла однозначно патриотическую позицию, и правительство Китайской Советской Республики объявило Японии войну. Коммунисты вели очень активную подпольную работу на захваченных агрессором территориях. Но задача свержения власти Гоминьдана в любом случае оставалась первоочередной.

Мао Цзэдун летом 1932 г. получил щелчок по своим неуемным амбициям: за стремление полностью устранить руководящие органы КПК от контроля над подчиненными ему воинскими частями и занимаемыми ими территориями, за продолжение преобразований на селе прежними левацкими методами его отстранили от должности главного политкомиссара Красной армии – этот пост занял Чжоу Эньлай. Но Мао по-прежнему оставался во главе ЦИК Китайской Советской Республики.

Постепенно Гоминьдану, несмотря на все трудности, удалось значительно ослабить политический разброд в стране и создать достаточно эффективную систему власти во главе с нанкинским правительством. Советские районы во все большей степени оказывались в изолированном положении – противник обладал очень большим численным преимуществом.

В вооруженной борьбе с КПК нанкинское правительство могло рассчитывать на поддержку отрядов самообороны, создаваемых имущей частью деревни. К середине 1934 г. гоминьдановские силы сумели установить плотную блокаду Центрального советского района в провинции Цзянси (на юге страны).

Положение тамошней группировки Красной армии становилось отчаянным. И тогда руководство партии приняло решение о прорыве и передислокации на Север. Части были сведены в «Полевую Красную армию Первого фронта», общая численность которой, вместе с тыловыми подразделениями, составляла около 100 тысяч человек. Командармом был назначен Чжу Дэ, а политкомиссаром – Чжоу Эньлай. Решительным ударом армии удалось пробиться сквозь гоминьдановские заслоны. Так в октябре 1934 г. начался легендарный Великий поход, беспримерный по героизму и выпавшим на долю его участников нечеловеческим лишениям.

Это был путь сквозь горы и ущелья, когда, ведя непрерывные бои с отрядами Гоминьдана и милитаристов, приходилось преодолевать бурные реки, глубокие пропасти (а потом и пустыни), наводя переправы и мосты под огнем врага. С тех пор не знающий страха боец, в зеленой краснозведной кепке и с маузером – излюбленным оружием красноармейцев – стал символом китайской коммунистической революции. Те, кто остались в живых, за год прошли с боями 12 тысяч километров.

Сначала путь лежал на Сычуань, на соединение с армией Чжан Готао. За эти первые месяцы врагам удалось ликвидировать почти все основные советские районы, погибло большинство членов партии. Но в январе 1935 г. солдаты Великого похода одержали важную победу при Цзуньи в провинции Гуйчжоу.

Здесь по требованию Мао Цзэдуна было созвано расширенное совещание политбюро ЦК КПК, на котором произошло выяснение отношений. Возобладала позиция Мао и его сторонников: главная причина понесенных тяжелых поражений и утрат – в военных и политических просчетах конкретных руководителей партии. Такая трактовка событий пришлась по душе и военным командирам. Мао Цзэдун был введен в секретариат ЦК и фактически возглавил Военный совет. Будущее показало, что это был едва ли не важнейший его успех на пути к абсолютной власти в партии.

Но когда добрались до Сычуани, оказалось, что здесь под командованием Чжан Готао находятся гораздо большие красные силы, чем те, что пришли из Центрального района. Вражеские пули и снаряды, горные кручи, лишения унесли более половины участников похода. Возникли противоречия, и Мао Цзэдун принял неожиданное решение – с преданными ему частями и стоящими на его стороне руководителями партии быстрыми маршами направился на север, в провинцию Шаньси. Это был раскол – основным побудительным мотивом Мао было, скорее всего, опасение, что в сложившихся обстоятельствах ему вряд ли удастся удержаться на ведущем положении. На этом непредусмотренном этапе похода пришлось преодолеть страшную пустыню, погибли еще тысячи героев.

В октябре 1935 г. Чжан Готао и его сторонники сформировали новый состав ЦК КПК. Раскол был преодолен только через год с помощью Коминтерна. В конечном счете верх одержал Мао Цзэдун.

Герой Красной армии (лубок)

«Нью-Йорк таймс» сравнивала Великий поход с исходом евреев из Египта и переходом Ганнибала через Альпы. А в своей вышедшей в 1985 г. книге «Великий поход – небывалая история» американский историк Х. Солсбери назвал эту героическую эпопею «памятником человеческой веры» и высказал мнение, что в ХХ веке мир не знал деяния, имевшего столь же значительные последствия для его дальнейших судеб. Неспроста название «Великий поход» получил первый китайский космический спутник.

В горных районах провинции Шэньси был создан Особый советский район с центром в Яньани (городе, возникшем когда-то как пещерный).

Во время Великого похода контакты с Коминтерном были утрачены, и представители КПК при нем во главе с товарищем Ван Мином вынуждены были действовать без связи со своим партийным руководством. 1 августа 1935 г. во время работы очередного конгресса Коминтерна китайская делегация от имени КПК обратилась с воззванием «Ко всему народу Китая об отпоре Японии и спасении родины». Позднее были приняты аналогичные обращения, направленные ведущим политическим деятелям Китая, в том числе Чан Кайши. Это был призыв ко всем национальным силам прекратить гражданскую войну и объединиться в антиимпериалистической борьбе.

Вскоре Япония предъявила новые агрессивные требования нанкинскому правительству. В ответ в Пекине прошли бурные студенческие демонстрации протеста, в организации которых ведущую роль играли руководители городской организации КПК (Лю Шаоци, Пэн Чжэнь). Чан Кайши, не получая реальной поддержки от западных держав, снова стал искать сближения с СССР. Ради этого он оставил свои планы окончательного уничтожения советских районов и Красной армии. Через китайского военного атташе в Москве были установлены контакты с руководством КПК. Предложения Чан Кайши сводились к признанию руководителями компартии «трех народных принципов» Сунь Ятсена в качестве идеологической основы союза, присоединению Красной армии к гоминьдановской НРА – при этом ее части составляли бы отдельные соединения, преобразованию советов в административные единицы, действующие под руководством нанкинского правительства.

Но руководство КПК с трудом шло на сближение. Узнав об обращениях, с которыми выступила китайская делегация на конгрессе Коминтерна, оно тоже обратилось с призывом объединиться против японской агрессии к различным политическим силам – но Гоминьдан в их число не входил, он ставился на одну доску с империалистами. А в феврале – апреле 1936 г. по инициативе Мао Цзэдуна Красная армия предприняла из Особого района наступление на «национальную армию» милитариста Ян Сишаня в провинции Шаньси, получившее название «Восточного похода». Но Гоминьдан выступил на защиту своего давнего союзника, и Красная армия сама оказалась на грани разгрома. После этого Мао Цзэдун обратился к Нанкину с призывом прекратить гражданскую войну и объединиться для отпора Японии.

Начались переговоры, в августе 1936 г. руководство КПК направило нанкинскому правительству открытое письмо с согласием на воссоздание единого фронта. Однако наметившееся сближение было едва окончательно не сорвано из-за так называемых «сианьских событий».

В провинции Шэньси, центром которой является Сиань, сконцентрировались войска милитаристских группировок, настроенных антияпонски – но в то же время их предводители не питали симпатий и к Чан Кайши. Руководство КПК решило воспользоваться ситуацией, и его представители договорились с генералами о перемирии, а возможно и о совместных действиях против нанкинского правительства.

Как раз в это время в Сиань прибыл Чан Кайши, намеревавшийся устранить разногласия с милитаристами. Но в ночь на 12 декабря он был арестован генералами собственной (гоминьдановской) Северо-западной армии, решившими объединиться с милитаристами и повести борьбу как против японцев, так и против нанкинского правительства. Узнав об этой акции, Мао Цзэдун и другие руководители КПК заявили о полной поддержке выступления. Чан Кайши ждала неминуемая расправа.

Но китайская общественность резко негативно отреагировала на происходящее, а в Гоминьдане раздались призывы к решительному наступлению на Особый район – то есть к возобновлению гражданской войны. На руководство КПК активно воздействовали правительство СССР и Коминтерн. В результате 25 декабря 1936 г. Чан Кайши был освобожден.

Переговоры были возобновлены, в Нанкин прибыла делегация КПК во главе с Чжоу Эньлаем. Чтобы подкрепить ее позиции, СССР предложил Чан Кайши заключить военно-техническое соглашение, предусматривающее поставки современного вооружения. К лету 1937 г. между КПК и Гоминьданом была достигнута предварительная договоренность на ранее выдвинутых Нанкином условиях: признания «трех народных принципов», включения советов в гоминьдановскую систему власти, а соединений Красной армии – в НРА.

Японо-китайская война

Тем же летом 1937 г. японская экспансия переросла в страшную полномасштабную войну, затянувшуюся на восемь лет и стоившую китайскому народу неисчислимых жертв и страданий.

7 июля 1937 г. японские подразделения пытались овладеть стратегически важным мостом Марко Поло у Лугоуцяо близ Пекина, но натолкнулись на решительное противодействие китайской охраны. Инцидент был не очень серьезный, захваченный во время него японский военнослужащий был вскоре освобожден. Но Япония всей своей военной силой нанесла по Китаю удары на Севере, в Центре и на побережье.

Сразу выяснилось, что китайская армия не может биться на равных. Она была многочисленна, за последние десятилетия в ней произошли положительные изменения, она стала неплохо вооруженной – но все же ей не сравниться было с отлично организованным и освоившим современную технику врагом. И НРА, и Красная армия были слишком политизированы, нацелены, наряду со своим непосредственным предназначением, на решение «гражданских» задач административного управления. При этом офицерский корпус гоминьдановской армии хорошо усвоил милитаристские повадки – отцы-командиры смотрели на свои подразделения как на вотчины. Огромное значение имело и то, что китайские солдаты, прирожденные конфуцианцы, были способны на самопожертвование, но не склонны были искать единоборства, зачастую избегали его, пасовали – в то время как «сыны микадо», одержимые самурайским духом, с дьявольским напором, со штыком наперевес рвались в атаку.

Вскоре после «инцидента у Лугоцзяо» японцы захватили Пекин и Тяньцзинь, в середине ноября пал Шанхай. В декабре произошла трагедия Нанкина. Большая группировка гоминьдановских войск, оборонявшая столицу, была прижата к Янцзы и капитулировала. Но это не спасло китайским солдатам их жизней: японский командующий заявил, что китайцы не дрались, как подобает настоящим воинам, а потому не могут рассчитывать на снисхождение и на плен. Риса не вдоволь и у японских детей, с какой же стати кормить трусов? Началась чудовищная, затянувшаяся на несколько дней бойня.

Сначала людей расстреливали партиями на берегу реки – они часами смотрели на смерть товарищей и ждали своей очереди. Потом, видно, возбужденные запахом крови, самураи стали рубить своими короткими мечами пленным головы, прикалывать их штыками. Принялись рыскать по домам в поисках укрывшихся, заодно убивая мирных жителей и без счета насилуя женщин и девушек. Кто-то пытался найти спасение, вплавь преодолев Янцзы – но ее холодные стремительные воды не пощадили никого. В этой бойне погибло не менее 200 тысяч человек. В конце Второй мировой войны командовавший наступлением на Нанкин японский генерал сделал себе харакири – но не из-за угрызений совести, а не желая быть захваченным в плен. Несколько его подчиненных были казнены по приговору суда. Но Япония так до сих пор и не признала факта преступления и не пожелала принести официальных извинений Китаю. Это обстоятельство является серьезным препятствием к более тесному сближению двух стран.

«Нанкинская резня»: расправа японских оккупантов с китайскими пленными

Весной и летом 1938 г. японские войска добились новых успехов в Центральном Китае, был открыт фронт на Юге. Но Ухань, куда перебралось гоминьдановское правительство, держалась стойко. Были предприняты без преувеличения героические усилия по эвакуации промышленных предприятий из угрожаемых районов на запад. СССР решил оказать Китаю действенную помощь, и в рамках ее были осуществлены большие поставки военной техники. На подступах к Ухани в небе отважно дрались советские летчики. Китайская же авиация была слаба, и японские асы почти без помех бомбили города и расстреливали на дорогах колонны войск и беженцев.

В конце октября 1938 г. все же пала Ухань, и китайское правительство нашло пристанище еще выше по Янцзы, в Чунцине. Японский морской десант захватил Гуанчжоу. Но уже становилось ясно, что главной своей цели агрессору добиться не удалось: Китай не собирался признавать поражение и идти на сотрудничество с Японией, на что та очень рассчитывала. Война принимала затяжной характер, японская армия несла немалые потери.

Красная армия, которая теперь числилась 8-й армией НРА (вскоре была сформирована и 4-я Новая армия) использовала свой богатый опыт партизанской борьбы. Среди немногих китайских побед был разгром большой японской колонны, попавшей в засаду, устроенную дивизией под командованием Линь Бяо в горном ущелье на северо-востоке Шаньси.

Но наметилась и другая тенденция: воинские части КПК не прочь были расширять свои освобожденные районы не только за счет территорий, отбитых у оккупантов, но и за счет своего союзника – Гоминьдана.

С конца 1938 г. интенсивность боевых действий стала спадать. Япония захватила уже немалую часть китайской территории и занялась хозяйственным освоением добычи. Так, в северо-восточных китайских провинциях, как и в соседствующей с ними образованной в 1931 г. Маньчжоу-го, создавался высокоразвитый индустриальный район, который призван был играть важную роль в наращивании мощи Японской империи. Упор делался на развитие тяжелой промышленности, здесь было налажено массовое производство самолетов и танков.

Планы у Страны Восходящего Солнца были масштаба всемирного: уже была прочерчена ось «Берлин – Рим – Токио», и на картах делались геополитические прикидки – как бы сподручней организовать встречу германских и японских войск в долине Ганга, у южных отрогов Гималаев (и это не были досужие имперские фантазии: если бы немцы в 1942 г. захватили Сталинград, то, повернув вдоль Волги на юг и пройдя через симпатизирующий им Иран, они были бы совсем близко от цели. Япония к тому времени уже оккупировала Бирму и проникла на восток Индии, где с ней готова была взаимодействовать созданная левым крылом Конгресса «индийская национальная армия», уже сражавшаяся с англичанами).

Но пока захваченные китайские территории были подразделены оккупационными властями на три разряда: «зоны спокойствия», «зоны полуспокойствия» и «зоны опасности». В первую входили города, а также местность в пределах 10–15 км от опорных пунктов и важнейших дорог. Полуспокойно считалось там, где днем ситуация контролировалась японскими патрулями, а оставаться на ночь не рекомендовалось. В третьей, безусловно опасной для оккупантов зоне действовали гоминьдановские или коммунистические органы власти, велась партизанская борьба. Японское командование посылало туда для «умиротворения» карательные экспедиции, действовавшие с крайней жестокостью – согласно официально провозглашенному принципу «все жги, все убивай, все грабь».

В декабре 1938 г. японский премьер-министр Каноэ сделал адресованное китайскому правительству заявление: для прекращения конфликта Китай должен всесторонне сотрудничать с Японией и Маньчжоу-го ради «установления нового порядка», присоединиться к борьбе с коммунизмом, признать касающиеся до него «особые интересы» Японии. Чан Кайши не собирался идти ни на какие переговоры, но в руководстве Гоминьдана были и те, кто прислушался к прозвучавшему из Токио призыву. Сказались давние японофильские взгляды Ван Цзинвэя и его сторонников – они пошли на прямой контакт с захватчиками, и в марте 1940 г. в оккупированном Нанкине было образовано «центральное правительство». Во главе его встал Ван Цзинвэй. Была создана и армия, численность которой вскоре достигла 800 тысяч человек – в ее задачи входило «обеспечение порядка» в японском тылу. Этим же должна была заниматься разветвленная администрация «центрального правительства». «Центральное правительство» в своей агитации постоянно указывало на противоречия между Гоминьданом и КПК. Как особо показательный представлялся инцидент, произошедший в начале 1941 г.: в отместку за непрекращающиеся захваты территорий, контролируемых Чан Кайши, гоминьдановские части разгромили штаб 4-й Новой армии и нанесли большие потери ее личному составу.

В сентябре 1939 г. в Европе началась Вторая мировая война, 22 июня 1941 г. фашистская Германия напала на Советский Союз. В июле 1941 г. Китайская Республика разорвала с Германией дипломатические отношения. А после того, как 7 декабря 1941 г. японская авиация и флот нанесли вероломный удар по американской военно-морской базе в Пирл-Харборе и образовалась антигитлеровская коалиция, Китай оказался в ее рядах. На китайско-бирманско-индийском театре военных действий было образовано союзническое командование (с западной стороны основными партнерами были США и Англия). Япония, воздержавшаяся от войны с Советским Союзом, захватила Сингапур, Малайю, Филиппины, Индокитай и повела наступление на юг, в направлении Австралии – создавая вожделенную «сферу совместного процветания». Кажется странным, но только на этом этапе гоминьданоское правительство официально объявило войну Японии.

Красная армия, отойдя от тактики преимущественно партизанских действий, провела в августе – ноябре 1941 г. крупную войсковую операцию, получившую название «битвы 100 полков». Но в результате ответного японского наступления коммунистические части понесли тяжелые потери, территория освобожденных районов сократилась, их население уменьшилось вдвое и стало составлять примерно 50 млн. человек против 100 млн. в 1940 г. После этого руководство КПК воздерживалось от масштабных боевых действий против японцев – предпочитая сохранять силы для неизбежной в обозримой перспективе схватки за власть с Гоминьданом. Справедливости ради надо сказать, что тому тоже не был чужд подобный ход мысли. Оба заклятых китайских союзника исходили из того, что главная заслуга в победе над Японией будет принадлежать внешним силам.

Несмотря на то, что Китай имел немало партнеров по коалиции, он долгое время находился почти в изоляции. С внешним миром, не считая воздушного сообщения, он был связан только долгой и трудной дорогой, ведущей через Синьцзян в Советский Союз, и Бирманской шоссейной дорогой на юге. Не удивительно, что когда в 1944 г. японские войска вновь развернули широкие наступательные операции, гоминьдановская армия с трудом выстояла.

После 1942 г. количество освобожденных советских районов и их территория вновь стали постепенно увеличиваться, и к началу 1945 г. в них проживало около 95 млн. человек (главным «источником роста» по-прежнему оставались гоминьдановские районы, причем прежняя администрация в них иногда попросту уничтожалась).

Восстанавливалась и Красная армия. В ведении партизанской борьбы ей не было равных, а это привлекало и отряды крестьянской самообороны, и попавших в окружение солдат и офицеров гоминьдановской армии, желавших действовать самостоятельными подразделениями, и членов тайных обществ. Довольно успешно проходила мобилизация сельской молодежи: велико было ее желание встать на защиту своих семейств и своих деревень от японских оккупантов. Большое значение имело то, что КПК в эти годы проводила весьма умеренную аграрную политику – в духе единого фронта. Прежняя опора на социальные низы китайской деревни была пока отставлена. В апреле 1945 г. в советских районах насчитывалось 910 тыс. бойцов регулярных частей Красной армии и свыше 2 млн. ополченцев. Но ощущалась большая нехватка оружия. Американская военная помощь адресовалась Гоминьдану, советское правительство, следуя заключенным договорам, тоже направляло ему основную часть вооружений.

КПК не стала возвращаться к единовластию в вопросах местного управления. Проводился принцип «трех третей» – одна треть мест в советах доставалась коммунистам, а две трети – «представителям прогрессивных и промежуточных сил». Постановления, принимаемые органами власти, действующими на советских территориях, увязывались с законами, изданными правительством Чан Кайши.

Но неизбежны были и левацкие срывы. Мао Цзэдун и его сторонники уже в силу своей идейной ориентации, не говоря уж о складе характера и силе привычки, не могли последовательно пребывать в русле «вынужденных уступок Гоминьдану», как называли они социально умеренную политику. Нередки были и злоупотребления, чинимые членами органов местной власти – преимущественно по корыстным мотивам, но под прикрытием революционной фразы. Случалось, что руководители разных уровней, не исключая и партийных работников, старались присвоить себе лучшие земли, лучший скот, лучший инвентарь.

Что касается вооруженной борьбы, то Мао Цзэдун так определил ее стратегическую направленность: «10 % усилий – на борьбу с японскими захватчиками, 20 % – на защиту от Гоминьдана, 70 % – на сохранение своего потенциала». Конечно, жизнь вносила коррективы в подобные установки, и кулаки у красных бойцов чесались на интервентов не меньше, чем у гоминьдановских. Но повторимся: и руководство КПК, и руководство Гоминьдана считали, что главная борьба начнется после того, как союзные державы проделают основную работу по разгрому Японии.

Делая «вынужденные уступки Гоминьдану» в социальной политике, проводимой в советских районах, при руководстве партийной жизнью Мао Цзэдун вовсе не собирался умерять свой пыл и свои амбиции.

В партии сложилась кадровая ситуация, когда 75 % ее членов были неграмотны, а соответственно средний осознанный идейно-политический уровень (а не «сознательность») очень невысок. Поэтому возросли роль образованной партийной верхушки, ее авторитет – и ее отрыв от общей партийной массы. Обстановка, благоприятная для формирования психологии вождизма.

Еще в ноябре 1938 г. на расширенном пленуме ЦК КПК до китайских коммунистов было доведено мнение И. В. Сталина и Георгия Димитрова, что они считают Мао Цзэдуна вождем КПК. В соответствии с реалиями, установившимися в международном коммунистическом движении, это была непререкаемая санкция свыше. На этом же пленуме по инициативе Мао Цзэдуна была подчеркнута необходимость творческой переработки марксизма применительно к китайским условиям – вождь КПК решил встать в ряд великих теоретиков бессмертного учения.

Разрабатывая свой вариант марксистско-ленинской теории, он брал из нее то, что было, с одной стороны, созвучно китайской традиции и давним утопическим чаяниям народных движений, а с другой – то, что являлось наиболее приемлемым для мировоззрения, складывающегося у партийцев при казарменном «яньаньском образе жизни». Мировоззрения упрощенного, полного революционной героики, жажды действия – и настороженного.

Националистическую основу взглядов Мао можно проиллюстрировать выдержкой из выступления одного из ближайших сподвижников и толкователей его учения Чэнь Бода: «Социализм – это самая прекрасная мечта, волновавшая людей в Китае на протяжении нескольких тысячелетий. Мо-цзы называл эту мечту «всеобщей любовью», в «Ли-юнь» она именуется «великой гармонией». Идеал «великой гармонии» – идеал социализма и коммунизма – не является для нашей партии привнесенным извне, это внутренняя историческая потребность нашего народа, это – конечная цель нашей партии, и никто, кроме корыстолюбцев, не может отрицать этого… Диалектика истории такова: сначала Восток шел впереди и развитие цивилизации шло с Востока на Запад; затем Запад стал передовым… Однако Восток снова воспрянул… Восток стал передовым… Решающей силой этого Востока является Китай».

Чтобы китайская революция, международно признанным лидером которой он теперь стал, не выглядела незрелой, Мао Цзэдун уверенно постулировал, что в Китае, с его специфическими жизненными условиями и специфической историей, роль крестьянства в революционном процессе важнее, чем роль рабочего класса, а потому оно и должно стать главной движущей силой революции. А во главе мирового революционного процесса Мао Цзэдуну уже тогда виделась КПК. Когда в тяжелейшие для Советского Союза дни начала фашистской агрессии летом 1941 г. советское руководство обратилось к нему с просьбой развернуть активные боевые действия против японских войск, чтобы уменьшить вероятность нападения Японии на СССР, Мао ответил обещанием сделать все возможное и заверениями о полной поддержке борьбы советского народа. На деле же не было предпринято ничего (хотя в случае поражения Советского Союза почти наверняка не уцелела бы и КПК).

Для нужд текущего общекитайского политического момента и ближайшей перспективы, для того, чтобы КПК могла занять ведущие позиции в едином фронте, партийными идеологами под руководством Мао Цзэдуна была разработана концепция «новой демократии», в которой немалую роль играли основополагающие воззрения Сунь Ятсена. Как первоочередная в ней ставилась задача национального освобождения. Аграрная реформа объявлялась необходимой не для уравнительного перераспределения земли, а для устранения «феодальных пережитков» – т. е. крупного землевладения не занятых производительным сельским трудом собственников. Говорилось о поощрении предпринимательства и рыночных отношений. Наряду с защитой отечественного производителя ставилась задача создания условий для привлечения иностранного капитала. Предлагалось национализировать бюрократическую частную собственность, процветавшую при гоминьдановском правлении, и сделать ее основой государственного сектора и всей экономики. Хотя в концепции применялись понятия марксистской классовой теории, но ставилась задача взаимовыгодного сотрудничества труда и капитала.

Все это вполне соответствовало суньятсеновскому принципу «народного благоденствия». Но что особенно выигрышно звучало для различных течений единого фронта на фоне гоминьдановских реалий – «новая демократия» предусматривала развитие многопартийной системы. При этом яньаньские идеологи выражали уверенность, что КПК сможет стать ведущей политической силой и возглавить другие патриотически настроенные партии и общественные движения.

Но одновременно с работой над этой полной слов о свободном сотрудничестве и плюрализме концепцией, Мао Цзэдун инициировал летом 1941 г. мероприятие по идеологической обработке (чтобы не сказать оболваниванию) партийных активистов и широких партийных масс, в первую очередь тех, что находились в Особом районе. Во время него вырабатывался тот особый, «яньаньский» тип мышления (под стать «яньаньскому» казарменному стилю жизни), который стал господствующим в КПК на несколько последующих десятилетий. Мероприятие получило название «движения за упорядочение стиля в партии» (чжэнфэн).

Была составлена программа партийной учебы. В нее входили труды самого Мао Цзэдуна и несколько статей Сталина. И люди день за днем, месяцами занимались зазубриванием выдержек из них. Такой метод обучения не был новинкой в китайской традиции – он веками применялся в школе, когда ученики десятки раз повторяли вслед за учителем ключевые положения конфуцианской догматики, как то: «с чего начинается человек: его природа в основе своей добра. По природе люди друг другу близки, по привычкам друг от друга далеки». По своему малолетству дети могли не понимать еще толком смысла фразы, но она должна была крепко осесть в их подсознании, стать элементом мировосприятия. Теперь же аналогичная система обучения применялась к китайским коммунистам всех возрастов. Причем учебный процесс был построен в определенном смысле мастерски: люди впадали в фанатичный ажиотаж, с ожесточенными лицами и устремленными в одну точку взглядами выкрикивая хором изречения своего любимого вождя и вождя сопредельного коммунистического государства. Тогда же появились первые цитатники: бойцы вырезали отдельные фразы из газет и журналов и вклеивали их в записные книжки – они становились их неизменными спутниками и в минуты отдыха, и на позициях, и в рейдах по тылам врага.

Но заучиванием цитат дело не ограничилось. Партийцев еще и науськивали на «критику» тех руководителей, которые казались Мао препятствием на его пути к абсолютной власти. По той же конфуцианской традиции, людей могли прямо по имени не называть, якобы оберегая их «лицо» (так, позднее, в годы Культурной революции миллионы и миллионы раз звучали проклятия хунвэйбинов по адресу какого-то так и не названного «самого главного, стоящего у власти и идущего по капиталистическому пути» – но все прекрасно знали, что это заместитель председателя ЦК КПК, Председатель КНР Лю Шаоци).

Многие из критикуемых были сняты с руководящих постов. Те из них, кто вовремя осознал свои ошибки, поклялся в верности Мао и заслужил его доверие, пошли опять на повышение, но многие сгинули навсегда. Чистке подверглась не только верхушка партии – через нее прошли и многие рядовые партработники и активисты. Так была отработана не раз применявшаяся впоследствии тактика манипулирования революционным общественным мнением для того, чтобы держать в страхе, а при необходимости и устранять ответственных партийных и государственных работников любого уровня – выборочно или коллективно. С помощью «движения за упорядочение стиля в партии» были еще прочнее внедрены во внутрипартийную жизнь армейские порядки – железная дисциплина и единоначалие.

На VII съезде КПК, проходившем в Яньани весной 1945 г., Лю Шаоци, крепко стоявший тогда на партийном Олимпе, заявил в своем докладе: «Идеи Мао Цзэдуна – это идеология, объединяющая теорию марксизма-ленинизма с практикой китайской революции, это китайский коммунизм, китайский марксизм. Идеи Мао Цзэдуна – это дальнейшее развитие марксизма в национально-демократической революции в колониальных, полуколониальных и полуфеодальных странах в современную эпоху, это превосходный образец национального марксизма». А в принятом съездом новом уставе партии было записано: «КПК во всей своей работе руководствуется идеями Мао Цзэдуна».

Заключительный этап войны проходил в условиях, когда после объявления Советским Союзом войны Японии Советская армия освобождала Маньчжурию и Северную Корею, а американцы подвергли остатки японских вооруженных сил и японские города массовым бомбардировкам, сбросили на Хиросиму и Нагасаки новоявленные сверхсмертоносные ядерные бомбы. Воля Японии к продолжению сопротивления была сломлена. 2 сентября 1945 г. на борту американского линкора «Миссури» ее представители подписали акт о безоговорочной капитуляции. Как на то и рассчитывали китайские руководящие деятели, основную роль в победе над Японией сыграли иностранные силы. А КПК и Гоминьдану предстояло теперь решительным образом приступить к тому, к чему они давно готовились, – борьбе за власть между собой.

Советское правительство, заявив о заинтересованности в мирном разрешении китайских проблем, все захваченное у японской Квантунской армии вооружение передало Красной армии. Территория Маньчжурии перешла под контроль КПК. Американцы же оказали поддержку Гоминьдану, причем в самой необходимой ему на тот момент форме – предоставив большое количество транспортной авиации. Дело в том, что советские районы оказались в стратегически более выгодном положении: они были ближе к оккупированным японцами густонаселенным областям и большим городам, части же гоминьдановской армии располагались в основном в отдаленных от побережья западных и юго-западных районах страны. Чан Кайши потребовал от японского командования, чтобы его войска капитулировали перед правительственной НРА, и отдал ее частям приказ как можно быстрее продвигаться в освобождаемые районы. Здесь и оказались очень кстати услуги американской военно-транспортной авиации. В результате многие крупнейшие ранее оккупированные города перешли под контроль Чунцинского гоминьдановского правительства.

Правда, на последнем этапе войны, когда КПК громко выступила с инициативой «новой демократии», американское правительство проявило некоторый интерес к возможности сотрудничества с коммунистами. Летом 1944 г. в Яньань прибыла «союзническая миссия наблюдателей». В целом партийное руководство во главе с Мао Цзэдуном и обстановка в Особом районе произвели на нее благоприятное впечатление, и в Вашингтон были отправлены вполне положительные донесения. Побывавшие в советских районах американские журналисты левой ориентации (в том числе Эдгар Сноу) тоже давали в прессе благожелательные репортажи об увиденном. Но в конце концов американское правительство утвердилось во мнении, что «новая демократия» – это всего лишь пропагандистская уловка коммунистов, и сделало окончательную ставку на Гоминьдан.

В свою очередь, руководители КПК не без некоторой надежды ожидали такого поворота событий, когда вооруженные силы СССР и США столкнулись бы между собой, а они оказались в положении любимого фольклорного персонажа Мао Цзэдуна: обезьяны, наблюдающей с высокого холма за смертельной схваткой двух тигров – чтобы по ее окончании спуститься вниз и снять шкуры. Но этому не суждено было случиться.

Гражданская война 1945–1951 гг.

На территории советских районов, от Маньчжурии до острова Хайнань, проживало около четверти населения Китая. КПК была многочисленной, сплоченной организацией, и на ее основе действовали крепкие властные структуры. Серьезную военную силу представляла собой Красная армия: опытная, идеологически подкованная, наконец-то более-менее неплохо вооруженная.

Но Гоминьдан выглядел, на внешний взгляд, предпочтительнее – хотя бы за счет гораздо более многочисленной и лучше вооруженной армии, не говоря уж о том, что им было сформировано признанное во всем мире правительство, которое могло рассчитывать на широкую помощь из-за рубежа. Как КПК и Красная армия, Гоминьдан и НРА тоже были сильно идеологизированными организациями. Но гоминьдановские партийные функционеры, контролируя и направляя все стороны жизни общества, очевидно, больше, чем следовало бы, прониклись личными материальными интересами. Коммунисты же, а вслед за ними и значительная часть населения советских районов (и не только их), горели революционным задором.

Но довольно резкое заявление советского правительства от 14 августа 1945 г. о том, что СССР признает правительство Чан Кайши единственным законным представителем китайского народа, а также телеграмма, посланная И. В. Сталиным лично Мао Цзэдуну, несколько охладили пыл товарищей из КПК. И тогда они, быстро переустроившись, избрали другую тактику действий: вести с Гоминьданом долгие переговоры о проведении политики единого фронта, пропагандировать идеи «новой демократии» на гоминьдановских территориях, а тем временем, опять же, готовиться к решающей схватке.

Заручившись гарантиями безопасности, Мао Цзэдун 28 августа вылетел в Чунцин для переговоров с Чан Кайши – тот уже не раз приглашал его встретиться. Но в те же дни командование Красной армии получило закрытую директиву: на Севере «завоевать все, что можно завоевать», а в других районах – действовать по обстановке, но примерно в том же духе.

В роли посредников на переговорах в Чунцине, по договоренности обеих сторон, выступали американские дипломаты. 10 октября 1945 г. было заключено соглашение о перемирии, но по таким важнейшим вопросам, как объединение армий и властных структур, решения найдено не было.

Мао Цзэдун (1946 г.)

После этого переговоры на некоторое время прервались и возобновились в январе 1946 г. В этот промежуток времени в Москве состоялась встреча министров иностранных дел СССР, США и Великобритании, которые высказались за мирное объединение Китая. Была выдвинута инициатива проведения конференции с участием КПК, Гоминьдана и других политических сил. В случае ее успеха можно было бы переходить по всей стране от однопартийных правлений к созданию органов власти на демократической основе.

Конференция состоялась, но, как вскоре выяснилось, Гоминьдан от монополии на власть отказываться не собирался: его руководители дополнили резолюции конференции такими оговорками, что это означало фактическое их непризнание. Руководство КПК действовало более гибко, чем противник. Не отвергая американского посредничества, неустанно призывая к демократизации политической жизни, оно смогло обрести в глазах широкой общественности по всей стране весьма привлекательный имидж.

Летом 1946 г. гоминьдановские войска активизировали свои действия в противостоянии с Красной армией, и в самом скором времени локальные столкновения переросли в полномасштабную гражданскую войну – долгую и кровавую.

Если в тяжелые годы антияпонской войны гоминьдановское правительство довольно успешно действовало в экономике, то теперь и в этом отношении его политика вызывала все большее недовольство.

За счет правительственной поддержки государственный сектор в первые два послевоенных года показывал неплохие темпы роста, особенно в шанхайском регионе. Но там, куда у правительства не доходили руки (в том числе на западе страны, где за время войны было построено немало новых предприятий и куда было эвакуировано немало старых), или куда они доходили с неоправданной силой, на частных предприятиях – там дела шли плохо. Инфляция была непомерно высока, уровень жизни трудящихся постоянно снижался.

Еще хуже было положение в деревне. Налоги, как и во время войны, взимались в натуральном выражении, в первую очередь зерном. Вдобавок значительную часть урожая крестьяне обязаны были поставлять государству по твердым закупочным ценам, которые были значительно ниже рыночных. Получалось, что для свободной продажи практически ничего не оставалось ни у крестьян-собственников, ни у арендодателей.

Так что гоминьдановский режим быстро терял социальную опору и в городе, и в деревне. Если раньше он представлялся защитником интересов тех, кому было что терять, то теперь молодежь из состоятельных слоев на военную службу не шла, НРА превращалась в армию бедняков, и любой ее солдат, находясь в компании себе подобных, мог призадуматься – а не более ли подходящее место для него в Красной армии? Коммунистическая агитация в войсках Гоминьдана пользовалась большим успехом.

В Маньчжурии КПК получила революционную базу, совсем не похожую на прежние, в которых подавляющую часть населения составляли крестьяне. Это был высокоразвитый промышленный район, обладание которым могло обеспечить немалую долю успеха в гражданской войне. Сюда было срочно направлено около 50 тысяч партийных работников, так как во времена японской оккупации создать в Маньчжурии крепкую сеть своих организаций КПК не смогла.

Было ясно, что руководство Гоминьдана тоже прекрасно понимает значение Маньчжурии и попытается сделать все возможное для ее захвата. Поэтому командование Красной армии, которая стала теперь носить название Народно-освободительной армии (НОА), перебросило на северо-восток из других советских районов наиболее боеспособные части. К ним присоединилось немало бывших военнослужащих армии Маньчжоу-го – они отличались хорошей профессиональной подготовкой, полученной у японских инструкторов. Была проведена мобилизация местной молодежи, и скоро северо-восточная группировка НОА насчитывала около 300 тысяч бойцов.

Когда летом 1946 г. Гоминьдан развернул свое широкое наступление, главный удар действительно был нанесен в Маньчжурии. Но его ожидали, и хотя гоминьдановской армии и удалось захватить несколько городов, в целом эту важнейшую революционную базу КПК удалось отстоять.

Войска Гоминьдана атаковали и другие освобожденные районы. В марте 1947 г. им удалось даже захватить на время Яньань, которая являлась местом расположения центральных органов КПК.

Обороняясь, НОА применяла тактику «войны самозащиты». Командование исходило из того, что Гоминьдан находится в кризисном состоянии и время работает не на него. Использовался богатый опыт партизанских боев. Части НОА, стараясь избежать больших потерь, быстро маневрировали, нанося противнику неожиданные удары. Из месяца в месяц возрастало число гоминьдановских солдат, сдавшихся в плен или переходивших с оружием в руках на сторону коммунистов. За год двухмиллионная действующая армия Гоминьдана сократилась более чем на половину. Несмотря на большие американские поставки оружия, она теряла свое превосходство.

Летом 1947 г. НОА перешла в контрнаступление. Одновременно руководство КПК выдвинуло новые лозунги. Главным был «долой Чан Кайши!» – о договоренности с Гоминьданом речь уже не шла.

После окончания Второй мировой войны китайский народ, освободившийся от чужеземной оккупации, переживал прилив националистического чувства, и был в этом отношении легко раним. Когда американский солдат изнасиловал в Пекине китайскую девушку, по городу прошли многотысячные студенческие демонстрации под антиамериканскими лозунгами. Тесные контакты чанкайшистского правительства с США были налицо, а призыв КПК к построению демократического национального государства был очень притягателен (хотя коммунистическое руководство в своем кругу уже не мыслило многопартийность так, как прежде: после своей победы оно планировало разрешить деятельность только тех партий и общественных организаций, которые полностью признают руководящую роль КПК).

Ко всему прочему, многие гоминьдановские деятели, предчувствуя конечное поражение, без зазрения совести ударились в коррупцию и казнокрадство, стараясь, пока не поздно, потуже набить карман. КПК прямо указывала на «клику четырех семейств»: Чан Кайши, Сун Цзывэня, Кун Сянси и братьев Чэнь. Возможно, конкретные фамилии были указаны не очень обоснованно, но суть явления обвинение отражало адекватно, а главное – оно находило широкий отклик.

В стане Гоминьдана начался разброд. Так, в британской колонии Гонконг прошел «съезд демократических групп Гоминьдана», дополнительный вес которому придавало присутствие вдовы Сунь Ятсена – Сун Цинлин. Она и была названа почетным председателем образованного Революционного комитета Гоминьдана (который, правда, большой роли в последующих событиях не сыграл). В Гонконге возобновила свою деятельность распущенная Чан Кайши «Демократическая лига», заявившая о своей готовности сотрудничать с КПК.

Наступление НОА проходило в несколько этапов. На каждом из них захватывались все новые районы. Руководство партии поставило задачу привлекать в ряды революционной армии как можно больше пленных военнослужащих. И это задание успешно выполнялось: 80–90 % гоминьдановских солдат и большинство офицеров соглашались встать под красные знамена. Во второй половине 1949 г. из общего числа потерь гоминьдановской армии только 6 % приходилось на убитых и раненных. В январе 1949 г. защищавшая Пекин 250-тысячная группа войск в полном составе перешла на сторону коммунистов. Вскоре НОА имела в своих рядах более 3 млн. бойцов и превзошла по численности армию Гоминьдана.

Вступление китайской Красной армии в Пекин. 1949 г.

Заключительный этап начался в апреле 1949 г., после того, как гоминьдановское правительство отвергло предложение руководства КПК прекратить войну (справедливости ради – этот призыв походил скорее на требование капитуляции). В ночь на 21 апреля части Красной армии (НОА) героически форсировали широкую и быструю Янцзы. Уже 23 апреля был взят Нанкин, 27 мая – Шанхай. В октябре наступающие достигли южной провинции Гуандун.

В сентябре в Пекине, которому суждено было вновь стать китайской столицей, собралась сессия «Народной политической консультативной конференции» – органа единого фронта, который взял на себя функции Учредительного собрания. 30 сентября было избрано Центральное народное правительство во главе с Мао Цзэдуном. Следующий день, 1 октября 1949 г. стал самой значительной датой в современной истории Китая. На торжественном митинге на огромной пекинской площади Тяньаньмынь Мао Цзэдун провозгласил образование Китайской Народной Республики.

На Юге бои еще продолжались. В декабре 1949 г. началась эвакуация на Тайвань гоминьдановского правительства, партийных работников, остатков армии и всех, кто пожелал последовать за ними. На остров перебралось около 2 млн. человек (при том, что коренное его население составляло 6 млн). Они привезли с собой немалые ценности, в том числе исторические и художественные (тайваньские музеи располагают сейчас одними из богатейших в Китае коллекций). Так появилось политическое новообразование, сохранившее название гоминьдановского государства – Китайская Республика. Оно стало источником международной напряженности на все последующие десятилетия – вплоть до сегодняшнего дня. И примером для подражания многим странам мира, оказавшимся на распутье.

В конце 1949 г. было сломлено сопротивление милитаристов в Сычуани, а весной 1950 г. части НОА заняли большой южный остров Хайнань. Но предстояло установление новой власти в Тибете, правители которого вновь считали себя вполне самостоятельными. Поход туда состоялся осенью 1950 г. Слабая и немногочисленная тибетская армия не смогла оказать серьезного сопротивления. Но на этот раз конфликт завершился достаточно примирительно. Было подписано «Соглашение о мероприятиях по мирному освобождению Тибета», по которому Тибет получал значительную автономию, а далай-лама оставался его главой.

Довольно долго продолжалась борьба с внутренней контрреволюцией. С теми, кто не желал признавать установление новой власти и оказывал ожесточенное сопротивление – во главе их стояли в первую очередь крупные собственники. В одной только провинции Гуанси в течение 1950 г. погибло 7 тысяч активистов новой власти и поддерживающих ее мирных жителей.

В то же время, как водится в подобных исторических ситуациях и как признавали потом сами руководители КПК, во враги часто записывали тех, кого выгодно было посчитать таковыми местным представителям народной власти. Собственно, последним было на что сослаться и в идеологическом плане, – принятое еще в 1946 г. постановление, касавшееся аграрных преобразований, так и называлось: «О сведении счетов». В нем шла речь о конфискации земель у помещиков, но кое-где оно было воспринято как санкция на кровавые расправы.

Всего этот заключительный и, возможно, наиболее жестокий этап гражданской войны по некоторым оценкам унес (на конец 1951 г.) около 2 миллионов жизней. Но все же он оказался не слишком длительным, чего многие опасались. Немалую роль сыграло то, что в целом в эти годы КПК старалась придерживаться линии «новой демократии».

Китайская Народная Республика – Первые годы

Победители были умеренно великодушны. Демократические партии, которые помогли КПК победить Гоминьдан, получили право на существование – но, согласно заключенному с ними соглашению, только в крупных и средних городах, а в социальном отношении сфера их деятельности не должна была распространяться за пределы буржуазии и интеллигенции (очевидно, душевное здоровье этих категорий граждан не очень волновало новую власть).

Провозглашение КНР на площади Тяньаньмынь в Пекине 1 октября 1949 г.

Земельный закон был принят довольно щадящий. У богатых землевладельцев изымались только излишки – то, что они не обрабатывали своими силами, а сдавали в аренду. Это относилось и к скоту и инвентарю. Конфискованное распределялось между беднотой по количеству едоков в семье. Земля объявлялась частной собственностью ее владельцев. Лю Шаоци говорил в одном из своих выступлений: «Принятая нами политика сохранения кулацких хозяйств является не временной политикой, а политикой, рассчитанной на длительный срок. Иными словами, хозяйства кулаков будут сохранены в течение всего периода «новой демократии». Необходимость сохранения кулацких хозяйств отпадет только тогда, когда созреют условия для широкого использования машин в сельском хозяйстве, для организации колхозов и для осуществления социалистических преобразований в деревне, а для этого потребуется довольно продолжительное время. Вот почему мы поддерживаем в настоящее время политику сохранения кулацких хозяйств».

Однако и в таких условиях даже безземельное крестьянство неохотно принимало дармовую землю: в китайской деревне слишком сильны были общинно-клановые связи, и многие не хотели пользоваться отобранным у того, «кому мы не ровня», но кто все-таки «свой». А богачи, в свою очередь, сразу стали добрее к своим малоимущим односельчанам, стараясь расположить их к себе. Были случаи организованного вооруженного сопротивления переделу.

Тогда, чтобы разбередить несознательную деревенщину, на фронт проведения аграрной реформы были брошены отряды городских активистов, в которые включались и командиры и политработники НОА. Заодно создавались народные трибуналы, которые вершили суд и расправу, вплоть до смертных приговоров, «по упрощенной процедуре».

Шедшая таким образом умеренная социализация деревни растянулась на три года. Выиграло от нее в первую очередь беднейшее крестьянство, получившее свыше 40 млн. га земли. Не остались в стороне и местные руководители всех уровней и сельские активисты.

Несмотря на существенные, порой кровавые издержки реформы, сельскохозяйственное производство уже в 1952 г. достигло довоенного уровня (т. е. уровня «нанкинского десятилетия»). А КПК получила прочную социальную опору в деревне: в ходе перераспределения в выигрыше оказалось около 300 миллионов крестьян, причем многие получили землю впервые.

В городах новая власть была избавлена от необходимости проведения широких экспроприаций своими предшественниками. Гоминьдан успел превратить большинство крупных частных предприятий в государственную и государственно-бюрократическую собственность, та же участь постигла многие иностранные предприятия. Народная власть довольно умело распорядилась этим перешедшим к ней достоянием, проведя «централизацию финансово-экономической работы». Удалось сделать и то, что многие годы оставалось не под силу Гоминьдану, – обуздать инфляцию.

Чжоу Эньлай, премьер Госсовета КНР

В первые годы власти КНР довольно успешно взаимодействовали с частным капиталом, который производил примерно 2/3 промышленной продукции и осуществлял еще большую долю ее товарооборота. Правительственные органы поощряли деятельность частных предприятий, их владельцев обнадеживало и то, что КПК брала на себя объективное разрешение классовых конфликтов. В результате легкая промышленность уже к 1952 г. достигла довоенного уровня.

Однако в том же 1952 г. руководство КПК решило, что пора действовать по-партийному принципиально. Начало было положено проведением кампании борьбы против «трех зол» (коррупции, расточительства, бюрократизма) в государственном аппарате и «пяти зол», в которых была уличена буржуазия. В ходе кампании было установлено, что большинство частных предпринимателей уклоняется от уплаты налогов, производит некачественную продукцию, занимается спекуляцией, участвует в расхищении сырья. В соучастии была обвинена значительная часть партийного и государственного аппарата (к 1953 г. в КПК состояло уже свыше 6 млн. членов, и понятно, что народ в ряды правящей партии поспешил встать всякий).

Была проведена чистка, число членов партии сократилось на 10 %, немало ответственных работников (около 4,5 %) было осуждено народными трибуналами – вплоть до расстрела. Для провинившихся буржуев самым распространенным наказанием стало обязательство возместить нанесенный ущерб.

В ходе разгоревшейся тогда в руководстве КПК дискуссии высказал свое мнение и Мао Цзэдун. По его словам, некоторые товарищи зря думали, что «новодемократическая» линия в политике партии так и будет продолжаться – необходимо переходить в наступление на частнособственнические отношения как в городе, так и в деревне. Мао Цзэдун призвал взять «генеральную линию» на социалистическую революцию.

Объективные причины для беспокойства действительно существовали. Аграрная реформа хоть и привела к восстановлению сельскохозяйственного производства, но мелкие частные собственники, из которых преимущественно состояла деревня, не могли обеспечить достаточного прироста товарной продукции – продуктов питания и сырья, необходимых для проведения индустриализации (именно это обстоятельство стало одной из главных причин проведения коллективизации и в СССР). Некоторые руководители партии считали, что ситуацию можно исправить повышением технического уровня крестьянских хозяйств, оказанием помощи в проведении кооперации, стимулированием увеличения производства через рыночные отношения – обеспечивая, например, деревню промышленной продукцией по сходным ценам. То есть используя советский опыт НЭПа. Но это претило революционному духу Мао Цзэдуна и его сторонников.

В октябре 1953 г. в стране была введена хлебная монополия – частным лицам запрещалось торговать зерном. Через год монополизирована была торговля растительным маслом, хлопком, хлопчатобумажными тканями. Вскоре была введена карточная система для всех основных предметов потребления.

В 1953–1955 гг. действительно был обеспечен значительный прирост поставок зерна – этого удалось добиться с помощью идеологической и репрессивной машины государства. Примерно 40 % заготовок зерновых поступало в виде налога, 60 % – как обязательные поставки по твердым ценам, очень невысоким. В результате из крестьянских амбаров выгребался не только весь прибавочный продукт, но и часть необходимого – крестьяне попросту начинали недоедать. Когда же во многих районах начался форменный голод, рабоче-крестьянское государство посчитало своим долгом немедленно прийти на помощь (как мы помним, это считала своим долгом любая власть в Поднебесной, начиная с мифической династии Ся). 2/3 государственных заготовок было отправлено обратно в деревню – для ее экстренной подкормки. В итоге оказалось: хлеба и риса в городах не прибавилось, а сельское хозяйство лишилось всяких экономических стимулов для повышения производства.

Выход решили искать в кооперации. Начать с «групп производственной взаимопомощи», потом перейти к производственным кооперативам «полусоциалистического» типа – тем, члены которых сохраняли частную собственность на свои совместно обрабатываемые наделы земли. Следующим, «социалистическим» уровнем считались кооперативы с коллективной собственностью на землю и на орудия производства и с распределением доходов по труду. Кооперацию следовало проводить без перегибов: предполагалось, что к 1957 г. в кооперативы низшего типа будет вовлечена примерно пятая часть крестьянских хозяйств.

В Поднебесной все явственнее складывался культ личности Мао Цзэдуна. Его прославлению служила целенаправленная пропагандистская кампания, возглавляемая лучшими партийными идеологами (Лю Шаоци, Чэнь Бода и другими). На высоком полиграфическом уровне и огромным тиражом были изданы «Избранные произведения» Мао Цзэдуна. При этом произведения избирались таким образом, чтобы, с одной стороны, они соответствовали сталинской версии марксизма-ленинизма, а с другой – представляли собой свод оригинальных идей Мао Цзэдуна, что позволяло причислить Мао к крупнейшим теоретикам, классикам марксизма-ленинизма. Эти труды стали объектом тщательного изучения в сети партийной учебы, широко пропагандировались среди населения. Люди привыкали с благоговением, восторгом и надеждой относиться к личности своего вождя.

Укрепив партийные ряды чисткой, серьезнее взялись за интеллигенцию – которая, благодаря лозунгу «новой демократии», в свое время в массе своей поддержала КПК в ее борьбе за власть. Избранная схема раскручивания идеологической кампании впоследствии применялась не раз. Началом стало широкое обсуждение кинофильма «Жизнь У Синя», посвященного известному просветителю XIX века. Мао Цзэдун нашел, что картина грешит «отрицанием классовой борьбы», «проповедью феодальной культуры». Обвинение распространили на массы интеллигенции, и началось упорное повседневное ее «перевоспитание», главным способом которого стало изучение произведений Мао Цзэдуна на занятиях в сети «идеологической учебы». В известной мере это было повторением чжэньфэна – «движения за упорядочение стиля в партии», проводившегося в Особом районе во время антияпонской войны. Теперь партийные идеологи набирались нового опыта в деле обработки массового сознания и манипулирования им в нужном направлении.

Международная обстановка того времени определялась в первую очередь состоянием «холодной войны» между просоветским (коммунистическим) и проамериканским (империалистическим) блоками, и тем, что холодная война вполне может перерасти в более чем горячую – термоядерную, реальная угроза чего возникала не раз, так как блоки постоянно стремились к расширению сфер влияния.

Залогом успеха мирового коммунистического движения представлялась советско-китайская дружба (дружба «шестой части земного шара с четвертой частью населения Земли» – так восхвалялась она в одном официозном стихотворении тех лет). Вскоре после провозглашения КНР в декабре 1949 г. Мао Цзэдун во главе большой китайской делегации прибыл в Москву для переговоров со Сталиным и другими советскими руководителями. 14 февраля 1950 г. был подписан «Договор о дружбе, союзе и взаимопомощи» между двумя странами. Это была декларация стратегического сотрудничества на вечные времена. СССР обязывался в короткий срок передать Китаю все права на КВЖД и на советскую собственность в г. Дальнем (Даляне), вывести свои войска из Порт-Артура (совместно используемой военно-морской базы). Договор предусматривал оказание Советским Союзом большой помощи Китаю в виде содействия в строительстве важнейших промышленных объектов, поставок оборудования, передачи технологической документации и т. д.

Сталин и Мао. На марке (1950 г.)…

…и в жизни

Последующие экономические и культурные отношения складывались самым благоприятным образом – в 1952 г. на долю Советского Союза приходилось более половины внешнего товарооборота Китая. На китайских предприятиях, в научно-исследовательских и конструкторских организациях, в вузах работали тысячи советских специалистов и преподавателей. Множество китайских студентов в одежде полувоенного покроя и неизменных кепках красноармейского образца прибывало на учебу в Советский Союз.

Вскоре произошел международный конфликт – еще более, пожалуй, чреватый глобальной катастрофой, чем возникший позже Карибский кризис.

По итогам Второй мировой войны Корейский полуостров был разделен по 38-й параллели на две зоны ответственности – советскую и американскую. Но в 1948 г. эта географическая координата превратилась в реальную границу между коммунистической Корейской Народно-Демократической республикой, возглавляемой вождем и учителем товарищем Ким Ир Сеном, и проамериканской Республикой Кореей – или, в просторечье, между Северной и Южной Кореей. В июне 1950 г. северокорейская армия неожиданно вторглась на Юг – для «воссоединения родины». Поначалу ей сопутствовал большой успех, но ООН осудила агрессию, и под ее флагом в Корею были посланы международные силы, ядром которых стали американские войска – в очень немалом количестве. В войне сразу же наступил перелом, армия КНДР понесла огромные потери, противнику даже удалось захватить северную столицу – Пхеньян и приблизиться к территории КНР.

И тогда китайское руководство решило оказать коммунистическому соседу полномасштабную военную поддержку: под наименованием добровольцев в Корею были направлены крупные воинские соединения (на этой войне, как уже говорилось, погиб сын Мао Цзэдуна – Мао Аньин). Поколебавшись, решило не оставаться в стороне и советское руководство. СССР оказывал друзьям помощь не только вооружением – в корейском небе доблестно воевали лучшие советские асы, пилотировавшие лучшие реактивные истребители того времени – МиГи (и усердно старавшиеся сойти за «местных» – мешая по рации наскоро заученные непонятные слова с отборным фронтовым матом).

Весы качнулись в противоположную сторону – причем не в последний раз. Погибли миллионы корейцев – солдат и мирных жителей, десятки тысяч американцев, около трехсот советских летчиков. Потери Китая были очень велики – около миллиона убитых и раненых. Китайские части применяли тактику живой волны, когда массы пехоты бросались под пулеметный и артиллерийский огонь, несли огромные потери – но продолжали бесстрашно, в полный рост надвигаться на врага. Американский командующий Макартур не раз предлагал нанести ядерные удары по войскам противника в Корее и на территории КНР – но это неизбежно привело бы к третьей мировой войне, и высшее американское руководство – президент Гарри Трумэн и его окружение решили, что лучше не надо. Янки больше хотят жить, чем азиаты и чем русские. В конце концов 27 июля 1953 г. было подписано действующее и по сей день перемирие. Разграничительная линия осталась там же, где была, – на 38-й параллели.

После Корейской войны разделение большей части мира на два враждующих лагеря утвердилось еще прочнее, а для Китая пути на Запад были практически закрыты. Зато ничто теперь не отвлекало от того, чтобы постараться занять ведущую позицию в авангарде борьбы с империализмом.

20 сентября 1954 г. 1-я сессия Всекитайского собрания народных представителей (ВСНП) единогласно приняла Конституцию КНР. Китай провозглашался государством народной демократии, руководимым рабочим классом и основанном на союзе рабочих и крестьян. Говорилось также, что «Китайская Народная Республика, опираясь на государственные органы и общественные силы, путем социалистической индустриализации и социалистических преобразований обеспечивает постепенное уничтожение системы эксплуатации и построение социалистического общества». «Священной и неприкосновенной» объявлялась только общественная собственность – частная под эту категорию не подпадала.

Конституция вводила пост Председателя КНР, и его занял Мао Цзэдун. Председателем Постоянного комитета ВСНП, исполняющего функции этого органа власти между сессиями, стал Лю Шаоци. Правительство, именуемое в КНР Государственным советом, вновь возглавил Чжоу Эньлай.

Вскоре по советскому примеру был принят пятилетний план развития народного хозяйства. По своей сути, он конкретизировал курс, указанный Конституцией, – на построение социализма. Ставилась задача создания около семисот так называемых «сверхлимитных объектов» – ведущих предприятий, преимущественно тяжелой индустрии и энергетики. Промышленное производство должно было удвоиться, доходы рабочих и служащих – возрасти на треть. К концу пятилетки кооперацией должны были быть охвачены треть крестьянских дворов и два миллиона работающих на рынок кустарей-ремесленников. Большинство частных предприятий как в промышленности, так и в торговле должны были тем или иным образом войти в государственно-капиталистический сектор.

Н. С. Хрущев, возглавивший Советский Союз после смерти Сталина, в еще большей степени, чем предшественник, был настроен на развитие дружественных отношений с Китаем (Сталин испытывал по адресу Мао Цзэдуна некоторые сомнения – хотя тот всегда выражал ему глубокое уважение, возможно, достаточно искренне). По заключенным новым соглашениям о сотрудничестве СССР передал КНР 1 400 проектов промышленных предприятий и 24 000 комплектов технической документации на различные виды продукции. В Советский Союз прибыли из Китая еще многие тысячи студентов и специалистов для обучения и стажировки. Помощь Китаю оказывали и другие социалистические страны.

Китайская промышленность делала большие успехи: в 1957 г. уровень производства превысил показатель 1952 г. почти в 2,5 раза. Впервые было освоено производство самолетов, автомобилей, тракторов.

Но эти же годы ознаменовались расправами Мао Цзэдуна со своими явными и мнимыми противниками в партийном руководстве и новыми громогласными идеологическими кампаниями.

Осенью 1954 г. происходило вроде бы вполне безобидное научное обсуждение знаменитого романа «Сон в красном тереме», написанного еще в XVIII в. Но неожиданно на известного исследователя этого романа Юй Пинбо обрушилась далеко не научная критика: его стали обвинять в том, что он является проводником буржуазной идеологии и поддерживает отношения со сбежавшим на Тайвань философом и публицистом Ху Ши. В ему подобные зачислили многих других деятелей китайской культуры. Параллельно по той же схеме превратили в травлю «скрытых контрреволюционеров от культуры» литературную дискуссию вокруг творчества современного поэта и литературоведа Ху Фэна, одного из руководителей Союза китайских писателей. Многие были обвинены в намерении восстановить гоминьдановский режим и подверглись арестам.

Летом 1955 г. состоялось разбирательство по делу одного из создателей КПК, члена политбюро Гао Гана и другого высокопоставленного партийного деятеля – Жао Шуши. Их обвинили в заговоре, подрывающем единство рядов партии, в создании «антипартийной группировки». Официально объявленное наказание было достаточно мягким: виновным сделали «серьезное предупреждение» и оставили в рядах партии. Но Гао Ган, находясь под арестом, погиб – как было заявлено, «покончил жизнь самоубийством».

В 1955 г. была проведена массовая кампания по выявлению «контрреволюционеров». Репрессиям подвергалось около 80 тысяч человек: от ответственных работников госучреждений до «затаившихся помещиков».

Как вскоре оказалось, все это было необходимо Мао Цзэдуну для того, чтобы подготовить общество к реализации его революционных идей об ускоренных социалистических преобразованиях, в первую очередь в деревне. В предыдущие годы умеренным руководителям партии удавалось, вопреки его намерениям, проводить намеченную ранее программу постепенного кооперирования деревни. Было даже распущено 200 тысяч скороспелых кооперативов «социалистического типа». Но в июле 1955 г. Мао Цзэдун собрал совещание работников среднего партийного звена, и в их лице напрямую, через голову высшего руководства КПК, обратился к массе партийных активистов на местах с призывом: решительно изменить облик деревни, так как без этого невозможна успешная индустриализация страны.

Призыв харизматического вождя китайской революции был услышан. Была проведена пропагандистская кампания, во время которой широко распространялись «идеи Мао». Например, жителям деревни старались польстить (и небезуспешно) утверждением, что «китайские крестьяне лучше, чем английские и американские рабочие», – то есть трудолюбивее, сознательнее, а соответственно революционней. Одновременно на партийных пленумах были поставлены на место умеренные оппоненты. И уже в июне 1956 г. 92 % крестьянских хозяйств входило в кооперативы «социалистического типа» – с коллективной собственностью на землю и на средства производства.

Но к заметным успехам такой «социализм сверху» не привел. Неплохо было уже то, что сельскохозяйственное производство удалось сохранить на прежнему уровне. Но усилилось недовольство значительной части китайской деревни, которая с революционной бесцеремонностью ставилась на службу индустриализации.

В аналогичном направлении шли преобразования в городах. Практически все частные предприятия с числом работников более пятисот были превращены в предприятия смешанного типа – государственно-капиталистические. Мелкие и средние производственные и торговые предприятия были поставлены под прямое управление государственных отраслевых компаний. Но надо признать, что проводя эти меры, руководство КПК действовало осторожнее, чем в деревне. Было собрано совещание членов Всекитайской ассоциации торговцев и промышленников, и Мао Цзэдун лично обратился к этим авторитетам частного бизнеса: в их же интересах не просто согласиться с переходом в лоно госсектора, но и проявить при этом добросовестность и активность. За это нынешним собственникам будут гарантированы высокие посты в новых структурах и в течение семи лет будут выплачиваться 5 % от годовой прибыли. В целом свое слово Мао сдержал, дивиденды выплачивались даже дольше – до 1966 г. Это послужило одной из причин того, что богатые хуацяо – зарубежные китайцы – впоследствии довольно охотно и безбоязненно вкладывали деньги в китайскую экономику.

Дэн Сяопин

Попросили побыстрее принять правильное решение и кустарей, и к 1955 г. уже 9 миллионов из них (90 %) состояло в производственных кооперативах.

Что стало неприятной неожиданностью для руководства партии – это «большие беспорядки», устроенные в Шанхае рабочими бывших частных предприятий весной 1957 г.: они бастовали против заметного ухудшения своего положения после «огосударствления». Происходили и выступления студентов.

Как бы там ни было, к середине 1956 г. частная собственность в Китае как значимое экономическое и социальное явление была практически ликвидирована. Рыночные отношения тоже были сведены до минимума. Это дало право Мао Цзэдуну заявить на VIII съезде КПК, что «пролетарско-социалистическая революция уже завершена».

На этом съезде, однако, прозвучали намеки на «выпячивание личностей, их прославление». Правда, из чувства самосохранения (и заботясь о сохранении единства партии), докладчики спешили подчеркнуть, что главным борцом против подобных тенденций является товарищ Мао Цзэдун. Но по инициативе Дэн Сяопина из устава было изъято утверждение, что «идеи Мао Цзэдуна» являются основополагающими для партии. Такого Мао не забывал.

На Тайване события в эти годы разворачивались следующим образом.

Эвакуировавшиеся на остров в конце 1949 – начале 1950 гг. партийные структуры Гоминьдана сразу же занялись закреплением своего единовластия. Пресекалась любая оппозиционная деятельность, выявленные «коммунистические агенты» беспощадно уничтожались. Принимались чрезвычайные меры по укреплению обороны.

Бояться было чего. Победоносная Красная армия (НОА) явно готовилась к броску через Тайваньский пролив (наименьшая его ширина 139 км), чтобы искоренить своего главного врага, гоминьдановскую нечисть, и восстановить территориальную целостность страны (в этом вопросе и китайские лидеры, и весь китайский народ всегда были очень щепетильны – что при стародавних императорах, что при коммунистах). Президент США Г. Трумэн, хоть и отказался признать КНР, в то же время заявил, что Америка будет нейтрально относиться к внутрикитайским разборкам.

Но все изменилось 25 июня 1950 г., когда началась Корейская война. Вскоре после ее начала американские войска и части китайских «добровольцев» в открытую сошлись на поле боя, и Тайвань стал занимать совсем другое место в вашингтонском внешнеполитическом раскладе. В водах вокруг острова появились корабли американского 7-го флота, став надежным щитом против возможного вторжения. Теперь Гоминьдан мог без излишней тревоги строить долгосрочные планы по обустройству доставшегося ему пусть не очень большого, но вполне самодостаточного государства.

Партия предприняла меры по укреплению своих рядов. В нее постарались привлечь побольше коренных тайваньцев. В социальном разрезе предпочтительнее были рабочие, крестьяне и интеллигенты – они постепенно приходили на смену кондовой материковой партийной бюрократии.

Президентский дворец в Тайбэе (Тайвань)

В идеологии святыней оставались «три народных принципа» Сунь Ятсена, но сроки построения вожделенного «общества всеобщей гармонии» отодвигались на достаточно отдаленное будущее. Сунь Ятсен предполагал, что когда эта светлая мечта станет явью, то «труд будет служить всему обществу, а не являться трудом ради заработной платы. Поэтому экономическая система общества великой гармонии будет основываться на сотрудничестве, а ее целью будет служение народу». Но вынужденные быть более практичными Чан Кайши и его соратники сочли необходимым признать, что пока придется удовлетвориться «эрой малого спокойствия»: «в этом обществе товары производятся ради прибыли, а люди трудятся ради получения заработной платы». Так что постановили, что капитализм и рынок – это не такое уж зло, их можно и нужно использовать и совершенствовать. На этом же настаивали и прагматичные американские благодетели, которые, имея уже за плечами некоторый успешный опыт реализации «плана Маршалла» – программы восстановления послевоенной Европы, считали необходимым давать деньги не на проедание, а на структурную перестройку национальной экономики, в том числе в направлении развития рыночных отношений.

Однако довольно долгое время сильна была убежденность в необходимости сохранения господствующих позиций государственного сектора в базовых отраслях промышленности, в банковском деле, на транспорте, во внешней торговле. Только к концу 50-х гг. была разработана и стала эффективно выполняться программа приватизации, привлекшая как отечественные частные вложения, так и иностранные инвестиции (в первую очередь от хуацяо).

Более уверенно проводилась аграрная реформа, на ее обеспечение направлялась и большая часть невоенной американской помощи (военная, кстати сказать, была намного больше). На первом ее этапе безземельным и малоземельным крестьянам были проданы по доступной цене участки земли, принадлежавшей ранее японским колонизаторам. Были аннулированы задолженности ростовщикам и арендодателям, установлена предельная ставка аренды. На втором, самом сложном этапе реформы осуществлялся фактический передел земли – но не революционными методами. Был установлен максимальный размер землевладения – 3 га поливных земель и 5 га богарных, после чего излишки были выкуплены государством (с оплатой облигациями государственного займа), и проданы более чем 100 тысячам крестьянских семей. В результате – если прежде 2/3 крестьянских семей были арендаторами, то теперь доля собственников составляла 90 %.

Большой скачок

В конце 1956 г Мао Цзэдун призвал провести новую кампанию «по упорядочению стиля в партии» – по классическому яньаньскому образцу (так и говорилось: «Вернуться к яньаньскому образу жизни, изжить буржуазный образ жизни»). Старожилы КПК, способные к обобщениям, могли догадаться, что затевается нечто кардинальное.

Но, вопреки их ожиданиям, тут же прозвучало обращение сначала к членам партии, а потом и ко всем китайским гражданам: «пусть расцветает сто цветов, пусть соперничают все ученые». Имелось в виду, что каждый, не боясь последствий, волен публично критиковать любое решение руководства и выдвигать любое предложение, касающееся дальнейшего развития страны. Языки действительно развязались. Университетские профессора, деятели демократических партий, работники культуры, студенты ставили под сомнение даже маоцзэдуновский «китайский путь к социализму» и руководящую роль КПК.

Однако уже через месяц все встало на свои места, и выяснилось, чего стоила нежданно свалившаяся свобода слова. В передовице главного рупора ЦК КПК газеты «Жэньминь жибао» прозвучало: «С 8 мая по 7 июня наша газета и вся партийная печать по указанию ЦК почти не выступали против неправильных взглядов. Это было сделано для того, чтобы ядовитые травы могли разрастись пышно-пышно и народ увидел бы это и содрогнулся, поразившись, что в мире существуют такие явления, чтобы народ своими руками уничтожил всю эту мерзость».

Очистительная кампания повелась с невиданным прежде размахом. Всем доверчивым говорунам и заподозренным в сочувствии присваивался ярлык «буржуазного элемента». Таких оказалось несколько миллионов. Полмиллиона признанных буржуазными элементами, наиболее злостными, были отправлены в лагеря «трудового перевоспитания». На очередном пленуме Мао Цзэдун охарактеризовал произошедшее как «социалистическую революцию на идеологическом и политическом фронте».

На международной арене наметились первые расхождения с Москвой. После ХХ съезда КПСС Мао открыто высказывал недовольство тем, что советское руководство «втаптывает Сталина в грязь». Не нравилось ему и стремление к мирному сосуществованию с капиталистическим миром. Именно тогда, в ноябре 1957 г. прозвучало его знаменитое откровение, сделанное на Совещании представителей коммунистических и рабочих партий в Москве: «Если половина человечества будет уничтожена, то еще останется половина, зато империализм будет полностью уничтожен и во всем мире будет лишь социализм, а за полвека или за целый век население опять возрастет, даже больше, чем на половину».

Теперь Мао Цзэдун смело мог браться за осуществление дела всей своей жизни. Китай должен был в кратчайшие сроки построить коммунизм, КПК – встать во главе мирового коммунистического движения, а сам он – утвердиться в качестве непререкаемого лидера партии и народа. В его планах было много от революционной романтики, нерастраченной с юных лет, но была и националистическая, если не сказать мессианская надежда на свой народ: самый многочисленный в мире, необыкновенно трудолюбивый, а главное – тоже не утративший способности мечтать и верить. В вождя – простого, обаятельного, гениального, в светлое будущее – великую гармонию коммунизма, в свое высшее предназначение.

То, что происходило в Китае после Второй сессии VIII съезда КПК, состоявшейся в мае 1958 г., вошло в историю под названием «большого скачка». Но «большой скачок» был одной из составных частей провозглашенного тогда курса «трех красных знамен». Другими его компонентами, или знаменами, были «новая генеральная линия» (идеологические меры по всесторонней ориентации страны на рывок) и преобразование деревни путем превращения ее в совокупность народных коммун.

Мао сумел заразить своим энтузиазмом и своей уверенностью большинство руководителей КПК. Предполагалось, что «за три года упорного труда» будет перевыполнен принятый ранее «нереволюционный» пятилетний план и настигнута Япония – по уровню развития сельского хозяйства. На то, чтобы догнать по объему промышленного производства Англию, отводилось 15 лет, США – 20. За пятилетку 1958–1962 гг. планировалось увеличить годовой выпуск промышленной продукции в 6,5 раз, сельскохозяйственной – в 2,5 раза. Производство стали должно было возрасти в 10 раз!

Сторонним наблюдателям этой сюрреалистической фантасмагории «большой скачок» запомнился огромными бесформенными чушками застывшего металла, порожденными чревами самодельных доменных печей – вздыбившихся на окраинах всех китайских сел в подмогу консервативной городской металлургии. Рядом со своими заводскими собратьями эти домны выглядели бы, возможно, убого, но на фоне сельских пейзажей и приземистых деревенек они казались инопланетными монстрами. Эта кустарная металлургия потребила колоссальное количество руды, угля и дров, а треть ее продукции оказалась никуда не годной. Но чтобы местное руководство могло отчитаться в выполнении задания, в переплавку шел весь металлический домашний скарб, вплоть до мисок и ложек (ешьте палочками – это гигиеничнее).

Запомнились грузовики, доверху заполненные трупиками воробышков, – заодно с крысами, мухами и комарами они были зачислены в разряд «четырех вредителей» (подчитали, сколько они всей своей популяцией могут склевать за год зерен пшеницы и риса – и ужаснулись). Сельские жители, прибывшие на подмогу горожане и солдаты НОА без устали колотили в тазы и во все гремучее, чтобы заставить птичек постоянно находиться в полете – а когда они выбивались из сил, их приканчивали палками. Очаровательные раскосенькие девчушки-школьницы мастерили хитроумные силки – и их передовой опыт кинохроника тиражировала на всю Поднебесную. Обрадовавшись гибели пернатого врага, непомерно расплодилась саранча – и сожрала гораздо больше.

Народные коммуны в перспективе должны были стать базовыми ячейками коммунистического общества, заменив в этом качестве явно морально устаревшую и исчерпавшую свои возможности традиционную семью – и на селе, и в городе. Коммуна мыслилась не только как коллективный труд, но и как обобществление всей человеческой жизни по казарменному образцу.

Но начинать надо с малого, поэтому первым делом стали упразднять приусадебные участки, распределение по труду, вообще личную материальную заинтересованность. Мао Цзэдун вещал в одном из своих выступлений: «Приусадебные участки ликвидируются. Куры, утки, деревья возле домов пока остаются в собственности крестьян. В дальнейшем и это будет обобществлено… Надо продумать вопрос об отказе от системы денежного жалования и восстановлении системы бесплатного снабжения». Кое-где пошли и дальше: буржуазные домашние кухни были заменены общественными столовыми, в которых за совместными трапезами собиралась вся народная коммуна.

Революционного энтузиазма было в избытке. Те же коммуны: они укладывались в рамки представлений об идеальном обществе эпохи великой гармонии. Конечно, до идеала далеко – но, во-первых, не все же сразу, а во-вторых – будем надеяться, что далеко, да не очень. Лет через несколько – глядишь, и… Всей страной наваливались на реализацию грандиозных ирригационных проектов. В январе 1958 г. их претворением в жизнь было занято около 100 млн. человек! Сам Мао Цзэдун в компании верных соратников по партии с природной крестьянской сноровкой и под прицелами кинокамер орудовал лопатой на строительстве водохранилища в окрестностях Пекина – на фоне знаменитой арки, открывающей дорогу к мавзолеям императоров минской династии. Смотрелся он, несмотря на свои 65, очень неплохо.

Через какое-то время, однако, у людей опасливых все чаще стали возникать подозрения, что скакнули не совсем туда, куда надо. Если неудача с металлургическим бумом обозначилась не сразу (тем более, что за счет беспардонных приписок отчетные цифры выглядели вполне благополучно: за 1958 г. производство стали возросло в 2 раза), то несостоятельность эксперимента в сельском хозяйстве ощущалась чувствительнее. В преображенной деревне вскоре возникла нехватка продуктов питания, и за длинными столами в общественных столовых стали вспыхивать драки из-за лучшего куска. С молодых и сильных коммунаров сразу слетела конфуцианская патина: старикам доставались лишь остатки, и они недоедали.

Исчезновение материальной заинтересованности не компенсировалось задором ударников производства, и в целом производительность труда падала. Отношение к общественной собственности зачастую было несознательным, продовольственные запасы и даже семенной фонд при случае могли ускоренными темпами проесть «сообча». Большой моральный ущерб наносила показуха. Вдоль полотна железной дороги, по которой часто курсировали правительственные литерные поезда, на полях трудились разодетые в праздничные одежды крестьяне, распевая под музыкальный аккомпанемент жизнерадостные песни. Чтобы создать видимость богатого урожая, рисовую рассаду высаживали пучками. От этого она, когда начинала входить в рост, загнивала на корню, и чтобы исправить положение, на полях запускали вентиляторы. Работы повсюду велись некомпетентно, штурмовщина еще больше снижала качество.

Высшие партийные руководители решили лично выехать на места, чтобы иметь представление о происходящем не только через цифры отчетности и прикрытое шелковой занавесочкой окно салон-вагона. Мао Цзэдун посетил свою родную деревню Шаошань в провинции Хунань, где не был уже больше тридцати лет. Поклонившись могилам родителей, он решил, как подобает, почтить души предков в сельской часовенке. Но оказалось, что ее совсем недавно разобрали на кирпичи для строительства доменной печи. Близ деревни в авральном порядке было построено водохранилище, но плотина протекала, и во время дождей приходилось откачивать воду – чтобы гидросооружение не учинило губительного наводнения.

Но местный молодой партийный руководитель Хуа Гофэн произвел на Мао самое благоприятное впечатление своей энергией и верою в конечное торжество коммунизма – и в скором будущем его ждала блистательная карьера.

На пленуме ЦК, состоявшемся в конце 1958 г., курс «трех знамен» был признан в целом правильным, но в итоговый документ все же вписали, что «переход к коммунизму представляет собой сложный и длительный процесс, и перескочить через этап социализма нельзя».

Весной следующего 1959 г. повсеместно стала ощущаться нехватка овощей, рыбы, масла и, что особенно болезненно, чая. К лету ситуация обострилась, страна начинала поедать то, что было необходимо для посева. Стравленный на никчемную металлургию уголь не попал в топки паровозов, и на транспорте стали возникать серьезные перебои.

На очередном пленуме Мао Цзэдуну, настаивавшему на том, чтобы следовать намеченным курсом без страха и сомнения («достижения огромны, проблем немало, перспективы светлые»), пришлось столкнуться с оппозицией. Особенно смело выступил министр обороны маршал Пэн Дэхуай. Он подверг критике и деревенскую металлургию, и непродуманно форсированное насаждение народных коммун. Отметил, что в руководстве партии сложилась обстановка, когда принцип коллективного принятия решений сменяется личным диктатом. Ответственным за такую ситуацию он назвал все руководство партии, «включая товарища Мао Цзэдуна».

Маршал направил лично Мао письмо – достаточно откровенное и резкое. Адресат сделал его достоянием всеобщей гласности и созвал высших руководителей партии на совещание. Принял он их, судя по всему, только что выйдя из бассейна – в купальном халате и в тапочках-шлепанцах. Прозвучали грозные слова. Мао назвал письмо Пэн Дэхуая попыткой расколоть партию и предупредил, что если такое произойдет – он создаст новую партию и новую армию. В ближайшем своем выступлении он повторил угрозу, заявив, что если будут продолжаться нападки на «курс трех красных знамен» и на него лично, то: «Я уйду, я пойду в деревню и возглавлю крестьян, чтобы свергнуть правительство. Если освободительная армия не пойдет на мной, то я пойду искать Красную армию».

В такой ситуации позицию Пэн Дэхуая поддержали немногие. Чжоу Эньлай, Лю Шаоци, Чжу Дэ и другие предпочли не рисковать единством партийных рядов. Несогласные с Мао сами стали объектом нападок. Вскоре они во главе с Пэн Дэхуаем были сняты со своих постов. Новым министром обороны стал Линь Бяо – всегда клявшийся в личной преданности вождю.

Укрепив свои позиции, Мао повел страну прежним курсом. Англию теперь было постановлено догнать за 5 лет. Но в 1960 г. повсеместно начался голод, продолжавшийся и в следующем году. Зерновых стали собирать меньше, чем в 1954 г., резко сократилось поголовье скота.

На национальных окраинах многие местные руководители, представители коренных народов, были заменены присланными из центра ханьцами. Это усугубило там недовольство реалиями «большого скачка». В Тибете под лозунгами независимости вспыхнуло вооруженное восстание. Его подавление привело к десяткам тысяч жертв. 80 тысяч тибетцев во главе с далай-ламой покинули территорию Китая. То же сделали 60 тысяч синцзянских уйгуров, перебравшихся в Советский Союз.

Внешняя политика Китая способствовала росту международной напряженности. В 1958 г. возобновились обстрелы расположенных в Тайваньском проливе островков, занятых гоминьдановскими войсками. В ответ США вернули туда корабли 7-го флота, а в ситуации, когда СССР и КНР были связаны военным договором, это грозило столкновением двух ядерных держав.

Осенью 1959 г. интересы СССР вновь были существенно задеты: Китай спровоцировал кровопролитные вооруженные столкновения с Индией, с которой у Советского Союза были очень хорошие отношения и которой он оказывал военную помощь и осуществлял военные поставки. Получилось, что две крупнейшие азиатские страны воюют друг с другом советским оружием – это существенно подрывало международной престиж СССР. Напряженность нарастая, привела в 1962 г. крупному китайско-индийскому конфликту, в результате которого КНР захватила стратегически важные районы близ границ Пакистана и Афганистана.

Мао твердо решил, что КНР должна стать во главе коммунистического и национально-освободительного движения во всем мире, а он сам – «коммунистом № 1». Широкой пропагандой Китай представлялся как страна, больше других приблизившаяся к построению коммунистического общества, СССР – как застрявшая из-за ошибок своего руководства на социалистическом этапе, слегка «обуржуазившаяся», а титовская Югославия – как повернувшая обратно в капитализм.

В вину советскому руководству ставилось то, что оно не идет на обострение с империализмом, все чаще говорит о необходимости «политики мирного сосуществования». По-прежнему выражалось несогласие с критикой культа личности Сталина. Добавилось и ухудшение личных отношений между Мао Цзэдуном и Хрущевым. Так, во время официального визита Никиты Сергеевича в Пекин Мао принял его, увлеченно плавая в бассейне – и запросто предложил составить ему компанию. Скорее всего, это было довольно бестактным выражением претензии на лидерство. Но ходили разговоры, что незадолго до этого Хрущев, будучи в Америке, довольно пренебрежительно отозвался о Китае и о его вожде – о чем американские спецслужбы не преминули поставить в известность Пекин.

О нерушимой дружбе «шестой части земного шара с четвертой частью населения Земли» говорить уже не приходилось. Работавшим в Китае советским специалистам стало часто выражаться подчеркнутое недоверие – они отстранялись от ответственных участков работы. Летом 1960 г. советское правительство приняло решение об их отзыве. Руководители КНР сразу же стали списывать на эту акцию собственные неудачи с «большим скачком» – что никак не соответствовало действительности, и отказались от импорта нуждающегося в техническом сопровождении советского оборудования. Все чаще происходили нарушения советской границы гражданами КНР. О Хрущеве в китайской прессе отзывались уже без всяких церемоний. Про него писали, что это «человек грубый и вероломный», «пролезший в советскую компартию ревизионист». Обличался он и по нормам конфуцианской морали, как неверный слуга своего государя: «изменивший Сталину, который его очень ценил и выдвигал». Кстати, Мао Цзэдун не раз повторял: «Необходимо бдительно следить за тем, чтобы у нас не появился свой Хрущев!».

К 1961 г. стало окончательно ясно, что «большой скачок» не удался. Последствия его были тяжкие, в деревне просто страшные: согласно оценкам, от голода погибло около 10 миллионов человек. Валовой национальный продукт сократился на треть, реальные доходы рабочих уменьшились на 10 %. Решено было перейти к политике «урегулирования».

Довольно явственно стал обозначаться разрыв между теми, кто стремился развивать страну, исходя в первую очередь из реальных возможностей – среди них наиболее авторитетным руководителем был Лю Шаоци, и теми, кто напирал на примат идеологии, – их вождем и знаменем был, конечно, Мао Цзэдун. В неудаче «скачка» Мао, по обыкновению, обвинял «врагов» и «плохих элементов» среди местных руководителей, и призывал к очередной чистке партии от «буржуазных и мелкобуржуазных элементов».

В начале 1962 г. прошло самое многочисленное за всю предшествующую историю КПК совещание партийного руководства – на нем присутствовало 7 тысяч партработников всех уровней. В отчетном докладе ЦК, с которым выступил Лю Шаоци, признавалось, что после «большого скачка» стране придется приходить в себя не менее 10 лет. «Битву за сталь» он назвал «мыльным пузырем».

Было предложено перейти в сельхозкоммунах к закреплению заданий за отдельными семьями, даже за отдельными работниками, а в торговле частично восстановить рыночные отношения. Прозвучали и такие смелые слова: «Некоторым китайским руководителям не хватает скромности и осмотрительности, у них много зазнайства и самодовольства». К этому заявлению присоединились Дэн Сяопин, особо подчеркнувший, что «опасна ситуация, когда небольшая группа партийных лидеров, а тем более один человек действуют самовластно, не желая выслушивать противоположные мнения», и маршал Чжу Дэ, отметивший опасность левого уклона.

В ходе дискуссии Мао сделал мужественное заявление: «За все ошибки, допущенные непосредственно ЦК, ответственность несу я, за косвенные отвечаю также я, поскольку я являюсь председателем ЦК». Но это «допущенные ЦК» – непосредственно и косвенно, означало, что каждый отвечает за упущения, сделанные на своем месте – то есть виноваты и верхи, и низы – вплоть до секретарей парткомов народных коммун. Ошибочность «курса трех красных знамен» Председатель признать не пожелал. По нему выходило, что главная причина неудач – в недостаточном уровне революционности.

В его поддержку выступил новый министр обороны маршал Линь Бяо, поделившийся наблюдением: дела шли плохо только тогда, когда к мнению Мао Цзэдуна не относились с должным уважением. Земляк Мао, секретарь уездного парткома из его родной Хунани – Хуа Гофэн тоже присутствовал на партийном форуме и заявил в своем выступлении, что возвращение к посемейным, тем более индивидуальным заданиям – пораженчество. Надо уверенно идти социалистическим путем. Мао Цзэдун не преминул заметить в кругу соратников: «Хуа Гофэн – это честный человек». В его устах такие слова дорогого стоили.

Но в целом происходившее на совещании если и не означало для Мао Цзэдуна, по традиционным понятиям, потери лица, то все же было существенным поражением. После него осмелела творческая интеллигенция, которой не по душе было лицемерное воспевание «большого скачка», к которому ее принуждали в последние годы. Раздавались призывы «писать правду». В порядке иносказания (вообще свойственного китайской культуре), в книгах и на сцене прославлялся Хай Жуй – отважный министр эпохи династии Мин, не боявшийся высказывать императору свое мнение о положении в стране – и уволенный за это в отставку. Никому не надо было растолковывать, что подразумевается конфликт между Мао Цзэдуном и опальным маршалом Пэн Дэхуаем. Партийный публицист Дэн То, главный редактор «Жэньминь жибао», в своих статьях делал намеки еще прозрачнее: они звучали как прямая насмешка над руководством партии. Считалось, что авторы подобных выступлений опираются на поддержку Лю Шаоци. Он и сам опубликовал, значительно переработав, свою статью 30-х годов, в которой речь шла о «некоторых товарищах», которые, «ничего не смысля в марксизме-ленинизме или жонглируя марксистско-ленинской теорией, мнили себя «китайским Марксом» или «китайским Лениным». Более того, без зазрения совести требовали, чтобы их уважали как Маркса и Ленина, чтобы их поддержали как «вождей», чтобы к ним питали верность и любовь».

Мао Цзэдун предпочел несколько отстраниться от руководства практической деятельностью партии и правительства. В управлении страной более важную роль стали играть прагматично настроенные деятели. Коммуны были поделены на производственные бригады, включающие 10–30 дворов, которые и стали основными трудовыми подразделениями. Крестьяне снова могли владеть приусадебными участками, разводить птицу и свиней. Вновь заработали сельские и городские рынки. Восстанавливалась, хоть и медленно, система оплаты по труду – включая премии. Дэн Сяопин любил повторять пословицу: «неважно, какого цвета кошка – черного либо желтого, хороша та кошка, которая ловит мышей». Он услышал ее от крестьян провинции Аньхой, которые выступили с инициативой возврата от коммун к кооперативам, к системе контрактации и даже к индивидуальному ведению хозяйства – и успешно проводили ее в жизнь. Через десятилетия эта пословица станет своеобразным лозунгом новой волны китайских реформ. А в 1963 и 1964 гг. рост производства в промышленности составил 20 %, в сельском хозяйстве – 10 %. После костоломного скачка очень даже неплохо.

Но Мао Цзэдун вовсе не собирался уходить на покой. Семьдесят – разве это возраст? Со свойственной ему политической хваткой, он стремился занять позиции, наиболее выигрышные в видах предстоящей решающей битвы. Делал все возможное для того, чтобы еще больше утвердить свой авторитет в армии – не зря же он поставил во главе ее своего давнего приближенного Линь Бяо. Военнослужащие значительную часть своего времени проводили на политзанятиях, где им с истинно китайским упорством и мастерством вдалбливали в подкорку «идеи Мао». Армейские типографии огромными тиражами выпускали цитатники с изречениями великого вождя народной революции. Вскоре появится лозунг «учиться у НОАК!» – и вся страна заживет по армейскому образцу (НОАК – аббревиатура нового названия китайской армии).

Весной 1963 г. Мао инспирировал кампанию «за социалистическое воспитание», важнейшей составной частью которой стали репрессии против партийных работников всех уровней, осуждавших курс «трех красных знамен» – многим это стоило жизни.

Чтобы не слишком много думали о себе прагматики, увлеченно насаждавшие начальные формы хозрасчета, Мао Цзэдун выступил с призывом ко всей стране поддержать «опыт Дачжая и Дацина», который состоял в том, что большая сельскохозяйственная бригада, по сути коммуна, из Дачжая обязалась снабжать всеми необходимыми продуктами дацинские нефтепромыслы – весь доход от деятельности которых должен был передаваться государству. Это был замах на создание коммун принципиально нового, аграрно-промышленного типа.

Прагматики из высшего руководства должны были серьезно призадуматься о своем будущем еще в момент начала кампании «за социалистическое воспитание» – при ее проведении основной удар наносился по тем, кто являлся их главной опорой в партии – прагматикам уездного масштаба. Одновременно для принятия надлежащих мер против критиканов-интеллигентов при ЦК КПК была создана «Группа пяти по делам культурной революции»: интересы Мао Цзэдуна в ней представлял известный теоретик Кан Шэн – возможно, соавтор многих трудов Мао. Проработке подверглись многие деятели литературы, театра, кино. Правда, до тюремного заключения и даже до исключения из партии уровень строгости по отношению к ним пока не доходил – «Группа пяти» ограничивалась внушениями. В частности, до сведения творческих личностей довели, что за «дымом столетий», под прикрытием исторических персонажей им не спрятаться – бдительное око партии углядит крамолу везде, поэтому лучше не доводить дела до ее карающего меча.

В совокупности же, как скоро выяснится, мероприятия, проведенные Мао Цзэдуном за период с 1962 по 1965 гг., представляли собой хорошо продуманные и организованные подготовительные действия к одному из величайших потрясений, обрушивавшихся на Китай на протяжении всей его многострадальной истории – Культурной революции.

Культурная революция

Были определены и главные объекты атаки. К предводителям группы прагматиков были отнесены Лю Шаоци – Председатель КНР, заместитель председателя ЦК КПК, и Дэн Сяопин – Генеральный секретарь ЦК КПК. Группа – это, конечно, очень условно. Как чего-то оформленного никакой группы не существовало, а названные товарищи в своих выступлениях часто восхваляли «идеи Мао Цзэдуна». Но была приверженность определенной линии развития страны – прагматической и реформистской, допускающей плюрализм мнений. А это претило революционному и деспотическому духу председателя Мао, и люди эти, к своему несчастью, оказались на его пути. Программа преобразования Поднебесной, разработанная Мао Цзэдуном, предполагала продолжение «большого скачка»: превращение страны в совокупность аграрно-промышленных суперкоммун на основании «опыта Дачжая и Дацина». Китайская армия, НОАК должна была превратиться в «великую школу идей Мао Цзэдуна», а по еще большему счету – в образец общественного устройства.

У прагматиков было много сторонников в системе партийной пропаганды, их поддерживала редакция главного партийного рупора – газеты «Жэньминь жибао». Они имели большое влияние в Пекине, на их стороне был секретарь горкома Пэн Чжэнь. К Пэн Чжэню был близок заместитель мэра столицы, известный писатель У Хань – автор наиболее нашумевшей пьесы о судьбе министра эпохи Мин Хай Жуя. Были сторонники и в армии, в первую очередь пользующийся большой популярностью и у военных, и у всего народа маршал Чжу Дэ – герой освободительной и революционной войн, и начальник генштаба НОАК Ло Жуйцин. Особый счет у Мао и его окружения был к творческой и научной интеллигенции, к вузовским преподавателям: очень многие из них даже если и не позволяли себе публичных критических замечаний по адресу политики вождя, то разговорчики и взгляды явно говорили о ее неодобрении. Эта очкастая публика определенно заслуживала хорошей взбучки.

В руководстве КПК Мао Цзэдун мог положиться прежде всего на своих давних соратников Чэнь Бода, Кан Шэна и, конечно же, маршала Линь Бяо. Наконец-то вышла на первый политический план его четвертая супруга Цзян Цин. В прошлом довольно известная шанхайская актриса, став спутницей жизни рабоче-крестьянского вождя, она долгое время пребывала в тени. Туда ее отправил сам Мао, вняв просьбам товарищей по партии, которые не в силах были переносить ее вздорный, злопамятный нрав и склонность к интригам (она, например, неустанно обвиняла лечащих ее докторов в том, что они все хотят сжить ее со света).

Понимая, что в Пекине его позиции не очень сильны, там могут возобладать прагматики, Мао в качестве отправной точки своего революционного наступления избрал Шанхай – здесь в течение нескольких месяцев находился его командный пункт. Главным печатным органом его сторонников стала газета шанхайского горкома партии «Цзэфан жибао».

Прелюдия к культурной революции, ее старт и последующий разворот событий на непосвященный иностранный взгляд представляли картину весьма причудливую. 10 ноября 1965 г., в день прибытия Мао Цзэдуна в Шанхай, в «Цзэфан жибао» появляется давно заготовленная статья «О новой редакции исторической драмы «Разжалование Хай Жуя». Древняя тень опять была призвана на политическую арену – для того, чтобы с ее помощью по «принципу домино» была нанесена цепочка ударов по ныне здравствующим персонажам. В статье резко критиковался автор драмы о Хай Жуе – зам. Пекинского мэра У Хань. Армейский орган, перепечатавший статью, добавил от себя, что пьеса – «большая ядовитая трава». В то же время было отмечено, что ряд газет промедлил с перепечаткой или не дал комментариев в требуемом от них духе – и список врагов пополнился. Начавшись с довольно скромной по номенклатурным меркам личности У Ханя, пропагандистская атака распространилась на его друга Пэн Чжэня, главу пекинских коммунистов. «Все выше, и выше, и выше» – и вскоре объектом критики стал уже Председатель КНР Лю Шаоци. Больше всех на этом этапе пострадал начальник генштаба Ло Жуйцин – он был сначала заключен под домашний арест, а потом снят с поста.

18 апреля 1966 г. в армейской газете прозвучал призыв к началу «великой пролетарской Культурной революции», а в мае на совещании политбюро Мао озвучил ее задачи – стратегические и текущие, служащие цели искоренения «стоящих у власти и идущих по капиталистическому пути». Была образована «Группа по делам Культурной революции» во главе с Чэнь Бода. Среди прочих ее членов выделялась своей неукротимой энергией Цзян Цин.

В качестве движущей силы революции маоистское руководство выбрало молодежь – в первую очередь студентов и старшеклассников. Не набравшиеся еще житейской мудрости, но падкие на революционную фразу, на призывы и лесть боготворимых вождей, эти ребята оказались страшным оружием в опытных руках. В Пекине появились отряды «красных охранников», знаменитых хунвэйбинов – скорее всего не в результате «революционного творчества масс», а по установке свыше. Их действия направлялись «Группой по делам Культурной революции», а главной застрельщицей выступала Цзян Цин. Повсюду запестрели их листовки и стенгазеты – дацзыбао. Первым объектом критики стал ректор Пекинского университета Лу Пин, тесно связанный с горкомом партии. Вскоре лишились своих постов все не вызывающие у Мао доверия столичные руководители.

Заразительный пример был воспринят юнцами в других учебных заведениях – сначала пекинских, потом по всей стране. Психологическая, а зачатую и физическая атака шла на преподавателей, партийных и государственных работников, на интеллигенцию. Имена было кому подсказать, а если на кого-то удар обрушивался по инициативе снизу – это тоже было не лишне. Стали подвергаться разгрому партийные и комсомольские комитеты, редакции неугодных газет. Во время шумной манифестации один паренек воздел над собой портрет Мао, помещенный в газете – и тут высветилось, что на обратной стороне жирными иероглифами напечатано название какой-то статьи: «Бумажный тигр». От помещения редакции остались одни только стены.

Устраивались публичные судилища – людей, в том числе пожилых, ставили на колени и подвергали многочасовым обличениям – в первую очередь в измене делу революции и стремлении вернуть страну на буржуазный путь, а потом и в прочих каких угодно преступлениях. Напяливали им на головы шутовские колпаки, вешали на шею хулительные плакаты, оплевывали, избивали, водили по улицам среди беснующихся толп (зачатую студенты не отказывали себе в удовольствии свести счеты с нелюбимыми преподавателями). В качестве собственно культурной программы грандиозного мероприятия громились монастыри и храмы, запылали костры из книг «буржуазных» авторов, в том числе классиков мировой литературы. Повсюду реяли красные флаги, бросались в глаза будоражащие душу призывы. Двигались многотысячные демонстрации – возможно, на разгром очередного «буржуазного штаба». Отряды хунвэйбинов получили возможность бесплатно разъезжать по всей стране – распространять революцию вширь.

Особенностью происходящих событий было то, что методы противника зачастую заимствовали и главные объекты атаки – партийные руководители из числа «идущих по капиталистическому пути». В глубине души они вряд ли отчетливо осознавали, что же это такое творится вокруг и накатывается на них беспощадной волной: они сами не раз произносили лозунги подобные тем, что видели теперь над головами хунвэйбинов; они могли недолюбливать Мао, но никогда и ничего не злоумышляли против него. Поэтому они сами с чистой совестью обращались к молодежи с эффектными призывами и создавали «рабочие группы» для организации собственных отрядов хунвэйбинов – и на улицах начались кровавые побоища враждебных толп «красных охранников», после которых на мостовой оставались сотни, а то и тысячи убитых и раненных. Но у прагматиков не было шансов на успех. Самое большое, чего они могли добиться, – это вывести на время из-под удара некоторые партийные комитеты: «рабочие группы» докладывали наверх об успешном проведении хунвэйбиновской операции – выполнение которой на самом деле саботировали. Но вскоре деятельность «саботажников» была пресечена отрядами, направляемыми Цзян Цин.

У всего этого кажущегося хаоса на самом деле был очень жесткий каркас – армия. Она тоже в большинстве своем была захвачена порывом Культурной революции, она готова была в огонь и в воду за Председателя Мао – но она любила порядок, и поддержание порядка (пусть своеобразного) было поставлено ей в задачу. К группам из 20–30 хунвэйбинов приставлялись военные инструкторы, которые обучали подопечных организованным действиям и руководили ими. Использовались армейские пункты связи, типографии, транспаранты и прочее.

В августе 1966 г. прошел очередной пленум ЦК КПК. Многие из тех, кому по статусу положено было на нем присутствовать, уже не могли этого сделать – они были ошельмованы и репрессированы, и их место заняли «представители массовых революционных организаций». С отчетным докладом выступил Лю Шаоци – и явно не встретил поддержки подавляющего большинства собравшихся. Мао Цзэдун по-хунвэйбински вывесил дацзыбао, озаглавленное «Открыть огонь по штабам». Имя главного штабиста названо не было, но в этом и не было никакой необходимости.

«Культурная революция» получила полное одобрение, «идеи Мао» вновь были восстановлены в правах в качестве идеологической платформы партии. Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Чжу Дэ, Чэнь Юнь утратили посты заместителей председателя КПК, и Мао Цзэдун и его сторонники обрели неограниченную власть над партией.

В ближайшие недели улицы и площади Пекина наводнили хунвэйбины, съехавшиеся со всех концов страны. Суммарная численность теснящихся на грандиозных митингах толп оценивалась в 10 миллионов человек. Выступая перед ними, Мао Цзэдун заявил: «Я решительно поддерживаю вас!».

В конце года к хунвэйбинам подоспело подкрепление из рабочей молодежи: на предприятиях стали создаваться отряды цзаофаней – «бунтарей». Но тогда же и даже раньше стали появляться отряды «красной гвардии», организуемые по инициативе местного партийного руководства и советских властей. Развернулось отчасти оппозиционное движение «экономизма»: рабочие делегаты приезжали в Пекин и требовали восстановления нормального производственного процесса, своевременной выплаты зарплаты и т. д.

Декабрьской ночью хунвэйбины арестовали бывшего пекинского секретаря Пэн Чжэня – его вытащили из постели, бросили в кузов грузовика и увезли. По приказу Цзян Цин был создан «специальный полк по поимке Пэн Дэхуая» – его стараниями опального маршала захватили в Сычуани и доставили в Пекин.

Расправа над Лю Шаоци и Дэн Сяопином долгое время откладывалась. Только 5 августа 1967 г. (в годовщину вывешивания Мао Цзэдуном дацзыбао «Открыть огонь по штабам») было сочтено, что митинговых проклятий в их адрес извергнуто уже достаточно, и состоялись «судебные процессы». Председатель КНР Лю Шаоци, стоя на коленях в одном нижнем белье, на глазах жены и детей, подвергался издевательствам хунвэйбинов: они пинали его руками и ногами, а особо идейные били цитатниками по голове. Приговоры содержали длительные сроки тюремного заключения – но за жизнь осужденных не мог поручиться никто.

В январе 1967 г. Мао Цзэдун и его сподвижники решили, что настала пора заняться коренной реорганизацией государственного устройства. Начало было положено в Шанхае. Мероприятие было обставлено как «захват власти». Осуществлявшими его отрядами хувэйбинов и цзаофаней руководил выдвиженец группы Мао Цзэдуна – молодой рабочий местной текстильной фабрики Ван Хунвэнь. Пользуясь поддержкой армии, они последовательно вытеснили отряды «красной гвардии», подчиняющиеся местным партийным организациям, из административных зданий, редакций газет, а затем, преодолев упорное сопротивление, захватили здание городского комитета КПК. Эта схема «захвата власти» была воспроизведена в провинциальных и уездных центрах по всей стране.

Охваченные революционной романтикой, творцы культурной революции объявили это деяние подобным установлению Парижской коммуны. Но пока происходящее больше напоминало воцарение анархии – отряды победивших бунтарей оспаривали друг у друга первенство и вступали в междоусобные схватки, а все органы охраны правопорядка бездействовали. Только направляемые Линь Бяо армейские части выступали какой-то организующей силой. Тогда вместо подобий Парижской коммуны решено было создавать ревкомы. Задача обеспечить в этих новых органах власти широкое народное представительство не ставилась. Они формировались на основе принципа «соединения трех сторон»: военных (которые представляли собой главную организующую силу), «революционных левых группировок» – хунвэйбинов и цзаофаней, и уцелевших работников партийных и государственных органов.

Ревкомы призваны были заменить все прежние властные структуры на местах – включая партийные комитеты. Из органов КПК остались только самые высшие – политбюро и ЦК, остальные растворились в ревкомах.

Но этот процесс удалось завершить только к осени 1968 г., потому что во многих местах ход событий принял оборот, несколько неожиданный для вождей Культурной революции.

Сначала, в феврале 1967 г. собравшаяся в Пекине группа руководителей КПК выразила протест против продолжения Культурной революции, заявив, что оно приведет только к развалу партии и экономическому хаосу. Члены «Группы по делам Культурной революции» были обвинены в авантюризме. Прозвучало требование реабилитации Дэн Сяопина, Лю Шаоци и их сторонников. Но этот эпизод, названный впоследствии «февральским противоречием», привел только к усилению репрессий против партийных работников всех уровней, причем отнюдь не только тех, кого можно было отнести к прагматикам – под удар попадали и те, кто просто чем-то не угодил активистам Культурной революции. Стала еще интенсивней вестись психо-идеологическая обработка кадров – в форме критики, самокритики и публичных покаяний.

Но оппозиции удавалось осуществить и более действенные акции. Во многих провинциях был применен стратегический принцип самого Мао Цзэдуна: «деревня окружает город». Создавались вооруженные крестьянские отряды, которые прибывали в города на подмогу местным властям – для наведения долгожданного порядка. Зачастую они действовали в контакте с командирами расположенных там частей НОАК, которые привычно находились в тесных, иногда дружеских отношениях с городским начальством – оказавшимся теперь в опасном положении.

Особенно масштабные события произошли в июле 1967 г. в Ухани. Командующий военным округом Чэнь Цзайдао, пользовавшийся в армейских кругах большой популярностью, взял под свою защиту партийное и советское руководство провинции и арестовал множество хунвэйбиновских активистов – было задержано около 50 тысяч человек. Одновременно, в духе времени, была создана «умеренная» организация хунвэйбинов «Миллион героев» – причем число ее участников вскоре действительно стало соответствовать названию. Порядок в городе поддерживали и отряды народных ополченцев. Когда из Пекина прибыли для прояснения ситуации министр общественной безопасности и другие высокие чины – их арестовали.

Руководители Культурной революции понимали, к каким последствиям может привести это восстание. По распоряжению маршала Линь Бяо в городе были высажены надежные парашютно-десантные части, армейские подразделения прибывали и на речных судах по Янцзы. Выступление было подавлено, на его руководителей, как военных, так гражданских, обрушились репрессии.

Было еще немало случаев, когда военные, партийные и другие местные руководители действовали заодно. В том числе в народившихся ревкомах, где они вступали в конфронтацию с хунвэйбинами и прочими представителями «революционных левых группировок». Те отвечали на это со свойственной им агрессивностью: происходили нападения на воинские части, захватывались их командиры, хунвэйбины и цзаофани останавливали эшелоны и присваивали военные грузы – в том числе те, что направлялись во Вьетнам. Военные, в свою очередь, утихомиривали «бунтарей» без всякой оглядки на Пекин.

Руководители Культурной революции, и в первую очередь Мао Цзэдун, осознавали, до какой степени может разрастись хаос, если будут парализованы и единственные эффективные пока органы управления – армейские. «Революционные левые группировки» явно выходили из-под контроля, предпочитая действовать самочинно.

И тогда, не отваживаясь двигать Культурную революцию дальше, до полного устранения старых партийных кадров и коренного преобразования социально-политической структуры страны на вожделенных коммунистических началах, маоистское руководство принялось за наведение порядка. В июле 1968 г. на встрече с хунвэйбиновскими командирами Мао Цзэдун призвал их прекратить «борьбу с применением силы», иначе придется принять меры… Новым отправным лозунгом стал «Рабочий класс должен руководить всем». Конечно, «руководить всем» продолжали все те же лица, и по их распоряжению армейские подразделения, действуя под видом «агитбригад», приступили к обузданию хунвэйбинов и массовой высылке их в сельскую местность.

Вскоре по баракам и переоборудованным в общаги сараям их там напихалось около 10 миллионов. Вышло, что ребят поманили громкими революционными фразами, науськали, на кого надо, они сделали свое дело – и их попросту кинули. В деревнях от них, недозрелых горожан, толка было мало – разве что ходили с цитатниками наперевес, с призывными фразами на устах, вслед за работающими в поле крестьянами. А те смотрели на них соответственно – как на навязанных им на шею нахлебников. Большую часть времени многие из этих ссыльных проводили за картами, а по возможности – за выпивкой. Возвращаться в города им не разрешали – кто делал это самовольно, попадал под уголовную ответственность. Это было не просто потерянное поколение – это было в прямом смысле слова выброшенное поколение.

Схожая участь постигла 6 миллионов сосланных кадровых работников – но эти хоть могли считать себя пострадавшими в принципиальной политической борьбе или честными жертвами чьих-то грубых ошибок (особенно в случаях, когда это были люди, не запятнавшие себя должностными злоупотреблениями).

Сколько бед наделала Культурная революция, какой ценой было заплачено за то, чтобы Председатель Мао был вознесен превыше облаков и чтобы никто не мог усомниться, что ему там самое место; за то, чтобы души людей прониклись казарменным самосознанием и мировосприятием, чтобы основой власти стали ревкомы, а основой экономики – коммуны и их подобия, и за все прочие радости – не сосчитать. Не сосчитать, сколько людей погибло в результате расправ и во время уличных побоищ. Но некоторые приблизительные оценки имеются. Репрессиям подверглось около 6 миллионов членов партии и миллионы простых граждан (Лю Шаоци, Пэн Дэхуай погибли в тюрьмах, Дэн Сяопин, Чэнь Юнь провели долгие годы в заключении и в ссылке). Промышленное производство только за 1966 г. снизилось на 20 %. Но сельское хозяйство удержалось на прежнем уровне – крестьяне меньше горожан были захвачены этой свистопляской, и в них крепко сидело чувство ответственности: что бы ни творилось в Поднебесной, ее надо кормить. Чувство еще более древнее, чем наставления Учителя Куна.

Наука, образование, культура понесли огромный ущерб. Культурная жизнь свелась к самым примитивным и крикливым формам, типовыми представителями которых стали миллиарды красных книжечек с цитатами Мао да революционные до крайности спектакли Пекинской оперы, отрежиссированные Цзян Цин. Множество писателей, художников, музыкантов, артистов и других творческих людей было репрессировано или непоправимо ошельмовано. Вузы, другие учебные заведения несколько лет бездействовали, не велась подготовка специалистов, заметно увеличилось число неграмотных (таковые составляли около четверти взрослого населения). Творческую интеллигенцию стало принято именовать «девятым поганцем».

Осложнилось международное положение КНР. Министерство иностранных дел перестало существовать. Было совершено множество нападений на иностранные посольства и дипломатов. Советский Союз однозначно превратился во врага № 1 – громогласно скандировался лозунг: «Чтобы уничтожить американский империализм, надо уничтожить советский ревизионизм». В районе острова Даманский на Уссури, на среднеазиатской границе в 1969 г. велись кровопролитные боевые действия. Что творилось в те дни у советского посольства в Пекине – жутко вспомнить. Страшнее всего были искаженные ненавистью лица. Когда из Пекина эвакуировались семьи работников советского посольства, продираться сквозь беснующиеся толпы им помогали дипломаты многих стран, и немалому их числу тоже досталось от хунвэйбинов. На пути отбывающих был установлен огромный портрет Мао, и им пришлось пригибаться под ним – отдавать поклон «великому кормчему». Наши люди по природе своей меньше подвержены массовому психозу (а к тому времени, чего греха таить, в глубине души стали несколько аполитичными) – но и у нас в Москве длинные колонны протестующих граждан шествовали по Мосфильмовской к посольству КНР, на подходе к нему гневно-иронично оживлялись и из толпы то и дело вылетали банки с горчицей и чернилами (доставалось только жилым корпусам – до главного здания было далековато). И у нас облик врага принял типично китайское обличье – изрядно карикатурное, как на плакатах с надписью «Позор Мао!» под монголоидной рожицей.

Были, однако, и положительные подвижки «мирового масштаба» для восторжествовавшего китайского руководства. Американцы, конечно же, заметили, что в Поднебесной хоть и хают их империализм теми же словами, что и прежде – но уже не так громко, берегут глотки для северного соседа, и под шумок уже можно о чем-то договариваться. А еще маоизм стал явлением поистине планетарного размаха – в разных странах стали создаваться коммунистические партии маоистского толка, в джунглях разных континентов появились партизаны с красными цитатниками, на стенах конспиративных квартир городских «герильясов» рядом с бородатым Эрнесто Че заулыбался круглолицый Председатель Мао в красноармейской кепке.

В новом руководстве обозначились три составные его части. Много ответственных постов заняли военные – они возглавляли 80 % провинциальных ревкомов. Им же принадлежало более половины мест в ЦК КПК. Сильны были и позиции вождей и выдвиженцев Культурной революции во главе с Цзян Цин. Третья группа, уцелевшие кадровые работники – те, кто действительно знал толк в управлении страной, ориентировались на Чжоу Эньлая. Премьер Госсовета не попал, подобно виднейшим прагматикам, под удар культурной революции, но он и не был близок к ее заправилам – сумел, по своему обыкновению, остаться центристом.

Революция революцией, а жить надо – поэтому надо работать. В восстановленных на провинциальном уровне парткомах выдвиженцы занимали к 1971 г. только 6 % мест, старым кадровым партийцам принадлежало 34 %, военным – 60 %.

Вот последние-то больше всего и начинали тревожить Мао, особенно министр обороны Линь Бяо. Давний соратник замахивался уже на принадлежавший прежде Лю Шаоци пост Председателя КНР, и заполучить его намеревался именно при поддержке военной верхушки. Жена Линь Бяо – Е Цюнь, сама член политбюро, в кулуарах очередного партийного пленума вела оживленные доверительные беседы с высшими руководителями, склоняя их на сторону мужа. На этом же пленуме выяснилось, что министр обороны придерживается своей, отличной от взглядов Мао Цзэдуна точки зрения на международную политику. Мао объявил соратникам о начале сближения с США, Линь Бяо был против западного курса. К тому времени в Поднебесной успел уже побывать госсекретарь США Генри Киссинджер – шла подготовка сенсационного визита президента Никсона в Пекин.

Закулисье китайской высшей политики всегда было сокрыто завесой тайны – в коммунистические времена поплотнее, пожалуй, чем при императорах. Так что достоверно лишь то, что 13 сентября 1971 г. над территорией Монголии, где размещалась тогда советская группа войск, потерпел аварию реактивный самолет «Трайдент». Среди обломков было обнаружено несколько тел, в том числе, с большой долей вероятности, Линь Бяо и его жены. По просьбе китайского посольства останки были захоронены близ места аварии. Предстоящие традиционные торжества на площади Тяньаньмынь по поводу очередной годовщины образования КНР были без всяких объяснений отменены. Официально была озвучена версия, что Линь Бяо готовил покушение на Председателя Мао и военный переворот, а когда понял, что разоблачен – пытался вместе с другими заговорщиками бежать в СССР, но самолет потерпел аварию. Близкие к Линь Бяо высшие армейские чины подверглись репрессиям, позиции военных в партийном руководстве ослабли.

Слухи ходили разные. Что маршал успел устроить три покушения на жизнь Мао, но все попытки были неудачны. Что убили его вместе с супругой еще накануне аварии на даче Мао в пригороде Пекина, на горе Нефритовой башни, где был устроен дружеский ужин. А потом погрузили тела в самолет, который стараниями спецслужб потерпел катастрофу. Известно, что Мао Цзэдуна упорно настраивала против министра обороны Цзян Цин, внушая мужу, что подготовленный военный переворот вот-вот состоится. А Председатель, несмотря на свои 78, очень ревниво относился к собственной власти. Если все было так, можно понять и Цзянь Цин: судьба бывших первых леди безрадостна везде, Поднебесная не исключение, а тут еще перед глазами шустро интригующая Е Цюнь.

После ослабления военных в ЦК усилилось противоборство выдвиженцев Культурной революции и новой группы умеренных прагматиков. Чжоу Эньлаю удалось настоять на возвращении в политическую жизнь Дэн Сяопина и некоторых его единомышленников. Была проведена довольно широкая реабилитация старых кадров, занимавших прежде посты на разных уровнях.

Из недавних хунвэйбиновских вождей, помимо Цзян Цин, все большим влиянием пользовался бывший шанхайский рабочий и комсомольский вожак Ван Хунвэнь, успешно проведший зимой 1967 г. операцию по «захвату власти». Поговаривали даже, что Мао Цзэдун прочит его в свои преемники. В политбюро образовалась «группа четырех» (в скором времени – «банда четырех»), состоящая из Цзян Цин, Ван Хунвэня, Чжан Чуньцяо (еще одного члена «Группы по проведению Культурной революции») и Яо Вэньюаня (известного партийного публициста, автора той самой статьи «О новой редакции исторической драмы «Разжалование Хай Жуя»», которая послужила выстрелом, давшим старт Культурной революции). Другим влиятельнейшим выдвиженцем Культурной революции был земляк Мао, удостоившийся его благосклонного внимания еще в годы «большого скачка», Хуа Гофэн. Теперь он занимал уже пост министра общественной безопасности, а в подтверждение того, что Председатель не ошибся, разглядев в нем незаурядные способности, предпочел дистанцироваться от группы Цзян Цин.

При активной поддержке Мао эти «левые» провели широкую кампанию «критики Линь Бяо и Конфуция». Линь Бяо олицетворял неверность вождю, Конфуций со всем своим учением, два с половиной тысячелетия шлифовавшим китайский характер, – застарелые догмы, гирями висящие на ногах народа, а по сути огонь критики был направлен против Чжоу Эньлая и других прагматиков.

Но выдающемуся политическому деятелю, практику проходившего в тяжелейших условиях социалистического строительства, «китайскому Косыгину» Чжоу Эньлаю жить оставалось совсем недолго. В одном из своих последних выступлений он успел выдвинуть программу «четырех модернизаций» – усовершенствования и ускоренного развития промышленности, сельского хозяйства, науки и армии. Программу, не лишенную элементов скачкообразности, но в то же время достаточно обоснованную и способную сплотить в тогдашних обстоятельствах все конструктивные силы китайского общества.

В январе 1976 г. премьер Чжоу Эньлай скончался. Это резко обострило ситуацию в руководстве партии. У прагматиков и других умеренных возникло опасение, что все практическое руководство может достаться силам, жаждущим вновь перейти к методам Культурной революции. Многие из них видели лучшую замену Чжоу Эньлаю в Дэн Сяопине – но к тому не благоволил Мао Цзэдун. Вождь предпочел своего любимца Хуа Гофэна, человека, близкого ему и идеологически, и по своему беспокойному духу. К тому же не принадлежавшему к «группе четырех» – для Мао это тоже было плюсом, он начинал побаиваться своей супруги и ее приверженцев.

Вскоре в «левой» печати раздалась критика в адрес покойного – его называли «крупнейшим каппутистом». Но имя Чжоу Эньлая уже успело стать фигурой иносказания – подлинной мишенью был Дэн Сяопин.

Драматические события разыгрались на площади Тяньаньмынь 4 апреля 1976 г., в день поминовения душ усопших. Там собралось около двух миллионов человек – большинство чтобы просто почтить память всегда пользовавшегося уважением премьера Чжоу Эньлая, но многие еще и для того, чтобы выразить свое негативное отношение к Цзян Цин и другим левым. Распространялись направленные против них листовки, звучали смелые выкрики. Правительство сочло происходящее акцией неповиновения и применило вооруженную силу для разгона собравшихся. Пролилась кровь – десятки человек были убиты, тысячи задержаны. Дэн Сяопин был объявлен организатором беспорядков и вновь оказался в опале.

Все понимали, что кончина Мао близка, и шансы «левых» прибрать всю власть к своим рукам очень велики.

Годы после Мао

Событие, которого большинство ожидало с тревогой, произошло 9 сентября 1976 г. На 83-м году жизни скончался незабвенный вождь и учитель, создатель Китайской Народной Республики и ее бессменный руководитель Мао Цзэдун. В последние свои годы он перенес три инсульта, а непосредственной причиной смерти стал латеральный склероз, поражающий двигательные центры спинного мозга. Прах вождя покоится ныне в величественном мавзолее на все той же площади Тяньаньмынь.

Председатель Мао Цзэдун в гробу

«Левым» после его смерти было на кого опереться, чтобы встать у руля страны и вновь повести ее курсом ускоренной коммунизации. Из 30 миллионов китайских коммунистов 20 миллионов вступило в партию после начала Культурной революции. Приверженцы «левых» составляли примерно половину ЦК, в ревкомах разных уровней их было около 40 %. В руках «левых» была партийная печать и другие средства массовой информации. В одном только Шанхае подконтрольное им народное ополчение насчитывало в своих рядах несколько сотен тысяч человек (вспомним, что в «группе четырех» Ван Хунвэнь и Яо Вэньюань были шанхайцами, а Цзян Цин в молодости выступала на шанхайской сцене). «Левые» имели немало сторонников и в армии, особенно важна была поддержка командиров частей охраны высших органов партии и правительства. И «левым» был Хуа Гофэн, который и стал официальным преемником Мао – правда, отчасти благодаря тому, что оказался фигурой в известной степени компромиссной.

Среди их потенциальных противников немалую силу представляли армейские руководители во главе с министром обороны маршалом Е Цзяньином.

Эти военачальники были правоверными коммунистами и вовсе не собирались ниспровергать идеи Мао Цзэдуна (тем более, что сами эти идеи в огромной степени были порождены военной обстановкой). Но они прекрасно помнили, к чему ведет неумеренный разгул революционной фразы, подкрепленной реальной силой – поэтому приход к власти «левой» группировки их не устраивал. Е Цзяньин даже выезжал для секретных встреч с Дэн Сяопином в провинцию Гуандун, где тот, попав в опалу, укрывался от возможных посягательств на его жизнь. Еще при жизни Мао маршал говорил в ближнем кругу, что, как только вождь скончается, «группу четырех» необходимо выдворить из руководства.

Между тем «четверка» не сидела сложа руки. Исходя из того, что вполне возможно силовое решение вопроса о власти, она занялась переправкой в Шанхай и другие свои опорные регионы значительного количества оружия, включая артиллерию.

Тут уже встревожился и Хуа Гофэн. Его и раньше настораживало, что «четверка» не ищет сближения с ним – что могло свидетельствовать о том, что ее участники собираются отстранить его от высшего руководства и поделить между собой занимаемые им посты. К тому же Ван Хунвэнь без лишней скромности завел в правительственной резиденции свою собственную канцелярию, действующую помимо канцелярии ЦК партии.

Хуа Гофэн пошел на контакт с Е Цзьньином. Тот стал настаивать на немедленных действиях, Хуа колебался и предлагал устранить «четверку» на ближайшем пленуме. Но когда Цзян Цин и ее присные стали приводить свои силы в боевую готовность – министр обороны взял инициативу на себя.

Важным его достижением было то, что он сумел склонить на свою сторону командира частей правительственной стражи Ван Дунсина, который до этого был на стороне Цзян Цин. Операция была проведена коварно и четко. 6 октября 1976 г. (после смерти Мао не прошло и месяца) членов «группы четырех» пригласили на заседание комитета политбюро для обсуждения готовящегося к печати пятого тома сочинений Мао Цзэдуна – и арестовали. Заодно прихватили и племянника «великого кормчего» Мао Юаньсиня – в последнее время он стал близок к группе.

«Группа четырех» сразу же превратилась в «банду четырех», которая, как было доведено до сведения китайских граждан и широкой мировой общественности, давно уже злоумышляла против Председателя Мао и готовила государственный переворот.

Однако если Е Цзяньин считал необходимым повести решительную борьбу со сторонниками «четверки», то есть теми, кто был порожден Культурной революцией и рвался ее продолжить, то Хуа Гофэн стоял на иной позиции: на закрытой встрече с секретарями парткомов от призвал не ограничиваться «разоблачением преступлений банды четырех», а «продолжать критику Дэн Сяопина». Когда Дэн Сяопин прислал Хуа Гофэну из ссылки письмо с просьбой направить его на «передовой фронт работы» – преемник Мао оставил его без ответа.

В нескольких важных регионах существовала опасность вооруженных выступлений сторонников «банды четырех». Особенно тревожил Шанхай, но, к счастью, твердая проправительственная позиция, занятая местным гарнизоном, остудила горячие «левые» головы. Кое-где все же пришлось применить вооруженную силу. В 19 провинциях был временно установлен «военно-контрольный режим». Началось удаление сторонников «четверки» из провинциальных органов.

Дальнейшие события развивались не так, как того хотелось бы Хуа Гофэну. Сначала на его имя пришло письмо от партийного руководства провинции Гуандун и командования местного военного округа, в котором содержалось требование подвергнуть критике Культурную революцию и реабилитировать пострадавших во время нее партийных работников, в том числе Дэн Сяопина. Затем вопрос о возвращении Дэн Сяопина был поднят на рабочем совещании ЦК, при этом он был охарактеризован как «редкостный талант». Одновременно прозвучало требование пересмотреть отношение партии к событиям на площади Тяньаньмынь в апреле 1976 г.

Произошел заочный (через посредников) диалог между Хуа Гофэном и Дэн Сяопином. Хуа предложил, что если его оппонент признает «контрреволюционный характер» событий на площади – он, со своей стороны, не будет препятствовать его реабилитации. Но Дэн с возмущением отверг сделку.

После продолжавшегося несколько месяцев невидимого стороннему глазу, но напряженного противостояния, прагматики явно стали брать верх. Важным событием стало возвращение из ссылки Дэн Сяопина. В первом же своем выступлении на пленуме ЦК он фактически призвал к пересмотру многих определяющих курс партии теоретических положений, а также к переоценке истории последних десятилетий.

На протяжении 1978 г. из тюрем, лагерей и ссылки вернулись сотни тысяч репрессированных партийцев. Но пребывание Хуа Гофэна на посту Председателя ЦК КПК под сомнение не ставилось. На ближайшем съезде партии он заявил в своем отчетном докладе, что, хотя Культурная революция завершена, но время от времени подобные мероприятия проводить необходимо (чтобы кровь не застаивалась). И следует повнимательнее изучить «опыт Дачжая и Дацина» (по созданию комплексных аграрно-промышленных коммун). Выступил на партийном форуме и Дэн Сяопин. Не покушаясь на основы учения Мао, он призвал «исходить из существующей реальности» – то есть проводить прагматическую линию.

Здание Народного банка Китая в Пекине

Своего рода компромиссной стала обнародованная в выступлении Хуа Гофэна на съезде ВСНП в феврале 1978 г. «Стратегия ускоренного экономического развития КНР». Она базировалась на концепции «четырех модернизаций», предложенной незадолго до своей смерти Чжоу Эньлаем и представляла в определенной мере призыв к очередному рывку – но более осмотрительному. Предполагалось широко использовать западные кредиты и технологии. Было намечено к 1985 г. вдвое увеличить выпуск стали, добычу нефти – в 2,5 раза.

Однако в ходе реализации «Стратегии» на практике вскоре стало ясно, что при сохранении принципиальных основ, на которых зиждется китайская экономика, форсированное развитие невозможно. Тем временем в печати развернулась дискуссия под вроде бы бесспорным с идеологической точки зрения девизом: «Практика – единственный критерий истины». Но в инициировавшей ее статье мало кому известного провинциального преподавателя философии в чуть завуалированной форме (критиковались высказывания Линь Бяо, а некоторые аргументы для их опровержения заимствовались из старой работы Мао) ставился вопрос о возможности критики идей Мао Цзэдуна – незыблемой основы партийной идеологии.

Левые, и в их числе Хуа Гофэн, высказались резко против положений статьи. Прессе дано было строгое указание не допускать впредь подобных публикаций. Однако в ответ Дэн Сяопин и его сторонники решились открыто потребовать проведения коренных реформ. Немного перефразированная помянутая выше пословица стала их лозунгом: «Не важно, какого цвета кошка, черного или белого, лишь бы она хорошо ловила мышей».

В партии и в обществе все чаще слышались голоса о «необходимости раскрепощения сознания». Во вторую годовщину событий на Тяньаньмынь было вывешено множество дацзыбао с критикой политики, на продолжении которой настаивал Хуа Гофэн. Позиция прагматиков находила все большую поддержку у провинциальных и уездных руководителей, у партийных работников военных округов.

Знаковым в новейшей истории Китая стал III пленум ЦК, прошедший осенью 1978 г. В его решениях говорилось о необходимости переключиться с проведения политических кампаний на решение важнейших экономических задач. Целью хозяйственной политики партии было провозглашено повышение материального благосостояния народа. Апрельские события 1976 г. были названы «великим революционным массовым движением». Была дана высокая оценка деятельности Дэн Сяопина за все годы его пребывания в партии. Посмертно были реабилитированы руководители КПК, погибшие в годы Культурной революции – в том числе министр обороны маршал Пэн Дэхуай. В результате принятых решений руководство партии пополнило несколько прагматиков. Во главе частей правительственной охраны были поставлены командиры, лояльные по отношению к Дэн Сяопину и его сторонникам.

«Опыт Дачжая и Дацина» не получил положительной оценки: для руководителей на местах это значило, что они получают возможность строить производственные и социальные отношения на селе исходя из конкретных условий. Прозвучала критика проводимой экономической политики, которая характеризовалась как призванная подготовить очередной «большой скачок». Все это представляло собой явные выпады против Хуа Гофэна.

На сессии ВСНП, состоявшейся в июне 1979 г., было объявлено о переходе к политике «урегулирования» народного хозяйства. Приоритетными сферами экономики становились легкая промышленность и сельское хозяйство. Даже в военной промышленности намечалась частичная конверсия для увеличения выпуска товаров народного потребления: велосипедов, холодильников, телевизоров, стиральных машин, часов. В сельском хозяйстве были повышены закупочные цены, промышленность получила задание увеличить помощь селу.

В сентябре 1979 г. в докладе Е Цзяньина на пленуме ЦК Культурная революция была названа «чудовищным бедствием», «диктатурой фашизма с примесью феодализма». В ближайшее время было проведено немало новых кадровых перестановок, в результате которых возросло влияние сторонников реформ. Хуа Гофэн лишался одного своего поста за другим. Председателем ЦК КПК он перестал быть в июне 1981 г. – это означало окончательное его отстранение от высот партийной власти.

Но к демократии, даже в ограниченном ее понимании – как допустимости свободного высказывания мнений по самым разным вопросам, в том числе идеологическим, – отношение китайского руководства было по-прежнему настороженным. В Пекине с начала 1978 г. существовала «стена демократии», на которой все желающие могли вывешивать свои дацзыбао, разглагольствующие о чем угодно. Некоторые из них вызвали повышенный интерес и порождали в собравшейся возле них толпе оживленные дискуссии. Тогда к стене был прикомандирован «попечительский совет». Имеющий право через определенное время снять сомнительную стенгазету. А весной 1979 г. никто иной, как Дэн Сяопин, санкционировал прекращение этого смелого эксперимента – «стена демократии» перестала существовать. Старого коммуниста беспокоило, что начинает складываться демократическое движение, некоторые течения которого явно придерживаются прозападной, антисоциалистической ориентации, а большинство других в своих требованиях преобразования общества бежит впереди паровоза.

Осенью 1979 г. состоялся суд на группой участников демократического движения – «китайскими диссидентами», как окрестили их на Западе. Были вынесены довольно суровые приговоры. А в печати развернулась пропагандистская кампания, утверждающая незыблемость «четырех основополагающих принципов»: социалистического выбора, диктатуры пролетариата, руководящей роли КПК, идеологической основы: марксизма – ленинизма и идей Мао Цзэдуна. Еще весной 1979 г. Дэн Сяопин в одном из своих выступлений утверждал, что «пустая болтовня об абстрактной демократии» может привести только к подрыву стабильности в обществе и сорвать движение по пути модернизации страны.

Следствие по делу «банды четырех» продвигалось неспешно, судебный процесс начался только осенью 1980 г. и продлился несколько месяцев. Он широко освещался во всех средствах массовой информации. Многие обвинения, выдвигаемые против банды, звучали в то же время как осуждение Культурной революции. Из десяти обвиняемых двое – вдова Мао Цзэдуна Цзян Цин и Чжан Чуньцяо были приговорены к смертной казни (впоследствии замененной на пожизненное заключение).

Что касается оценки Мао Цзэдуна – за ним была сохранена роль одного из величайших деятелей за всю историю Поднебесной, и нарушать его спокойный сон в мавзолее на площади Тяньаньмынь по сей день никто не собирается. Но в «Решении по некоторым вопросам истории КПК со времени основания КНР», принятом на пленуме ЦК в 1981 г., прозвучали слова о «тяжелых ошибках», совершенных вождем в годы Культурной революции. Общий же итог был подведен следующий: «его заслуги занимают главное, а ошибки – второстепенное место». Несомненно, китайским товарищам виднее, чем нам. Важнее всего то, что к концу 1982 г. было реабилитировано почти 3 миллиона человек из тех, кто подвергся ранее гонениям.

В феврале-марте 1979 г. велись масштабные военные действия между Китаем и Вьетнамом. В ходе их китайские войска довольно далеко вторглись на территорию южного соседа, которому совсем недавно оказывалась всесторонняя помощь в борьбе против американской агрессии. Яблоком раздора стала Камбоджа. Там на протяжении нескольких лет властвовал изуверский террористических режим «красных кхмеров» во главе с Пол Потом. Режим этот стоял на маоистских идеологических позициях и был тесно связан с Китаем. Полпотовцы постоянно устраивали провокации на границе с Вьетнамом, во время которых гибло много военнослужащих и мирных жителей. В начале 1979 г. вьетнамские войска провели стремительную успешную операцию, в результате которой режим «красных кхмеров» был свергнут, а 20 тыс. китайских военных советников, которые не смогли ему помочь, убрались из страны.

Китайское руководство было разгневано – Поднебесная всегда очень чувствительно относилась к своим зонам влияния. Вьетнаму решено было преподать хороший урок и вернуть его в фарватер пекинской политики. В наступление были брошены крупные силы. Но выяснилось, что китайские части далеко уступают в уровне подготовки и технической оснащенности вьетнамским, отлично освоившим новейшее советское вооружение. Некоторых успехов удавалось добиваться только числом: как когда-то в Корее, в атаку бесстрашно шли волны пехоты, неся огромные потери. Вторжение было прекращено. Китайская армия оставила вьетнамскую территорию, а руководство КНР делало вид, что все в порядке: Вьетнам получил свое, и теперь будет знать подобающее ему место. При этом будто совсем забывали о том, что в бой не вступала вьетнамская авиация, с которой китайская не могла идти в те годы ни в какое сравнение. На самом же деле китайским политикам стало ясно, что армию срочно надо поднимать на иной качественный уровень – чем и занялись, целеустремленно и небезуспешно.

Вопреки ожиданиям, не улучшились в эти годы и отношения с Советским Союзом. Напротив, когда в конце 1979 г. советские войска вступили в Афганистан для выполнения сомнительного «интернационального долга» – на начальном этапе вторжения им оказали противодействие китайские подразделения, находившиеся в северо-восточных районах Афганистана, а впоследствии КНР постоянно снабжала душманов оружием.

Иное дело Соединенные Штаты. С ними в 1978 г. были восстановлены дипломатические отношения. Вскоре Дэн Сяопин посетил Вашингтон, и по итогам этого визита было подписано коммюнике, в котором говорилось о необходимости противодействия «гегемонизму третьих стран» – разумеется, имелся в виду СССР. Когда КНР посетил советник американского президента Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский, он, не в меру разрезвившись во время экскурсии на Великую стену, предложил сопровождавшим его китайским переговорщикам посостязаться наперегонки: кто победит, тому и противостоять русским в Афганистане. Бегать не стали, но связи между странами развивались успешно. Росли объемы торговли. Для китайской стороны весьма немаловажно было сотрудничество ее специалистов-ядерщиков с американскими физиками китайского происхождения, среди которых были светила первой мировой величины.

Начало реформ

На рубеже 80-х, преодолевая все трудности, Поднебесная выходила на новый путь. Подтолкнуло же на него событие даже не районного масштаба, а масштаба одной деревни, вернее, одной народной коммуны – в уезде Фэньян провинции Аньхой. Состоявшие в ней крестьяне, которым надоело прозябать на грани нищеты и голода, решили поделить землю и инвентарь между отдельными семьями. Ни в коем случае не присваивая их, а как бы взяв в аренду у государства.

Но в то время китайские руководители, даже Дэн Сяопин, в соответствии с устоявшимися за десятилетия взглядами, несколько иначе представляли социалистические реалии. Вышло постановление, в котором говорилось о восстановлении приусадебных участков и подсобных промыслов, но основную работу предписывалось выполнять по-прежнему коллективно – по меньшей мере побригадно. Однако когда летом 1979 г. партийное руководство провинции Аньхой посетило крамольную деревню, увиденное оказалось весьма впечатляющим. Опыт стал быстро распространяться сначала на уездном, потом на провинциальном уровне (похоже, в Китае местные руководители, несмотря ни на что, имели больше возможностей проявлять свою инициативу, или имели для этого больше мужества, чем наши секретари райкомов и обкомов. Во многом благодаря этому они (китайцы) имеют то, что имеют они, а мы имеем то, что имеем мы).

Нанкинская улица – одна из самых оживленных торговых улиц мира, носящая неофициальное название «улица номер один в Китае»

С этого начиналось становление «социализма с китайской спецификой». Подконтрольное, но широкое использование частного интереса и частной инициативы, рыночных отношений – вот его отличительные черты. Но «переходя реку, ногами ощупываем камни» – следуя этой пословице, новое китайское руководство, возглавляемое старым Дэн Сяопином (ему было уже под восемьдесят), не спешило. Ведь предстояло не только развернуть на кардинально иной путь огромную экономику – существенные изменения должны были произойти и в людском сознании. Том самом, которое за многие десятилетия прониклось революционными идеями, на базе которого только и оказалась возможной полоумная и ярая Культурная революция. Людям тоже требовалось время – чтобы в их душах более-менее безболезненно изменились устоявшиеся стереотипы. А от руководителей страны требовались изрядное напряжение воли и большая политическая мудрость, чтобы эти стереотипы изменились, но не слишком.

Китайские лидеры это понимали. Но среди них тоже возникали принципиальные разногласия. Сложилось новое подразделение на радикалов, умеренных и консерваторов. В консерваторах теперь числились те, кто считали, что Китай после 1949 г. развивался в целом в правильном направлении, но мог бы добиться куда большего, если бы не левацкие ошибки Мао Цзэдуна. Задачей на ближайшую перспективу они считали заимствование, с поправкой на китайские условия, той модели реального социализма, которая сложилась в СССР и наиболее развитых странах «народной демократии». Те, кого называли умеренными, не сомневались, что социалистический путь развития предпочтительнее капиталистического, и что в целом сложившийся образ развитого социалистического общества верен – но вот «реальный» социализм, такой, как в СССР, нуждается в существенном улучшении. Радикальные реформаторы тоже были за социализм, но то, как они его мыслили, многим казалось чем-то другим. Они не считали нужным сохранять фактически существующую в КНР однопартийную систему (партий, кроме КПК, там довольно много, но они не имеют никакой возможности влиять на государственную политику), а главенствующая роль планового начала в экономике представлялась им несовместимой с успешным использованием рыночного механизма.

Консенсус удалось найти в том, в чем его уже находили: в признании того, что Китай находится на начальной стадии строительства социализма, а значит, пока возможно всякое. В докладе XIII съезду КПК генеральный секретарь партии Чжао Цзыян (близкий к радикальному крылу) заявил, что будущее Китая – в главенстве общественных форм собственности, но чтобы добиться этого, надо использовать различные формы социально-экономических отношений – в том числе и те, которые устойчиво ассоциируются с капитализмом.

На селе начальной стадией реформ стала «система производственной ответственности». Преобладающей стала практика «доведения производственных заданий до отдельного двора». Верховным собственником оставалось государство, но крестьяне получали в индивидуальное пользование участки земли – нередко те самые, которые когда-то, до всех революционных пертурбаций, им уже принадлежали, но, в конце концов, были поглощены народными коммунами – как казалось, безвозвратно. Действующие от имени государства руководители производственных бригад заключали с крестьянскими дворами договоры, в которых оговаривались размер налога и та часть урожая, которая в обязательном порядке должна быть продана государству. При этом закупочные цены были существенно повышены, и увеличивались еще больше, если крестьянин желал продать сверх оговоренного. Хозяйственную деятельность крестьянин мог вести так, как считал нужным, оставшейся частью урожая тоже распоряжался по своему усмотрению. Чтобы крестьяне бережнее относились к своим земельным наделам, были заинтересованы в приобретении дорогостоящих средств производства, сроки действия договоров вскоре были увеличены, а потом стала возможной и передача участка по наследству. Не возбранялся больше и найм батраков. К середине 80-х гг. годовой сбор зерна достиг объема, о котором прежде могли только мечтать – 400 млн. т. Партия торжественно объявила, что с голодом в Китае покончено навсегда.

В городах тоже стал складываться сектор «негосударственных производственных отношений». Сначала частники появились в торговле и в сфере обслуживания, потом стали возникать частные и находящиеся в коллективной собственности мелкие и средние производственные предприятия. Во второй половине 80-х гг. уже около половины работающих горожан было занято в негосударственном секторе, а половина из них – на частных предприятиях.

Дэн Сяопин утверждал: «Нынешний мир – мир открытых отношений. Китай в прошлом был отсталым именно из-за своей замкнутости. После образования КНР нас блокировали, но мы и сами держались замкнуто… Опыт, накопленный за тридцать с лишним лет, свидетельствует о том, что вести строительство при закрытых дверях нельзя – не добьешься развития». Льготным налогообложением привлекались иностранные инвестиции в наиболее современные отрасли экономики. Создавались «специальные экономические зоны», где иностранный капитал получал возможность строить свои предприятия и, опять же, пользовался всевозможными льготами. Самой крупной такой зоной стал прилегающий к Гонконгу район. Особенный интерес к «островкам капитализма» проявляли хуацяо, построившие немало предприятий легкой промышленности и электроники.

Рыночные методы хозяйствования насаждались и на государственных предприятиях. Но здесь возникали трудности, связанные с тем, что их работники привыкли пользоваться льготами, неотъемлемыми от их представления о социализме: бесплатным или дешевым медицинским обслуживанием, дополнительными отпусками, путевками и прочим. Эти люди всегда были самой надежной социальной опорой КПК, и с этим нельзя было не считаться. Отход от жесткого директивного планирования осуществлялся постепенно, но предприятия получали все большую свободу ведения хозяйственной деятельности и свободу выхода на рынок – однако при этом меньше могли рассчитывать на государственную поддержку. Важным следствием таких перемен стало то, что управление предприятиями все в большей степени стало переходить к по-современному образованным и мыслящим технократам – в ущерб традиционным заводским парткомам.

Конечно, появление прослойки «буржуев» и тех, кто предпочел работать на них, а не ради общего дела, ради построения социализма не могло не вызывать напряженности в обществе. Но за десятилетие, прошедшее с начала реформ, средняя зарплата городских трудящихся возросла на 70 %. Темпы роста промышленного производства составили 10 %.

Резко возрос объем внешней торговли. При этом Китай стремился заменить традиционно импортируемые им товары продукцией собственного производства, в том числе изготовленной на принадлежащих иностранному капиталу предприятиях; и в то же время все увереннее осваивал зарубежные рынки, в первую очередь США, Юго-Восточной Азии, Европы. Дешевизна и трудолюбие рабочей силы делали китайские товары конкурентоспособными на них.

Более открытыми стали не только китайская экономика, но и культурная жизнь, быт людей. Все больше молодых китайцев отправлялось учиться за рубеж, все больше людей всех возрастов совершало туристические поездки. Интересно, что во многих кинофильмах пусть не навязчиво, но все же пропагандировалось усвоение западного жизненного стиля – не в ущерб коренным ценностям, разумеется.

Происходившие в стране перемены не могли не привести к увеличению числа тех, кто тяготился «руководящей ролью партии», кто требовал демократических свобод. Несмотря на зоркое око «органов», на то, что свежи еще были в памяти суровые политические процессы 1979 г., ширилось демократические движение.

В конце 1986 г. в провинции Аньхой (откуда, если помните, все и начиналось) прошли демонстрации под лозунгом «Без демократии нет реформ!». Раздавались протесты против роста цен (инфляция – неизбежный спутник становления рыночных отношений), безработицы, коррупции партийно-государственного аппарата. Демонстранты требовали возможности бороться за свои права, действенного участия в решении возникающих перед обществом проблем. Движение, в котором активно участвовали студенты, интеллигенция, другие городские слои, перекинулось на другие провинции, на такие крупные города, как Ухань, Шанхай, на «специальную экономическую зону» Шэньчжэнь (ту, что на границе с Гонконгом). Добавились требования увеличения представительства студенчества и интеллигенции в органах власти.

Эти события привели к тому, что генеральный секретарь Ху Яобан был обвинен в попустительстве «буржуазной либерализации», и его место занял Чжао Цзыян. Дэн Сяопин, подлинный руководитель КПК (несмотря на то, что не занимал высоких официальных постов), вновь, как и в случае со «стеной демократии», решил, что раскачивать политическую лодку опасно, да и вообще ни к чему. На XIII съезде КПК, проходившем в сентябре 1987 г., он предложил дополнить программные партийные документы концепцией сяокан – «уровня среднезажиточной жизни». Понятие это применялось еще в раннем конфуцианстве и представляло собой одну из ступеней восхождения к обществу «всеобщей гармонии» (его успел уже использовать Чан Кайши на Тайване – о чем ниже). Введение его в идеологический обиход служило призывом к спокойному, упорному труду ради освященной древней традицией цели. Уровень сяокан, на котором, по мнению Дэн Сяопина, в конце ХХ века находились высокоразвитые западные страны, лет через пятьдесят будет достигнут и в Китае – при условии, что страна будет развиваться так же стабильно, как и в предыдущие десятилетия.

Вместо химеры либеральной демократии было предложено «совершенствование социалистической политической демократии». Этому призваны были служить такие меры, как ослабление роли парткомов в решении текущих хозяйственных задач, реформа системы партийных органов, совершенствование аппарата управления, препятствующее его бюрократизации.

Однако смерть в апреле 1989 г. опального бывшего генерального секретаря Ху Яобана привела к невиданной вспышке оппозиционного демократического движения, в первую очередь в студенческой среде. Распространялись письма Ху Яобана к Дэн Сяопину, написанные им незадолго до своей смерти. В них говорилось, что партийная бюрократия все больше отдаляется от народа, начинает жить сугубо своими эгоистическими интересами. Ху Яобан не соглашался с критикой «буржуазной либерализации» и предупреждал, что без демократизации жизни общества и партийной жизни КПК превратится в главное препятствие развитию страны.

Начались знаменитые демонстрации и митинги на Тяньаньмынь. В них участвовали сотни тысяч, если не миллионы молодых людей. Непрерывно стекалось пополнение со всей страны. Но если к лозунгам митингующих многие китайцы относились сочувственно, то далеко не всем была по душе явно прозападная направленность движения, забвение, даже отрицание родной культуры. Главным украшением площади стало склеенное из плотной бумаги огромное подобие американской статуи Свободы, а символом грядущей победы оппозиционерам служили два пальца, растопыренные в виде латинской буквы V. К движению, как водится, присоединялись маргинальные и попросту антисоциальные личности, которые в избытке наличествуют во всех крупных городах, не исключая Пекина. Они придавали происходящему специфический колорит, устраивая беспорядки и провоцируя полицию.

Цзян Цзэминь

Существует мнение, что к студенческим беспорядкам каким-то образом был причастен генеральный секретарь Чжао Цзыян. Человек немолодой (родился в 1919 г.), в партийной среде он имел репутацию либерала. В любом случае, он всячески старался смягчить накал страстей, не желая трагической развязки событий. Но студенческие лидеры, похоже, были охвачены эйфорией от той демократической волны, которая накатила в те месяцы на всю Восточную Европу и привела в скором времени к распаду социалистического лагеря и Советского Союза. Они были уверены, что их движение – событие того же ряда.

О том, что творилось в Восточной Европе, прекрасно знали и консерваторы и Дэн Сяопин. Первые настаивали на решительном пресечении беспорядков, второй не стал возражать. В конце мая в Пекин были введены крупные воинские части, сразу же взявшие под контроль важнейшие городские объекты. Но Тяньаньмынь по-прежнему бурлила и сдаваться не собиралась. И тогда в ночь с 3 на 4 июня войска двинулись на приступ. По свидетельствам очевидцев, танки давили людей, но и из рядов защитников раздавались выстрелы. Обстрелы воинских колонн происходили по всему городу – и вызывали самую решительную ответную реакцию: к огневым точкам сразу же бросались штурмовые группы, поддерживаемые плотным огнем. Больницы и морги были переполнены, счет задержанных шел на многие тысячи. В конце июня собрался пленум ЦК, посвященный главным образом произошедшим событиям. Они были объявлены попыткой вооруженного захвата власти и возврата страны на капиталистический путь. Чжао Цзыяна обвинили в потворстве, и он вынужден был уйти в отставку. На пост генерального секретаря был избран Цзян Цзэминь (род. в 1926 г.), мэр Шанхая, в 1986 г. твердой рукой водворивший в городе порядок во время выступлений студентов и интеллигенции.

Из стана консерваторов зазвучали голоса с чугунным оттенком: и о «возрождении духа Яньани», и об «изучении опыта Дацина и Дачжая». Утверждали, что предпочтение рынка плановому началу неизбежно приведет к ликвидации государственного сектора – опоры социалистических отношений в обществе, и дело пойдет к построению не «социализма с китайским лицом», а капитализма в лучшем случае с китайской спецификой. Нельзя сказать, что подобная точка зрения не находила поддержки в обществе – ведь индивидуализм всегда был чужд китайской общественной психологии. Эксцессы Культурной революции, доведшие традиционный коллективизм до уровня стадных инстинктов, начинали забываться, а задевшие многих издержки реформ, тем более свежая кровь, были налицо.

Ход реформ явно замедлился, все чаще ставилась под сомнение их необходимость. В этой ситуации очень большое значение имела позиция, занятая Дэн Сяопином. Строго приструнив либеральные поползновения в политике и в культурной жизни, экономические реформы он отстаивал твердо. На митинге в Шанхае в 1991 г. он заявил, что не надо отождествлять рыночные отношения исключительно с капитализмом. Ведь и капитализм – это не только рынок, но и разностороннее государственное регулирование, базирующееся на научно обоснованных планах. Так что разница – скорее в соотношении планового и рыночного начал, и надо искусно применять то и другое, стараясь не переступить грань, за которой происходит ущемление традиционных национальных ценностей.

На XIV съезде КПК, проходившем весной 1992 г., рынок получил совсем иной статут: теперь это был не преходящий атрибут «начального этапа», а сущностная, неотъемлемая черта китайской модели социализма, «социалистической рыночной экономики». В своем докладе Цзян Цзэминь, не преминув осудить «буржуазный либерализм», главной опасностью назвал «левый уклон».

В феврале 1997 г. скончался товарищ Дэн Сяопин (1904–1997). Человек, проживший необыкновенно долгую, многотрудную и славную жизнь. Он не запечатлелся в китайской истории в таком ярко-багровом ореоле, как Председатель Мао, но, будем надеяться, он как никто другой определил будущее своей родины. Его, одного из основателей КПК, на склоне ХХ века называли и архитектором, и отцом, и патриархом китайских реформ.

Кончина Дэн Сяопина вызвала всплеск надежд и эмоций у «левых». Еще с конца 1995 г. они в своих выступлениях стали делать акцент на печальной судьбе Советского Союза и призывали сделать все для того, чтобы Китайская Народная Республика не отправилась бы следом за ним в тартарары по рыночным рельсам, а уверенно и принципиально, за счет своего примера, возглавила мировое коммунистическое движение (то, что от него осталось).

Накануне назначенного на сентябрь 1997 г. XV съезда КПК главным объектом атаки слева стал секретарь шэньчжэньского горкома партии Ли Ювэй. Некоторые тезисы его доклада, сделанного в Центральной партийной школе, действительно могли показаться консерваторам провокационными. Ли Ювэй исходил из того, что к моменту прихода к власти КПК и провозглашения КНР в Китае не было в наличии ничего из того, что классики марксизма-ленинизма считали необходимым для построения социализма: ни развитых производительных сил и соответствующих им производственных (классовых) отношений, ни, главное, многочисленного пролетариата. А потому, делал он вывод, всеобъемлющая общественная собственность была явлением искусственным. И шел еще дальше: не будет ничего страшного в приватизации государственной собственности.

Помимо обрушившейся на реформаторов в связи с выступлением Ли Ювэя критики в выступлениях и в печати, в ЦК поступали многочисленные письма, осуждавшие покойного Дэн Сяопина за «потворство буржуазии», «капиталистическое перерождение социализма в КНР».

Но на съезде Цзян Цзэминь в своем отчетном докладе охарактеризовал результаты деятельности Дэн Сяопина как существенный вклад в марксистко-ленинское учение и как основу для дальнейшего развития Китая. Он подчеркнул, что «период начального этапа социализма» растянется, возможно, на сто лет, на несколько поколений, и только к его окончанию сложатся условия для перехода к коммунистическому строительству – а соответственно и для пересмотра сложившихся в ходе реформ отношений собственности.

Это заявление должно было успокаивающе подействовать на тех, кто связал свои жизненные планы и надежды со стратегическим курсом реформ: они могли увериться, что однажды с утра пораньше партия не поздравит китайский народ с окончанием «начала» (начального этапа) и не прихлопнет в одночасье весь этот частнособственнический балаган (не исключено, что под бурные аплодисменты значительной части китайского народа).

В докладе говорилось и о приватизации госпредприятий. Частичное ее проведение объявлялось необходимым. Обосновывалась идеологическая чистота мероприятия: методом его проведения было избрано акционирование, а поскольку акции перейдут к народу (в лице отдельных, но многочисленных его представителей) – то и собственность останется народной.

Демократия в КНР по-прежнему допускалась только социалистическая, существующая в условиях диктатуры, – только теперь это была не диктатура пролетариата, а пришедшая ей на смену «демократическая диктатура народа». За которой по-прежнему сохранялась задача борьбы с буржуазным либерализмом. В адрес съезда поступило письмо от находящегося под домашним арестом бывшего генерального секретаря Чжао Цзыяна. В нем он настаивал на том, что события 1989 г. не были попыткой контрреволюции – движение студенчества было вызвано искренним стремлением способствовать искоренению коррупции и подкрепить экономические реформы политическими. Но письмо решили не обсуждать, а его автору ужесточили режим домашнего содержания.

У входа на международное биеннале современного искусства в Пекине. Инсталляция Чэнь Веньцзиня «Красная память».

На съезде было осуществлено несколько важных кадровых перестановок. Процедура их проведения была по сути своей вполне демократичной, что свидетельствовало о том, что КПК удалось создать эффективную, свободную от авторитаризма систему ротации кадров – большое достижение для монопольно правящей партии. В КПК состояло на тот момента около 60 млн. членов, практически 100 % членов ее ЦК имели высшее или специальное среднее образование.

В период после съезда были приняты важные решения относительно государственного сектора. Было установлено, что убыточные предприятия могут быть ликвидированы путем банкротства или расформирования, но тем из них, которые имеют важное народнохозяйственное значение, должна быть оказана государственная поддержка. Основной поток государственных инвестиций решено было направить на 500 крупнейших предприятий, признанных головными (в совокупности они обеспечивали около 40 % потребностей внутреннего рынка). Все работающие на государственных предприятиях получали право на бесплатное медицинское обслуживание и пенсию по старости.

На XVI съезде КПК, состоявшемся в ноябре 2002 г., был выдвинут и сразу же принят к исполнению лозунг «два – без всяких колебаний», касающийся отношений собственности в деревне. Суть его состояла в том, что наряду с государственным сектором (вспомним, что все работающие по системе семейного подряда числились в нем) равными правами наделялся и частный, «необщественный сектор», признаваемый «важной частью социалистической рыночной экономики». Постановление способствовало появлению большого числа крупных фермерских хозяйств.

Важнейшее политическое и идеологическое значение имела принятая на съезде декларация «тройного представительства»: КПК объявлялась выразителем в равной мере интересов различных слоев китайского народа – фактически переставая быть авангардом в первую очередь рабочего класса. Теперь партийная оценка коммуниста в немалой степени зависела от полезности и успешности его деятельности в системе «рыночного социализма» – будь он рабочим государственного предприятия или крупным бизнесменом. Фактически КПК декларировала в своем уставе то, что Макс Вебер назвал «протестантской этикой»: чистосердечное буржуазное служение во благо общества. Это постановление служило и дополнительной гарантией прав частной собственности.

Так буржуазия получила свободный проход в коммунистическую партию. Более того, вскоре сложилась практика, при которой для получения разрешения на открытие частного предприятия очень желательно иметь партийный билет КПК.

Уже на XVI съезде присутствовал делегат, обладающий личным состоянием в 150 млн. долларов. Однако китайских руководителей сегодня уже всерьез тревожит ситуация, когда 20 % населения владеют (подумать только!) 40 % национального богатства (даже не хочется приводить для сравнения наши российские, поистине вопиющие цифры). Представляется, что куда значимее другой показатель: современные китайские юноши и девушки в среднем на 20 сантиметров выше, чем их сверстники и сверстницы 30 лет назад, – в этом отношении они настигли японцев.

Джонка. Гонконг

Во внешней политике китайское руководство тоже исходит теперь в первую очередь из практической выгоды, а не из идеологических соображений. Начало улучшения отношений с СССР относится к приходу к власти М. С. Горбачева. Полная нормализация отношений между двумя странами произошла к 1989 г., что было подтверждено во время визита Михаила Сергеевича в КНР. После распада СССР и возникновения Российской Федерации отношения остались прежними. В коммюнике, подписанном в 1996 г. по итогам визита Б. Н. Ельцина в Пекин, говорилось о «партнерстве, устремленном в XXI век». «Договором о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве», подписанном в июле 2001 г. в Москве В. В. Путиным и Цзян Цзэминем, были окончательно устранены все разногласия по территориальным вопросам. Тот же документ определил широкую программу будущего сотрудничества.

Проблем у Поднебесной, разумеется, хватает. Китайцы все еще считают свою страну бедной – уровня среднеразвитости предполагается достигнуть приблизительно к 2020 г. Велики региональные различия в уровне жизни. Если дать наиболее обобщенную характеристику – существует относительно богатый восток и бедный без всяких «относительно» запад. На востоке, правда, живет 80 % населения страны. Замедлились темпы роста в сельском хозяйстве – это связано в первую очередь с преобладанием очень маленьких земельных наделов. Поднебесная стала перенаселенной еще в XVIII в., в лучшие времена династии Цин, когда численность ее населения за несколько десятилетий подскочила со 150 млн. до 400 млн. Сейчас китайцев 1 млрд 300 млн, и несмотря на то, что за минувшие столетия было освоено много новых земель, численность избыточного трудоспособного населения в деревне, согласно оценкам демографов, составляет примерно 200 млн. Это, конечно, не «лишние люди», китайцы всегда найдут себе дело – была бы мотыга. Но в том и проблема, что на карликовых делянках не развернуться современной технике, да она и неэффективна в такой ситуации. Во многих районах, как и в цинские времена, приходится стремиться к тому, чтобы собрать максимально возможный урожай с единицы площади, корпеть над каждым росточком, а лучший помощник – буйвол. Города, несмотря на бурный экономический рост, не способны принять такую массу людей – там только по официальным данным безработица составляет около 6 %, а по некоторым оценкам она значительно выше. Это при том, что доля горожан не составляет пока и 30 % от населения страны (хотя, если прикинуть навскидку, это вдвое больше, чем все население России).

Надо срочно что-то делать с экологией – этим наконец-то всерьез озаботилось руководство КНР. Атмосфера и реки – не лучшие вместилища для отходов стремительно развивающейся экономики. Всерьез тревожит низкое качество значительной части китайских товаров – то барахло, что строчится по принципу «как можно дешевле», существенно подрывает престиж всего китайского экспорта. Даже в России китайские «челноки» уже доверху заполнили соответствующую потребительскую нишу. Что уж говорить о более развитых и привередливых странах.

Китайское руководство не может не беспокоить и собственная судьба. Многие политологи придерживаются того мнения, что развитие рыночных отношений неизбежно должно привести к устранению партийной и идеологической монополии. Но не будем слишком полагаться на подобные прогнозы. Недавно нас куда как убежденно уверяли, что «будущее человечества – коммунизм». Теперь в это мало кто верит, а на слуху – не менее навязчивое прославление всесокрушающей либеральной модели. Ну, ну… «Всех бы свинья забодала, да бог рогов не дал». А вот лучшие идеологи КПК вплотную занялись вопросом, как совместить диалектический материализм с верой в существование Бога и в бессмертие души. Может быть, удастся? Вы представляете – весь Китай возьмет, да и перекрестится. То-то будет чудо! (Хочется, чтобы эти слова прозвучали не очень иронично). Приведем такой еще аргумент: победив Японию во Второй мировой войне, американцы осчастливили ее, наряду с щедрой и разумной экономической поддержкой, еще и парламентской демократией. Но на протяжении шести десятилетий у власти почему-то почти неизменно стоит одна-единственная партия (называется она, правда, Либерально-демократической – но не нам придавать значение названиям. У нас тоже есть одноименная – вспомним, что это за партия и кто ее возглавляет). И внутри японских фирм дух совсем не либеральный, а скорее хорошо нам уже знакомый, конфуцианский. А какие успехи! Пожелаем же и Поднебесной не меньших – земных и космических. В конце концов, как говорил Наполеон, «большие батальоны всегда правы». А их вон какой батальонище!

Тайвань: рождение тигра

Посмотрим теперь, как развивался с конца 50-х гг. мини-Китай – гоминьдановский Тайвань, и у нас, возможно, неспроста создастся впечатление, что пришли оба Китая к чему-то очень схожему. Только маленькие они шустрее и сообразительнее, а здоровенного миллиардного дылду если понесет не туда, – не притормозит, не оглянется, пока лоб не расшибет.

На Тайване, как мы уже знаем, государственный сектор сразу же занял неоспоримо преобладающие позиции в промышленности. Если в деревне быстро была проведена аграрная реформа и появился многочисленный класс земельных собственников – в городах Гоминьдан не спешил расставаться со своими «объектами управления». Однако подталкивали условия предоставления американской помощи. Защитник и меценат дядя Сэм щедро одаривал Тайбэй вооружениями, но в области экономики был неумолим, как капиталистическая акула: государство может сохранить жесткий контроль над несколькими ведущими отраслями, в остальных приоритет должен быть отдан местному и иностранному частному капиталу.

В середине 50-х годов получили льготы иностранные инвесторы – этим предложением заинтересовались в первую очередь богатые хуацяо. Но в целом большого притока капиталов в промышленность не произошло – вероятно, Гоминьдану, с его всем известным отечески-покровительственным тоном, не очень доверяли. Существеннее было открытие отделений нескольких зарубежных банков, среди которых следует выделить японский «Ниппон канге бэнк» и «Бэнк оф Америка».

С принятием на рубеже 60-х гг. «Положения о поощрении инвестиций», касающегося и отечественных охотников испытать судьбу на поприще бизнеса, стало быстро расти число китайских предпринимателей. И только с середины 60-х, получив дополнительные гарантии, вовсю развернули свою деятельность приезжие капиталисты: американские, японские, а также из Гонконга, Макао и из мест проживания китайской диаспоры. Особенно привлекательными им показались новые для острова отрасли: электронная, химическая, металлообработка.

Правительство активно контролировало процесс развития частнокапиталистического сектора, в том числе в рамках составлявшихся начиная с 1953 г. четырехлетних планов. При их разработке гоминьдановское руководство исходило из того, что Тайвань беден природными ресурсами, но располагает большим количеством трудолюбивой и дешевой рабочей силы. Первый план был ориентирован на замещение импорта – чтобы не покупать то, что можем сделать сами. Последующие предусматривали возможно большее производство высокотрудоемкой продукции, предназначенной на экспорт. Тайваньский рабочий даже в 1972 г. зарабатывал почти в 4 раза меньше, чем японский (1,6 долларов США в день против 6), и это делало продукцию островного государства конкурентоспособной на мировом рынке. С середины 60-х гг. экспорт возрастал на 20 % в год, а значительную его часть стала составлять продукция нефтехимии, металлургии, судостроения (до этого вывозились преимущественно изделия легкой промышленности и текстиль). Началась постепенная приватизация государственного сектора.

Впервые в новой истории можно было утверждать, что появился промышленно развитый Китай – пусть «малый». И народ в нем жил пусть еще не богатый, но уже не бедный. Не без вмешательства Гоминьдана, всегда бывшего неравнодушным к социальной гармонии, снижался разрыв между богатыми и бедными. Рост благосостояния тайваньских трудящихся не сделал их продукцию более дорогой – производительность труда росла еще быстрее. В середине 70-х годов в мировых деловых кругах заговорили о «тайваньском чуде», и остров стал одним из «четырех тигров» – наряду с Южной Кореей, Гонконгом и Сингапуром.

В 1973 г. на экономике Тайваня, сильно зависящего от импорта энергоносителей, болезненно сказался нефтяной кризис. Поэтому в составленную в 1974 г. программу строительства наиболее значимых объектов тяжелой промышленности, энергетики и транспортной инфраструктуры была включена и атомная электростанция.

В 1975 г. в возрасте 88 лет скончался Чан Кайши – на год опередив своего заклятого врага Мао Цзэдуна. К этому времени фактическим главой государства на протяжении уже нескольких лет был его сын Цзян Цзинго (1910–1988), человек сложной и интересной судьбы. В 1925 г. по направлению отца он прибыл на учебу в Москву, в Университет трудящихся Китая им. Сунь Ятсена. В 1927 г., когда в Китае перестал существовать единый фронт, объединявший Гоминьдан и КПК, Цзян Цзинго выступил с осуждением своего отца и остался в Советском Союзе. Стал членом ВКП(б). Человек недюжинного ума, честный и ответственный, работал там, куда его направляла партия – в колхозе, на заводе, в редакции. Женился на русской девушке.

В 1937 г., когда после начала японской агрессии вновь произошло сближение между СССР и гоминьдановским правительством Китая, Цзян Цзинго с семьей вернулся на родину. Отец простил его и стал доверять высокие посты. В 1949 г., после эвакуации на Тайвань, он занимал должности, пожалуй, наиответственнейшие: по партийной (гоминьдановской) линии курировал службу государственной безопасности и возглавлял Главное политическое управление. С 1953 г. был заместителем министра обороны. В 1972 г., когда отец тяжело заболел, Цзян Цзинго стал Председателем Исполнительного юаня (правительства) – фактически получил всю полноту власти. В 1978 г. Национальное собрание избрало его Президентом Китайской Республики.

Долгое время гарантом политической стабильности на Тайване была диктатура Гоминьдана. Ее необходимость оправдывалась в первую очередь соседством с КНР, руководство которой считало для себя восстановление единства страны делом чести – так что до 1987 г. на Тайване действовало чрезвычайное положение (расположенные в Тайваньском проливе островки, контролируемые Гоминьданом, непрерывно подвергались артиллерийскому обстрелу с материка). Присутствие 7-го американского фронта – фактор немаловажный, но ведь США после нормализации отношений с КНР формально разорвали дипломатические отношения с Тайванем (хотя и держат на острове представительство, выполняющее все функции, необходимые для поддержания нормальных отношений между странами).

Возглавив Гоминьдан, Цзян Цзинго следовал основным положениям учения Сунь Ятсена, однако делал это творчески: в 1973 г. заявил, что «наша экономическая система основывается на свободном предпринимательстве». Но один из великих высказал получившую широкое распространение мысль (очень спорную): «свобода – это осознанная необходимость». А необходимость на Тайване определял Гоминьдан. И если в 1953 г. доход тайваньца, принадлежавшего к 20 % наиболее богатых островитян, в 15 раз превышал доход того, кто относился к 15 % беднейших, то к рубежу тысячелетий, благодаря социально-экономической политике правящей партии, только в 4 раза. Столь благополучное соотношение имеют в мире немногие.

Но Гоминьдан, как всякая партия тоталитарного (ленинского) типа, не мог избежать коррупции (она разъедала его и на континенте, но перебравшись на остров и оказавшись в чрезвычайных обстоятельствах, чиновники, партийные и государственные, стали сознательнее). Это служило дополнительным поводом для того, чтобы поставить под сомнение целесообразность сохранения его монополии на власть. Другим фактором роста демократических настроений была доступность для тайваньцев общения с окружающим миром – гораздо большая, чем у их собратьев из КНР. И они видели, что в этом окружающем мире дышалось несколько свободнее, чем на их острове (или им это только казалось?).

Цзян Цзинго не был, подобно своему отцу, жестким диктатором. Но и при Чан Кайши существовала определенная свобода газетно-журнальной деятельности. Некоторые издания становились знаменами для консолидации оппозиционно настроенных личностей разных толков. Основных течений было два: сепаратистское, выступающее за права коренных островитян и за провозглашение независимости Тайваня от Китая (в то время как Гоминьдан всегда мыслил себя общекитайской партией), и демократическое (ситуация, отдаленно напоминающая наше перестроечное кучкование вокруг «Нашего современника» и «Огонька»).

На острове проводились довольно свободные выборы – сначала местные, а затем и парламентские. Они были необходимы Гоминьдану хотя бы для того, чтобы выигрышней выглядеть в глазах мирового сообщества по сравнению с КПК. Оппозиционеры баллотировались на выборах как независимые депутаты и нередко добивались успеха.

В 1986 г. была образована Демократическая прогрессивная партия (ДПП). Это было сделано в нарушение закона о чрезвычайном положении, который еще действовал – но Цзян Цзинго счел возможным посмотреть на это сквозь пальцы. В ДПП были сильны позиции сепаратистов.

В 1987 г. гоминьдановское руководство отменило чрезвычайное положение, вслед за этим была разрешена деятельность партий. Сначала ДПП, потом несколько других получили официальный статус, в том числе отколовшаяся от Гоминьдана Новая партия, выступившая с критикой коррупции и за проведение более отчетливой политики, направленной на объединение Китая в будущем – а пока на установление более тесных контактов с КНР (НП была образована преимущественно выходцами с континента).

Однако Гоминьдан уверенно сохранял положение ведущей политической силы. Цзян Цзинго способствовал омоложению партии, тому, что коренные тайваньцы стали составлять более значительную часть ее членов. В партию вступали полные энергии, широко мыслящие технократы.

После смерти Цзян Цзинго в 1988 г. Гоминьдан возглавил Ли Дэнхуэй. По его инициативе съезд партии принял решение внести изменение в устав: Гоминьдан отныне считал себя партией не «революционной», а «демократической». Когда в 1996 г. впервые состоялось всенародное голосование на выборах президента Китайской Республики – Ли Дэнхуэй одержал уверенную победу.

Но в 2000 г. верх взял оппозиционный кандидат. А в 2008-м – опять гоминьдановский. Тайвань вступил в новый этап своего существования. Или не один Тайвань, а весь Китай – ведь Гоминьдан вернулся к власти под лозунгом стремления к скорейшему воссоединению?

А может быть, по большому счету, всегда все тот же Китай, которому два с половиной тысячелетия назад Учитель Кун помог собраться с мыслями, и который вскоре вновь явит миру свой воистину поднебесный лик? Поживем – увидим. Дай нам, Господи – и им, и нам.

Список использованной литературы

Дао дэ цзин. Книга пути и благодати. М.: Эксмо, 2007.

Сыма Цянь. Исторические записки. М., 1972–1996.

Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1975.

Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М., 1977.

Всемирная история. Т. I–IV. М., 1955–1958.

Философский словарь. М., 1992.

Энциклопедия мифологии. М., 2002.

Малявин В. В. Китайская цивилизация. М., 2001.

История Китая. Под ред. Меликсетова А.В. М., 2004.

Васильев Л. С. История Востока. М., 1993.

Виппер Р. Ю. История Средних веков. Киев, 1996.

История китайской философии. М., 1989.

Сидихменов. Китай. Страницы прошлого.

Крюгер Р. Китай. Полная история Поднебесной. М.: Эксмо, 2006.

Владимиров. Особый район Китая.

Хэрн Л. Душа Японии. М., 1997.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. I–XV. М., 1960–1966.

Великие тайны прошлого. Ридер Дайджест, 1998.

Белоусов Р. С. Частная жизнь знаменитостей. М., 1999.

Примечания

1

Все стихи из «Шицзин» в переводе А. Штукина.

Content

Алексей Дельнов
Китайская империя. От Сына Неба до Мао Цзэдуна

Часть I. Доимперский Китай

Истоки Поднебесной

Мифы Древнего Китая

Шан: на вершине могущества

Падение царства Шан

Начало Чжоу

Западное Чжоу

Женщина в старом Китае

Восточное Чжоу – «весны и осени» (Период Чуньцю)

Возникновение даосизма

Конфуций и конфуцианство

Другие школы китайской мысли

Борющиеся царства – кто создаст империю?

Часть II. Имперский Китай

Империя Цинь

Хань: начало

Хань: правление У-ди

Хань: не лучшие времена

Хань не у дел. Правление Ван Мана

Поздняя Хань

Троецарствие

Цзинь – опять вместе?

Два Китая (Север – Юг)

Суй – династия отца и сына

Тан: начало

Китайское общество эпохи Тан

Тан: женский диктат

Тан: жить стало лучше, жизнь стала культурнее

Тан: опять хуже – потом совсем плохо

Тан: гибель династии

Пять династий и десять царств

Сун: и на Севере, и на Юге

Сун: нашествие чжурчжэней. Опять Юг без Севера

Монголы

Китай под властью монгольской династии Юань

Мин: контрасты начала «Светлой династии»

Мин: неоднозначная стабильность

От Мин к Цин: падение национальной династии

Цин: маньчжуры пускают корни. Демографический взрыв

Москва (Санкт-Петербург) – Пекин

Запад – Цин: дипломатия канонерок (Первая опиумная война)

Цин: восстание тайпинов

Запад – Цин: опять канонерки (Вторая опиумная война)

Цин: «политика самоусиления»

Цин: «100 дней реформ»

Начало революционного движения. Сунь Ятсен

Цин: восстание ихэтуаней

Цин: попытка «новой политики»

Часть III. Красная империя

Синьхайская революция

Первые годы республики

Национальная революция 1925–1927 гг.

«Нанкинское десятилетие»

Великий поход

Японо-китайская война

Гражданская война 1945–1951 гг.

Китайская Народная Республика – Первые годы

Большой скачок

Культурная революция

Годы после Мао

Начало реформ

Тайвань: рождение тигра

Список использованной литературы

Примечания