Шашков Александр Андреевич

Гроза зреет в тишине

ГРОЗА ЗРЕЕТ В ТИШИНЕ

Авторизованный перевод с белорусского МИХАИЛА ГОРБАЧЕВА.

Художник К. ТИХОНОВИЧ.

Глава первая. ПО ОСОБОЙ ПРОГРАММЕ

I

Несколько недель подряд гудели рельсы, что с юга и запада сбегались к городу Ржеву. Несколько недель подряд, не умолкая ни на час, лихорадочно стучали колеса тяжелых составов, нагруженных желтыми танками и людьми в зеленой форме. Подкатив к Ржеву, составы останавливались, торопливо выбрасывали из вагонов и платформ груз и мчались назад, в степи Украины, к Черному морю, в Польшу, Германию, а то и дальше, на берег Ла-Манша, — за новым грузом.

В конце августа выгрузились последние батальоны двенадцатой по счету дивизии, и многотысячная лавина с гулом и лязгом начала растекаться по старым разъезженным трактам, по кривым и тесным проселкам.

На восток.

На Москву.

Но лавина вдруг остановилась, а потом начала спешно зарываться в сырую, пропахшую порохом и человеческой кровью, землю. На большом участке фронта, от Ржева до Вязьмы и дальше, — до Белого и Юхнова, там, где еще вчера люди глохли от адского грохота тысяч орудий и непрерывных бомбежек, воцарилась тишина, неожиданная, действительную причину которой не сразу поняли даже в больших штабах.

Неожиданной, даже подозрительной показалась она и капитану Кремневу, командиру дивизионной роты разведки. Да и в самом деле: что заставило фашистскую машину затормозить в то самое время, когда она только-только набрала разгон? Нет ли во всем этом какого то маневра, новой, хитро задуманной, авантюры? Не для того же сняли гитлеровцы с других фронтов такую грозную силу, чтобы упрятать ее в дотах и блиндажа: где-то на Ржевском направлении!..

И хотя у каждого бывалого воина эта неожиданная передышка вызвала внутреннюю тревогу, все были рады такому повороту событий.

Радовались солдаты, что наконец-то можно будет помыться, сменить грязное, пропахшее потом белье сбросить с ног сопревшие портянки, что можно будет выспаться, пусть себе и не в кровати, а просто на соломе, ощутить аромат свежей, только что обмолоченной ржи... А может, даже повезет, и они вволю... Нет, бог с нею, с сытной едой! Хоть бы помыться и выспаться, спокойно уснуть, твердо веря, что завтра проснешься снова.

Радовались и командиры. Их тоже измотали бесконечные жестокие бои, и они, не меньше солдат, мечтали о чистом белье и отдыхе. Но занимало и другое: надеялись, что за время передышки, наверное, подойдут резервы, поступит новое оружие: быстроходные танки, долгожданные многозарядные автоматы, мощные противотанковые орудия и — «катюши»? Тогда держись фриц!..

На четвертый день затишья многие части начали скрытно отходить в тыл.

Как-то ночью снялась с передовой и дивизия, в которой служил капитан Кремнев.

Шли без привалов всю ночь. Шли то глухими лесными просеками, то извилистыми полевыми дорогами в полной темноте, под бархатисто-черным звездным небом.

Шли отдыхать. Отдыхать впервые за пятнадцать месяцев войны! И когда ласковое, веселое сентябрьское солнце залило неярким светом старый сосновый бор по узким дорогам которого растекалась дивизия, поступил приказ: остановиться и строить жилые землянки.

Жилые землянки!.. Землянки в золотистом бору и так далеко от фронта, что сюда, пожалуй, не долетит даже снаряд из дальнобойки!..

Нет, это была не просто радость. Это было счастье.

Через три дня в сосновом бору вырос лагерь-городок с линейками, с парками для орудий и автомашин, с грибками для часовых, с кухнями и курилками. А чтобы еще больше подчеркнуть, что началась новая, «тыловая» жизнь, неугомонные старшины рот вывесили в каждой землянке графики дежурств и правила внутреннего распорядка: подъем, физзарядка, завтрак, занятия, обед, снова занятия, отбой.

Землянками, построенным лесным «городком» солдаты гордились. Нравилась им и «столовая» — поляна, на которой ровными рядами стояли самодельные столы. На этих столах они три раза в день делили хлеб: буханка на десять человек. На этих столах чистили свои трехлинейки. На этих же столах писали и скупые солдатские письма.

Даже требование старшин — подшивать белые подворотнички — нравилось. И только на распорядок, на подъемы, и отбои, смотрели косо, порою незлобиво ворчали: чего, дескать, не выдумает человек, когда изнывает от безделья! Придумали: строевая! А на кой черт она тут, на фронте, нужна? Перед фрицами, что ли, строевым шагом маршировать?

Или вот еще: учат ползать. Да когда над головой засвищут пули — и без науки поползешь, да еще как! Травкой-плауном по землице виться станешь, прильнешь к ней, как к родной матушке после долгой разлуки!..

Ворчать — ворчали, но приказ есть приказ, и как только строительные работы в лагере были окончены, все не медля приступили к занятиям. Учились стрелять, ползать, рыть окопы, колоть штыком и бить прикладом, бросать гранаты и резать колючую проволоку, — короче, вернувшись из самого пекла войны, опять учились воевать.

Готовилась к занятиям и рота Кремнева. Кремнев облюбовал себе учебное поле километрах в четырех от штаба дивизии, на берегу реки. Тут сохранилась почти не поврежденная бывшая немецкая оборона с глубокими, в рост человека, окопами, с блиндажами и дотами, с густой сетью колючей проволоки и даже минным полем. И где, как не на этом заброшенном поле войны, можно было учить разведчиков переплывать реку, снимать мины, подкрадываться к вражеским окопам, бесшумно резать проволоку и без единого выстрела брать «языка»?

Кремнев решил руководить занятиями сам. Он был уже опытным разведчиком, участвовал еще в боях с белофиннами. Теперь он составил программу занятий, которая, по мнению помощника начальника штаба по разведке и всех командиров взводов, получилась очень интересной.

Но осуществить ату программу так и не пришлось.

В ту самую ночь, когда готовились выйти на первые занятия, связной доставил приказ: капитану Кремневу срочно прибыть в штаб армии...

II

Старший сержант Шаповалов еще раз внимательно осмотрел отремонтированный сапог и удовлетворенно щелкнул языком: прикрученная проволокой подошва, кажется, держалась прочно. И хоть от сырости спасенья все равно не будет, зато идти можно смело — пальцы не вылезут.

Обувшись, Шаповалов поудобнее уселся под развесистой березой, достал из кармана кисет с табаком и взглянул на свой — второй — взвод. Разделившись на две группы, разведчики сидели в сторонке, курили и лениво переговаривались. А двое, накрывшись трофейными плащ-палатками, и вовсе спали.

«Черти, хоть бы автомат разобрали для виду!» — недовольно подумал Шаповалов и уже хотел было встать, чтобы растормошить своих не слишком рьяных к учебе бойцов, но, увидев Галькевича, командира третьего взвода, раздумал и весело крикнул:

— Ленька! Иди, старик, сюда, покурим!

Галькевич, тоже старший сержант, парень лет двадцати трех, свернул к березе, где сидел Шаповалов, бросил на траву плащ-палатку и неуверенно сказал:

— Слушай, Михаил, может, надо все же организовать занятия? Наскочит какой-нибудь штабист — будет шуму. Вон Крючок и Бузун спать завалились...

— А, пускай спят, пока есть возможность, — равнодушно махнул рукой Шаповалов. — Вернемся на передок, там не до сна будет... — Помолчав немного, он вдруг оживился и спросил: — Слушай, а все же зачем нашего ротного в штаб армии вызвали? Ты ведь, небось, знаешь?

— То же самое, что и ты, знаю. Разное болтают, — ответил Галькевич и начал сворачивать цигарку.

Про вызов Кремнева в штаб армии, действительно, говорили много и разное. Одни утверждали, что Кремнева заберут в армейскую разведку — таких, мол, разведчиков, как он, во всей армии единицы. Другие добавляли, что вместе с Кремневым заберут туда и всех лучших разведчиков из роты, даже называли фамилии. Третьи пошли дальше и объявили, что Кремнева вообще отзывают с фронта, так как он — писатель, а дело писателя бить врага словом, а не лазить по ночам во вражеские тылы с автоматом да кинжалом в руках. Четвертые...

Короче, придумывали, кто что мог, а придумав — горячо отстаивали свои выдумки и... нетерпеливо ждали, когда вернется сам Кремнев.

— А я почему-то предчувствую, что...

— Кремнев! — незаметно швырнув в траву цигарку, шепнул Галькевич и, вскочив на ноги, скомандовал:

— Р-рота — смир-р-рно! Товарищ капитан!

— Вольно, — прервал его капитан и приказал: — Построй роту.

В течение нескольких минут рота была построена. Разведчики настороженно следили за каждым движением своего командира.

Заложив руки за спину, Кремнев медленно прошелся вдоль строя, хмуро посматривая на носки своих новеньких хромовых сапог. Сапоги были густо заляпаны грязью, и казалось, что капитану очень жаль своей обновы и он думает теперь только о ней.

Но вот он остановился и снова отрывисто приказал:

— Слушай мою команду!

На поляне стало тихо-тихо. Было слышно, как сбрасывает с себя береза пожухлые рыжие листья, да где-то далеко-далеко ухает наша батарея тяжелых орудий.

— Старший сержант Галькевич!

— Я!

— Старший сержант Шаповалов!

— Я!

— Сержант Кузнецов!

— Я!

— Рядовые: Аимбетов!

— Я!

— Бондаренко!

— Я!

— Бизун!

— Я!

— Веселов!

— Я!

— Герасимович!

— Я!

— Кравцов!

— Я!

— Крючок!

. — Я!

— Кого назвал — два шага вперед! Остальные... напра-во! Старшина Филипович! Продолжайте занятия!

— Есть продолжать занятия! — выбежав из строя, козырнул пожилой старшина, и по березнику раскатился его могучий голос:

— Р-рота! Слушай мою команду! Ш-шагом... а-арш! Десятки ног, обутых в тяжелые солдатские ботинки, твердо ступили на влажную, скользкую землю.

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой! —

звонко затянул кто-то впереди, и звонкие молодые голоса слаженно и дружно подхватили:

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна!

Идет война народная.

Священная война!..

Рота уходила все дальше и дальше. Удалялась, затихала песня. На опустевшей поляне, среди мокрых, печальных берез, осталось одиннадцать человек. Старшему из них, командиру, было двадцать восемь лет.

— Можно курить, — сказал Кремнев, когда рота скрылась за рощей. — А вы, — повернулся он к Галькевичу и Шаповалову, — идите за мной.

Они пересекли поляну и остановились под той самой березой, где еще недавно сидели взводные. Ветер крутил, заламывал ее гибкие ветви. Береза глухо вздыхала, тяжело раскачивалась из стороны в сторону, будто хотела сойти с этого голого места в затишье, да вот только никак не могла вырваться из липкой грязи.

— Что это вы остановились на таком сквозняке? — бросив на траву планшет, спросил Кремнев.

— Отсюда за людьми наблюдать удобно, — ответил, улыбаясь, Шаповалов.

— Разве что... Ну, садитесь.

Галькевич и Шаповалов сели, глянули на Кремнева, как бы спрашивая: «Ну, хорошо, сели, а что дальше?»

Кремнев, видимо, понял этот немой вопрос. Немного помолчав, словно обдумывая, с чего лучше начать, сказал:

— Дали новое задание...

— За «языком»?

— Нет. Не за «языком»...

Кремнев закурил и задумался. Так, молча, он сидел, пока не догорела папироса. Потом затоптал окурок и повторил более категорично:

— Не за «языком». Задание более серьезное. Вот вам список группы. Покурят люди и — на аэродром. С сегодняшнего дня будем заниматься по особой программе. А я сейчас — в штаб дивизии. Встретимся на аэродроме.

Капитан встал. Встали и командиры взводов. Они снова взглянули на Кремнева, ждали, что тот скажет что-то еще, более конкретное и понятное. Но капитан больше ничего не сказал. Он неторопливо застегнул планшет и повторил:

— Встретимся на аэродроме.

— Есть!

С ловкостью кадровых сержантов Галькевич и Шаповалов повернулись кругом, но Кремнев тут же позвал Галькевича.

— Минутку, — сказал он и, торопливо расстегнув планшет, достал четыре зеленых кубика. — Вот, держи.

— Мне? — Обветренное лицо Галькевича порозовело.

— Тебе-тебе! Лейтенант. Только что пришел приказ. Сам читал. Поздравляю и бегу.

— Подождите. А Шаповалову?

— Пока нет.

Галькевич с удивлением посмотрел на командира. И его, Левона Галькевича, и старшего сержанта Михаила Шаповалова в один и тот же день, месяца два назад, утвердили командирами взводов. В штабе дивизии их считали хорошими разведчиками и, опасаясь брать в прославленную разведроту необстрелянных лейтенантов-новичков, которых время от времени присылали прямо из училищ на пополнение, решили присвоить обоим старшим сержантам лейтенантские звания. И вот...

— Я не думаю, чтобы Шаповалову отказали, — застегивая планшет, тихо заметил Кремнев. — У парня — высшее образование, высокие награды, да и знают его не только в нашей дивизии. Просто фамилия его на «ша», а в штабах перегрузка... Ну, я пошел. Заходи вечером ко мне в землянку, вместе поужинаем.

Кремнев пожал Галькевичу руку и, оглядевшись, как бы соображая, по какой тропинке будет ближе к штабу, свернул в чащу. А растерянный Галькевич еще долго смотрел на зеленые кубики, тускло блестевшие на его широкой шершавой ладони. Потом поднял голову и обвел глазами поляну.

Над поляной по-прежнему кружились желтые листья, — последние листья осени 1942 года. Будто ржавые осколки, падали они на землю, исчезали в рыжей, как и они сами, траве...

III

Старенький, потрепанный в боях самолет так долго бежал по широкому полю, что в голове у Кремнева возникла смешная мысль: не собирается ли этот двухкрылый тарантас скакать на своих резиновых колесах до самого Лосиного острова, туда, где спецгруппа проводила теперь занятия по особой программе? Но, сделав, как видно, последнее усилие, самолет вдруг оторвался от земли, закачался с крыла на крыло и, видимо, обрадовавшись, что снова увидит небо, начал набирать высоту. И когда Кремнев, прервав свои мысли, посмотрел в окошко, то ощутил в сердце неприятный холодок. Земля, по которой он легко ходил двадцать восемь лет и которую он привык всегда ощущать под ногами, была теперь далеко-далеко внизу, — так далеко, что домики села, над которым они летели, казались ему обыкновенными спичечными коробками.

«Ч-черт возьми! И с такой высоты надо...»

Кремнев передернул плечами, отвернулся от окна. По его спине, от пояса к шее, медленно ползли холодные мурашки, а сердце билось короткими неровными толчками, — билось так сильно и громко, что капитану показалось, что эти толчки слышат все. Он беспокойно задвигался, словно хотел поудобней устроиться на узенькой жесткой скамейке, украдкой взглянул на разведчиков.

Десять человек стояли и сидели молча, и в глазах у каждого — тревога, напряженное ожидание и плохо скрываемый страх. Только один человек — пожилой старшина, с солидным брюшком, чувствовал себя в самолете так, будто у него под ногами пол собственной квартиры. Он спокойно листал какой-то толстый замусоленный журнал да изредка бросал на притихших разведчиков насмешливые взгляды.

Это был инструктор парашютного спорта. Два дня он знакомил разведчиков с устройством парашюта, терпеливо объяснял каждому, какая это отличная вещь — белый шелковый зонт. Теперь он вез их куда-то за Волгу, чтобы доказать им это на практике.

...Первый прыжок с парашютом!.. С такой высоты!..

Кремнев снова зябко передернул плечами. Неприятное, отвратительное ощущение страха нарастало. И откуда оно взялось? Через какую щель проникло в закаленное сердце опытного разведчика? Если бы еще вчера, еще полчаса назад, там, на земле, кто-нибудь сказал, что он, капитан Кремнев, будет дрожать от страха, принял бы эти слова за глубокое оскорбление. А вот теперь, в небе, в кабине самолета...

— Эй, Ахмет, ты спишь? — неожиданно нарушил мысли Кремнева голос Алеши Крючка.

— Нет, — неохотно отозвался Аимбетов.

— Подвинься ближе, что-то скажу.

— Ну, что скажешь? — доверительно наклонившись, спросил Аимбетов.

— Знаешь ли ты, Ахметка, что будет с тобой, если вдруг не раскроется твой парашют?

Глаза Аимбетова мгновенно сделались большими — даже изменился их цвет: вместо черных стали какими-то темно-золотистыми. Он испуганно ощупал рукой парашют и растерянно оглянулся, будто просил помощи.

— А вот что станется с тобой, милый мой Ахмет, — тем временем сочувственно шептал Алеша. — Полетишь ты птичкой на луг, а попадешь прямёхонько в рай...

— Подготовиться! — послышался спокойный голос инструктора, Кремнев вдруг заметил, как все разведчики, будто по команде, взглянули на него. Под этими взглядами капитан неожиданно почувствовал, что ноги у него отнялись и он не может сдвинуться с места.

«Баба! Слюнтяй! — про себя выругался он и рывком оторвался от лавки. — Ты прыгнешь первым, и только первым!..»

— Вам лучше последним, — будто разгадав намерение капитана, сказал инструктор и, наклонившись к его уху, тихо добавил: — Первый прыжок, и люди могут меня не послушаться. Понимаете? Заминочка получится.

Кремнев искоса взглянул на инструктора, хотел ему возразить, но передумал и стал с ним рядом.

Накренившись на левое крыло, самолет легко пошел на первый круг. Инструктор посмотрел на часы, кивнул капитану головой: пора.

— Ну, хлопцы, кто первый? — как можно веселей, крикнул Кремнев.

Все переглянулись и... остались стоять неподвижно.

— Товарищи, товарищи, быстрей! — забеспокоился инструктор.

— Эх, лететь в пропасть, так вниз головой, — неожиданно воскликнул Шаповалов и, сложив над головой руки, прыгнул за борт самолета, прыгнул так просто и легко, как, наверно, когда-то прыгал с крутого берега в бурное течение родного Енисея.

Какое-то мгновение все стояли, оцепеневшие, потом кто-то радостно крикнул:

— Раскрылся? Раскрылся?

Разведчики припали к окнам.

Сбоку и ниже самолета, в чистом, как родниковая вода, воздухе спокойно и величаво плыл ослепительно белый зонт парашюта. А под ним, словно маятник, раскачивался маленький Михаил Шаповалов и, как показалось всем, призывно махал рукой...

На шестом повороте за борт самолета выбросился капитан Кремнев.

Качаясь на прочных стропах парашюта, он взволнованно глядел на широкий приволжский луг. Там, далеко внизу, на еще зеленоватой траве, отчетливо виднелись одиннадцать белых пятен. Скупое осеннее солнце освещало луг, и эти пятна казались ему белыми цветами, что неожиданно расцвели на крутых берегах великой русской реки. И тот отвратительный цепкий страх, который еще минуту назад леденил ему сердце, исчез. И — Кремнев теперь в это твердо верил — больше никогда не вернется. Даже тогда, когда настанет время ступить за борт самолета, чтобы очутиться уже где-то далеко-далеко от этих мест...

IV

Организовав еще несколько ночных вылетов на Лосиный остров, старшина-парашютист простился с разведчиками. Но сразу же появился новый инструктор, и занятия продолжались. Теперь разведчики учились взрывать мосты и здания, минировать дороги и русла судоходных рек, изучали воинские уставы противника, его оружие и форму одежды, старательно знакомились со структурой учреждений, которые создали оккупанты на захваченной советской земле, чтобы закрепить там свой «новый порядок».

Те, кто когда-то имел дело с автомашинами, — «приручали» трофейный немецкий «оппель», нещадно гоняли его по горбатым лесным дорогам; те, кто знал немецкий язык, — закрепляли и пополняли эти знания.

Пятая гвардейская снова сражалась где-то на Ржевском направлении, а маленькая группа ее бойцов жила мирной жизнью, укрывшись в тихом сосновом бору, в неприметной землянке, где на дверях бывшей коптерки все еще белела бумажка с распорядком дня, когда-то вывешенная старшиной Филиповичем.

Этот распорядок теперь никому не был нужен, висел, всеми забытый, и только изредка, случайно попав кому-нибудь на глаза, будил воспоминания о тех, чью жизнь он некогда регламентировал.

Где вы, дорогие друзья, сейчас? Кто из вас пойдет сегодня ночью в разведку? Кто завтра будет с новым орденом, а кто ляжет где-нибудь на минном поле, среди пожухлой, неубранной ржи, чтобы уже никогда больше не подняться на ноги?! И было как-то неловко от сознания того, что ты вот спокойно спишь в обжитой землянке, читаешь — хотя и не очень интересные — книги, а твои друзья, может, каждую ночь идут в окопы к фашистам, идут за себя и за тебя, так как ты разведчик только по списку.

Вот почему Кремнев очень обрадовался, когда наконец получил приказ немедленно явиться в штаб дивизии. Оставив группу на лейтенанта Галькевича, он приказал Шаповалову готовить машину.

Через четверть часа трофейный «оппель» мчался по лесной дороге — на запад.

Уже вечерело, когда они остановились на опушке, на берегу небольшой речки» за которой простиралось широкое холмистое поле...

...В детстве Василь прочел много книг о войне, про давние и недавние битвы. Видел немало знаменитых картин на все ту же извечную тему — тему войны. И постепенно в его представлении война приобрела отчетливый, статичный образ: усеянное трупами поле, черные вороны да свинцово-сумрачное или багрово-красное, будто набрякшее кровью, небо...

И вот он возле реки, на краю поля, где, наверное, только сегодня отгремел бой. О, как непохоже было оно, это поле боя, на все те, что создала фантазия мастеров кисти или пера! Близко, может, в ста метрах от реки, поднявшись на дыбы и сцепившись в мощных объятиях, неподвижно стояли два черных танка. Из стволов их пушек, вздернутых в небо, еще курился черный дым...

Два других танка повернулись один к другому боком и, скосив башни, будто ждали момента, чтобы снова схватиться в смертельной схватке. А еще один их собрат, такой же черный и молчаливый, выбежал на берег реки и, свесив обожженный хобот, казалось, жадно тянулся к целительной, прозрачной воде...

Танки, пушки, автомашины стояли всюду: на дорогах, пригорках, в лощинах, на брустверах развороченных окопов, среди порыжевшей колючей проволоки, среди истоптанной ногами и гусеницами ржи, среди еще зеленого луга.

И всюду валялись трупы. Их было много, в зеленом и сером. Лежали по одному и целыми рядами, будто припали к земле, чтобы в нужный час и по определенному сигналу снова встать и ринуться в новый бой.

Но нигде не было ни черного, в кровавых подтеках, неба, ни воронов. В чистом, кристально чистом небе светило солнце, а на земле царила тишина. Солнце, огромное, близкое и спокойное, плыло над лесом, щедро заливало все вокруг тихим, ровным светом.

Странно, но все, что было увидено, не вызвало в душе Кремнева ни боли, ни печали. Наоборот, в душе шевельнулась радость, — та самая робкая радость, которую он впервые изведал прошлой зимой, под Наро-Фоминском, на безымянной высоте, усеянной черным и желтым крестастым железом...

Поискав и не найдя в карманах папирос, Кремнев через плечо посмотрел на Шаповалова. Старший сержант неподвижно сидел за рулем и смотрел на танк, который по-прежнему жадно тянулся к целительной воде и никак не мог до нее дотянуться. Лицо у старшего сержанта было серым, будто на него осел толстый слой дорожной пыли.

— Ты что это, старшой, скис? — усмехнулся Кремнев.

— Я? — вздрогнул Шаповалов.

— Ну, не я же. Немцев, видишь, снова погнали.

— Погнали, — машинально повторил старший сержант. Немного помолчав, он тихо добавил: — Танк... вон этот, что у реки стоит, знакомый...

— Да ну? — не поверил Кремнев. — Откуда же он тебе знаком?

— Под Наро-Фоминском мы с вами, раненые, ехали на нем. Танкисты нас тогда подобрали...

Шаповалов расстегнул воротник гимнастерки, потер ладонью грудь. Звякнула медаль «За отвагу», задев орден Красного Знамени, и снова стало тихо-тихо. Слышно было, как глухо журчит вода под разбитым Мостом.

— А ты не ошибаешься? — помолчав, спросил Кремнев.

— Узнать-то его легко! — вздохнул Шаповалов. — Шрам у него вон на башне. Тогда, когда мы лежали на броне, я все глядел на этот шрам. Мне казалось очень странным, что и танк можно ранить...

Какое-то время Кремнев смотрел на сожженный танк, потом, толкнув плечом дверцу автомашины, направился к мосту. Схватив автомат, Шаповалов поспешил за ним.

...От сожженной «тридцатьчетверки» еще отдавало теплом. Большая черная пробоина зияла в ее правом боку, а рядом, на черной, выжженной траве, блестела перебитая гусеница. Башня, уже, видимо, сбитая взрывом остатков снарядов, оставшихся в танке, немного перекосилась, подалась вперед, и длинный ствол пушки повис над водой. На этом стволе, просвечиваясь сквозь сажу, тускло белели восемь звезд — число уничтоженных вражеских танков.

Медленно обойдя машину, Шаповалов немного постоял, словно вспоминая о чем-то, потом вскочил на горячую броню и осторожно заглянул в раскрытый люк. И вдруг лицо его просветлело, будто резкий ветер, что неожиданно подул из-за речки, смел с него серую пыль.

— Товарищ капитан, пусто! — радостно воскликнул он. — Только одни гильзы валяются!..

— Ну вот, а ты!.. Паникер ты, братец, — дрогнувшим голосом пробормотал Кремнев и снова начал старательно искать в карманах курево, которого там давно не было.

— Так ведь сердце же... хоть ты с ним что хочешь!.. Как вспомнил того танкиста, который спасал нас... Росточка маленького, глазенки черные, стоит под пулями и на броню нас тянет...

Шаповалов соскочил на землю и вдруг, погрозив кулаком в сторону запада, процедил сквозь зубы:

— Танк что, танк другой будет! А хлопцы... они вам еще под самую завязку врежут!..

— Это верно, — сильно сжав старшему сержанту плечо, улыбнулся Кремнев. — Хлопцы им и сегодня немало показали. А вот нам с тобой пора искать штаб, пока он не перебрался на новое место и пока еще не стемнело.

— На машине поедем?

— Да, пожалуй, лучше пешком. Черт его знает, какая впереди дорога. Гони машину вон в тот орешник. Там и оставим.

Не успели они забросать «оппель» ветками, как на дороге, с которой они только что свернули, послышались чьи-то голоса. Кремнев и Шаповалов притаились.

— Ей-богу, наши! — вдруг прошептал Михаил.

— Не шуми, — дернул его за рукав Кремнев и присел, чтобы лучше видеть дорогу.

— Да нет же, честно говорю, что наши, разведчики! — еще увереннее зашептал старший сержант. — Старшина Филипович и с ним еще кто-то. Прислушайтесь.

Они снова замолчали, ловя каждый шорох. Но на дороге уже было тихо.

— А тебе не показалось? — усомнился Кремнев, взглянув на Шаповалова, который, вытянув шею, все еще к чему-то чутко прислушивался.

— Говорю вам: он, Филипович, — упрямо повторил Шаповалов и тихо позвал: — Сымон Рыгорович! Спички есть?

— Шаповалов?! — тотчас же близко отозвался знакомый голос.

— Ну, что я говорил? — прошептал Шаповалов и начал ловко разгребать сильными руками молодой орешник.

— Откуда ты взялся? — с тревогой в голосе спросил Филипович, подозрительно оглядывая старшего сержанта с головы до ног и держа автомат наготове.

— С курорта прикатил, товарищ старшина, — сверкнул зубами Шаповалов. — Разве по мне этого не видно?

— Я спрашиваю, почему ты один? — строго допытывался Филипович. — Где все остальные?

— Принимают солнечные ванны! — снова шутливо ответил старший сержант, но, заметив, что старшина начинает злиться, сменил тон: — Остальные там, в лесу. А капитан здесь.

В этот момент в кустах зашуршало, и на дорогу вышел Кремнев. Грузный, кряжистый Филипович мгновенно подтянулся. Стукнув каблуками, он развернул плечи и, с ловкостью старого служаки, доложил:

— Товарищ капитан! За время вашего отсутствия в роте никаких перемен не произошло!

— Как же не произошло, если за рекой столько танков подбили? — пожав руку старшине, усмехнулся Кремнев.

— Точно, фрицев сегодня укокошили много! — расцвел Филипович.

— Там и ноши попадаются, — вставил Шаповалов, внимательно разглядывая незнакомого сержанта, стоявшего немного поодаль.

— «Наши попадаются»! — недовольно передразнил Филипович, бросив на Шаповалова сердитый взгляд. — А ты знаешь, что сегодня мы фрица на целых двенадцать километров назад отбросили, да еще и тридцать шесть его танков сожгли!..

— Ну, раз фрицы далеко — угощай, старшина, табаком, — снова улыбнулся капитан. — У нас — ни щепотки.

— Почему — табаком? И папиросы найдутся...

Филипович еще раз недовольно взглянул на Шаповалова, озабоченно насупил густые седеющие брови и полез в какой-то потайной карман, совершенно не предусмотренный для солдата мастерскими военпошива и, достав пачку «Беломора», протянул ее капитану.

— Давно прячешь? Месяц? Или два? — наклонившись к старшине, шепнул Кремнев.

— Почему месяц? И совсем не два, — стараясь не глядеть в глаза капитану, смущенно пробурчал Филипович. — Был вот на складе, ну и... подарили хлопцы.

— Славные хлопцы! — заметил Кремнев, прикуривая от спички Филиповича. И тут, увидев незнакомого сержанта, кивнул в его сторону:

— А это кто с тобой?

— Радист. Новенький. Прямо из школы прислали.

«Вон оно что!.. Значит, скоро за линию фронта», — подумал Кремнев, а вслух спросил:

— Дорога до штаба хорошая?

— Какая там дорога! — махнул рукой старшина. — Разве что на мотоцикле и можно проехать.

— Ну, что же, пойдем пешком. А ты, Шаповалов, оставайся возле машины. Думаю, что долго не задержусь.

— Слушаю, товарищ капитан! — козырнул Шаповалов и исчез в орешнике. Кремнев и Филипович свернули на узкую дорожку, которая сплошь светилась небольшими лужицами. Следом за ними пошел и новичок-радист, строгая на ходу кинжалом ореховую палку.

— Ну, хвались, дружище, как тут тебе жилось? — немного помолчав, обратился Кремнев к Филиповичу.

— Да так, — нехотя отозвался Сымон. — Лицо его было сосредоточенным, а в серых глазах таилась беспокойная мысль. Кремнев замолчал. Он отлично понимал, что угнетало и беспокоило Сымона, но первым заговорить об этом не мог.

Так, молча, они и пошли плечом к плечу, — рослый молодой капитан и пожилой, кряжистый, словно полевой дуб, старшина. Не сегодня и не вчера сошлись их дороги. Еще в 1935 году познакомился минский студент Василь Кремнев с председателем знаменитого тогда на всю Витебщину колхоза. Он приехал, чтобы написать в газету очерк. С того времени дом Филиповича стал для него, бывшего детдомовца, родным домом. Здесь же, когда Кремнев работал над своей второй книгой о пограничниках, его и застала война.

Не ожидая повесток, друзья пошли в военкомат, оттуда — на фронт...

Кремнев, еще раз взглянув на Филиповича и не увидев его лица, спохватился и с тревогой сказал:

— Уже совсем темно! Давайте прибавим шагу, мне обязательно надо попасть в штаб сегодня.

V

В ротной землянке Кремнев задержался всего на несколько минут. Убедившись, что в его хозяйстве все в порядке, он сразу же поспешил в штаб дивизии. Проводить его вызвался Филипович.

— Я туда каждую тропку знаю, да и глаза у меня — как у той совы: чем темней, тем лучше вижу, — коротко объяснил он причину такого своего решения и, повесив на шею автомат, ступил за порог.

В лесу и в самом деле было темно, а неширокая дорога казалась сырым и мрачным туннелем. Шуршала под ногами опавшая листва, носилась в воздухе и, время от времени, слетая на землю, словно осторожная рука слепого, касалась лица.

Филипович шел первым. Шел широким и спорым шагом. Он ступал на переплетенную корнями дорогу неслышно, будто на его ногах были не тяжелые солдатские кирзовки, а легкие лапти, — те самые особенные лапти из липовых лык, в которых когда-то ходили они на болото охотиться на диких уток.

Кремнев старался не отставать, но скоро выбился из сил. Наконец, споткнувшись о корень, он вполголоса выругался и попросил:

— Сымон, ну чего тебя так несет нелегкая!

— Тьфу ты, батюшки! — спохватился Сымон. — Прости. Задумался. А я когда задумаюсь, так в мои ноги будто мотор вселяется. Лечу за мыслями вдогонку...

— Глуши свой мотор и дай перевести дух. Я уже все корни посшибал.

Нащупав сухое место, Василь сел. Сымон примостился рядом, достал папиросы. Помолчав, спросил:

— Радиста вам прислали?

Кремнев посмотрел на старшину. Темнота скрывала его лицо, но Василь чувствовал, что Филипович неотступно следит за каждым его движением.

— Да, нам. А что?

— Так. Понравился мне парень. Серьезный... Закуривай, немцы далеко, не увидят.

— Давай закурю... — Василь прикурил папиросу, затянулся и, по привычке спрятав ее в рукав, повернулся к Сымону: — Ну, а теперь выкладывай все, что хочешь мне сказать.

— Скажу...

Кремнев почувствовал, как легла ему на колено горячая и тяжелая рука Филиповича, как сам Филипович весь подался вперед, будто хотел заглянуть ему в глаза.

— Скажу, — глухо повторил старшина. — Даже не скажу, а спрошу: говорил?

Василь посмотрел на друга и увидел его глаза, — они смотрели с надеждой и просьбой, и Василю вдруг стало до боли горько от сознания того, что, впервые в жизни, он не может помочь близкому человеку.

Сымон, видимо, понял его. Он убрал руку, затоптал окурок и предложил:

— Пойдем?

— Подожди, — остановил его Кремнев. — Я говорил о тебе всюду: и в нашем штабе, и в штабе армии. В штабах согласились, даже в список тебе включили. А те, кто проверял позже, — вычеркнули...

— За что?! — сильно сжав плечо Василя, почти крикнул Сымон. — Неужели только за то, что моя семья под немцем? Так ведь вся Беларусь под ним!

— Не знаю, Рыгорович, Что знал — сказал. А теперь — пошли.

VI

Дежурный по штабу, молодой, совершенно не знакомый Кремневу майор, долго, с видом заправского штабиста, изучал предъявленный ему документ, потом приветливо сказал:

— Подождите минуту. С вами должен говорить представитель из Москвы. Сейчас он у комдива.

Кремнев присел на скрипучий стул. То, что с ним будет говорить представитель из Москвы, не было для него новостью. Еще неделю назад, когда он был в штабе армии, знакомый офицер-разведчик сказал ему об этом и даже о том, какая, по его мнению, задача будет поставлена перед спецгруппой. Задача эта увлекла Василя новизной и размахом, перспективой той творческой самостоятельности, которая открывалась перед ним за линией фронта. И потому теперь, сидя у порога, с которого, наверное, сегодня же начнется путь в то заманчивое и тревожное будущее, он желал только одного: чтобы все было так, как говорилось.

Ждать долго не пришлось. Дверь открылась, и дежурный сообщил:

— Капитан, вас ждут.

Переступив порог, Кремнев на какое-то мгновение замер, ничего не понимая. Командира дивизии в комнате не было. За столом, тускло освещенным керосиновой лампой, сидел человек в штатском. Серый, уже не новый, пиджак топорщился на его широких худых плечах. Пустой левый рукав был аккуратно заправлен в карман. На лацкане пиджака блестела Золотая Звезда Героя. Волосы у него тоже были не то седые, не то цвета гнилого льна. Человек зачесал их назад, будто хотел выставить всем напоказ свой и без того большой квадратный лоб. Прижатые этим массивным лбом, где-то в глубине темных провалов, светились чистые, голубые глаза.

На столе, под руками у этого человека, лежали папка с бумагами и развернутая карта, а в пепельнице дымилась недокуренная папироса.

Облокотившись на стол, человек внимательно и с любопытством смотрел на Кремнева, который все еще стоял у порога и не знал, что ему делать и как докладывать о себе.

Человек за столом понял это. Он легким кивком головы показал на пустой стул и произнес удивительно молодым, сочным голосом:

— Садитесь, капитан. Нам с вами надо поговорить. Один на один.

Василь сел и еще раз взглянул на человека. Тот вдруг наклонился вперед и в упор спросил:

— Писатель Василь Кремнев?

— Был. Сейчас — разведчик.

— Почему был? — удивился человек в сером и, достав папиросы, протянул Кремневу. — Писатель и в солдатской шинели остается писателем. Курите?

«Куда это он гнет? — взяв из пачки папиросу, подумал Кремнев. — Неужели солдаты говорили правду?..»

— А я вас помню, Кремнев, — прикурив папиросу, вдруг сказал человек и откинулся на спинку кресла, будто давая Кремневу возможность детальнее разглядеть себя и — узнать.

Густые темные брови Кремнева дрогнули, медленно сдвинулись.

— Не напрягайте память, капитан, — улыбнулся человек в сером. — Меня вы видите впервые...

— Но вы же сказали...

— Да. Лично я вас вижу вторично. Первый раз я слушал вас в сороковом, в Минске, в Окружном Доме офицеров. Тогда состоялась встреча пограничников с белорусскими писателями, и вы читали отрывок из своей новой книги.

— Да, припоминаю, вас я...

— Не запомнили? Ну, это не мудрено. В зале было более трехсот человек. Познакомимся сейчас. Моя фамилия Хмара, Леонид Петрович. Воинское звание — полковник.

Человек энергично протянул через стол сухую цепкую руку, а темные брови Кремнева снова удивленно дрогнули.

— Странная фамилия, не правда ли? — весело спросил полковник.

— Д-да, редкая. И...

— Вот видите! — засмеялся полковник. — Никто не верит! Все думают — кличка. А фамилия настоящая. У нас, на Гомельщине…

— Нет, простите, но я не о том, — смутился Кремнев. — Напротив. Мне показалось, что я уже где-то слышал о вас. По крайней мере, слышал вашу фамилию.

— Интересно, — удивился Хмара. — И где же?

— Если не ошибаюсь, — в штабе погранвойск, в июне сорок первого. Я тогда собирал материал для новой книги о пограничниках. И вот один из моих штабных товарищей предложил: едем на заставу Хмары. Ни о заставе, ни о ее командире он ничего не сказал: мол, на месте все увидишь сам. И я согласился. Очень уж мне понравилась фамилия будущего моего героя! Грозная, загадочная, а главное — редкая, запоминающаяся. В два дня я собрался в дорогу, получил нужные документы и... опоздал.

— Да, опоздали, — минуту помолчав, с болью вздохнул Хмара, и лицо его вдруг угасло, снова стало болезненно серым, непроницаемым. — Погибла моя застава, все, как один человек. Только я и остался. Случайно остался. Засыпало в окопе землей, немцы и не заметили. А когда бой утих, — выбрался я, перешел через линию фронта, под Могилевом полком командовал... Ну, да речь не обо мне. В штаб армии вызывали?

— Да, вызывали.

— Так вот, Василь Иванович, задание ваше несколько усложнилось...

Хмара неторопливо раскрыл папку, отложил в сторону засургученный пакет и несколько стандартных листков, исписанных на машинке, облокотился на стол.

Кремнев сразу же внутренне подобрался, поняв, что неофициальная часть окончена и что сейчас речь пойдет о главном, — о боевом задании.

Но полковник почему-то не спешил. Прикурив новую папиросу, он вдруг как бы между прочим спросил:

— Вы слышали о том, что немцы сосредоточили на нашем участке фронта больше силы? Что-то около половины всех своих танковых соединений.

— Да, слышал. Они что, снова намерены наступать на Москву?

— Нет. Они ждут нашего наступления.

— Но разве мы...

— Да нет. Мы наступать на этом участке фронта пока не собираемся.

Так почему тогда немцы...

— ...сосредоточили здесь столько дивизий? — Хмара бросил на Кремнева короткий пронзительный взгляд, стряхнул в щербатое блюдце пепел с папиросы, тихо промолвил: — О том, что вы сейчас услышите, знают только четыре человека. Вы будете пятым.

— Понял, товарищ полковник.

— Тогда слушайте внимательно. Нашей разведке удалось дезинформировать противника. В руки абвера попал «секретный» приказ Ставки Верховного Командования о подготовке к наступлению на нашем фронте с первоочередной задачей — ликвидировать «Ржевский выступ», этот кинжал, направленный в сердце Москвы. И вот результат: в район Ржева переброшены двенадцать фашистских дивизий. Все они заняли оборону. Бои, порою ожесточенные, завязываются чаще всего по нашей инициативе и носят характер разведки боем.

«Так вот где причина столь неожиданной передышки! — не без гордости за своих собратьев-разведчиков подумал Кремнев. — Молодцы, ребята!»

Хмара между тем тихо продолжал:

— Как видите, прожорливая щука схватила дохлую наживу. Но было бы наивно думать, что в кабинетах абвера в конце концов не поймут, что их просто околпачили. А вот это нам как раз и не желательно. Особенно теперь, когда наше командование готовит грандиозную операцию на другом фронте...

— Можно узнать — на каком? — быстро спросил Кремнев.

— Ну, вот, а говорили — разведчик! — сдержанно улыбнулся Хмара. — Писатель вы, батенька, писатель! Все вам знать нужно, все посмотреть... Да вы не смущайтесь! Мне ваше любопытство понятно. Отступаем мы много, а вот наступали...

Хмара пододвинул поближе к себе засургученный пакет, взял один из отложенных листков, передал Кремневу:

— Прочитайте.

Кремнев прочел, и на его лице отобразилось крайнее удивление.

— Простите, — не отрывая испытующего взгляда от прищуренных, глубоко спрятанных глаз Хмары, осторожно заговорил он. — Вы отказались что-либо сообщить о предстоящем наступлении, — это мне понятно. Но тогда почему вы дали прочесть мне этот документ?

— Почему? Да только потому, что с этой бумажкой и связано ваше новое задание!

— Не понимаю, — признался Кремнев. — Ведь в приказе, который я прочел, как раз и говорится о предстоящем наступления.

— Где?

— Как где? Здесь, под Ржевом.

— Повторяю: здесь никакого наступления в ближайшее время не будет. Этот приказ — липа, как и тот приказ, который уже благополучно попал в руки Гитлера. Но между первым приказом и вот этим, вторым, есть и существенное различие. Я имею в виду ту его часть, где речь идет об активизации боевых действий партизан. Эта часть приказа — правдива. Партизаны и наши разведывательно-диверсионные группы, засланные во вражеский тыл, на Смоленщину и в Белоруссию, уже получили приказ быть готовыми к выполнению серьезных боевых операций. Короче, в нужный момент, по нашему сигналу, они нанесут внезапные удары по важнейшим коммуникациям врага и заставят его поверить в достоверность наших мнимых оперативных планов на ближайшее будущее. А потому очень важно, чтобы этот, второй, приказ попал в Берлин как можно скорее.

— А не получится так, что этих «приказов» в один прекрасный день окажется в Берлине больше, чем нужно? — спросил Кремнев.

— Да, такое случиться может. Но это не страшно. Ведь приказ адресован всем командирам партизанских бригад и отрядов, следовательно, размножен. Важно только одно: «приказ» должен достичь Берлина, а переброшенные сюда немецкие дивизии до поры до времени должны остаться на прежних позициях. От этого зависит многое.

— Ясно, товарищ полковник.

— Кремнев, ваше задание очень и очень сложное, — заметно волнуясь, сказал Хмара. — Ведь это уже не просто разведка и диверсии в тылу врага.

— Я это отлично понимаю и сделаю все, чтобы выполнить ваше задание.

Хмара долгим взглядом посмотрел в глаза разведчику, взял со стола запечатанный пакет, встал.

— Верю. И от всего сердца желаю удачи. — Хмара передал Кремневу пакет, пошарил в грудном кармане и, отыскав какой-то клочок бумаги, сказал: «Прочитайте и запомните. На это вам… на это вам ровно пять минут».

Кремнев пробежал глазами коротенький текст и вернул его назад.

— Уже? — удивился Хмара.

— Вы забыли, что я лечу в район, где жил годами. Каждая из этих явок мне давным-давно знакома.

— И все же повторите, — не поверил Хмара.

Кремнев повторил.

— Ну вот и отлично! — обрадовался Хмара. — Я очень спешу. Видите ли, я тоже хотел лететь с вами, мне крайне нужно навестить один партизанский отряд. Но обстановка изменилась, и я должен лететь в Москву. Насчет радиосвязи с Центром, — радист получил исчерпывающую инструкцию. Он и вас введет в курс дела. А теперь давайте карту номер один. Видите поляну? Это — Лесничовка. На поле, близ Лесничовки, вы и приземлитесь. А там, до первой явки, — ножками. Вопросы есть?

— Есть.

— Слушаю.

— Леонид Петрович, скажите, вы лично изучали список людей, которых я и штаб дивизии включили в спецгруппу?

— Не я один.

— Почему вычеркнут из списка опытный разведчик — белорус...

— Старшина Филипович?

— Да. Человек еще до войны был награжден орденом Ленина.

— Василь Иванович, прости, но ни тебе, ни Филиповичу я помочь не могу. Даже если бы и очень хотел.

— Но почему?

— На то есть причины, — уклонился от прямого ответа Хмара и нетерпеливо побарабанил пальцами по столу.

— Можно узнать, какие? — не отступал Кремнев.

Леонид Петрович посмотрел в глаза Кремневу, помолчал, будто решая: говорить или не стоит? — и сказал:

— Знаю: Филипович твой друг. Но раз настаиваешь — слушай. 24 февраля этого года, под Ржевом, из вашей же дивизии, которая тогда была в окружении, дезертировал сын Сымона Рыгоровича Филиповича рядовой Павел Филипович.

— Пашка?! — Минуту Василь недоуменно смотрел на полковника, потом категорически отрезал: — Ложь! Это дикая ложь! Павел сидит в тюрьме, за хулиганство. Пырнул соперника ножом...

— Сидел в тюрьме, — перебив Кремнева, спокойно уточнил Хмара. — А в начале января 1942 года его освободили и направили на фронт.

— И все же я не верю, — упрямо повторил Василь. — Не может этого быть!

— На войне все может быть, Кремнев. Война — это огромный триер, на котором сортируются люди. Ну, да не тебе об этом говорить. Возвращайся сейчас же в группу и готовься к вылету. Завтра в полночь надо быть на аэродроме.

— Слушаюсь!

— Подожди, ты на чем будешь добираться обратно?

— А у меня машина.

— Чего же ты молчал! — обрадовался Хмара. — Вместе и поедем. Подвезешь до штаба армии?

— Но сначала километра два придется идти пешком. Машина замаскирована возле дороги в кустах.

— Не привыкать! Вот откуда до Москвы пешочком прошлись, — невесело улыбнулся Хмара и ловко натянул на свои худые плечи старую офицерскую шинель.

VII

Оставшись один, Михаил Шаповалов забрался в машину и улегся на широком заднем сидении.

Должно быть, большой чин когда-то ездил на этой машине. И ездил не один. Приятным, тонким ароматом дорогих духов веяло от синего бархата. И от этих, давно забытых запахов у Михаила вдруг закружилась голова. Он сложил на груди руки, устало закрыл глаза и неожиданно перед ним возник залитый солнцем перрон большого сибирского вокзала. А на перроне — девушки и женщины, юноши и пожилые мужчины.

Мужчины и юноши одеты просто, по-будничному, будто собрались на работу: в спецовках и комбинезонах, старых пиджаках, а кое-кто натянул на плечи полинялую гимнастерку, которую не успел сносить, вернувшись с кадровой службы или с финской войны.

Мужчины не сетовали на свои наряды. Они едут на фронт. Завтра они скинут с себя все это старье, ведь на складах запасных полков их ждут новенькие шинели и гимнастерки, кирзовые сапоги и ботинки с обмотками. И еще — ждут винтовки. А там — маршевая рота и — передовая.

Женщины же одели все новое, все самое лучшее, что прятали в шкафах и сундуках. Женщинам и девушкам хотелось, чтобы те, кого сейчас заберет от них «телятник», увезли их с собой в сердце и в памяти красивыми и нарядными...

Студентка филологического факультета Наташа Светлова тоже пришла на перрон в своем лучшем наряде. В этом белом платье, ровно через неделю, собиралась она пойти с аспирантом института иностранных языков Михаилом Шаповаловым в загс. Маленькая, с большими синими глазами, стоит она и растерянно смотрит то на своего Михаила, то на огромную толпу людей, будто все еще не понимает, что же все-таки случилось...

Люди плакали, люди смеялись, что-то говорили друг другу, а она стояла в оцепенении и не знала, что делать. Куда собрался он, Михаил, почему они расстаются? Ведь кроме него, у нее никого нет ближе на земле!..

Сердце кричало от боли, хотелось броситься Михаилу на грудь, закричать во весь голос: — Не пущу! Не отдам! — но она молчала. Впервые была она на глазах у сотен людей со своей любовью и горем, и сковали девушку эти людские глаза, хотя глазам тем, затуманенным собственной бедою, было вовсе не до нее!..

Так и молчали они, как чужие, на краю перрона, среди людского горя, смеха и слез. И только когда голосистая медь оркестра расплескала над головами людей всем памятный марш, вздрогнула Наташа и обвила руками шею Михаила. А когда тронулся состав и бросились следом за ним солдатки, она тоже молча побежала рядом с вагоном, пока дорогу ей не преградил высокий станционный забор. И тогда, перекрывая все голоса и грохот колес, долетел до Михаила родной голос:

— Жду-у-у!..

...Михаил вздрогнул и раскрыл глаза. Ему вдруг показалось, что голос Наташи прозвучал где-то рядом, в чужой, трофейной машине. Затаив дыхание, он лежал и ловил каждый звук, каждый шорох.

Но и в машине и вокруг было тихо. Спокойно тикали часы в шоферской кабине, отсвечивая фосфором стрелок, да где-то далеко зловеще переговаривались пулеметы.

И все же беспокойство, которое так неожиданно закралось в сердце, не оставляло старшего сержанта. Что-то тревожило его, и он, чтобы отвести от себя эту тревогу, осторожно сед и посмотрел в открытое окно.

...То, что он увидел, на какое-то время заставило Михаила оцепенеть. Шагах в десяти от машины лежал человек и при слабом зеленом свете фонарика разглядывал карту, разостланную на траве. На карте чернели пистолет и компас.

И пистолет и компас были немецкими, в этом Михаил ошибиться не мог. Но кому они принадлежали? За последнее время такие вещи попали в руки многих наших людей.

Осторожно взведя затвор автомата, Шаповалов на мгновенье задумался. Что делать? Стрелять? Нельзя. Можно убить своего. Окликнуть? Тоже нельзя. Если это немецкий разведчик, то он тут не один, а если даже один, то легко сможет удрать: вокруг — кусты. Остается одно: подкрасться к неизвестному как можно ближе и посмотреть...

Но незнакомец опередил Шаповалова. Фонарик почему-то вдруг выпал из его руки, лег на карту лампочкой вверх, и Михаил увидел эсэсовскую фуражку с высокой тульей и узкий белый крученый погон на черном плече. Освещенное лицо эсэсовца было перекошено, ощеренные зубы крепко сжаты. Казалось, что кто-то сзади всадил ему в спину нож.

— О, майн гот! — долетел до Михаила сдавленный стон, и голова эсэсовца, как скошенная, легла на карту.

«Раненый немец? Как мог он очутиться здесь, за рекой?»

Михаил осторожно тронул дверцу. Она открылась легко, без единого звука, и он, держа автомат наготове, вышел из машины. Немного постоял, прислушиваясь и озираясь, потом тихо-тихо подкрался к немцу.

...Это был полковник-эсэсовец, рослый и грузный. Уткнувшись лицом в карту, он лежал без сознания. У него, кажется, была перебита правая рука. Она неподвижно лежала на земле, вывернутая ладонью вверх, и ее пальцы даже при свете зеленого фонарика казались черными.

Одежда эсэсовца была мокрая, и Шаповалов сразу определил, что немец пришел сюда из-за реки. Видно, он целый день пролежал на поле боя, прикинувшись мертвым или потеряв сознание, а теперь вот очнулся и решил отыскать своих. Где они, свои, — он хорошо не знал, и потому кинулся в ближний лес, чтобы уже тут, вдали от людских глаз, определить по карте нужный путь отступления. И вот силы отказали ему, он лежал в глубоком забытьи, лежал и не знал, что спешить ему уже больше некуда и что путь его окончен...

Обыскав карманы фашиста и убедившись, что там никакого другого оружия нет, Михаил забрал пистолет, отстегнул офицерский планшет, набитый бумагами, и, связав полковнику ноги, сел на трухлявый пень. Надо было решить, что ему теперь делать с пленным фашистом.

Шаповалов отлично понимал, что ему в руки попалась важная птица, которая, безусловно, много знает, и ему становилось страшно от мысли, что эсэсовец может не очнуться и умрет раньше, чем вернется капитан Кремнев. Может, рискнуть и отвезти его сейчас же в штаб армии? Дорога туда хорошая...

Шаповалов отцепил от пояса фляжку, поболтал ею около уха. Там плескалось несколько глотков разбавленного спирта — энзе, который он хранил на «черную минуту».

«Эх, черт с ним, пусть пьет, только бы не подох раньше времени», — махнул рукой Михаил и, опустившись перед эсэсовцем на корточки, осторожно приподнял его голову. Полковник замычал и, не открывая глаз, простонал:

— Луиза?

— Пей, Луиза! — рассмеялся Михаил и в тот же миг отлетел под куст от сильного удара в грудь.

— Ах, дьявол! Да ты еще вон какой здоровый! — выругался Шаповалов и с ловкостью рыси вскочил на ноги.

Эсэсовец черным гадом извивался на земле, стараясь здоровой рукой разорвать путы. Опустив автомат, старший сержант усмехнулся и сказал на безукоризненно чистом немецком языке:

— Не старайтесь, полковник. Веревки новые, а узла моего еще ни один ваш солдат развязать не смог.

— Вас? — раскрыл рот эсэсовец и замер, уставившись на разведчика. Михаил поднял с травы фляжку, снова поболтал ее. В ней уже ничего не было, и это возмутило старшего сержанта до глубины души.

— «Вас», «вас»! — презрительно передразнил он эсэсовца. — Спирт, гад, вылил! Теперь смолу пей!..

— Кто ты? — недоуменно спросил эсэсовец.

— Успеешь, познакомимся. А пока сиди вот и не дергайся, — строго пригрозил Шаповалов. Теперь он был уверен, что пленный эсэсовец будет жить, и — успокоился.

Но не мог успокоиться эсэсовец.

— Кто ты? — настойчиво повторил он. — Камрад? Немец?

И, будто ему в ответ, откуда-то, видимо, с дороги, долетел зычный голос Кремнева:

— Шаповалов! С кем это ты балакаешь? Выгоняй машину!

— Р-русские? — чуть слышно выдохнул эсэсовец.

— Да, русские, — по-немецки подтвердил Михаил и крикнул:

— Товарищ капитан! Идите сюда на минутку!

Затрещали сухие сучья, и из тьмы вынырнули трое.

Первых двух — Кремнева и Филиповича — Михаил узнал сразу. Третий был ему не знаком.

— Ну, что тут у тебя случилось? — недовольно спросил Кремнев, остановившись возле машины.

— Да вот, товарищ капитан, немца поймал, — ответил старший сержант и осветил фонариком эсэсовца. Тот испуганно прикрыл здоровой рукой глаза и приподнял голову, очевидно, стараясь понять, что с ним хотят делать. Кремнев и Хмара переглянулись.

— Полковник. Обер-фюрер войск СС, — шепнул Хмара на ухо Кремневу. — Вот это гусь! А ну-ка спроси у него, из какой он дивизии?

— Из Берлина, — услышав вопрос, ответил Шаповалов. — Видимо, приехал под Ржев поднимать боевой дух. Вот его удостоверение, а вот еще, видно, очень важные документы, — добавил старший сержант и передал Кремневу полевой планшет эсэсовца.

При свете фонарика Кремнев и Хмара вынули из планшета большую оперативную карту и, развернув ее на капоте автомашины, начали всматриваться в разноцветные линии, условные знаки и цифры.

— Четвертый танковый корпус? — Хмара вопросительно посмотрел на Кремнева.

— Такого на нашем участке не было, — ответил Кремнев. — Видимо, откуда-то перебросили.

— Ровно месяц назад этот корпус был во Франции.

Услышав слово «Франция», эсэсовец насторожился.

Это заметил Кремнев и, старательно подбирая слова, быстро спросил по-немецки:

— Полковник! Четвертый корпус прибыл сюда из Франции в начале октября?

— Я, — застигнутый врасплох точным вопросом, ответил эсэсовец.

— Какие еще новые части прибыли на этот фронт?

На губах полковника заблуждала скупая саркастическая усмешка.

— Капитан, — проговорил он почти спокойно. — Даже эсэсовцы, о которых, надеюсь, вы довольно много наслышаны, не допрашивают своих пленных связанными.

Кремнев кивнул Шаповалову, и тот неохотно развязал фашисту ноги. Эсэсовец медленно встал, выпрямился во весь свой завидный рост и произнес:

— Благодарю, капитан. Но разрешите мне на ваш вопрос не отвечать. Я — немецкий офицер и, надеюсь, вы поверите: больше того, что сказано в моих документах, я не скажу.

Кремнев и Хмара снова переглянулись. Шаповалов перевел сказанное. Хмара усмехнулся:

— Играет роль героя. Ну, да ничего. Едем. В штабе армии заговорит. Просите его в машину.

Когда Шаповалов, Хмара и эсэсовец уселись в машине, Кремнев повернулся к Филиповичу и протянул ему руку:

— Ну, что ж, Сымон Рыгорович, простимся?

— Подожди, — оглянувшись, торопливо заговорил Филипович. — Все же не могу я... да что они меня так, а? Не крути, Василь, ты же знаешь! Ты все знаешь!..

Василь заглянул в глаза Сымону, и вдруг решил рассказать ему все, что услышал от Хмары. Украдкой оглянувшись на машину, он наклонился ближе к уху Филиповича и тихо промолвил:

— Да, знаю. За сына, Сымон Рыгорович.

— За Пашку?!

— Да. За него.

— Погоди. Но ведь давно всем известно, что он...

— Нет, не хулиган. Хуже. Дезертир.

— Что-о?!

— Не обижайся, Рыгорыч. Но это правда. Сбежал Павел с фронта. 24 февраля, вот отсюда, из-под Ржева.

Сгорбившись, Филипович с минуту стоял неподвижно, потом как-то неуклюже повернулся и, пошатываясь, медленно пошел прочь.

Прислонясь плечом к шершавому стволу сломанной снарядом сосны, Кремнев стоял и смотрел ему вслед, будто уже знал, что тот, кто сейчас ушел от него, — ушел навсегда...

VIII

Весь следующий день разведчики готовились в дорогу.

Еще вчера, пока Кремнев был в штабе дивизии, лейтенант Галькевич и старший сержант Шаповалов привезли из армейского склада парашюты, добротные яловые сапоги, новенькие ватные куртки, гимнастерки и шапки-ушанки, привезли автоматы, пистолеты ТТ, три боекомплекта патронов, магнитные мины, гранаты и продукты.

Груз получился не малый и вовсе непривычный для бывших дивизионных разведчиков, чей путь в тыл врага когда-то измерялся сотнями метров, редко — несколькими километрами. Бывало, идя на боевое задание, они брали с собой самое необходимое: автомат, гранаты, нож, да еще веревку с кляпом, чтобы потом, если удастся, скрутить и на время обезголосить свою добычу. А тут на плечи им лег груз, к которому привычны разве что горемыки-пэтээровцы да связисты...

Взвалив на себя все, что надо было захватить, Алеша Крючок, в прошлом артист, а ныне рядовой разведчик, слегка пошевелил плечами, присел, выпрямился и покрутил головой:

— Что, Алешка, не с балериной прыгать? — засмеялся Веселов.

— А ты не болтайся под ногами, — оттолкнул его Алеша и пустился трусцой вокруг землянки. Обежав ее, вытер рукавом мокрый лоб, сел на пень и спросил, обращаясь ко всем:

— Хлопцы, а что если мне придется плыть?

— Сделаешь буль-буль, — ответил Аимбетов.

Крючок спокойно возразил:

— Ну, буль-буль, положим, первым сделаешь ты, я-то на Волге рос, а не на ишаке...

Аимбетов не обиделся. Крючок же неторопливо снял с себя амуницию, сложил все под сосной и достал махорку, собираясь закурить. И вдруг на его некрасивом, но очень подвижном, энергичном лице, украшенном реденькими веснушками, отразилось неописуемое удивление. Белесые, выгоревшие на солнце брови его поползли на лоб.

— Братцы, да вы только гляньте! — по-женски всплеснув руками, трагически прошептал он, и все, как по команде, посмотрели в ту сторону, куда показывал он своими круглыми растерянными глазами.

А там, неподалеку от землянки, под горбатой сосной, стоял новичок-радист. Он только что переоделся во все новое и теперь старательно разглядывал себя в маленьком зеркальце, поправляя свободной рукой свои густые огненно-рыжие волосы.

— Ну и что? — не понял Кузнецов.

— Эх, а еще разведчик! — укоризненно покачал головой Крючок и, копируя походку Филиповича, направился к горбатой сосне.

— Слушай, сигнал, как твоя фамилия? — спросил он, до самой последней нотки имитируя голос старшины.

Новичок вздрогнул, круто повернулся и, не увидев того, кого должен был увидеть, растерялся.

— Я тебя, факел, спрашиваю: как твоя фамилия? — тем же голосом старшины повторил Крючок.

— Яскевич. С-сержант Яскевич, — растерянно ответил радист.

— Слушай, сержант Яскевич, и отвечай: какому дурню пришло в голову направить тебя в разведку?

— Меня из спецшколы...

— «Ш-ш-школы!» — передразнил Крючок. — На себя глянь! Да тебя слепой фриц за версту увидит!..

Не понимая, куда клонит этот задира, радист быстро взглянул в зеркальце и даже потрогал свои волосы. Лес вздрогнул от смеха. Но Крючок не смеялся. Грустно качая головой, он продолжал незлобно ворчать, с сожалением и укоризной поглядывая на новичка:

— Ну, что мне с тобой делать, Яскевич? Сходил бы ты к Гале Симуковой, что ли? У нее, говорят, перекись водорода есть. Белый — это все же не рыжий...

— Рядовой Крючок!

— Слушаю, товарищ капитан! — встрепенулся Алешка и, быстро повернувшись, стукнул каблуками новеньких сапог. Теперь на лице его уже светилась ангельская доброта и кротость.

— Рядовой Крючок! — нахмурился Кремнев. — Сейчас же марш в землянку, и чтобы через полчаса там не осталось ни клочка бумаги. Все собрать и сжечь.

— Есть все собрать и сжечь! — снова стукнул каблуками Крючок и, шагнув по-строевому, юркнул в землянку.

Но не прошло и десяти минут, как дверь землянки снова осторожно приоткрылась, и в ее черном проеме забелела Алешкина голова. Сначала его плутоватые серые глаза воровато пробежались по поляне, потом отыскали Аимбетова, который стоял неподалеку от землянки.

— Ахмет! — тихо шепнул Алешка, не выходя ив землянки.

— Чэво? — нехотя отозвался Аимбетов,

— Поди сюда.

Боясь попасть в новую смешную историю, Ахмет все же подошел к землянке и спросил:

— Ну, чэво?

— Капитан тут?

Аимбетов отрицательно покачал головой.

— А лейтенант Галькевич?

— Нэту. В лес пошли. Вон туда. — Ахмет махнул рукой в сторону густого ельника.

— Так бы сразу и сказал, — уже в полный голос проговорил Крючок и, держа перед собой пузатую корзинку, доверху набитую мусором, вышел на середину поляны. Оглянулся, ступил ближе к Яскевичу, и вдруг над поляной разнесся всем знакомый металлический кремневский голос:

— С-сержант Яскевич!

— Слушаю, товарищ капитан! — крутнулся Яскевич и раскрыл рот, увидев перед собой Крючка. По лесу снова прокатился дружный хохот. Яскевич рассердился :

— Я... я доложу!..

— С-сержант Яскевич! — резко оборвал его металлический голос. — Берите корзинку, что у рядового Крючка, отнесите за двести метров от землянки и каждый окурок, который в ней найдете, — пустите по ветру дымом.

Растерянно оглянувшись, Яскевич взял из Алешкиных рук корзинку и смущенно пробормотал:

— Но ведь у меня нет спичек. Я не курю.

— Молодчина, что не куришь! Пятидневный запас махорки, который тебе сегодня выдали, отдашь рядовому Крючку. Он, паршивец, иной раз курит даже на посту. А спички возьми мои. И крр-р-ру-гом!..

От неожиданности радист крутнулся так ловко, что из корзинки бумажки полетели во все стороны.

— О-о-отста-а-авить! — резанула воздух новая команда. — С-собрать бумажки!

Радист собрал их и замер.

— Ну, чего стоишь? — уже спокойно, обычным своим голосом сказал Крючок. — Иди в лес и сожги этот хлам, пока не пришел капитан и не приказал сделать это мне!

Теперь, вместе со всеми, засмеялся и Яскевич. Держа перед собой корзинку, он бегом пустился в кусты, а Крючок уселся на свой, давно им облюбованный пень, и спокойно закурил.

Шутки и безобидные розыгрыши неугомонного Крючка поддерживали в людях хорошее, бодрое настроение, помогали готовиться к нелегкой дороге, навстречу своему неизвестному будущему...

В труде и хлопотах незаметно промелькнул короткий октябрьский день, и когда первые сумерки украдкой проникли в золотистый бор, все уже было сделано, подготовлено, проверено.

В восьмом часу вечера Кремнев объявил отбой, и все улеглись на голых нарах. Но никто не заснул. Продолжались тихие разговоры, порой вспыхивал и тут же затухал сдержанный смех.

Лежа в каптерке, Кремнев прислушивался к голосам разведчиков. О чем только они не говорили! Все было вспомянуто: и дни отступления, и подмосковные бои, и бескрайние степи Украины, и пески Кара-Кумской пустыни, такие сыпучие и такие золотисто-желтые, что просто удивительно, почему их назвали черными?

И только никто не говорил о завтрашнем дне. Все будто забыли, что пройдет шесть коротких часов, и они навсегда покинут эту чудесную землянку, которая много дней скрывала их от смерти и невзгод, покинут товарищей, родную дивизию, Большую землю и ступят на борт самолета...

А может, потому и не говорили, что хорошо знали, куда и на что они идут? Наверно. Ибо и самому Кремневу не хотелось думать о будущем. Мысли цеплялись за прошлое, почему-то хотелось еще раз, издали, спокойным взглядом посмотреть на пережитое, посмотреть и — оценить. И Кремнев тоже отдался воспоминаниям...

Вспомнился ему первый день отступления, деревня Заречье, тамошний рыбак Рыгор Войтенок...

...Был поздний вечер, и уже умолкли немецкие пушки, что целый день корежили знаменитые зареченские сады. Батальон, оборонявший этот участок и в котором теперь воевали писатель Василь Кремнев и бывший председатель колхоза Сымон Филипович, двинулся на восток, — началось отступление. И вот тут, уже далеко за деревней, Василь и Сымон встретили своего давнего знакомого, Рыгора Войтенка. Рыгор стоял на меже без шапки и, опершись на охотничье ружье, смотрел на пламя, бушевавшее вдоль дороги.

Горела колхозная рожь. Огненный вал, жадно пожирая все на своем пути, стремительно катился на запад, будто спешил слиться с отблесками еще не догоревшей вечерней зари.

Василь и Сымон остановились рядом с Войтенком, но тот будто и не заметил их. Стоял, глядел на пламя и молчал. И только, когда они собрались уходить, глухо сказал, повернувшись к Филиповичу:

— Это я, председатель, поджег рожь. Не горела, так я керосином полил. И вот, занялась...

Он со злобой отшвырнул ногой пустое ведро, закинул за плечи берданку и, не прощаясь, пошел по черному полю — в свою маленькую, покинутую всеми деревню.

...И еще вспомнилось Василю...

Фашистский снаряд, пущенный откуда-то издалека, настиг его, Кремнева, уже на окраине деревни Малый Камень, в десяти верстах от Заречья. Догнал и бросил в черную бездну. И когда Василь очнулся и раскрыл глаза, то увидел над собой испуганное лицо девушки. Девушка стояла перед ним на коленях и, устремив испуганные глаза вдаль, к чему-то напряженно прислушивалась. А в вышине, прямо над ними, пылало солнце, вокруг млела густая конопля, наполняя воздух терпким одуряющим запахом. И еще чем-то пахло, горьким и удушливым — кажется, дымом.

Василь долго смотрел на девушку и старался припомнить, где и когда он с ней встречался? Где он видел ее раньше, еще тогда, когда не было войны и этого горького дыма? Но припомнить не мог. Тонкий, неотступный звон в ушах и туман, который время от времени наплывал ему на глаза, не давали сосредоточиться, память и зрение подводили его. И он, чтобы избавиться от этого мучительного состояния, спросил:

— Где я?

Девушка вздрогнула и своей горячей рукой торопливо закрыла ему рот.

— Молчите, — наклонившись низко над ним, испуганно зашептала она. — Немцы еще тут, в деревне...

И Василь замолчал, снова провалился в небытие. А когда очнулся, то уже увидел над собой не небо, а соломенную крышу, увитую паутиной. На толстой балке, белой от пыли, сидел серый взъерошенный воробей и, озабоченно поглядывая на Василя, настойчиво вопрошал:

— Жив? Жив? Жив?..

Василь осторожно пошевелил ногами, потом руками и — улыбнулся птахе: «Кажется, брат, жив! Вот только... в голове гул какой-то, будто там бьют в колокола...»

Он осторожно вытащил из-под одеяла руку и ощупал голову. Нестерпимо-острая боль пронизала все тело. Стиснув зубы, Василь застонал. Сразу же скрипнули ворота, зашуршало сено, послышалось чье-то взволнованное дыхание. Василь достал из кобуры пистолет и... опустил его.

По сену, с тазом в руках и белым полотенцем на шее, шла девушка, та самая, которую он видел в конопле...

...Больше двух недель пролежал он в маленьком сарайчике, на колючем прошлогоднем сене. И каждый день видел перед собой черноокую девушку с тугой каштановой косой за плечами. Ее сильные, ловкие руки делали ему перевязки, обмывали рану, кормили с ложки, укрывали одеялом, когда ему вдруг становилось холодно. Иногда девушка просто сидела рядом и молчала.

Однажды, когда Василю стало лучше, она с детской непосредственностью спросила у него:

— Почему вы не спросите, как меня зовут?

— А я и так знаю, что зовут тебя Валя, — улыбнулся Василь. — Ведь ты — племянница Рыгора Войтенка? Вот видишь. И встречались мы у твоего дяди, прошлым летом, в Заречье. Даже вместе по грибы ходили.

— Ой, правда! А я думала — вы забыли.

— Все помню. Валюта, все помню...

Валя улыбнулась каким-то своим, далеким мыслям, потом снова оживилась: ,

— А помните, как два года назад, когда вы в нашей школе выступали, подарили мне свою книжку? Вот, я берегу ее.

Она выхватила откуда-то из-под балки его книгу о пограничниках и протянула ему.

Это было так неожиданно, что на мгновение Василь растерялся. Потом взял книгу и развернул ее. Да, это была его книга, и его же рукой на титульном листе был старательно выведен скупой, незамысловатый, автограф :

«Моему юному другу, вожаку Мало-Каменских пионеров Валентине Ольховской на добрую память.

21 ноября 1930 г. В. Кремнев».

— Ну, ваша? — тихо спросила Валя.

Василь взял Валину руку в свою и долго лежал молча. Потом тихо сказал:

— Спасибо тебе за все, мой добрый юный друг! За все-все!..

Снова они долго молчали. Потом Валя спросила:

— Вы теперь пойдете к нашим?

Василь кивнул головой.

— Возьмите меня с собой! — горячо зашептала девушка. — Вы не бойтесь, я сильная и стрелять умею. А вы еще слабый. Я с автоматом буду идти впереди, буду искать дорогу. Вдвоем мы обязательно пройдем!..

...И еще одно воспоминание...

Это случилось много позже, когда фронт был уже далеко от деревни Малый Камень, от уютной Валиной хаты...

Звали ее... Нет, Василю не хотелось называть это имя даже в мыслях, как не хотелось вообще думать об этой девушке... Но мысли, как и сердцу, не прикажешь. И никуда ты от нее не денешься. Пойдешь — и она пойдет за тобой. Побежишь — будет бежать следом, будет настигать всюду, куда бы ты ни пытался укрыться. Оборвет на полуслове во время самого интересного разговора, приглушит самый веселый смех, высушит самые горькие слезы...

Звали ее Соней. Соня Ковалева. Он знал ее не месяц, и не два. И было ей тогда, когда они познакомились в Минске, не семнадцать и не восемнадцать. И если бы не война...

Но война пришла, и молодая минская учительница эвакуировалась куда-то на восток. Искать же ее не было времени, и он потерял всякую надежду.

И вот случилось так, что прямо из-под Наро-Фоминска попал он в небольшой подмосковный госпиталь, что разместился в поселке с красивым названием — Отрадное.

Тяжелая осколочная рана в бедро левей ноги надолго приковала старшего лейтенанта Кремнева к постели. Когда он впервые, без посторонней помощи, пришел в старый парк, его поразила в полном своем расцвете весна. Где-то неподалеку от этих мест бушевала война, задыхались в дыму миллионы людей, захлебывалась в человеческой крови земля, сходили с ума от горя и страха женщины, умирали от голода дети, а тут цвели вишни и яблони, и над ними деловито и спокойно гудели пчелы, собирая мед.

Просторная аллея вела в глубь парка, к старым березам и вязам, где стояли почерневшие беседки. Там, среди вековых могучих деревьев, Кремнев и облюбовал себе местечко. Здесь, под старой поникшей березой, надежно скрытый густыми ветками от любопытных людских глаз, стоял на одной нескладной толстой ноге маленький покривившийся столик. Вот за этим столиком и работал он целыми днями, спеша закончить когда-то начатую повесть о друзьях-разведчиках.

Пролетали дни, все меньше и меньше оставалось чистых страниц в толстой тетради...

А в трех километрах от госпиталя, в сельской десятилетке, рассказывала ученикам про Татьяну и Онегина минская учительница Соня Ковалева...

Может быть, было бы лучше, если б они не встретились...

...В госпитальном клубе выступал московский театр. Народу собралось много. Солдаты в пижамах, на костылях, в гипсе, с забинтованными головами. Были тут и дети, были и женщины, пришедшие из окрестных сел.

Кремнев запоздал. Когда он вошел в зал, то уже не смог отыскать там ни одного свободного места. Разочарованно махнув рукой, он хотел было уже вернуться в палату, но его задержала молодая женщина. Встав со стула, она наклонилась и тихо шепнула:

— Раненый, садитесь.

— Ну, что вы! — смутился Кремнев и, взглянув на женщину, онемел. Перед ним стояла Соня, его Соня...

С того вечера она стала приходить в госпиталь каждый день. Они шли в парк, и там, усевшись под березой, Кремнев читал девушке свою новую повесть. Он и раньше читал Соне свои новые книги. Она любила литературу и разбиралась в ней.

Когда все то, что успел Василь написать в госпитале, было прочитано, Соня задумчиво сказала:

— Ты стал писать значительно лучше, Вася! Нравится мне.

Прижимаясь к его плечу, она прошептала:

— Вася, любимый! Ведь тебя на фронт больше не пошлют?

Василь опустил глаза.

— Нога моя заживает, — помолчав, сказал он. — И вообще... не могу я, Соня, оставить своих разведчиков. Понимаешь?

— Но ты же — писатель! Разве тебе нельзя перейти в газету?

— Нельзя, Соня, — тихо, но настойчиво повторил Кремнев. — Я солдат.

— Но ты же не сможешь там дописать этой книги!

— Допишу! — вдруг счастливо усмехнулся Кремнев. — Я забыл тебе похвалиться! Мне дают целых 45 дней на поправку, и я могу поехать, куда захочу! За это время...

— Ты никуда не поедешь! — запротестовала Соня. — Будешь жить у меня! Я никуда тебя не пущу, слышишь? Никуда!

— Спасибо, Соня, — Кремнев осторожно взял руки девушки в свои и поцеловал их...

...Так, из госпитальной палаты, попал Василь Кремнев в небольшую квартирку Сони Ковалевой...

У Сони было много работы, и он старался не мешать ей. Когда она готовилась к урокам или проверяла ученические тетради, он писал на кухне. Часто Соня оставалась в школе до позднего вечера, и тогда он мог сидеть за ее столом. А когда очень утомлялся, то забирался в школьный сад, усаживался на скамеечке, что стояла в густых кустах сирени. Здесь, в этом чудесном уединенном уголке ему особенно хорошо думалось, мечталось. Он мог подолгу смотреть сквозь ветки сирени на пеструю клумбу, на цветы, на беззаботных птиц, которые совсем не боялись его и распевали свои веселые песни прямо над головой.

В этот вечер Соня должна была прийти поздно. Василию немного нездоровилось, и он пообещал, что из хаты никуда не уйдет. Но как только стемнело, ему стало тоскливо одному в пустой квартире и, накинув на плечи шинель, он направился в сад.

Тихий, однообразный шум листвы убаюкал Кремнева. Но вот кто-то заговорил, и он проснулся. Где-то, совсем близко, разговаривали двое, мужчина и женщина. Василь осторожно встал, чтобы уйти и не оказаться свидетелем интимного разговора, но в этот момент послышался до боли знакомый голос:

— Слушай, Сергей, — озабоченно и нежно говорила женщина. — Ну, почему ты такой? Сердишься? За что?

— Нет, Соня... Но... Понимаешь, как-то нехорошо все получилось. Понимаешь, стыдно мне! Стыдно перед этим фронтовиком. Будто я обокрал его, — послышался в ответ несколько растерянный, удрученный мужской голос, и Василю вдруг показалось, что ему на голову кто-то вылил ведро кипятка. Ему захотелось кинуться прочь, но ни руки, ни ноги не слушались его. И он, всем телом навалившись на костыли, застыл на месте.

Какое-то время царила тишина, потом все тот же мужской голос спросил:

— Соня, все же... Кем он тебе доводится?

— Кажется, я тебе уже это говорила, — сердито отозвалась Соня, и в ее голосе послышалось раздражение. — Писатель. Мой земляк. Раненый, приехал с фронта на сорок пять дней. Беларусь оккупирована, и ему просто некуда ехать. Что тебя интересует еще?

— Соня! Как ты можешь так говорить?! — с глубокой тоской проговорил мужчина.

— А как же я должна говорить?

— Он же любит тебя! И надо быть слепым, чтобы этого не видеть!

— Ну, золотце, ты меня удивляешь! — воскликнула Соня. — Лю-юбит! Н-ну, и что же мне теперь делать? Разве я могу запретить кому-нибудь любить меня?

— Жаль, Соня, но ты либо не понимаешь меня, либо просто не хочешь понять, — вздохнул мужчина и с сожалением добавил: — Прощай. У меня сегодня очень много работы, целая гора тетрадей...

— Ну, что ж, иди к своим тетрадям, — с какой-то угрозой в голосе проговорила Соня, и ее легкие, такие знакомые Василю, шаги затихли где-то за садом.

Через полчаса Кремнев тоже ушел из сада.

Когда он, стуча костылями, вошел в комнату, Соня уже стояла перед зеркалом и, беззаботно напевая, поправляла прическу. Не отрывая глаз от зеркала, она игриво спросила:

— Где это мы гуляем?

Кремнев молча сел, тяжело облокотился на стол и закурил. Соня через плечо настороженно посмотрела на него и улыбнулась:

— Ты, воин, кажется, чем-то огорчен? Не можешь найти название для своей повести? Сейчас поищем вместе. Мы с тобой, Кремнев, что-нибудь придумаем...

Она ловко прихватила приколкой непослушную прядь кудрявых русых волос, крутнулась перед зеркалом и быстро подошла к маленькому буфету.

— Мне, Соня, надо поговорить с тобой, — тихо произнес Кремнев. На мгновение Соня замерла, потом резко повернулась к нему лицом. Казалось, вся кровь из ее сердца прилила к лицу. Большие темно-серые глаза девушки стали маленькими, злыми, в них были возмущение и ярость.

— Я, Соня, даже и представить не мог, что у тебя есть какие-то от меня секреты. Само собой все открылось, случайно...

— Ты был...

— Сидел на своей скамейке.

Соня медленно подошла к столу, села напротив Кремнева и подперла лицо кулачками. Смотрела на Василя долго и молча, будто хотела проникнуть в самую глубину его сердца, рассмотреть, что там для нее уготовано. Наконец тихо и совершенно разнодушно спросила:

— Ну, и что ты решил?

— Поговорить с тобой.

— И только? — Соня засмеялась.

Василь встал, хромая, подошел к ней и крепко обнял за плечи. Она покорно прижалась к нему и затихла.

Они долго, очень долго молчали. Потом Василь тихо спросил:

— Ты... любишь его?

— Не знаю... И что творится со мной — тоже не знаю. Только грустно мне. И страшно. Одна я. Они все там, под немцем. А мама больна... Страшно. Не знаю, что со мной будет...

— Вот что, — решительно сказал Василь. — Завтра распишемся.

Соня медленно подняла голову, посмотрела ему в глаза.

— Слышишь? — настойчиво и нетерпеливо повторил Василь. — Завтра распишемся! Зачем откладывать?

Соня осторожно высвободилась из его объятий, пересела на диван. Василь сел с нею рядом, взял за руки, горячо заговорил:

— Ты знаешь меня не первый день. И знаешь, что на этой земле кроме тебя у меня нет никого. И потерять тебя я не могу. Не хочу и не могу!

— А если я вдруг потеряю тебя? — подняла глаза Соня. — Через неделю ты уедешь на фронт. А на фронте людей не только ранят. Что тогда буду делать я?

Но Василь уже не слышал того, что говорила Соня. Он сидел, будто оглушенный, сидел долго, втянув голову в плечи, потом тяжело поднялся и вышел на крыльцо.

Когда он вернулся в комнату, Соня, свернувшись калачиком на диване, спала. Керосин в лампе догорал, фитиль чадил, нервно вспыхивая, грозясь вот-вот потухнуть. На столе отсчитывал время хромоногий будильник, упрямо повторяя одну и ту же бессмысленную фразу: «Тик-так, а так ли? Тик-так, а так ли?»

Стараясь не шуметь, Василь отыскал вещмешок, взял со стола рамку и вынул из нее свою фотокарточку. Взглянул на Соню, сделал шаг к дивану, но, раздумав, быстро пошел к двери...

...За тонкой дощатой перегородкой дружно захохотали. Василь, застигнутый врасплох этим смехом, испуганно сел. Ему вдруг показалось, что кто-то услышал его мысли, услышал и — засмеялся над ним, над его несбывшейся любовью...

Но в землянке уже было тихо. Кремнев лег, устало закрыл глаза.

Через минуту он спал. И снилось ему огромное солнце, молодая рослая конопля и, в ее душистой зелени, — юная девушка с черными большими глазами и толстой темной косой на полудетской гибкой спине...

IX

Утром, откуда-то с севера, ветер принес тучи. Белые и серые, они плыли, словно льдины по широким разводьям, то замедляя свой бег, будто попав в водоворот, то снова устремляясь в холодную серую даль.

К ночи тучи сгустились, опустились ниже к земле. С каждым часом крепчал холодный ветер, время от времени меняя направление.

Кремнев волновался. Он хоть и не был искушенным парашютистом, но все же понимал, что ветер парашютисту — не брат. Наконец он не выдержал и вошел в землянку, где отдыхал экипаж самолета, который должен был доставить их за линию фронта.

Штурман, молодой парень с лихим темным чубом деревенского сердцееда, снисходительно улыбнулся, услышав о чем беспокоится капитан, и дружески сказал:

— Не тужи, капитан! Летишь с нами, а мы там уже не раз бывали! Веди на посадку людей, пора и в дорогу.

Поднялись легко, почти без разгона, и сразу же начали круто набирать высоту. Вот самолет мягко вошел в тучи, несколько минут — и вот оно, небо, чистое, звездное, темно-синее и такое глубоко спокойное, что невольно в голову закрадывалась мысль, что земля и война остались где-то далеко-далеко и что теперь на землю уже больше никогда не вернешься.

Первый «букет» от разрыва зенитных снарядов, который неожиданно «расцвел» неподалеку от самолета, — мгновенно развеял эту иллюзию. Земля была близко. И близко, очень близко, была война, — прямо под ними.

Кремнев отвернулся от окна и совершенно неожиданно увидел в самолете незнакомого солдата. Он сидел на скамейке напротив и тоже был в куртке и шапке-ушанке.

В самолете было темно, и Кремнев, как ни старался, не мог разглядеть солдата. Но вот мелькнуло, на мгновенье освещенное вспышкой близкого разрыва, его лицо.

«Женщина?! Как же и когда она попала в самолет? Сколько ей лет? — почему-то старался отгадать Кремнев, будто это было тем вопросом, который надо решить сегодня, сейчас, сию минуту. — Двадцать? Двадцать пять? Да. Не больше».

— Подготовиться, — появившись в дверях кабины, объявил штурман.

Кремнев встал, поправил на груди парашют.

— Не вам, — остановил его штурман и кивнул головой девушке. Та сразу же поднялась и, горбясь под тяжестью парашюта, пошла к открытой двери.

И вдруг в сердце Кремнева что-то кольнуло. Он тоже рванулся к двери, но девушка уже бросилась вниз.

— Через десять минут вам, — сказал штурман.

Капитан Кремнев стоял, как оглушенный, и молча повторял в мыслях одну и ту же фразу:

«Неужели это была она?!»

Глава вторая. СМЕРЧ НАД АВИАБАЗОЙ

I

«...Самое опасное для парашютиста — посадка на лес и на воду, если ты не обеспечен соответствующими спасательными средствами!»

Эта сухая, казенная и, как тогда показалось ему, совершенно не нужная фраза инструктора-парашютиста вспомнилась Кремневу сразу, как только он увидел внизу, прямо под собою, черные вершины деревьев. Тонкие и острые, словно казачьи пики, они неумолимо приближались, и посиневшие от холода губы Кремнева сжались. «Дружище! Никогда не делай поспешных выводов!» — повторил он свою любимую фразу и ослабил стропы парашюта. Маневрировать поздно. Теперь надо спокойно встретить неотвратимое.

И тут случилось что-то невероятное. Тот же шальной ветер-ревун, который отнес его неизвестно куда от той проклятой поляны, где он должен был приземлиться, вдруг как бы одумался. Дико заскулив, он легко подхватил парашют, поволок его куда-то в сторону, и Кремнев неожиданно увидел, что страшные пики-вершины исчезли, что под ним — черная яма. Не раздумывая больше ни секунды, он снова ухватился за стропы, напряг последние силы и мягко, как в перину, уткнулся ногами в холодный влажный мох.

Все произошло так быстро и так неожиданно, что Кремнев некоторое время лежал неподвижно, все еще не веря, что он на земле, потом осторожно стал на колени и осмотрелся.

Старый еловый лес, со всех сторон обступивший небольшую поляну, шумел тревожно и глухо. Растревоженные ветром, скрипели деревья, и порой казалось, что это скрежещут зубами лесные чудовища, посылая проклятье и вызов тому, кто так бесцеремонно вторгся в их мрачное царство.

Кремнев беспокойно наморщил лоб, прислушался. Все тот же скрежет и тот же шум. И никаких других звуков, будто на всей земле они только одни и остались, этот зловещий скрежет да тоскливый шум.

— Т-та-ак, называется, прилетели! — громко, самому себе проговорил Кремнев и, свернув парашют, уселся под елью. Он не знал, что теперь делать, куда идти, где искать свою группу. Если судить по направлению ветра, то его отнесло куда-то на северо-запад. Но так ли это? Там, высоко над землей, ветер мог дуть совсем в другом направлении. А если так...

Вдруг он насторожился. Где-то на западе послышалась стрельба. Сначала кто-то ударил из винтовки, потом злобно огрызнулся автомат, а там проснулся и пулемет. Несколько раз он коротко рявкнул, будто пробуя горло, и заговорил сухой торопливой скороговоркой, беспрерывно выплевывая длиннющие фразы.

Но вот раздался глухой взрыв, и пулемет умолк. В холодной темноте снова остались только ветер да тоскливый шум леса. И еще какая-то колючая труха, что сыпалась не то с елей, не то с неба.

Кремнев задумался. Кто мог потревожить немцев? Пулемет был их, немецкий. Автомат же — наш, ППШ. Тут Кремнев ошибиться не мог. На войне он научился распознавать свое и чужое оружие «по голосу».

«Неужели... Нет, так далеко никто из разведчиков залететь не мог. Скорее всего...»

В той стороне, где только что слышалась стрельба, завыл волк. Его страшный надрывный вой то терялся в шуме леса, то, преодолев бешеный напор встречного ветра, звучал с новой силой.

Кремнев вскочил на ноги. Это был сигнал! Условный сигнал! И подают его, кажется, Крючок или Шаповалов, ибо только они могли так точно имитировать волчий вой.

Взвалив на плечи парашют, Василь заторопился прямо на запад. Шел он широким, но осторожным шагом, раздвигая свободной рукой колючие ветви. «Волчий» голос стих, да это уже больше не беспокоило Кремнева. Теперь он знал, куда надо идти и где искать разведчиков.

Через определенное время Кремнев замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. По его расчетам, тот, кто подал сигнал, должен быть тут. Кремнев начал приглядываться.

Мрачный еловый лес сменился сосновым бором. Сосны стояли редко и, наверное, потому в бору было немного светлей и даже как будто тише. Правда, ветер гулял тут вольнее, но над головой уже не было того нудного шума и того противного скрежета.

Кремнев сделал по лесу широкий круг, вернулся на прежнее место, сбросил с плеч парашют и сел. Черт возьми! Не мог же он...

Жуткий, полный невыразимого отчаяния и одиночества, вой серого бродяги внезапно раздался среди сосен. От неожиданности Кремнев втянул голову в плечи и какое-то время сидел неподвижно, потом осторожно пробежал глазами по вершинам деревьев. Пробежал и — выругался. Слева, на соседней сосне, белел парашют. Его купол, видимо, зацепился за сук, и бедолага-парашютист, ухватившись руками за стропы, беспомощно висел над землей и — выл.

Подкравшись к сосне, Кремнев старался разглядеть разведчика. А тот, зло сопя, из последних сил пытался отцепить парашют. Крепкий сук гнулся, раскачивал разведчика, но отдавать свою добычу не хотел. И тогда Кремнев крикнул наугад:

— Ты Шаповалов?

— Нэт, это я, Ахмэт.

— Аимбетов? — удивился Кремнев и громко приказал: — Режь стропы! Режь и сразу же бросай нож в сторону!

— А... а земля... далеко? — забеспокоился Ахмет.

— Режь! — крикнул Кремнев, и Ахмет, как сбитое палкой яблоко, шмякнулся на землю, щедро выстланную мхом и хвоей.

— Давно бы так, — похвалил Кремнев и спросил: — Не ушибся?

— Нэт. Вот только нож пропал.

— Найдется нож. Да вот он, возьми. — Кремнев передал разведчику нож и улыбнулся: — Когда это ты так ловко выть научился?

— Научился! — повеселел и Аимбетов. — На земле не умел, а на этой проклятой сосне завыл! Земля нэт, люди нэт, только ветэр и ночь, да проклятый фриц из пулемета бьет, — как тут не завыть?

— А разве немцы по тебе били? — насторожился Кремнев.

— Нэт. Фриц в нэбо стрелял, — дуя на руки, чтобы немного согреть их, ответил Аимбетов.

— В небо?

— Пули трассирующие. Видно, куда летят.

«Неужели все-таки били по парашютисту?» — снова закралась тревога в сердце Кремнева.

— Далеко отсюда стреляли? — спросил он.

— Нэт, километра два, не больше.

— Ну, а парашютов там не было видно?

— Нэт. Парашютов я не видел. Да разве их ночью увидишь?

«Да, за два километра парашюта ночью не увидишь», — согласился Кремнев и посмотрел на сосну, где висел парашют Аимбетова. Оставлять этот белый флаг на такой высоте было опасно, и капитан, повернувшись к разведчику, приказал:

— Снимай парашют, идем искать Лесничовку. Она должна быть там, — Кремнев указал рукой на восток.

Ахмет недоверчиво посмотрел на капитана, но промолчал и быстро полез на дерево. Ему хотелось побыстрее снять проклятый парашют, который принес ему столько неприятностей, и поглубже зарыть в землю...

* * *

Кремнев не ошибся. Через час они увидели Лесничовку. На просторной поляне, которая когда-то была полем и где еще сохранились остатки человеческого жилья, их встретила вся группа во главе с Галькевичем и Шаповаловым. Среди разведчиков не оказалось только Петра Веселова.

— Этот сыщется, сибиряк! — успокоил Кремнева Шаповалов, как только они остались в сарае одни. — Для Веселова лес — дом родной! Не заблудится!

Капитан промолчал. Да, Веселов — разведчик опытный, смелый. Но... что же означала та внезапная перестрелка? Ведь автомат бил наш...

II

Тревога Кремнева была не напрасной.

...Очутившись за бортом самолета, под куполом парашюта, Веселов вдруг почувствовал, что он не снижается к земле, а медленно поднимается в небо.

Подъем продолжался долго, или, быть может, так показалось разведчику, а потом какая-то сила на мгновение задержала парашют на месте, повернула вокруг оси и понесла его куда-то на запад, прочь от поляны, на которую, вероятно, уже давно приземлилась вся разведгруппа.

Ухватившись руками за стропы, Веселов напряженно смотрел вниз. Под ним все еще мрачно чернела пуща, но впереди, кажется, совсем уже близко, открывалось огромное серое безлесное пространство. И эта голая равнина напугала Веселова. «Сесть хоть куда, но только не на чистое поле», — думал он и осторожно подтягивал стропы, стараясь направить парашют к земле.

И то ли помогли его неутомимые старания, или так захотелось все тем же капризным силам природы, только парашют, наконец замедлил свой полет по прямой и пошел на снижение. Он уже опускался не на лес, а на низкорослый подлесок, отрезанный от основного лесного массива широкой просекой. Но все же не на голое место. Из кустов можно будет незаметно прошмыгнуть в пущу, а там...

Веселов не сразу понял, что с земли по нему кто-то выстрелил. В кустах просто блеснул огонек, блеснул и потух, будто кто-то неосторожно чиркнул спичкой и, испугавшись, тут же ее потушил. Обо всем он догадался, случайно взглянув на купол своего парашюта. Там, в самом центре, блестело маленькое золотое кольцо через которое был виден кружок темно-синего неба и крошечная тусклая звездочка. Кольцо какое-то время расширялось и вдруг пропало. Но рядом с ним засияло другое кольцо, такое же яркое и подвижное. И сердце разведчика екнуло: стреляют. Трассирующими.

Это неприятное открытие на мгновение вывело Веселова из равновесия. Правой рукой он схватил автомат и глянул вниз. До земли было уже совсем близко.

Вспыхнул новый огонек. Просвистела пуля. «Гад, подожди же», — процедил Веселов и, стиснув зубы, прицелился. А когда в кустах снова хлопнул выстрел, дал в ответ длинную очередь.

И тогда застрочил пулемет... Он застучал справа, близко, — до него, очевидно, не было и ста метров. И, как это часто бывает с людьми смелыми в самую критическую минуту, Веселов с холодным спокойствием определил, что попал в самое логово фашистов и что спасения быть не может. Теперь надо думать только о том, как дороже продать свою жизнь. Он вспомнил, что в правом кармане куртки лежит граната-лимонка. Выхватил ее...

...Веселов не заметил, попала ли граната в цель, да и вообще не услышал, взорвалась ли она. Он только вдруг ощутил звонкую тишину, а под собой — какой-то дощатый помост или пол. От свежих сосновых досок пахло смолой и не то солидолом, не то каким-то другим машинным маслом.

Эти знакомые мирные запахи мгновенно вернули разведчика к действительности. Он огляделся и увидел, что под ним вовсе не помост и не пол. Под ним — длинные ящики, а в ящиках... авиабомбы. Он легко определил это, просунув руку в щель.

Скупая, холодная усмешка тронула губы разведчика. Так, видно, самой судьбе было угодно, чтобы жизнь его обошлась врагу как можно дороже...

Ловкими, точными движениями пальцев он расстегнул ремни парашюта и еще раз огляделся. Длинные штабеля ящиков, которые были кое-как закиданы ветками, виднелись вокруг. Вероятно, их привезли сюда недавно и еще не успели как следует замаскировать. А может, готовится новое наступление, и фашисты навезли столько боеприпасов, что для них не хватило укрытий? Ну, да теперь это все равно. Тем громче прозвучит его голос мести. Тем дороже заплатят фашисты за его смерть.

Веселов спохватился. Надо укрыться, пока фашисты не опомнились. Иначе пуля найдет его на этом помосте раньше, чем он успеет осуществить свой замысел.

Между двух штабелей ящиков был узкий проход. Веселов осторожно спустился туда и припал к земле. Новое укрытие ему не понравилось. Оно просматривалось насквозь, а значит, и простреливалось. И если фашисты сообразят, где скрылся их опасный гость, ему не сдобровать...

Поразмыслив, Веселов решил забаррикадироваться. Бомбами. Спустить два ящика и загородить ими проход с обеих сторон.

Он так и сделал. Ящики были тяжелые, но зато укрытие было надежным.

Веселов уселся на земле, положил на колени автомат и развязал вещевой мешок. В нем лежали две мощные магнитные мины с часовым механизмом и противотанковая граната. Гранату он вынул и положил рядом с собой.

«Вот и все, — подумал, прислонившись спиной к холодным доскам. — Я ударю гранатой по взрывателю бомбы. Один взмах моей руки, и все это скопище смерти поднимется в небо вместе с тем, кто его стережет...»

Сбоку, справа, вдруг послышался осторожный шорох. Не в коридоре. Сверху. На ящиках. Веселов взял гранату и тут же положил ее на место. Зачем ему спешить? Он сможет взорвать склад и через минуту, и через час. Взять его тут, среди тысяч авиабомб, им не удастся. Они легко могли бы его убить, если бы бросили гранату. Но гранаты они не бросят...

На краю штабеля зашевелилась тень. Веселов поднял автомат. На фоне неба и звезд он отчетливо видел голову фашиста. Голова беспокойно шевелилась, и Веселов зло усмехнулся. Фашист напряженно искал его глазами. Ну, что ж, он, Веселов, представится ему сам...

...Дикий, нечеловеческий крик заглушил короткую автоматную очередь. Черная тень взметнулась вверх и исчезла. И стало так тихо, будто это живое существо, которое срезали пули, было на земле последним...

Неожиданная тишина напугала Веселова.

«Надо кончать, сейчас же!» — заторопился он, хватая гранату. И тут, где-то близко, за соседним штабелем, послышался голос. Кто-то говорил по-русски:

— Русский! — окликнул человек с чуть заметным акцентом. — Я хорошо понимаю, что наша жизнь теперь зависит только от твоей воли. Мы погибнем, и ты тоже. Но и ты и мы можем остаться жить. Я — немецкий инженер. Я когда-то помогал вам, русским, строить Днепрогэс. Я никогда не был фашистом и гарантирую тебе жизнь и свободу. Ты можешь сейчас же покинуть территорию базы и идти, куда хочешь. Ни один мой солдат больше не сделает по тебе ни одного выстрела. Ты слышишь меня, русский?

Веселов молчал. Сердце его билось тяжелыми, гулкими толчками. Неизвестно почему, но он вдруг поверил немцу, который продиктовал ему условия. Да, этот инженер-офицер выпустит его, Веселова, выпустит, чтобы сберечь жизнь себе, своему гарнизону и — сберечь вот эти тысячи авиабомб. Да, сбережет и это скопище смерти. И не исключено, что может уже завтра подвесят немецкие самолеты черную смерть и обрушат ее на наши окопы, на наших солдат, на наши деревни и города, на женщин и детей...

— Ты слышишь меня, русский? — снова прозвучало в тишине ночи.

— Слышу, — глухо отозвался Веселов.

— Согласен?

— Хорошо. Слушайте теперь меня, — проговорил Веселов. Он боялся, что голос его задрожит, и обрадовался, почувствовав, что говорит спокойно. — Я склад взорву. Но вам лично даю тридцать минут. Можете их использовать, как пожелаете. Только не вздумайте еще раз подсылать убийцу. Тогда у вас не останется в запасе и секунды.

Какое-то время царила тишина, потом послышались тяжелые шаги. Они отдалялись.

Веселов сел. Ему хотелось курить, он несколько раз доставал кисет с табаком и клал назад в карман. Очевидно, за ним все же следят. Через щели в штабелях.

И тут он увидел широкую щель. Она была прямо у его ног. Веселов лег, осторожно раздвинул руками высокую сухую траву и увидел редкие кусты, а за ними — просеку и проволочное заграждение. До этого заграждения было метров десять, не больше. Белые березовые колья отчетливо виднелись на черном фоне леса.

Неожиданно в голове разведчика возник новый план. У него есть две мины. Он заминирует ими две самые тяжелые бомбы в разных местах штабелей. А сам... Все может быть...

Веселов работал с лихорадочной быстротой, но без малейшего шороха. Наконец вытер ладонью лоб. Все. Мины сами, без него сделают то, что надо, сделают даже тогда, когда его, Веселова, настигнет пуля на первом же шагу к свободе.

Щель все же оказалась тесной, и Веселов разделся. Он остался в одной гимнастерке. Бросил все: вещевой мешок, сухой паек и даже запас патронов. Взял только нож и автомат.

Все та же глубокая тишина царила вокруг. Фашисты притаились. Где? В землянках? Окопах? Или, может, тут, рядом, вот за этими близкими кустами? А может, их уже и нет?

Нет. Они тут, на базе. Если бы они рискнули отсюда уйти, он услышал бы.

Десять метров Веселов полз минут десять. Замер возле колючей проволоки. Он знал, что немцы пропускают в проволоку ток высокого напряжения. Пропущен ли тут? Очевидно, пропущен. Значит...

Пот заливал глаза разведчику, а он ковырял и ковырял финкой землю, выгребал ее руками. Потом полз снова, снова глотал пот, горький, соленый и горячий. Он боялся посмотреть на часы. Полз и полз. И только когда руки нащупали корни деревьев, которые раскачивались под сильным ветром, вскочил и побежал.

Сухие сучья рвали его одежду, царапали тело, а он бежал, спотыкался, падал и поднимался вновь. А когда ему уже показалось, что склад остался далеко позади, горячий росплеск огня вдруг охватил лес, взметнулся огненный смерч. Опаленная земля вздрогнула, застонала и — ринулась в черную пропасть...

III

Большая когда-то усадьба лесника, видимо, сгорела не очень давно. На пепелище, которое успело зарасти бурьяном, еще стояла печка с высокой черной трубой, уцелела и голландка, облицованная белым кафелем, который не поддался даже огню. В колодце, довольно глубоком, была вода, а в пуньке, стоявшей на отшибе, хранились дрова. Они были сложены вдоль всех четырех стен. Тут же, в пуньке, перевернутая вверх дном, стояла большая бочка.

Видимо, в свое время эта бочка служила кому-то столом. На ней стояла жестянка из-под консервов и была набросана картофельная шелуха.

При свете фонарика Кремнев внимательно осмотрел жестянку, пощупал пальцами шелуху и успокоился. Жестянка была наша, комочки картошки, остававшиеся на дне, давно высохли, покрылись плесенью. Сухой была и шелуха, от легкого прикосновения пальца она рассыпалась в прах. По всему было видно, что те, кто разделил тут свой скудный обед, наведывались в пуньку давно, может, летом, а может, и раньше, и уже больше сюда не возвращались.

Присев на широкий и гладкий дубовый кругляк, стоявший возле бочки, Кремнев смел рукой шелуху и развернул карту.

Из трех явок, которые ему дал Хмара, Кремнев прежде всего выбрал деревню Заречье. Эта явка привлекала его не только потому, что он хорошо знал и деревню и человека, с которым должен был встретиться. Отгороженное от мира рекой, озером и заболоченными лесами, Заречье находилось не очень далеко от железной дороги и бойкого шоссе — тех самых объектов, которые с сегодняшнего дня должны всегда быть в поле зрения спецгруппы. А потому, отыскав на карте знакомую деревню, Кремнев начал соображать, как лучше и быстрее до нее добраться.

Проще всего было идти лесом, обходя деревни и дороги. Но тогда пришлось бы сделать немалый круг, и времени на это ушло бы не меньше недели. Продуктов же у разведчиков было только на пять дней.

Кремнев задумался. Как мало осталось дорог на его родной земле, по которым можно идти, наверняка зная, что ты дойдешь до намеченной цели!..

Ему помешали. Из темноты просунулась чья-то рука и положила прямо на карту скомканную газету.

— Что это значит? — нахмурился Кремнев.

— А ты посмотри, — отозвался Галькевич. — Узнаешь?

— Наша «дивизионка»? — разгладив рукой газету, удивился Кремнев. — Где ты ее нашел?

— Тут, в пуньке. Выбирал место, где лечь, начал разгребать старую солому, а она там и лежала. Я бы и не обратил на нее внимания, если б на глаза не попалась фамилия знакомого корреспондента.

Находка заинтересовала Кремнева. Их дивизия и отступала и наступала далеко от этих мест. Кто же и когда в таком случае мог принести сюда газету?

Пробежав глазами заголовки коротких заметок, Кремнев посмотрел на дату выхода номера и озабоченно наморщил лоб. 24 февраля. 24-го... Что же случилось в этот день?

Тяжелый, невероятной силы, взрыв покачнул землю. Из-под стрехи на карту посыпалась колючая труха. С грохотом обвалился начатый штабелек дров, где-то в темном углу испуганно пискнула какая-то птица.

Схватив автоматы, Кремнев и Галькевич выбежали из пуньки.

На западе, высоко в черном небе, с грохотом и свистом бушевал огненный смерч. Казалось, что там, среди мохнатых окровавленных туч, сцепились в смертельной схватке тысячи сказочных огненных чудовищ. Описывая фантастические круги и зигзаги, они разъяренно хлестали друг друга тяжелыми кровавыми мечами, разбрасывая вокруг искры, выплевывая огонь и дым...

Но вот все исчезло, и еще более черная ночь окутала пущу.

— Как ты думаешь, что это? — посмотрев на Кремнева, нарушил молчание Галькевич.

Кремнев пожал плечами:

— Видимо, наши самолеты разбомбили немецкий склад боеприпасов.

— Самолетов все это время не было слышно, — долетел из темноты голос Шаповалова. — Я стою на посту давно. Полчаса назад в той стороне кто-то стрелял из автомата.

— Стреляли там и раньше, — уточнил Аимбетов, который незаметно оказался рядом с командиром.

— Склад могли и партизаны взорвать, — подумав, сказал Кремнев и вернулся в пуньку. Но вдруг он остановился и спросил у Аимбетова:

— Веселова еще нет?

— Нет, товарищ капитан.

— Как только явится, пусть сразу же идет ко мне. А пока что подавай ему время от времени условный сигнал. Теперь ты это делать умеешь.

— Слушаю, товарищ капитан! — блеснул зубами Ахмет.

— Это же самое передай и своему сменщику.

— Слушаю, товарищ капитан, — повторил Ахмет и исчез в зарослях бурьяна.

Вернувшись в пуньку, Кремнев остановился возле бочки и на минуту задумался. Ему уже почему-то не хотелось ни изучать карту, ни припоминать того, что случилось 24 февраля 1942 года, — больше семи месяцев назад. Устало махнув рукой, он запихнул бумаги в полевую сумку, потушил фонарик и лег на солому рядом с Галькевичем.

Галькевич молчал, но по его дыханию Кремнев чувствовал, что он не спит. И потому произнес, не окликая его:

— Что-то я начинаю беспокоиться о Веселове...

— Придет, — не сразу отозвался Галькевич. — Этот внезапный шальной ветер мог занести его черт знает куда...

— Что верно, то верно, — согласился Кремнев и улегся поудобнее. Но тревога в сердце не затухала. Он понимал, что не заснет, и потому старался думать о самых разных вещах, лишь бы заглушить беспокойство. Сначала он старался вызвать в памяти образ Вали Ольховской, девушки, которая в сорок первом спасла ему жизнь и которая сейчас была очень близко. Но воспоминания были какие-то хаотичные, тусклые. Тогда он начал думать о своем старом друге Сымоне Филиповиче, с которым пришлось так нелепо расстаться. Эх, как было бы славно, если б теперь рядом с ним был этот мужественный, опытный, мудрый человек! Так надо же! «А может, все это — ложь? Да и в самом деле, как мог сын Филиповича из тюрьмы попасть в ту же дивизию, где воюет его прославленный отец! И попасть сюда только для того, чтобы через каких-то два месяца, двадцать четвертого февраля...»

Василь пружинисто сел, будто кто-то ткнул ему шилом в спину. «Двадцать четвертого! Да! Именно двадцать четвертого!.,»

— Что с тобой? — забеспокоился Галькевич и тоже сел.

— Ничего... Показалось... Ну, показалось, будто Веселов разговаривает за стеной...

— Успокойся ты и засни, — вздохнув, посоветовал Галькевич. — Сидит наш Веселов сейчас где-нибудь под елкой и ждет утра, чтобы потом отыскать нас на этом хуторе.

— Может, и так... Конечно, так. Но... не спится мне. Пойду посты проверю. Все равно кому-то одному из нас надо дежурить.

На ощупь отыскав дверь, Кремнев вышел.

Ветра уже не было. Лес молчал. Слегка морозило. Можно было надеяться, что утром ляжет густой иней, а может, даже и снег.

Василь шел по густому бурьяну и думал. Двадцать четвертое... В этот день сын Филиповича дезертировал. По крайней мере так говорил Хмара, так утверждают контрразведчики... Вот только... Как мог молодой Филипович попасть сюда, на этот хутор? Оттуда, где он бросил окоп и винтовку, дорога к дому была более прямой и близкой. Но почему домой? Что ему дома делать? В их деревне — немцы, и это он знал!..

А может, немцы ему и были нужны? Чепуха! Для того чтобы попасть к немцам, ему вовсе не нужно было десятки километров кружить по лесам и болотам. Стоило только пройти двести метров «ничейной» земли и поднять руки. Да и вообще, откуда известно, что в этой пуньке был именно он, Павел Филипович? Газета? Так газету могли принести сюда сами немцы, наконец — любой другой окруженец, каких немало разбрелось по лесам в ту страшную зиму 1941/1942 года…

Шаповалов и Аимбетов задержали Кремнева сразу же, как только он оказался на пожарище, возле сухого куста сирени. Назвав пароль, Василь остановился, присел на камень. Спать ему не хотелось, и он просто не знал, что ему делать дальше, как прокоротать время до утра...

IV

Веселов очнулся от запаха табачного дыма. Нет, то был не привычный запах «моршанки», горький и едкий, будто чад от подгоревшей солдатской портянки. То был тонкий ароматный запах хорошего табака, и он, этот приятный, но чужой и незнакомый запах, ударил в нос разведчика, заставил его быстро раскрыть глаза.

На толстом поваленном дереве сидел... немец. Он был близко, почти рядом, и через кисейную ткань полумрака Веселов отчетливо видел узкие белые офицерские погоны, видел тяжелую уродливую кобуру, что сползла немцу на самый живот, видел фуражку с высокой тульей и козырьком, опущенным низко на лоб. И еще видел сигарету. Незнакомая, тонкая и длинная, она скупо дымилась в зубах офицера, а сам офицер уперся локтями в колени, положил голову на ладони и, казалось, спал.

Какое-то время Веселов лежал неподвижно, не понимая, где он и что с ним. Почему он один? Откуда взялся этот немец? Пленный? Тогда почему он, Веселов, лежит на земле? Заснул? Заснул на посту?!

Разведчик дрожащими руками ощупал вокруг себя землю. Автомата нигде не было. Не было в чехле и финки.

Тело Веселова обмякло. Значит, он сам в плену! Только... когда и где они схватили его? Где и когда?

Веселов прикрыл глаза, страдальчески наморщил лоб, пытаясь вспомнить, что же все-таки с ним случилось. Но в голове было пусто. Только сверлил мозг острый, пронзительный звон, да резкими, болезненными толчками била в висок кровь.

«Плен... Неужели действительно плен?»

Веселов вздрогнул, почувствовав, как что-то холодное и мокрое коснулось его губ, и резко раскрыл глаза. Перед ним, с фляжкой в руках, стоял немец.

— Пей, товарищ, — тихо, по-русски, сказал он. — Слышишь? Пей. Станет лучше...

На миг Веселов замер. Нет, его удивило не то, что немец заговорил на русском языке, заговорил по-человечески просто и сердечно. Удивил голос немца. Был он очень знакомый, уже когда-то слышанный. Но где и когда?

«Глупости, показалось... — еще раз скользнув взглядом по чужому лицу, оборвал самого себя Веселов. — Не мог ты видеть этой зеленой гадины. Не мог! Просто — галлюцинация...»

— Пей, товарищ...

«Ч-что? Т-товарищ?!» — Гнев обжег сердце разведчика. Он стремительно рванулся, вскочил и...

Невыносимая боль в ногах свалила его на землю. Во рту хрустнул раскрошившийся зуб, перед глазами поплыли черные круги.

— О, майн гот! — испуганно воскликнул немец, и в тот же момент Веселов снова почувствовал на губах влажный холодок.

Стиснув зубы, Веселов молчал. Густой, терпкий запах коньяка кружил ему голову. Хотелось оттолкнуть фляжку, оттолкнуть, задушить немца, которому, наверное, было приятно мучить его, Веселова, но сил не хватало даже на то, чтобы пошевелить пальцем. А назойливый немец настойчиво бубнил и бубнил у самого уха:

— Товарищ, слышишь? Пей!

И, выплюнув кусочки зуба и кровь, Веселов большими глотками выпил терпкую, душистую влагу. Выпил и через минуту почувствовал, что мучительный звон в ушах оборвался, боль в ногах притупилась, ожил мозг. В одно какое-то мгновение он вспомнил все: и посвист ветра в стропах парашюта, и сухой треск трассирующих пуль, что разрывали, дырявили шелк, и запах свежих сосновых досок, и запах солидола, и дикий, предсмертный крик немца, и еле уловимое тиканье заведенных магнитных мин, и наконец — голос немца-парламентера.

Веселов долго и внимательно смотрел в глаза офицеру, который все еще стоял перед ним с пустой флягой в руках. «Тот? Неужели действительно тот? А может, все это сон? Может, ничего не было: ни выстрелов, ни бомб, ни огненного смерча, ни немца-парламентера? Нет! Все было! И немец тот вот, передо мной».

Будто разгадав мысли разведчика, офицер скупо улыбнулся и заговорил вновь:

— Как видите, я принял ваши условия. Почему? Не знаю. Кажется, я в ту минуту подумал, что всякие переговоры напрасны, что я имею дело с русским фанатиком, с одним из тех, кого у вас называют героями.

Теперь улыбнулся Веселов. Но промолчал. Немец же продолжал:

— ...И, признаюсь, мне стало страшно. Не думайте, что я трус. Нет. И все же мне стало страшно. Я бросил все и ушел...

Веселов снова усмехнулся. Немец смутился и удивленно спросил:

— Вам... смешно?!

— Нет. Я просто все еще не могу понять, кто же из нас у кого в плену?

— А-а, — воскликнул немец, и лицо его посветлело. — Кажется, оба. Оба мы в плену у судьбы.

Он сел на поваленную ель, достал сигареты и одну протянул Веселову.

Закурили. Помолчали. Первым, внимательно глядя на разведчика, снова заговорил немец:

— Как вам удалось выбраться с территории авиабазы? На постах — тридцать шесть часовых. Кроме того, шесть дежурных пулеметов, три линии колючей проволоки под током высокого напряжения, наконец — минное поле. Как смогли вы через все это пройти?

— Не знаю. Просто мне вдруг очень захотелось жить... — Веселов осторожно сел, пощупал руками распухшие ноги и спросил: — Я ранен?

Офицер отрицательно покачал головой.

— Где вы меня нашли?

— Тут, — похлопал немец рукой по шершавому стволу ели. — Под этим вот деревом. Случайно. Когда вокруг все стихло, мне вдруг очень захотелось увидеть, что осталось от моих складов.

Веселов посмотрел на ель, потом на офицера и только теперь заметил, что ель подвешена на толстых кольях, и что лицо у немца очень потное.

«Зачем ему понадобилось вытаскивать меня из-под этого дерева? — подумал Веселов, наблюдая за офицером. — Как русский пленный я теперь ему не нужен. Это факт».

Офицер сел рядом с Веселовым и, оглянувшись, взволнованно заговорил:

— Я уверен, что вы прилетели сюда не один. Где-то вас ждут товарищи. Скажите, где они, и я помогу вам до них дойти. Я сильный. Я буду вас нести.

Веселов бросил на немца подозрительный взгляд, глаза его сузились и похолодели. Немец это заметил.

— Не беспокойтесь. Если бы я хотел выдать вас, я давно бы это сделал.

Веселов злобно сверкнул глазами, намереваясь что-то сказать, но немец оборвал его:

— Не шумите. У нас нет времени для спора. Слышите? Это эсэсовцы окружают лес.

— Что-о?!

Превозмогая боль, Веселов стал на колени, навалился грудью на вывернутую взрывом ель, прислушался.

Из-за черных опаленных кустов, где тускло желтели огромные свежие котлованы, долетал приглушенный рокот моторов.

— Теперь верите мне? — подбегая, спросил немец. — Спешите! Вот ваше оружие — и бежим!

Веселов колебался. Он понимал, что ему действительно нечего бояться этого немца, и все же...

Где-то близко, на окраине леса, грохнул артиллерийский залп. Тяжелые снаряды разорвались далеко в лесу. Эти взрывы вынудили Веселова действовать. Он поспешно сунул в чехол финку, повесил на шею автомат, посмотрел на немца. Тот терпеливо ждал.

— У меня нет карты. Все осталось там, — кивнул разведчик в сторону желтых котлованов, над которыми курился не то редкий туман, не то легкий дымок.

— Вот вам моя карта. Только быстрей! Уже скоро пять, и тогда будет...

Новый артиллерийский залп заглушил конец фразы немецкого офицера. Веселов растерянно оглянулся, попробовал встать и снова тяжело лег грудью на ствол ели.

— Не могу идти, — облизнув пересохшие губы, прохрипел он.

— Я же вам сказал, что буду нести! — разозлился немец.

Он присел, и Веселов, смущенно оглядевшись по сторонам, словно боясь, что кто-то увидит и осудит его поступок, обнял немца за шею...

V

— Товарищ капитан, немцы!

Кремнев и Галькевич мгновенно выскочили из пуньки.

Уже хорошо рассвело, и одинокую зеленую фигуру немца на фоне желтой травы все увидели сразу. Немец, кажется, был навеселе. Он шел, качаясь и спотыкаясь, и... тащил за собой не то сани, не то какую-то низенькую коляску — что именно, разглядеть не удавалось, так как из травы были видны только оглобли.

Кремнев опустил бинокль, недоуменно переглянулся с Галькевичем, потом спросил у Шаповалова!

— Один?

— Пока один, товарищ капитан. Взять?

— Подождем. Посмотрим, что он будет делать дальше.

А немец тем временем шел и шел по высокой траве, упрямо тащил за собой свой невидимый, загадочный воз. До него уже было метров двести, не больше. Лес, из которого немец вышел несколько минут назад, теперь остался далеко за его спиной, но оттуда пока что больше никто не появлялся. Только где-то в глубине зеленой глухомани редко рвались мины.

Неожиданно немец остановился, огляделся и — присел в траве. Какое-то мгновение, и не одна, а уже две человеческие фигуры раскачивались над бурьяном. Второй человек был такой же, как и первый, рослый, и так же, как и первый, плохо держался на ногах. И только одет он был по-другому. На нем была гимнастерка русского военного покроя, а на груди — автомат ППШ.

— Товарищ капитан, так это же наш Веселов! — удивленно прошептал острый на глаз Аимбетов.

— Он, — подтвердил Галькевич. — Вот только не понимаю, зачем ему вся эта комедия?

— Тут что-то не то, — озабоченно нахмурился Кремнев. — Надо сейчас же взять немца.

— Разрешите нам с Ахметом, — прошептал Шаповалов.

Кремнев кивнул головой, и разведчики исчезли в траве.

Потянулись долгие минуты. Веселов и немец снова опустились в траву и теперь виднелись только их головы. И даже не головы, а головные уборы: высокая немецкая офицерская фуражка и русская солдатская шапка-ушанка.

Вдруг фуражка беспокойно зашевелилась, поднялась выше, еще выше, и вот уже над нею забелели поднятые вверх руки.

— Взяли! — с облегчением вздохнул Кремнев.

Будто торопясь подтвердить слова командира, из травы вынырнула вертлявая фигура Шаповалова. Рослый, широкоплечий немец, кажется, удивился, увидев перед собой невысокого юношу, голова которого едва доставала до его плеча, но рук все же не опустил и не шевельнулся даже тогда, когда невзрачный с виду разведчик бесцеремонно забрал пистолет из его офицерской кобуры. И только получив приказ следовать вперед, он послушно двинулся с места и тяжелой походкой направился к пуне.

Немец, видимо, понял, что откуда-то из травы или через щели в стене пуньки за ним наблюдают десятки, а может, и сотни пар чужих глаз, и старался идти как можно спокойнее. И все же вздрогнул, когда перед ним, будто из-под земли, вырос человек с биноклем и автоматом на груди. Немецкий офицер растерянно посмотрел на человека, словно старался разгадать его намерение, потом козырнул и, старательно выговаривая каждое слово, доложил:

— Генрих фон Мюллер, инженер отдельного строительного батальона. — Растерянно улыбнувшись, попросил: — Если, можно, дайте глоток воды...

VI

Через час, приказав Шаповалову лично охранять пленного майора, Кремнев и Галькевич вышли из пуньки. У колодца они задержались, и Кремнев, внимательно поглядев в глаза Галькевичу, вдруг спросил:

— Ну, так что будем делать с «фоном»?

— Ты командир, ты и решай, — помолчав, уклонился от прямого ответа лейтенант.

— А если бы решать пришлось тебе?

— Мне? — переспросил Галькевич, и из его глаз будто дохнуло холодом. — Расстрелял бы. А что еще делать с фашистом?

— Ты что, всех немцев, надевших военную форму, фашистами считаешь? — сдержанно усмехнулся Кремнев. — А где же тогда немцы-рабочие, немцы-крестьяне, наконец — немцы-коммунисты?

— В братских могилах! За решетками! В концлагерях!

— Все?!

Галькевич холодно посмотрел на Кремнева и замолчал. Кремнев положил на плечо ему руку, вздохнул:

— Да, брат, честные немцы за решетками, в братских могилах, — произнес он тихо. — Но… есть же кое-кто из них и тут, в окопах?

— Есть! И стреляют в нас с тобой, — мрачно ответил Галькевич.

Кремнев обхватил руками мокрую бадью и, напившись холодной, как лед, воды, сказал:

— Идем к Веселову.

Веселов лежал под молодой яблоней-дичкой. Ему было худо. Искалеченные ноги распухли и посинели, он уже совершенно не мог ими пошевелить. Рядом с ним, с фляжкой в руках, сидел Аимбетов. Тут же, под яблоней, стоял старый передок от телеги — «карета», на которой и привез разведчика майор фон Мюллер.

— Оставьте нас, Аимбетов, — приказал Кремнев.

Аимбетов положил на грудь Веселова мокрую флягу, молча встал и пошел прочь. Кремнев сел на его место, посмотрел на оголенные ноги Веселова. Сердце заныло от боли. Боже мой! Как могло такое случиться?! И что теперь нам делать с тобой, Петр Веселов? Как помочь тебе?

— Оставьте меня тут, в пуньке, — тихо попросил Веселов. — Неделю-другую полежу, а там и догоню вас... Вода тут есть, немного сухарей дадите, и проживу... Немцы, может, сюда и не дойдут...

«Нет, Петр Андреевич, немцы тут будут скоро, возможно, завтра», — с горечью подумал Кремнев, но вслух бодро сказал:

— Ты не волнуйся. В крайнем случае мы вызовем сюда самолет, и он отвезет тебя на Большую землю, в госпиталь.

«Нет, товарищ капитан, сюда немцы придут раньше, чем прилетит твой самолет», — в свою очередь подумал Веселов, но вслух не сказал ничего. Только слегка улыбнулся да, чтобы не застонать от боли, сжал зубы и закрыл глаза.

— Мы хотели поговорить с тобой, Веселов, — осторожно дотронувшись рукой до горячей руки разведчика, нарушил молчание Кремнев. — Расскажи, если можешь, что с тобой случилось, где ты встретился с этим немцем.

Веселов открыл глаза, приподнялся на локтях и, внимательно посмотрев в глаза командиру, тревожно спросил:

— Немец... где?

— Тут. В пуньке. Ты лежи, лежи, не волнуйся.

— А я испугался... — Веселов лег, глотнул из фляжки холодной воды, заговорил: — Рассказывать нечего... Склад с боеприпасами взорвал... Случайно... Ветром занесло туда мой парашют... Подложил под бомбы две мины, а сам ходу... Да, видно, не слишком далеко ушел… Взрывом вырвало с корнем ель, и прихватила она мои ноги... Немец, майор этот, спас... Он и сюда меня приволок... Сначала на плечах нес, потом на лесной дороге разбитая телега попалась, так он передок снял и коляску соорудил... Вот и все...

Веселов еще раз жадно глотнул из фляги и снова закрыл глаза. Было видно, что он очень устал, что ему трудно дается каждое слово, и Кремнев, кивнув головой Галькевичу, встал. Но Веселов задержал его.

— Подождите... Еще минутку... Язык... непослушный какой-то... Да он и в доброе время не очень-то слушался меня... — Веселов натужно улыбнулся и вдруг горячо заговорил: — Товарищ капитан, просьба у меня к вам, последняя. Немца... не трогайте. Сможете — отправьте за фронт, а нет — отпустите. Слышите, товарищ капитан? Не трогайте его!

Кремнев снова внимательно посмотрел на Галькевича. Тот стоял, глядя куда-то в поле, где, примостившись на голой вершине дуба, золотой пучеглазой совой сидело солнце.

— Это моя последняя просьба, — передохнув, повторил Веселов. — Сердцем чую, не враг он нам...

— Хорошо, мы подумаем, — осторожно пожав горячую руку разведчика, ответил Кремнев. — Надеюсь, что нам удастся его перебросить за фронт. Может, вместе и полетите туда.

Кремнев встал, подозвал радиста и продиктовал ему текст радиограммы:

«Нами взорван склад. Уничтожено двадцать пять тысяч авиабомб разного веса, сто пятьдесят тысяч зенитных снарядов и весь охранный батальон в составе пятисот двадцати человек, среди них — двадцать четыре офицера. Наши потери — один тяжелораненый. В плен захвачен командир...»

На миг Кремнев запнулся, подумал и приказал:

— Последнюю фразу вычеркни. Вместо нее запиши:

«Срочно вышлите самолет в район Лесничовки»

VII

Радиограмма полетела в эфир ровно в 13.00, а в 14.20 на заброшенном поле, близ колодца, разорвался первый артиллерийский снаряд. Осколком перебило колодезный журавль и, как серпом, срезало молодую яблоню-дичку, под которой лежал Веселов.

Веселов лежал без сознания и взрыва не слышал. Не слышал он и того, как Галькевич, только что вернувшийся из разведки, сказал Кремневу:

— Группа немецких автоматчиков, человек тридцать, движется к нашему хутору. Судя по всему — разведчики. Продвигаются очень осторожно, но через час могут быть здесь. Кроме того, на лесных дорогах слышен рокот моторов. Я лично видел легкий бронетранспортер.

— Но часа через два тут будет наш самолет! — оборвал лейтенанта Кремнев.

— Товарищ капитан! У нас не хватит сил, чтобы задержать фашистов даже на полчаса, — возразил Галькевич. — Самое верное, не медля ни минуты, покинуть Лесничовку, а если удастся, то и этот лес.

Кремнев бросил на лейтенанта недовольный взгляд, задумался. Он к сам понимал, что группу надо немедленно выводить из леса куда-то в другое, более надежное место. Но... что будет с Веселовым, если они не дождутся самолета и не отправят его в госпиталь? Ведь у парня гангрена!.. Нет, нельзя отступать! Надо дождаться самолета. Надо задержать немцев в лесу. Внезапно обстрелять разведчиков. Они залягут, начнут окапываться, поджидая свои основные силы...

Кремнев поднял голову, сказал Галькевичу все, что думал.

— Нам запрещено выявлять себя, — осторожно напомнил Галькевич. — Это может окончиться катастрофой для всей группы.

— Чепуха! — неожиданно взорвался Кремнев. — Выявим себя и — исчезнем. Тем более, что, по сведениям Мюллера, каратели окружают не горстку разведчиков, а советский авиадесант. Это правда, иначе немцы не бросили бы против нас артиллерию, броневики и не были бы так осмотрительны в своих действиях. Я уверен, что они сначала блокируют лес, а уже потом предпримут более активные действия. В подобных ситуациях немец осторожен.

Лейтенант внимательно посмотрел на командира, помолчал и ответил:

— Ну что ж, попробуем задержать. Но повторяю: рисковать всей группой нельзя. Хватит шести человек, три группы по два автоматчика.

— Это правильно, — охотно согласился Кремнев. — И я поведу людей сам. А вы ждите самолет. Вместе с Веселовым отправите за линию фронта и пленного.

— А может, лучше идти мне? — сдержанно возразил Галькевич. — Я предвидел ваше решение и выбрал место, где лучше встретить фашистов. В километрах двух в лесу есть глубокий овраг, который пересекает им дорогу. Вот на берегу этого оврага...

— Выполняйте приказ, — оборвал лейтенанта Кремнев. — Сигнал нашего отхода... Нет, сигнал мы можем не заметить и не услышать. А потому, как только самолет появится в воздухе — пришлете связного. Сигнал для посадки самолета — костер в центре поля.

— Слушаюсь, товарищ капитан!

Кремнев, Шаповалов, Кузнецов, Бондаренко, Крючок и Бузун исчезли в лесу.

Оставшись на хуторе за командира, Галькевич приказал Аимбетову и Яскевичу сложить в центре поля костер, а остальным, кроме радиста, вести круговое наблюдение за лесом и небом, чтобы своевременно зажечь костер.

Сам направился в пуньку.

Фон Мюллер безмятежно спал на соломе.

«Гад! Словно к теще в гости пожаловал! — взглянув на спокойное лицо майора, неприязненно подумал Галькевич. — И на кой только черт он там нужен? Ягненком прикинулся, а сам, небось, волчище матерый!»

Чтобы не видеть ненавистного фрица, Галькевич покинул пуньку и уселся на плоский камень у колодца. Отсюда ему хорошо было видно все: и окружающий Лесничовку лес, и покрытое редкими тучами небо, и, главное, пунька: «фону» он не доверял и ждал от него любой каверзы.

А еще — он чутко прислушивался. Прошло уже около часа, как Кремнев увел навстречу немцам своих разведчиков, а выстрелов все еще не было слышно.

«Неужели разминулись?» — беспокойно думал Галькевич, и чем тише было вокруг, тем тревожней становилось у него на сердце.

Но вот, как-то сразу, в одно какое-то мгновение, ударило несколько автоматов, и Галькевич облегченно вздохнул: наконец-то! Он посмотрел на часы.

Было без десяти минут четыре. Еще немного, и самолет будет тут!..

Галькевич начал сворачивать цигарку и вдруг вздрогнул. Перед ним, с листком бумаги в руках стоял радист.

— Летит?! — бросив цигарку, вскочил лейтенант.

Радист молча протянул ему радиограмму. Галькевич впился глазами в скупые слова и бессильно опустил руки. «Сбили, — тяжким молотом стучала в висках кровь. — Сбили над передним краем...»

Судорожно скомкав бумагу, лейтенант сунул ее в карман и глухо сказал:

— Скажи Аимбетову, пусть бежит к капитану. Отходим...

VIII

Всю ночь шли на запад разведчики. Шли напрямую, по бездорожью, неся на самодельных носилках раненого Веселова.

Спешили. И не потому, что это был самый верный путь к намеченной цели. Наоборот. Шли сюда только потому, что больше идти было некуда. Каратели окружили лес, со всех сторон палили пушки, наугад посылая снаряды в хмурую молчаливую глухомань, и только тут, на западе, на узком участке, еще было тихо. Тут лежало болото, знаменитый Гиблый Кут. В этом болоте, на каком-нибудь островке, Кремнев и надеялся переждать блокаду. В конце концов постреляют каратели, прочешут автоматами лес, да и успокоятся.

Начинало светать, когда лес внезапно оборвался и разведчики очутились на краю крутого, хотя и не очень высокого обрыва, увидели перед собой болото, к которому так спешили. И такой могильной тоской вдруг дохнуло на людей из глубины этого мертвого простора, где рос только тростник да торчали чахлые деревца, что все невольно полезли в карманы за табаком.

— Отставить! — приказал Кремнев. — Кравцов, проверьте окраину леса слева, а вы, Кузнецов, — справа. Остальные — резать жерди, по одной на каждого.

Не успели нарезать нужное количество жердей, как прибежал Кузнецов и, тяжело дыша, сказал:

— Немцы! Человек двести. Идут лесной дорогой вдоль болота.

И, будто в подтверждение этих слов разведчика, где-то слева, не больше, чем в километре отсюда, дружно и слаженно застрекотали автоматы.

Разведчики залегли, притаились.

— Бьют наугад. Лес прочесывают, — сказал Кремнев и повторил свой приказ: — У кого еще нет жердины — запастись. Шаповалов и Кузнецов — оставите берег последними. Остальные — за мной.

Внизу, под обрывом, блестела вода и нудно шумел густой тростник. Когда-то, видимо, очень давно заблудилась здесь какая-то шаловливая речушка, попетляла по низине, наследила вокруг, а потом, наткнувшись на переплетенный крепкими корнями пригорок, повернула вспять, оставив после себя на взлесье широкую старицу. За многие десятилетия старица обмелела. Берега ее густо заросли высоким тростником, дно — густыми водорослями. И кто-то, попав в это мрачное места, назвал его Гиблым Кутом.

Миновать бы этот Гиблый Кут, обойти, да нет им сейчас других дорог на земле, кроме этой. И Кремнев, прощупав жердиной дно, решительно вступил в холодную вонючую воду...

Пройдя метров двести, остановились в густом рослом тростнике. Дальше идти было нельзя. Впереди простиралась гладкая, как стол, равнина, поросшая рыжей щетиной осоки, среди которой, тут и там, светились свинцово-серые «окна». На такой равнине зайца разглядишь за пять километров, не то что человека. А немцы — рядом. Да вон они, на берегу!

Все залегли, замерли. Надо переждать. Сейчас каратели безжалостно ударят по соснам, опустошат автоматные диски и медленно двинутся дальше. Тогда можно будет вернуться на берег, обойти болото и — лови, фриц, ветра в поле!..

Но гитлеровцы почему-то не спешили. Обстреляв окраину леса и даже тростник на болоте, они вдруг остановились, по команде офицера сбросили ранцы и, рассредоточившись вдоль всего берега, начали окапываться.

Сердце у Кремнева заныло. Дорога на берег была отрезана...

IX

Весь день дул холодный порывистый ветер, тростник тревожно шумел, гнулся к земле, будто что-то хотел сказать по секрету продрогшим до костей разведчикам, притаившимся в его зарослях.

Стемнело как-то сразу. Откуда-то из-за леса выплыла туча, надвинулась на болото, смешалась с топью, и теперь и сверху и снизу были только вода и холод, слякоть и мрак. И когда взлетели в небо первые немецкие ракеты, всем показалось, что они летят не в воздухе, а кувыркаются в черной болотной грязи.

Дождь и густая тьма обрадовали Кремнева. Он тронул Галькевича за плечо и шепнул ему на ухо:

— Оставайся с людьми. Я попробую отыскать проход на болоте.

— Один?

— Возьму Бондаренко, он парень сильный.

— Капитан, — вдруг послышался шепот майора Мюллера. — Разрешите и мне с вами. Я когда-то был хорошим пловцом.

На мгновенье все замолчали. «Взять? — задумался Кремнев. — А почему бы и нет? Пусть лучше будет с нами, чем тут, под носом у фашистов».

— Хорошо. Берите жердь. И помните: как только выстрелит ракетница — камнем на землю.

— О, не беспокойтесь!

Они осторожно выбрались из тростника и скрылись в густой тьме...

X

— Михаил, ты?

— Ага... На вот. Не бойся, это сухари. Размокли, правда... Ешь.

— Михаил, наклонись...

— Ну?

— Возьми...

— Что это? — Шаповалов протянул руку и внезапно отдернул ее. Его пальцы коснулись холодного лезвия ножа. — Подожди, — заволновался он, — зачем мне твой нож? У меня свой...

— Михаил, не бойся... Я закрою глаза... Да и так темно...

Шаповалов отшатнулся, будто его толкнули в грудь.

— Ты... ты что, с ума сошел! — задыхаясь, прошептал он. — Ты... да за такие слова!..

— Михаил, ты у меня один... Земляк... Пойми, боюсь я... Потеряю сознание и закричу. А немец... вон он, рукой подать... Все равно я не жилец... Я все понимаю. Гангрена у меня...

— Замолчи! — прошипел Михаил. Его охватила дрожь, и стало до того страшно, что захотелось броситься в болото, захлебнуться в нем, чтобы ничего этого не слышать и не видеть.

— Ладно, иди... Я просто так, нашло на меня что-то... иди. Заснуть я хочу... Воткну вот кляп в рот, дышать же и носом можно, правда? А я, дурак, тревожу тебя...

Веселов действительно заткнул себе рот платком и затих.

Михаил долго сидел рядом с другом и слушал его тихое, неровное дыхание. Постепенно успокоился. Веселов, кажется, спал.

«Давно бы так... — вздохнул Шаповалов и осторожно встал на ноги. — А то вздумал! Вот дурень! Вернется капитан, выберемся из болота, — через два дня в госпитале будешь!»

Но Кремнева и его спутников что-то не было слышно. Светящиеся стрелки часов показывали половину пятого, а на болоте по-прежнему гулял только ветер да лопотали в тростниках крупные капли дождя.

Шаповалов отыскал лейтенанта Галькевича и высказал ему свою тревогу,

— Наверно, надо искать, — помолчав, согласился лейтенант. — Как бы этот проклятый фриц...

Левон не договорил. Прямо перед ним закачались три черные тени, и послышался недовольный шепот капитана:

— Плохо слушаете. Так нас тут могут перерезать, как телят в хлеву...

Кремнев тяжело опустился на кочку и обхватил руками колени. И все поняли — неудача.

— Поищем еще завтра, — наконец сказал Кремнев я лег на мокрую траву, — А пока — спите. На посту останется один Шаповалов.

— Слушаю! — тихо ответил старший сержант и отошел. Он еще раз взглянул на лозовый куст, где, накрытый плащ-палаткой, лежал Веселов..

Тот, кажется, еще спал. Плащ-палатка сбилась под ноги, и Веселов, по-видимому, замерз. Он скорчился, подобрав колени к груди, правую руку спрятал за пазуху.

Старший сержант присел и осторожно стал укрывать друга. Неожиданно рука его наткнулась на что-то холодное и круглое, и он резко отдернул руку. Из-под расстегнутой на груди куртки торчала рукоятка кинжала...

На мгновенье Михаила будто парализовало, потом он низко наклонился над Веселовым, прислушался и, забыв обо всем на свете, бросился к кусту, где спал капитан. Уткнувшись лицом в мокрую кочку, глухо простонал:

— Петя... Веселов... погиб!..

XI

Трагическая смерть Веселова тяжело подействовала на всех разведчиков. Мало кто надеялся, что Веселова удастся спасти, но никто не мог и подумать, что жизнь его оборвется тут, на гиблом болоте, где и для могилы не нашлось двух метров хорошей земли.

Весь день все пролежали, словно онемевшие, а когда снова наступила ночь, заторопились.

Первым подал голос Кремнев.

— Майор, — шепнул он на ухо Мюллеру. — Нам пора.

Мюллер утвердительно кивнул головой, и они, вдвоем, неслышно скрылись во тьме.

Первым шел Мюллер. Подавшись вперед, он упрямо продирался среди пахучей болотной растительности, которая порой поднималась почти до плеч. Противно чавкала и прогибалась под ногами, как пружинный матрац, затянутая зловонной тиной топь, но это, видимо, мало беспокоило майора. Он ни разу не замедлил шага и ни разу не свернул с избранного им направления.

Эта непонятная и, кажется, ничем не обоснованная уверенность постепенно начала беспокоить Кремнева. «Можно подумать, что майор фон Мюллер вырос на этом болоте!» — и наконец, рассердившись, недовольно спросил:

— Вы что, майор, решили идти напролом?

— О, нет — на ходу отозвался фон Мюллер. — у меня — интуиция. И есть гипотеза. Она зародилась еще вчера, когда мы с вами тут блуждали...

«Вчера мы тут не были!» — хотел возразить Кремнев, но сдержался. Вчера, попав в какое-то особенно гиблое место, они и в самом деле долго кружили по болоту, пока наконец не выбрались на сухое. А потому могло случиться, что они и впрямь уже были здесь или где-то близко отсюда.

Кремнев замолчал. А тем временем трава на болоте становилась все более редкой и чахлой. И вдруг перед их глазами простерлось озеро — свинцово-серое, таинственное и хмурое. Густая вода его как бы кипела под частым дождем, а берега, скрытые темнотой, не были видны.

— Вот, — показав рукой на мрачный плес, сказал фон Мюллер. — Дорогу к спасению будем искать именно здесь.

— Здесь?! — Кремнев удивленно посмотрел на майора.

— Здесь, капитан, и только здесь! — решительно повторил немец. — Я — инженер-гидротехник, всю жизнь имею дело с водой, реками, озерами, их дном, берегами...

— Но при чем тут реки и озера?! — с удивлением спросил Кремнев. — Пока что мы имеем дело с непроходимым болотом!..

— Перед нами, капитан, еще одна старица, только не мертвая, как та, где нам уже довелось искупаться, а живая. Подойдите ближе к воде. Видите? Водоросли все время клонятся в одну сторону. Значит, вода течет!

— Ну, и что из того?

— А то, капитан, что эта старица — рукав большой реки, может быть даже той самой реки, к которой вы и хотите прорваться. А если это так, то она имеет два берега. И один из них, по закону природы, должен быть более или менее высоким. Наш — низкий. Значит — тот...

— Майор, — усмехнулся Кремнев, — вы плохо знаете белорусские реки. Они очень часто не подчиняются законам природы.

— А это мы сейчас проверим, — решительно заявил майор я начал раздеваться...

* * *

Опершись на жердь, Кремнев стоял, напряженно вглядываясь в темноту ночи и ловя каждый шорох. Но ни уши, ни глаза не могли отыскать того, кого Кремневу так хотелось увидеть. Майор фон Мюллер, пытаясь разведать высокий берег, исчез. И постепенно в сердце капитана закрадывалась тревога. Что случилось с Мюллером? Утонул? Или, может... Нет! Куда он денется голый?

Тихий плеск воды вдруг оборвал тревожные мысли Кремнева. Он присел, наклонился к воде и замер. По воде, прямо на него, неслышно плыло что-то черное и неуклюжее.

Рука Кремнева легла на приклад автомата.

Черный, неуклюжий предмет тем временем медленно приближался, увеличивался и в какое-то мгновение превратился в... лодку. Лодка была пуста.

«Черт возьми! Не сама же она движется наперерез течению?» — заволновался Кремнев, и в тот же миг до его ушей долетел хриплый голос фон Мюллера:

— К-капитан! Г-где вы?

Кремнев выпрямился в полный рост и увидел майора. Тот лежал на дне лодки и осторожно загребал руками воду, стараясь преодолеть слабое течение, которое уносило на стремнину эту тяжелую, нескладную посудину.

— Здесь я! — отозвался Кремнев и, войдя в воду как можно дальше, протянул жердь: — Хватайтесь! Помогу!..

Через минуту лодка оказалась в траве, на мелком месте. Стуча зубами, майор оделся и хрипло сообщил:

— У вас тут и в самом деле все вверх ногами!.. Нет берега и там... Болото... Но идти можно, держит... Кое-где вода по колено...

Кремнев слушал и осматривал лодку. Это была старая плоскодонка, которую неизвестно откуда принесло сюда весенним паводком. Борта лодки сгнили, верхние доски отвалились совсем, и все же это была лодка, еще способная держаться на воде. Кремнев готов был расцеловать немца.

— Хорошо, Генрих Францевич, — помогая майору застегнуть китель, заговорил Кремнев. — Черт с ним, с берегом, если теперь в наших руках такой крейсер! Главное, преодолеть этот разлив, а там проберемся. Оторваться бы от карателей хоть километров на пять.

— Пока начнется день, мы будем от них за семь-восемь километров, — заверил майор, стараясь унять дрожь.

— А нам только это и надо. Вот что, берите флягу, грейтесь и ждите меня тут. А я пойду за людьми.

— О, фляга — это очень хорошо! — оживился фон Мюллер, непослушными пальцами отвинчивая крышку. — Вода немножко... бр-р-р...

Он смущенно улыбнулся и жадно припал к фляге, видимо, даже не чувствуя, что пьет огненный спирт...

XII

В половине шестого утра, измученные и промокшие до последней нитки, разведчики вышли на берег широкой полноводной реки. Трудно было в темноте разобрать, что там, за рекой, и все же Кремнев приказал готовиться к переправе. Он спешил выйти из болота раньше, чем наступит день, чтобы потом, уже где-нибудь в лесу, развести костер и обсушиться. Усталость и холод окончательно доконали людей, и капитан очень боялся, что если они останутся в болоте еще хоть на сутки, то все свалятся с ног.

Переправляться решили на поплавках. По всему берегу зеленели густые заросли высокого камыша, и сделать такие поплавки было делом нескольких минут. Два толстых зеленых снопа связывали веревками, и — «понтон» готов.

Для радиста «понтон» был сделан особенно устойчивым, он мог сидеть в нем, как в маленькой лодке.

Первыми от берега отчалили Галькевич и Шаповалов. Они уже были на другом берегу реки, когда где-то близко грохнул оглушительный артиллерийский залп. Разведчики попадали на землю. Всем почему-то показалось, что орудия ударили по зарослям камыша.

Но вот раздался второй залп, третий, и люди зашевелились. Орудия били откуда-то с противоположного берега, но били не по ним. Снаряды рвались в лесу, далеко за болотом.

И все же это открытие мало кого обрадовало.

«Ну вот, из огня да в полымя», — про себя выругался Кремнев и осторожно раздвинул руками камыши.

Галькевич и Шаповалов, с биноклями у глаз, лежали на краю высокого, обрывистого берега, за чахлыми кустами лозы. Очевидно, они уже что-то обнаружили, и теперь лежали неподвижно, напряженно всматриваясь в противоположный берег.

«Молодцы, ребята, — молча похвалил Кремнев. — Пускай посмотрят, что там. Может, все же проскочим».

Галькевич вернулся минут через двадцать и, сдерживая дрожь, доложил:

— Немецкая батарея стоит прямо в поле, метров четыреста от берега. Орудия даже не замаскированы. Видимо, немцы тут чувствуют себя в полной безопасности. Шаповалов остался в кустах, наблюдает. Если что — даст сигнал. Думаю, что можно переправляться.

По взмаху руки Кремнева все осторожно вошли в воду, легли на поплавки, и в тот же момент медленное, но упругое течение легко приняло и осторожно понесло к другому берегу озябших, измученных людей...

...Переправа заняла менее получаса. Забрезжил рассвет. Подмораживало. Мокрый снег сменился сухим. Земля быстро белела, и люди темнели на снегу, как чернильные кляксы на чистой бумаге. Надо спешить, ох, как надо спешить!

Кремнев приподнялся на локтях, шепнул Бондаренко, лежавшему рядом:

— Передай: по-пластунски двести метров по берегу реки влево!

Поползли. А берег голый, лысый. Только где-то далеко-далеко впереди чернеет лес. Но лес ли это? Трудно определить...

Мельтешит густой снег. Тихо. Слышно, как где-то на батарее пиликает губная гармошка. Но батареи уже не видно, и Кремнев передает по цепи:

— Встать. Кравцову и Яскевичу — выдвинуться вперед на сто метров. Сигнал тревоги — крик совы.

Тихо скрипит снег. Ноги слушаются плохо. Они словно чугунные.

«Ерунда! Надо идти!..» — думает Кремнев.

«Надо идти», — говорит себе Бондаренко и старается засунуть свои огромные замерзшие руки в узкие рукава куртки, задеревеневшей на морозе.

«Надо идти!» — приказывает себе Шаповалов и из последних сил отрывает от земли непомерно тяжелые, будто налитые свинцом, сапоги.

«Надо идти», — шепчет посиневшими губами двадцатилетний Кузнецов и непослушными пальцами трет слипающиеся тяжелые веки.

«Не дойдете!» — скалится издали лес и отступает все дальше и дальше, не оставляя людям даже кустарников.

А день — будто сырые осиновые дрова: тлеет, да разгореться не может. Белые снежинки кружатся над землей, оседают на плечи людей, и уже не люди, а белые привидения бредут по полю. Вот-вот подует ветер и развеются они, обратятся в снежную пыль.

Но ветра нет. И привидения движутся...

Вперед.

Вперед...

Вдруг все остановились. Впереди поднялся из снега целый лес белых обелисков. И среди этих памятников, словно поп с кадилом — колодезный журавль.

Кремнев достал карту, посмотрел в нее, огляделся по сторонам. Нет. Это не заброшенное кладбище. Это деревня Поречье, семьдесят восемь дворов...

Дворов не осталось ни одного. Стоят заснеженные трубы. Трубы-памятники. Над каждой бывшей усадьбой — памятник. Над каждым бывшим человеческим жильем — обелиск. И среди памятников-обелисков — словно поп с кадилом, колодезный журавль...

Кравцов и Яскевич — головной дозор — призывно машут руками. Зовут. Надо идти.

— Товарищ капитан, взгляните: погреб! В нем — печка железная и дрова березовые. На полу — солома...

Кравцов смотрит в глаза Кремневу, и в глазах его — просьба, мольба да еще — смертельная усталость.

«Ну что ж...» — Кремнев бросает взгляд назад, туда, где остались немецкие тяжелые орудия. Там тихо. Не слышно даже скрипучей гармошки.

Леса впереди тоже не видно. Впереди, в двух шагах от него — раскрытая дверь.

«Ну что ж», — повторяет про себя Кремнев и вслух приказывает:

— Привал. Обсушиться. На посту остаюсь я. Меня смените вы, Галькевич. Лейтенанта Галькевича — Бондаренко...

Кружится белый снег. Над заснеженным погребом вьется белый дым, и трудно отличить, где снег, а где дым.

«Это хорошо», — думает Кремнев, и белым привидением движется между белых памятников, движется тихо, но упрямо, будто ему обязательно надо дойти до какой-то определенной черты, — и дойти в точно назначенное время.

А рядом с ним, справа и слева, движутся суровые и молчаливые белые памятники-трубы, они будто хотят спросить у него: почему он, человек, бросил их, осиротелых, среди холодных снегов?

Но вот они начинают отставать, и незаметно для себя Кремнев попадает в какой-то другой мир. Над этим другим миром сияет солнце, терпко пахнет коноплей, а чей-то нежный дрожащий голос спрашивает:

— Болит?

— Да... Ноги болят. И голова болит. Очень жарко...

Кремнев пытается поднять руку и расстегнуть воротник гимнастерки, но рука не слушается. Это удивляет и беспокоит его. «Неужели я ранен еще и в руку?»

— Нет, только в голову, — успокаивает его все тот же знакомый девичий голос. — Воротник я вам расстегну сама. Ну, теперь лучше?

— Как будто лучше, — отвечает Кремнев и старается разглядеть, кто же это с ним говорит. Но ничего увидеть не может. Перед глазами — белый туман, и явственный голос девушки в этом тумане.

— Вы... кто? — наконец спрашивает Кремнев.

— Неужели не узнали? Я же Валя! Помните? Когда-то вы мне свою книжку подарили. Давайте руку, пойдемте вместе. Я сильная!..

Василь хочет протянуть руку, но рука снова не слушается. Он делает последнее усилие... и раскрывает глаза.

Стоят заснеженные трубы, мельтешат белые снежинки. И — морозит. Мокрая одежда одубела, сковала плечи, сковала руки — не шевельнуть.

«Ого! Уснул на ходу. Ничего себе часовой!..»

Кремнев тревожно огляделся и успокоился. Вокруг тихо. Над погребом тот же белый дымок кружится в обнимку с белыми снежинками. Ну и хорошо. Теперь в погребе, наверное, тепло, а тут... Почему же так горит голова?

Кремнев с хрустом разминает задубевшие рукава ватника и касается рукой лба. Лоб горячий, в голове — шум и гул.

«Только бы не заболеть!» — с тревогой думает Кремнев и снова начинает ходить меж заснеженных труб. И снова незаметно попадает в иной, удивительный мир, теплый и уютный, и снова слышит откуда-то из тумана чей-то знакомый голос:

— Пойдем. Э, да тебе, брат, плохо!..

«Я никуда с поста не пойду!» — хочет крикнуть Кремнев и не может. А из тумана доносится все тот же голос:

— Ребята! Помогите раздеть командира...

XIII

Инженер Генрих фон Мюллер неплохо знал многие чужие страны, но очень мало — свою, Германию.

Когда фашисты еще только вылезали из подворотен, сбегаясь в одну бешеную свору, он был в Советской России. Правда, если бы он внимательно следил за прессой или хотя бы вдумчиво перечитывал редкие письма, что приходили к нему из Берлина от старшего брата и матери, он бы мог давно догадаться, что с его родиной происходит что-то неладное. Но, кроме научных статей, фон Мюллер ничего не читал и, кроме шума турбин, ничего не слышал. Он был человеком дела, и его интересовало только дело. Политика? А зачем она ему, инженеру-гидротехнику? Для этого есть дипломаты, правителя стран, есть философы, наконец — писатели и журналисты. Его же дело — строить гидростанции, строить безразлично кому, лишь бы за это хорошо платили. Советская Россия платит хорошо, и он охотно и добросовестно передает ей свои знания и опыт. А не будут русские хорошо платить — он переедет в другую страну. И нет ему никакого дела до какого-то там фашизма!..

Из России Генрих фон Мюллер переехал в Канаду, затем очутился в Южной Америке. А когда наконец в мае 1941 года вернулся на родину, давно им оставленную, то не увидел уже ни прежнего Берлина, ни прежней Германии. Обычный, знакомый ему с детства немец как бы вымер. Вместо привычной пестрой толпы по улицам столицы маршировали какие-то однообразно-коричневые, однообразно-черные или однообразно-зеленые колонны, а человеческую речь заглушал треск барабанов да рыканье меди военных оркестров. Повсюду: в парках, в ресторанах и казино, в кино и театрах был немец новый, чужой, незнакомый — немец-эсэсовец, немец-гестаповец.

Дома, в старом богатом особняке, его ожидало нечто куда более неожиданное и необъяснимое: его старший брат Карл фон Мюллер, тридцатисемилетний генерал генштаба, смещен, разжалован в лейтенанты и отправлен в Польшу, на русскую границу.

Эта новость оглушила Генриха. «Карл — в опале? За что? Что случилось? — недоумевая, повторял он, нервно расхаживая по мрачному отцовскому кабинету, стены которого были увешаны множеством портретов военных. — Ведь кто-кто, но Карл!.. Да был ли еще кто так предан своему воинскому долгу? Сын прославленного генерала, героя первой мировой войны, внук и правнук германских фельдмаршалов, слава о которых жива и поныне, он сам был воплощением воинской доблести и в свои тридцать семь лет занял место на верхней ступеньке военной иерархии, уверенно готовясь разделить в будущем славу своих знаменитых предков. И вот...»

— За что? Мать, разъясни! Я совершенно ничего не понимаю!..

— Карл пожелал остаться беспартийным. Ты ведь помнишь, что он твердил? Армия — вне политики. Государи и их дипломаты правят страной. Солдаты — страну защищают.

— Кажется, так утверждал и отец.

— Да. И Карл во всем подражал отцу, ничуть не считаясь с тем, что времена переменились. Говорят, что он даже сказал что-то нехорошее о Гитлере. А может, и не сказал — ведь Карл был осторожен. Но только однажды ночью, когда Карл был в отъезде, в наш дом ворвались нацисты, все в черном. Они перевернули все вверх дном. Взломали письменные столы, разорили библиотеку, забрали какие-то книги, а через несколько дней, когда Карл возвратился, его арестовали. Обвиняли в незаконном хранении запрещенной литературы, которую якобы давно было приказано сжечь, и еще в чем-то, кажется, в нелояльности к правительству. Отдали под суд. И если бы не слава покойного отца и не защита его друзей, один бог знает, что бы они с ним сделали.

— С-сволочи!

— Генрих! — ахнула мать, испуганно глянув на дверь. — Замолчи! Не дай бог кто услышит такие слова! Ты был далеко, ты нынешних порядков не знаешь...

Мать вытерла платком глаза, положила дрожащие руки на плечи сына, прошептала:

— Беги, Генрих, нельзя тебе здесь оставаться. Ведь и за тобой охотятся. Меня уже раз десять вызывали, допрашивали: где ты? Забрали письма, которые ты писал нам из России. А недавно приказали, чтобы я написала тебе и попросила, чтобы ты приехал домой погостить.

— Вот как! — Генрих тяжело опустился на холодный кожаный диван, зло улыбнулся: — И что же им нужно от меня? Ведь я штабов не возглавляю, войсками не командую. И книг, кроме технических справочников по специальности, не храню. Я — инженер, строю электростанции. Разве это тоже запрещено?

— Не знаю, Генрих, не знаю. Но и Карл, уезжая в Польшу, сказал: «О том, что случилось со мной, Генриху ни слова. Но осторожно намекни ему, чтобы он задержался за границей, как можно дольше. Нельзя ему сейчас возвращаться в Германию».

— Ничего не понимаю!

— Генрих, Генрих, — тяжело вздохнула мать. — Сколько людей, особенно тех, кто работал в Советской России, поплатились за свое легкомыслие. Может, и Карла...

Мать осеклась, закрыла руками лицо. Минуту Генрих сидел неподвижно, потом встал и осторожно вышел. Нет, не может такого быть! Сейчас он разыщет друзей. Пусть они разъяснят, что же все-таки случилось с его несчастным отечеством?

Но ...друзей уже не было.

— Арестован...

— В Маобите...

— В концлагере...

— Расстреляли...

— Ушел... Куда? Не знаем, Генрих, не знаем...

И только изредка он слышал фразы иные, мало ему понятные:

— Мюллер? Странно! Вы еще... Нет-нет, принять не можем.

И Генриха Мюллера охватил страх: да, нужно бежать! Сейчас, не медля!

Однако судьба его уже была решена. При посадке в международный вагон гестаповцы схватили его, надели наручники и бросили в какое-то мрачное подземелье, пропахшее человеческим потом и кровью...

...Следствие вел его прежний школьный товарищ, майор Людвиг фон Мольтке. И то ли он сжалился над ним, другом детства, то ли по каким-то другим соображениям, но Генрих не попал на скамью подсудимых. Как и старшего брата, его послали на Восточный фронт.

На фронте Генриху неожиданно повезло. Совершенно случайно, находясь в резервном полку, он встретил старого генерала, близкого друга своего покойного отца. Через неделю после этой встречи рядового Генриха фон Мюллера отозвали и назначили инженером отдельного строительного батальона.

Продвигаясь в глубь России вслед за своими войсками, Генрих Мюллер имел возможность видеть кровавые следы тех, кого по радио и в газетах взахлеб величали героями, гордостью нации, рыцарями великой Германии. Их «доблестные дела» приводили инженера Мюллера в ужас. Разоренные города, взорванные плотины электростанций, тысячи сожженных деревень, юные девушки на виселицах, — разве это доблесть? Так что же тогда варварство?

И Генрих напряженно думал. Говорят, рассуждал он в часы короткого отдыха, идет война с коммунизмом. Допустим. Но тогда почему война с Францией, Англией? Ведь и среди тех, кого он знавал в Берлине и кого сегодня нет в живых, не было коммунистов. Так за что их убили? За что разжаловали брата? Ведь он не принадлежал ни к какой партии! А за что мучили ого, Генриха Мюллера? И почему выпустили? Решили сделать своим? Выходит, что теперь и он, Генрих фон Мюллер, с ними заодно!

Придя к такому выводу, Генрих ужаснулся. Да, да! И Карл, и мать правы! Ему не следовало возвращаться на родину.

...Однажды, уже глубокой осенью 1941-го, его неожиданно вызвали в штаб армии. Встретил его тот же, с детства знакомый генерал.

— Садись, Генрих, — устало предложил генерал, разминая в бледных, сухих пальцах сигарету. — Закуришь?

— Благодарю. Я не курю.

Генерал прикурил от свечи, тускло освещавшей мрачную комнату, разогнал дым рукою и вдруг с дрожью в голосе вымолвил:

— Генрих, я делал все, что мог. Но видно такова воля судьбы.

— Карл?! — побледнел Генрих.

— Лейтенант... я хотел сказать, генерал-майор Карл фон Мюллер погиб под Москвой. Его взводу было приказано прикрыть отступление полка. И он выполнил свой воинский долг до конца.

«Да вы его просто убили!» — хотел крикнуть Генрих, но голоса не было. Задохнувшись, он расстегнул ворот рубашки, медленно встал и, пошатываясь, направился к двери.

— Обожди, Генрих! Личные вещи брата хранятся у меня. Скажи адъютанту...

Не дослушав, Генрих вышел. И только очутившись в своем маленьком «оппеле», вдруг тихо произнес:

— Бежать!..

Шофер удивленно посмотрел на инженера. Тот вздрогнул, зло нахмурился:

— Вы что, не слышите? В часть!

Тут, в деревенской избе, где разместился штаб батальона, Генриха ожидал другой, еще более страшный удар: умерла мать. В связи с этим ему предоставлялся срочный отпуск — на десять дней.

Возвратясь из Берлина, все еще пышного, но уже не такого шумного и самоуверенного, Генрих фон Мюллер замкнулся в себе.

Продолжая исправно выполнять свои обязанности, он стал с нетерпением ждать удобной минуты, чтобы перейти к русским.

Зачем? Что будет он делать в России? — этого Мюллер пока не знал. Загонят в Сибирь? Ну и что ж! Он когда-то сам мечтал попасть в тот удивительный край, где столько могучих рек! Он снова предложит Советам свои знания и опыт, он построит там такую электростанцию, какой не видел мир!

Но проходили дни, месяцы... Его батальон держали в тылу, далеко от переднего края, заставляли строить авиабазы, склады, восстанавливать взорванные партизанами мосты, и постепенно в сердце Мюллера угасала надежда когда-нибудь вырваться из цепких кровавых рук своих соотечественников.

И вот, когда однажды в звездном небе, недалеко от его новой базы, забелели русские парашюты, мечта Мюллера наконец осуществилась. Он — в плену.

«А что дальше?»

Генрих осторожно сел, подвинулся к печке, бросил на угли березовое полено. Оно вспыхнуло сразу, будто облитое бензином. В погребе стало светло, и он увидел тех, с кем так неожиданно свела его судьба.

Куда идут эти люди? Какая уготована им судьба? Такая же, как и Веселову? Но почему же тогда они так упрямо и без страха идут ей навстречу? Фанатики? А только ли фанатики? Вот хотя бы этот капитан? Говорят, он писатель. Мог бы сидеть в редакции. Так нет же, стал солдатом, разведчиком. И, если будет нужно, погибнет, как погиб Веселов.

А он? Что делать ему, инженеру фон Мюллеру? Оставаться с ними?

— Сейчас, майор, чай будем пить, — подмигнув Мюллеру, сказал сержант Кузнецов и, позванивая котелком, вышел за дверь.

«Ну, вот, хотя бы он, — проводив глазами юного разведчика, продолжал думать фон Мюллер. — Ему же не больше двадцати...»

Дверь резко открылась, и Мюллер вздрогнул. На пороге, с пустым котелком в руках, стоял Кузнецов.

— А где же чай? — тревожно улыбнулся Мюллер. Кузнецов, кажется, не слышал его слов. С размаху бросив на печь котелок, он вдруг истерично закричал:

— Братцы! В колодце... дети!

…И вот они лежит на белом смету, как на чистой постели. Шестнадцать девочек. От года и до семи. Самые маленькие — голые, кажется, что их раздели, чтобы поменять пеленки, завернуть в сухое...

В предсмертном ужасе раскрылись детские глаза, в их расширенных зрачках навсегда застыли тени убийц.

Смотри! Хорошо смотри, Генрих фон Мюллер! Теперь ты понял, что такое фашизм? Теперь ты понял, почему мы, миллионы советских людей, перечеркнули в сердце страх, стали «фанатиками»?

Смотри! Хорошо смотри, Генрих фон Мюллер! Нет ли среди убийц бывших твоих одноклассников, друзей и знакомых? Есть, майор Мюллер, есть! И мы их запомним. Запомни их и ты. И если ты считаешь себя человеком…

Фон Мюллер молчит. Побелевшие губы его шевелятся, будто хотят что-то сказать. Что? Произнести слова молитвы? Или бросить проклятье матери, которая родила его немцем? А может, клянется над убитыми детьми, что он, немец Генрих фон Мюллер, отомстит за их смерть немцам карлам и шульцам, фрицам и гансам, даже немцам мюллерам, если и на их руках вдруг окажется кровь детей?

Сегодня это трудно сказать. Это скажет день завтрашний. Сегодня немец фон Мюллер стоит над белорусскими детьми, которых убили немцы шульцы и карлы, и беззвучно шевелит губами, хочет и не может вымолвить ни слова.

Ладно, фон Мюллер, скажешь потом. А сейчас... Сейчас надо копать могилу. Мертвым, даже детям, нужна могила...

XIV

Капитан Кремнев проснулся поздно ночью. Сраженный внезапной болезнью, теплом и изрядной порцией спирта, с помощью которого старший сержант Шаповалов взялся сразу же поставить на ноги своего командира, он спал почти сутки, и когда раскрыл глаза, то долго не мог понять, где он и что с ним. Все, что окружало его: низкий черный потолок из толстых бревен, белые стены, обшитые тесом, большая печка, в которой, как в домне, бушевало яркое пламя, земляной пол, застланный истлевшей соломой,— все это казалось Кремневу не натуральным, фантастически-уродливым, даже чем-то не земным.

Да и сам себе он казался чужим, неуклюжим, незнакомым. Тело было тяжелое, будто чугунное, и ему даже показалось, что если он сейчас захочет встать, то не сможет: не хватит сил.

Последняя мысль так напугала капитана, что он вдруг рванулся и сел.

— Товарищ капитан, что с вами?! — испуганно вскочил и Шаповалов, спавший с ним рядом.

— Так, н-ничего...

Кремнев потер рукой лоб, пошевелил плечами и широко улыбнулся, почувствовав, что силы его не покинули, что он совершенно здоров, что сидит он не в каком-то аду, а в теплой землянке и что ему очень хочется есть.

— Все нормально, старший сержант, — уже совсем весело повторил он и добавил: — Вот только живот подвело. Как ты думаешь, можно выпить чаю в такой поздний час?

— Сейчас, товарищ капитан! Это мы мигом... Одна нога тут, другая там...

Нацепив на шею автомат, Шаповалов взял котелок и вышел из землянки.

Вернулся взволнованный и, прежде чем поставить котелок на угли, сказал:

— Ну, товарищ капитан, нам просто повезло, что успели выбраться из того проклятого болота! Хана была бы всем!

— А что такое? — насторожился капитан.

— «Сало» по реке поплыло. Густо-густо. А возле берегов, этак на метр, лед образовался. По такой воде и на лодке не проплыть, не то, что на камышовых снопиках...

Шаповалов пристроил в печке котелок, уселся на полу и протянул к огню мокрые, красные руки.

— Подожди, а зачем ты на реку бегал? — не понял Кремнев. — Тут же колодец рядом.

Какое-то мгновение старший сержант сидел неподвижно, будто этот простой вопрос сбил его с толку, потом глухо буркнул:

— В нем вода... высохла. Холера ее знает, куда подевалась? Так мы из реки берем. Разве не все равно?

Кремнев внимательно посмотрел на сгорбленную спину Шаповалова, на его втянутую в плечи голову и, снова ничего не понимая, попросил:

— Открой консервы. Будем ужинать.

Шаповалов молча открыл жестяную банку, поставил ее на полотенце, которое расстелил перед капитаном прямо на соломе, и снова вернулся к печи.

— А сам? — спросил Кремнев.

— Я ужинал. Мы тут картошку нашли, ведра два. Наварили и вволю наелись.

— Картошка — это вещь! Не осталось?

— Немного есть.

Старший сержант пошарил за печкой и достал котелок.

— Вот, еще теплая. Ешьте.

Услышав голос Командира, проснулись и другие разведчики, подвинулись ближе к печке. То, что капитан поднялся и с аппетитом уминает картошку, обрадовало всех. Значит, все обошлось. Бондаренко даже раза два подмигнул Шаповалову, мол, ты, Михаил, и впрямь не плохой лекарь! — но Шаповалов сидел молча и не обращал внимания на знаки товарища.

Кремнев же ничего не знал ни о страшной находке в колодце, ни о том, кто его так быстро вылечил, а потому, закончив ужин, шутливо обратился ко всем сразу:

— Ну, хлопцы, теперь покурим да и потурим.

Быстро собрались, тщательно осмотрели каждый уголок землянки и выбрались из нее.

Было тихо и сравнительно светло. Невдалеке, будто намалеванный сажей, чернел лес. Оказывается, он был рядом, этот лес, который так упрямо убегал от них вчера на рассвете...

Прежде чем войти в него, разведчики украдкой оглядывались назад, на миг задерживались глазами на холмике свежей земли, что чернела на белом снегу и, втянув головы в плечи, ускоряли шаг. Скорее, скорее бы скрылись с глаз эти ужасные памятники, эта ужасная детская могила!..

Но могила не исчезала. Издалека она была видна еще более отчетливо, она словно росла, поднималась, будто хотела, чтобы люди видели ее со всех концов земли, видели и — помнили...

Глава третья. ТРАЯНСКИЙ КОНЬ

I

Наверно, правду говорят, что только гора не может сойтись с горой...

...Они какое-то время стояли молча, внимательно и с недоверием оглядывая друг друга, потом порывисто обнялись, и Войтенок заплакал.

— Ну, вот!.. Ну, что вы, дядя Рыгор!.. — растерянно бормотал Кремнев и, как мальчугана, которого нечаянно обидели, гладил рукой седую голову Рыгора. А Рыгор прижимался мокрым бородатым лицом к широкой груди Кремнева и сквозь слезы повторял:

— Не ждал... Не ждал тебя, Вася...

Прошло немало долгих минут, пока он успокоился и заговорил:

— Похоронил я тебя, Василь. Уж прости меня за это. Как сказала мне Валька, что пошел ты один через фронт, ну и тюкнуло мне в мои старые мозги: не пройдет, погибнет! Здоровому мало кому удавалось фронт перейти, а где ему, хворому?

— Кто сказал? Валя? Ваша племянница? — быстро, не скрывая тревоги, переспросил Кремнев. — Я был в Малом Камне. Там ее нет. И матери нет. Пуста хата.

Войтенок бросил на Кремнева короткий настороженный взгляд, тихо ответил:

— Авдотью, сестру мою младшую, немцы убили. В лесу. Во время облавы. Прятались люди, где только можно, лишь бы не попасть в Германию. А Валюшка уцелела. В Заборье живет. Работает в канцелярии тамошнего бургомистра Вальковского.

— Ч-что-о?

— Не пугайся. Там ей надо работать. Понимаешь?

— Но Валя... она же еще совсем ребенок!

— Э-э, братец! Война и детей мудрыми да героями сделала, — вздохнул Войтенок. — А Валя — человек взрослый, двадцать лет ей уже...

Рыгор неторопливо свернул цигарку, прикурил и, когда облако дыма от самосада закружилось над хлипким пламенем керосиновой лампы, а мухи, что мирно спали на потолке, беспокойно загудели, почуяв едкий запах махорки, попросил:

— Говори. Слушаю.

— А... никто?

— Говори, — спокойно повторил Рыгор. — В хате никого...

— Я, дядя Рыгор, не один...

— Знаю. Предупредили. Хлопцы твои где?

— Возле озера, на Осиновых бревнах.

— Это хорошо, что в деревню не привел. У нас тут... моль завелась. Где остановиться решил?

— Да вот за тем и пришел.

— Ну, что ж, место надежное есть, — немного помолчав, не спеша продолжал Рыгор. — Во всей округе это место, кроме меня, должно быть, никто и не знает. Островок такой, за нашим озером. Сухой, поросший лесом, а вокруг него — гиблое болото, да такое, что и зайцу не проскочить...

Услышав последние слова, Василь зябко передернул плечами.

— Что с тобой? — посмотрев на Кремнева, всполошился Рыгор. — Заболел?

— Да нет, так, — с трудом улыбнулся Кремнев. — Вы про болото заговорили, ну... и мне одно болото вспомнилось. Едва из него выбрались!..

— Ну, из этого болота вам выбираться будет легко, — успокоил Рыгор. — Там есть дорожка хитрая, по ней и будете прогуливаться, как по прошпекту...

Рыгор потушил лампу и, на ощупь отыскав в углу весла, спросил:

— Пойдем?

...Мороз спал еще днем, и теперь откуда-то из-за озера тянуло теплом. Белые крыши хат запестрели черными заплатами, и только на земле снег лежал сплошным покрывалом, но сильно размяк и вминался ногами, как вата.

Вокруг было тихо. Испуганно прижавшись одна к другой, деревенские хаты стояли слепые и онемевшие, будто боялись взглянуть на изувеченную, окровавленную, залитую слезами родную землю...

— Часто заходят к вам немцы? — помолчав, спросил тихо Кремнев.

— Бывают и немцы. Но чаще — полицаи. Гнездо их тут, в Путьках.

— Что, и местные есть в полиции?

— Есть, — нехотя ответил Рыгор. — Одного и ты хорошо знаешь. Помнишь, охотник был такой, Цапок, на хуторе жил? Вот он и верховодит в Путьках. Набрал себе банду — с миру по бешеной собаке, разных изменников да дезертиров, и охотится теперь не за зайцами, а вырезает семьи коммунистов и партизан...

Цапок... Острая боль пронзила сердце. Цапок! Тихий, молчаливый человек! Сколько раз он, Василь Кремнев, ночевал с Цапком на берегу реки или в лесу, делил с ним хлеб, ел уху из одной миски. Обыкновенный был человек, даже добрым казался. Всегда первым кидался дрова собирать для костра. Вам, говорил, городским, несподручно такое дело, нежные вы. И улыбался. И откуда было знать тогда, что за этой улыбкой, за этими белыми зубами притаилось жало гадюки?

«Ну что ж, Юрка Цапок! Попробуем встретиться еще раз!» — мрачно вздохнул Кремнев и спросил у Рыгора:

— Лодка на пристани?

— Кто же теперь лодки на пристани оставляет? Спрятал. Ты иди к своим, я туда сейчас приду. А то еще кто увидит нас вместе.

Они разошлись. Кремнев вернулся к разведчикам. Многие, улегшись прямо на снегу, спали.

— Что, не встретил? — увидев командира одного, с тревогой спросил Галькевич.

— Видел. Сейчас будет здесь.

В этот момент действительно послышался тихий плеск воды, и из-за недалекого мыска вынырнула лодка.

Это была она, «Чайка». Василь знал ее давно. Еще до войны он не раз ездил на этой лодке вместе с Войтенком и Филиповичем удить на той стороне озера окуней-горбылей. А было и так, что перегоняли они «Чайку» по канаве на реку Тихая Лань и плыли далеко вниз, в лесную глушь, к Чертову омуту или еще дальше — удить язей.

То было давно. И, наверно, безвозвратно прошли те добрые времена, остались воспоминания да сама лодка...

— Где вы тут? — притормозив веслом «Чайку», тихо позвал Рыгор.

— Тут, дядя Рыгор, тут, — отозвался Кремнев. Он подхватил лодку за высоко задранный нос и втащил на берег. Рыгор поздоровался со всеми и повернулся к Кремневу:

— Сразу всех не заберу. Семь человек, больше везти опасно. Сам поедешь с первой группой?

— Сам-то сам, но ты не сказал, куда плыть?..

— Под Кривую сосну. Знаешь такую?

— Но там же на берег не ступишь, — удивился Кремнев.

— Ступишь. Возле самой воды берег держит неплохо. Дальше не ходите, утонете.

— Ясно, товарищ начальник! — шутливо козырнул Кремнев и приказал: — Аимбетов, Яскевич, Крючок, Бондаренко, Шаповалов и вы, Мюллер, — за мной!

«Чайка» заметно осела в воду — груз был не малый — но весел послушалась легко и сразу же ходко подалась вперед, направляясь к противоположному берегу, терявшемуся в темноте.

— Эй! Вась! — догнал Кремнева тихий тревожный голос Рыгора. — Где камни, помнишь?

— Помню, все помню! Не волнуйся! — отозвался Василь и снова налег на весла.

Озеро мирно слало. Неподвижная, темная, почти черная вода казалась густой и липкой, как машинное масло. Она неохотно расступалась перед острым носом «Чайки» и снова разглаживалась, застывала.

Время от времени на черной поверхности появлялись островки длинной, густой волокнистой травы, — той самой травы, на которую, если нет под руками другой наживки, можно ловить окуней. Возле островков травы, воткнутые наискось в дно озера, торчали жерди-притыки.

«Неужели и теперь здесь ловят рыбу?» — подумал Кремнев и тронул веслом одну из притык. Тонкая верхушка треснула и тихо легла на воду, почти не потревожив ее. И Кремнев вздохнул: сгнили притыки, истлели...

Когда «Чайка» прошла середину озера и впереди обозначился берег, Кремнев начал приглядываться к воде еще более пристально, боясь наскочить на те самые камни, о которых его предупреждал Рыгор Войтенок. А наскочить на них было просто, особенно тому, кто плохо знал Зареченское озеро. Огромные серые валуны прятались в воде по самые макушки, и только в тихий час, когда на озере не было волн, три или четыре из них вдруг будто приподнимались на цыпочки и высовывали из темной глубины сбои крутые лбы, словно хотели погреться на солнышке и посмотреть, что делается на беспокойной земле.

Сегодня было тихо, и камни должны... Да вон они, слева. Один, два, еще два... «А всего их тут тридцать шесть, и глубина воды возле них — пять-шесть метров», — вспомнил Василь и опустил весла.

Это было его самое любимое место! Сколько окуней подцепил он тут на свою удочку! Вот тот камень, последний слева, деревенские жители так и зовут: «Василёв». Рядом — камень «Рыгоров», а тот, что стоит на отшибе, — «Филиповича» или просто «Симонов».

У хитрого Филиповича была длиннющая удочка, его черный поплавок, сделанный из липовой коры, летал на версту вокруг и ложился там, где лучше клевало, а потому Рыгор Войтенок всегда гнал его от себя подальше: мол, зацепишь, поганец, крючком за ухо!..

«Ну, здорово, друзья! — помахал Кремнев рукой серым валунам. — Вот я и снова пришел к вам!..»

Валуны угрюмо молчали. Кремнев вздохнул, налег на весла, и поплыла, заспешила навстречу «Чайке» вечно печальная Кривая сосна...

* * *

Погнал лодку назад» на Осиновые бревна, Иван Бондаренко, в прошлом мастер спорта по гребле, парень крепкий, рослый и, как многие сильные люди, чересчур застенчивый.

Трудно сказать, побил ли Иван Бондаренко в эту ночь свой спортивный рекорд, но когда Василь через полчаса увидел «Чайку», которая, будто моторный катер, летела к Кривой сосне, то раскрыл рот от удивления. Сначала ему даже показалось, что Бондаренко вернулся назад с полдороги. Но в лодке были люди, семь человек!

«Чертов сын! — добродушно выругался он. — Да я с шестью в один конец плыл сорок минут...»

— Э-эй! Хлопец! — долетел с лодки озабоченный голос Рыгора. — Не лети так! Видишь, берег!..

Лодка сразу же будто пристыла к воде, потом осторожно продвинулась немного вперед и мягко ткнулась носом в обомшелый берег.

— И научил же тебя черт так лодку гонять! — незлобно, с уважением проворчал Рыгор, выбираясь из лодки. — Наскочили бы на какой-нибудь подводный камень, — от лодки и досок бы не собрал...

Вместо ответа Бондаренко легонько подхватил старика под мышки и, приподняв, осторожно поставил на берег.

Войтенок, человек сам рослый и сильный, покосился на парня, покачал головой и быстро полез в густой тростник.

Вскоре он вернулся, привязал лодку за живой, вымытый водой, корень сосны и приказал:

— За мной. И только за мной, шаг в шаг.

...«Прошпект» дядьки Рыгора и действительно оказался очень хитрой дорожкой: неширокий извилистый ручей, сплошь поросший тростником и таким мощным рогозом, что через него, казалось, без косы и не пройдёшь.

Где начинался этот ручей — наверно, и сам черт не знал, а впадал он в озеро возле Кривой сосны. И даже не впадал, а тихо просачивался сквозь частую сетку крепких корней искалеченного молнией дерева.

Посмотрев на этот ручей, на его заросли, никто бы никогда и не подумал, что под этой ржавой водой лежит твердое дно и что если идти по воде, раздвигая руками тростник, идти как раз посередине ручья, не сворачивая ни к одному берегу, то вскоре попадешь на чудесный остров, весь заросший соснами и елями.

«Таинственный остров» понравился всем разведчикам, и особенно радисту. Он не без основания решил, что в таком глухом месте немцам не удастся запеленговать его радиостанцию, а значит, он сможет работать спокойно и жить, как у бога за пазухой.

Остров понравился и Василю Кремневу. Почти неприступный (болото, его окружавшее, не замерзало и зимой, в самые сильные морозы), он был действительно надежной базой, которая могла с успехом скрывать их группу довольно долгое время.

Тут легко можно было построить хорошие землянки — почва песчаная и лесу много. Легко было скрываться и от воздушной вражеской разведки — густые кроны елей и сосен могли прикрыть собой целый лагерь, не то что две-три землянки.

Единственное, что немного смущало Кремнева, — это мысль о том, как им самим выбираться с этого острова, когда придется идти на задание?

Рыгор Войтенок, видимо, давно разгадал эту мысль Кремнева и сказал, чтобы слышали все:

— Завтра, командир, дашь мне помощников, и мы построим тебе «флот». Я теперь льнозавод охраняю, — это моя официальная должность, которую мне новые власти доверили. Так вот там, на заводе, есть доски. Из них мы и смастерим три-четыре легкие лодки, такие, чтобы на них и по ручью плыть можно было, а если потребуется, то и на плечах нести. Вот тогда вы куда захотите, туда и доскочите.

— Спасибо, дядя Рыгор, за помощь, — обрадовался Кремнев, но Рыгор почему-то нахмурился:

— Какая помощь?! Это и есть главная моя служба. Понял? Ну то-то...

II

Под могучими старыми елями соорудили две землянки: одну большую — общую и одну маленькую — штабную. В первой поселились разведчики во главе с лейтенантом Галькевичем. Во второй — радист и капитан Кремнев.

Майора Генриха фон Мюллера поселили вместе со всеми, в общей землянке.

После того как им удалось вырваться из болота, вопрос о том, что же все-таки делать с пленным немецким офицером, разрешился сам собой.

Каким-то особым чутьем разведчика Кремнев понял, что Мюллеру можно и должно доверять и что он, Мюллер, сможет в дальнейшем принести группе немало пользы.

Сам Генрих фон Мюллер своим новым положением тоже, кажется, был доволен. Когда он собственными глазами увидел «деятельность» фашистов, то пришел к важному для себя выводу: мало просто бросить своих бывших «коллег по оружию». Сожженные деревни и детская могила, которую ему пришлось копать своими руками, окончательно убедили его в этом. И он понял, что дорога его к любимой работе, которой он посвятил свою жизнь, лежит только через войну с теми, кто навязал ее людям...

Правда, русские, его новые коллеги, пока что занимались чисто хозяйственными делами: строили лагерь и лодки. Фон Мюллер им помогал, так как понимал, что это и есть подготовка к тем большим делам, которые ожидают всех их в недалеком будущем.

Лагерь и четыре лодки были готовы в один и тот же день. Спустили их на воду поздно ночью. От заброшенного завода и до озера их несли на плечах сквозь кусты Бондаренко, Кузнецов, Галькевич и Шаповалов. Позади, с охапкой новеньких весел, трусцой поспевал Рыгор Войтенок. Время от времени он приглушенно командовал:

— Правей, правей, ребятки! Вот так... А то там топко очень...

Когда впереди заблестела вода потайной — заводской — пристани, он, бросив на мох весла, вытер шапкой вспотевшее лицо и скомандовал:

— Стоп, братва! Лодки — на воду! Проверить надо.

III

Теперь, когда была создана база и имелись средства связи, можно было приступать к выполнению главного задания. Тем более, что представитель Центра уже дважды запрашивал, удалось ли им сбыть «секретный» пакет.

Пакет, надежно завернутый в непромокаемую бумагу, по-прежнему лежал в планшете, и капитан ломал голову над тем, как лучше передать его абверу — немецкой армейской разведке.

Людей, способных оказать ему нужную помощь, было достаточно, и Кремнев просто взвешивал, кто из них попроворней да похитрее, ибо без хитрости и смекалки в этом деле не обойтись.

За этими размышлениями его и застал Рыгор Войтенок, который неожиданно, среди ночи, появился на острове.

— Случилось что? — всполошился Кремнев.

— А что может случиться? — спокойно отозвался старик. — Ничего не случилось. Так вот, соскучился. Ну и решил навестить. Да заодно и подкрепление тебе привез.

— Это какое еще подкрепление? — насторожился Кремнев. Он знал, что Войтенок иногда прячет на заводе беглых военнопленных, а потому и заволновался, решив, что старик переусердствовал и кого-то из них притащил на остров.

Но Рыгор рассеял и эту тревогу:

— Какое, говоришь, подкрепление? — переспросил он лукаво. — Не полк, конечно. Три мешка картошки, мешок самодельной ячменной крупы, да луку и сала немного.

— А-а! — повеселел Кремнев. — За такое подкрепление спасибо. Правда, нам должны вот-вот подбросить...

— Запас беды не чинит. Да и самолет... он как тот журавль в небе...

Войтенок по-хозяйски неторопливо уселся на толстую березовую чурку, заменявшую стул, достал кисет, спросил:

— Невесел-то что?

— Да так, — уклонился от прямого ответа Кремнев. — Не спится.

— А если точнее?

Василь взглянул на хитрого старика, признался:

— Дело у меня важное есть. Очень важное! Вот и не дает оно мне покоя...

— А без важного дела к нам сюда и лететь незачем, — коротко заметил Рыгор и потянулся к коптилке, чтобы прикурить свою толстую, в палец, самокрутку.

Кремнев улыбнулся. Ему нравился этот старик. Несмотря на свои шестьдесят два года, Рыгор Войтенок был вынослив, подвижен, неутомим. Когда и сколько он спал, что ел — знал, как говорится, один бог. Он держал прочную связь с Заборьем, где «служила на немца» его родная племянница Валя, своевременно передавал полученные сведения в штаб партизанской бригады, «расквартировывал» забрасываемых с Большой земли разведчиков, охранял льнозавод да еще успевал служить Юрке Цапку, начальнику путьковской полиции, — гнал для него самогон.

Новые власти, во главе с бургомистром Вальковским, были очень довольны Войтенком, считали надежным, своим человеком. А Юрка Цапок по-прежнему запросто приезжал к нему в гости почти каждую неделю. Как и в прежние времена, они допоздна засиживались за столом, и, тем не менее, Юрка всегда счастливо возвращался в свой гарнизон, увозя с собою запас самогона и самые добрые чувства к своему старому, верному другу.

«А не использовать ли мне в этом деле Цапка? — вспомнив о взаимоотношениях Цапка и Рыгора, вдруг подумал Кремнев. — Ведь Цапок — ставленник Вальковского, а Вальковский — личный друг оберфюрера Зейдлица, коменданта местного СД!..»

Эта внезапная мысль так увлекла Кремнева, что он даже слез с нар и, возбужденно почесывая грудь, прошелся по тесной землянке.

— Ты что? Уж не бежать куда хочешь? — ухмыльнулся Рыгор, из-под густых кустистых бровей наблюдая за Кремневым. По его лицу, по выражению глаз можно было заключить, что он давно разгадал, о чем думает молодой капитан, и теперь просто ждет, когда тот выскажется сам.

И Кремнев заговорил:

— Нет, это просто здорово, что вы приехали! — взволнованно объявил он. — Вы, наверное, и сами не понимаете, какую прекрасную идею мне подали!

— Идею? Я? — Рыгор вынул изо рта цигарку, что делал только в минуту крайнего удивления. — Какую идею?

Но Кремнев его уже не слушал.

— Рыгор Иванович, — положив руки на плечи связного, горячо спросил он, — вы давно виделись с Цапком?

Этот вопрос совершенно сбил Рыгора с толку. Он послюнил палец, погасил цигарку и, бросив ее в печь, выпрямился, сурово глянул на разведчика:

— А это тебе зачем знать? — спросил недовольно и холодно.

— Нужно, Рыгор Иванович! Очень нужно!

— Вот что, капитан, — впервые со дня встречи произнес он официальным тоном. — Ты в мою игру с Цапком не лезь. Новичок ты здесь и еще не осмотрелся как следует, мало смыслишь в нашем подпольном деле. Не сердись, дело говорю. Ты на фронте в лоб стрелять привык, а нам тут с врагом порой и заигрывать приходится. Понял? Ну, так вот. Цапка не трожь. Не велено пока. А велено будет — справлюсь с ним сам.

— Да не поняли вы меня! — нетерпеливо воскликнул Кремнев. — Для дела мне нужен Цапок. Ну, да сейчас вы все поймете!..

Кремнев подошел к нарам, достал из-под матраца темный квадратный сверток, осторожно положил его на стол...

* * *

— Ну, теперь вам все ясно? — посмотрев Рыгору в глаза, с надеждой спросил Кремнев.

— Д-да, пакет солидный, — неопределенно произнес Рыгор, очевидно, все еще что-то обдумывая. — И печати, говоришь, настоящие?

— Настоящие. Все настоящее!

— Д-да. Приманка солидная... — Рыгор осторожно положил на широкую шершавую ладонь пакет, еще раз с почтением осмотрел сургучные печати, потом снова достал кисет. Кремнев спокойно ждал. Он был уверен, что Войтенок в помощи не откажет.

— Так вот, — прикурив, вдруг объявил старик. — Пакета этого я у тебя не возьму.

— Как — не возьмете? — опешил Кремнев.

— А так. Не возьму, — улыбнулся старик, и в глазах его, глубоко спрятанных в тени бровей, заиграли огоньки. — А вот если украсть, да при свидетелях, оно бы можно было. Как ты думаешь?

Кремнев внимательно посмотрел в глаза связному и с облегчением вздохнул. Нет, этот старик и в самом деле хитер, как черт!

— Согласен, — стараясь сохранить деловое спокойствие, сказал Кремнев. — Надежные свидетели есть на примете?

— Найдутся! Другое дело — где украсть!

— А почему вы не хотите, чтобы это случилось у вас дома? Или, скажем, на заводе?

— Оно можно. Но... Тень на меня падет. Молодец, мол, что украл. А вот зачем принимаешь дома советских разведчиков? И почему они именно к тебе зашли, а не к кому другому? Что ответишь? Фашист — он дотошный!..

— Д-да, доля здравого смысла в этом есть, — помолчав, согласился Кремнев.

— Но и выход есть, — заявил Рыгор. — Ты, вижу, спать не очень-то хочешь? Ну, тогда собирайся и едем. Посмотрим кое-что, а там заодно и решим все окончательно.

Не спрашивая, куда и зачем нужно ехать, Кремнев разбудил Бондаренко, велел ему отыскать лодку, и вскоре они уже высадились на другом берегу озера, между заводом и деревней Заречье.

Войтенок пошел первым, уверенно отыскивая во тьме тропу. Они вышли из лесу и сразу же увидели огромную березу на взгорке и под ней — крохотную хатенку. В ней жил убогий человек со странной фамилией Шкринда, совершенно одинокий и, как уверяли, тронутый умом. По крайней мере, таким его считали все в Заречье, да и в других ближних деревнях.

— Здесь? — пытаясь рассмотреть во тьме лицо Рыгора, спросил Кремнев.

— А вот зайдем на минутку, — ответил Рыгор, нащупывая скобу. — Хозяина нет. Убили его каратели. Этим летом, во время блокады. Бросился, дурачок, из своей хатки в лес, а немцы и скосили его из пулемета. Местные полицаи знали его, не трогали. А тут воинская часть... Заходите.

Рыгор плотно закрыл дверь, снял с себя плащ и набросил его на окошко. В хате стало темно, как в погребе.

— Ну, вот, — удовлетворенно проворчал старик, — теперь и свет зажечь можно.

Он чиркнул спичкой, отыскал на низенькой печке лучину.

Оставшись стоять у порога, Кремнев внимательно и не без любопытства осматривал жилье отшельника, освещенное слабым, мерцающим светом. Печка, деревянная кровать, на ней — какое-то тряпье. На полке, слева от двери, — черный от сажи чугунок, щербатая глиняная миска, несколько деревянных ложек. В переднем углу, над голым самодельным столом, — черная иконка. Вдоль всей левой стены — лавка. Над лавкой, на гвозде — старенький дырявый полушубок и облезлая заячья шапка. Под лавкой — разбитые сапоги.

С той поры, как исчез ее хозяин, в эту хату, видимо, так никто и не заходил. Да и не удивительно. Люди и раньше мало сюда ходили, боялись, как бы дурак чего не натворил.

Василь еще раз окинул внимательным взглядом хату, повернулся к Войтенку, повторил:

— Значит — здесь?

— Да. Удобнее места не сыскать. Скажи своему хлопцу, чтобы посторожил нас, а мы ладком потолкуем...

* * *

...Расставаясь на берегу озера, Кремнев крепко пожал руку старику:

— Сами к нам пока не являйтесь. Ждите. Порошки и парашюты вам передаст он, — Кремнев кивнул на Бондаренко.

— Боюсь, как бы не подвели тебя с парашютами. Самолет, он в небе, — неуверенно начал было Рыгор, но Кремнев не дал ему договорить. Легонько подтолкнув в плечо, улыбаясь, сказал:

— Идите. И спокойно охраняйте свой завод, пока не позовем...

VI

Позвали Рыгора раньше, чем он предполагал. На рассвете третьего дня, когда он уже собирался покинуть свой пост — проходную завода, — послышался крик совы. Крик долетел со стороны потайной пристани, из густого молодого сосняка.

На всякий случай он загнал патрон в патронник, поставил затвор на предохранитель и, держа винтовку в руках, осторожно пошел к озеру.

На условленном месте его ждал Бондаренко.

— Вот вам порошки, — вместо приветствия сказал Иван, передавая маленький сверток, — а вот и парашюты, — он пнул ногой мешок, на котором до этого сидел. — Спрячете их сами. Лучше, конечно, в лесу.

— Да уж соображу. Что еще?

— Придут к вам Шаповалов и Крючок. Сегодня. Ровно в одиннадцать вечера.

Рыгор повеселел. И Шаповалова, и Крючка он уже успел полюбить. Шаповалов был смел и находчив. А Крючок был артистом, настоящим артистом. Разве трудно им будет притвориться вдребезги пьяными?! Одурачить какого-то Андрейчика?..

— Мешок помочь донести? — нарушил мысли Рыгора Бондаренко.

— Сам донесу. Поезжай с богом. А то и день скоро.

Бондаренко спорить не стал, сел в лодку. При первом же взмахе весел суденышко вздрогнуло и, как бы оторвавшись от воды, неслышно помчалось вперед, оставляя за кормой узкий, кипящий след.

«Ну и силища. — покачал головой Рыгор. — Такому бы молот в руки!..»

Рыгор вздохнул, взвалил на плечи мешок и, придерживая его левой рукой, а в правой неся винтовку, решительно свернул на дорогу, что вела к родной деревне.

Над полем царил полумрак, моросил мелкий дождь, и Рыгор не торопился. Увидеть его здесь, в такой ранний час, вряд ли кто мог, и он, поравнявшись с бывшим Голузовым хутором, от которого сохранилось только несколько яблонь да разрушенный колодец, остановился и сбросил на землю мешок.

Спрятать парашюты он решил здесь, в колодце. Колодец был пуст, без воды, наполовину завален камнями, и хитрый Рыгор соображал: найдут немцы парашюты — не удивятся, ибо место отличное; не найдут — парашюты в сухом месте сохранятся целыми и невредимыми. А это столько шелка! Роту партизан одеть можно.

Вытряхнув парашюты из мешка, он бросил их в колодец, туда же столкнул большую гнилую корзину.

Оглянулся. Та же непроницаемая серая полутьма...

Рыгор подобрал пустой мешок, сунул под мышку — в хозяйстве понадобится.

...Дальше дорога шла под уклон, и идти стало легче. Из мокрой полутьмы расплывчато выступали первые деревенские хаты...

V

Андрей, а по-уличному просто Андрейчик, маленький, верткий человечишка лет тридцати пяти, удивился, увидав на пороге своей хаты Рыгора Войтенка. Рыгор приходился Андрею крестным отцом, и все же с момента начала войны они встречались редко.

— Заходи, крестный, заходи! — преодолев минутное замешательство, засуетился Андрейчик. — Как раз и Герасим вот у меня, ужинаем. Проходи, чарка есть.

— Нет, Андрюша, погодь, не до чарки, — таинственно прошептал Рыгор. — Выдь на минутку.

— Ну? — очутившись в сенях, прошептал и Андрей.

— Тут двое, в саду стоят, возле баньки... Из-за фронта прилетели. Сам видел, как их сбросили на парашютах. Недалеко от завода сели, на поле. А теперь вот пришли, спрашивают Лузгина. Знают, что он жил в этой хате.

Андрейчик обмер, и если бы не темень, Рыгор увидел бы ту мертвенную бледность, которая вдруг разлилась по его лицу.

— Ты чего молчишь, — торопил Рыгор. — Ведь люди ждут.

— А ты... ты сказал им... — дрожа всем телом, заикаясь, заговорил Андрейчик.

— Про Лузгиных? Сказал. Так и так, мол, расстреляли немцы. И Василя, и семью его. Все равно зайти хотят. На сутки или двое им укрыться нужно.

— Боже, Рыгор... но... нельзя же ведь! Хоть это и Лузгинова хата, да живу теперь в ней я...

— Ладно. Самогон у тебя есть?

— Есть, есть, Рыгор Иванович. Могу дать. Только возьми их...

— Вот что, — оборвал его Рыгор. — Скажи Герасиму, пусть ведет этих на хутор Шкринды... Нет, погодь, я сам ему скажу. Герасим! — позвал он, приотворив дверь.

Герасим, высокий, рыжий, неуклюжий мужик, неохотно вышел, спросил недовольно:

— Ну, чего?

— Иди за мной. Дело есть. Да быстрее.

Герасим подчинился. Рыгор вышел на крыльцо, тихо свистнул. Сразу же появились двое, с русскими автоматами, в русской военной форме.

Герасим попятился назад.

— Стой, не бойся, — за рукав удержал его Войтенок. — Это свои. И тебе нужно отвести их на хутор Шкринды. Понял? Через несколько минут и мы с Андреем туда явимся, только прихватим, что нужно. Люди, небось, проголодались...

— Ты, дед, не крути, — оборвал Войтенка худощавый парень, поигрывая автоматом. — Твои фокусы мне что-то не нравятся! Веди-ка лучше нас в хату.

— Ну, вот! — обиделся Войтенок. — Хочешь людям добра, так они...

— Ладно, старик, — вмешался второй. — Иди, собери, что нужно, а мы обождем. Только побыстрее.

— Неспокойно тут у нас. Как бы...

— А ты, дед, не пугай, мы не из пугливых. Действуй.

— Как хотите, — окончательно разобидевшись, вздохнул Рыгор. — Ждите.

Очутившись в тесной кладовой, где Андрейчик хранил самогон и сало, Рыгор вдруг сверкнул глазами, оглянулся на дверь, злобно прошептал:

— Ну, я вас угощу! Л-летуны!.. Наливай в эту, черную. Налил? Хорошо.

Рыгор пошарил в кармане полушубка, достал какой-то порошок, осторожно высыпал его в бутылку.

— Рыгор, ты это что? Да нас же...

— Цыц! Не твоего ума дело. Ведь я в твои дела не вмешиваюсь? А думаешь, ничего не знаю? — Рыгор мельком взглянул на Андрейчика. Маленькое остроносое лицо крестника медленно бледнело.

«Неужели попал в точку?» — подумал Рыгор.

Андрейчик испуганно залепетал:

— Рыгор, бог с тобой, Что ты мелешь? Да я...

— Ладно, выходи, — отозвался Рыгор. — Без тебя управлюсь.

Андрейчик вышел. Рыгор плотнее притворил за ним дверь, подобрал бумажку от порошка, сунул в карман, а на пол, за бутыль, бросил другую бумажку, точно такую же. Черную бутылку спрятал за пазуху, ощупал правый карман брюк и, убедившись, что там все на месте, позвал:

— Андрей! Сложи все бутылки в корзину да закуски прихвати. — Выйдя на крыльцо, сказал во тьму: — Заждались? Можем идти. Место там надежное, никто не потревожит.

* * *

Заброшенная хата понравилась «людям из-за фронта». Приказав Герасиму понадежнее замаскировать единственное окно и охранять хату снаружи, «летуны» уселись за стол.

— Есть хочется — аж кишки стонут! — взглянув на куски сала и окорока, воскликнул широкоплечий «летун». Его большие синие глаза смотрели на всех так весело и доверчиво из-под русых бровей, что невольно самому хотелось улыбнуться. Другой, худощавый брюнет, наоборот, сидел насупившись, словно все еще был чем-то недоволен.

— Наливайте! Наливайте! — засуетился Рыгор. — Андрюшка, где стаканы?

Андрей достал из кармана два стакана, поставил на стол. Человек с синими глазами (это был Шаповалов) тщательно протер их чистым белым платком, спросил:

— А сами из чего пить будете?

— Да мы... Мы того, уже! — воскликнул, улыбаясь, Рыгор. Оглянувшись, он заметил на полке алюминиевую кружку, взял ее. — Если за компанию... так мы и из этой посудины можем, паны не великие.

— А у нас панов нет! — хмуро объявил худощавый, неприветливый «летун». — Это вы тут панов плодить начали...

— Вася! — укоризненно промолвил человек с синими глазами. — Зачем?

— Ладно. Молчу. — Крючок наполнил стаканы, ни с кем не чокаясь, выпил и стал медленно есть. Шаповалов тоже выпил, и его синие глаза засияли еще ярче:

— Хороша кашка, да мала чашка! — поцеловав донышко стакана, воскликнул он и, посмотрев на угрюмого друга, спросил:

— По второй?

Тот молча кивнул. И выпил молча, только лицо его теперь как бы подобрело, смягчилось.

Вдруг, совершенно неожиданно, он заговорил пьяным, заплетающимся языком:

— Вы думаете, мы так себе? Да мы! — он выпрямил спину, развернул плечи и, взглянув в глаза Андрейчику, спросил: — Ну, чего свои крысиные зенки выпучил? С-сморчок! Да ты за честь считай, что сидишь с куль... кульером генштаба!

— Ты, «кульер»! — строго оборвал его синеглазый. — Замолчи!

— А чего он так смотрит?! — взъерепенился хмурый. — Не верит, видите ли! А вот немцам, конечно, верит! По глазам вижу, что верит. Ух!.. — Рука Крючка медленно потянулась к автомату. Андрей и Рыгор попятились к двери.

— Ха-ха-ха! — довольный своей шуткой, захохотал Крючок и крикнул: — Водки!

— Вся, товарищ командир, вся! — согнувшись в три погибели, пролепетал Андрейчик. — Если только сбегать...

— Зачем? — остановил его Рыгор и достал из-за пазухи черную бутылку.

— Рыгор! — прошептал Андрей побелевшими губами. — Что ты...

Рыгор молча отстранил его от себя, подошел и поставил бутылку на стол. Андрейчик сжался и теперь, в своем овчинном полушубке, чем-то напоминал старого пса-дворнягу, продрогшего на морозе и незаметно для хозяина проникшего в теплую хату.

— А может, хватит? — тяжело приподняв непослушные веки, вдруг, как бы одумавшись, спросил угрюмый «летун». — Идти-то еще далеко...

— Пей! — нахмурился синеглазый. — Кто здесь командир: ты или я? То-то! Будь здоров, Вася!

Когда и эта бутылка опустела, «Вася» как-то вдруг обмяк, тяжело навалился грудью на стол и — мгновенно уснул.

— Ты... ты это что? — насупился синеглазый. — Э-э-э, так не пойдет! Кто здесь командир?!

Синеглазый разозлился, рывком оторвался от лавки, пошатнулся и боком, мелко перебирая ногами, перебежав тесную хатенку, рухнул на грязную кровать. Его новенькая офицерская планшетка свесилась к самому земляному полу и, чуть покачиваясь, загадочно поблескивала своей гладкой слюдяной стороной.

Жестом руки приказав Андрейчику молчать, Рыгор на цыпочках подкрался к кровати, стал на колени, осторожно раскрыл планшет. Секунда, и в его руках был покрытый сургучными печатями пакет.

— Рыгор! Опомнись! — бросился к нему Андрейчик. — Да нас же завтра всех повесят!

— Цыц, дурак, — грубо оттолкнул крестника Рыгор. — Завтра прочухавшись и увидев, что нет пакета, они сами со страху повесятся или сбегут, да так, что их и с собаками не сыщешь.

Рыгор спрятал пакет, огляделся, что-то ища глазами. Заметив на припечке растрепанную библию, встал, вырвал несколько листков и, сложив их вдвое, сунул в планшет:

— Перед смертью хоть молитвы почитают, — заметил, зло улыбаясь. Взглянув на съежившегося Андрейчика, приказал:

— Иди к брату. Вместе и ожидайте меня. А я тут порядочек наведу...

Андрейчик, не дослушав слов крестного, кубарем вылетел за дверь. Рыгор минуту постоял, прислушиваясь, потом набросил дверной крючок, подошел к столу.

— Ну как, дед, было разыграно? — спросил Крючок, глядя на Войтенка трезвыми глазами.

Рыгор взглянул на завешенное одеялом окно, достал из кармана бутылочку, плеснул в черную бутылку и стаканы сонного порошку, молча улыбнулся и, крепко пожав разведчикам руки, вышел из хаты.

Ни Герасима, ни Андрейчика нигде не было. Шел мелкий густой дождь и вокруг было черным-черно. «Удрали мои свидетели, — беззлобно и устало подумал Рыгор, натягивая на голову капюшон тяжелого брезентового плаща. — Ну, да черт с вами, гады. Пойду в гарнизон один...»

VI

Заведенный умелой рукой Кремнева, механизм продолжал безотказно действовать. Как и предполагал капитан, Цапок, получив из рук Войтенка пакет, решил немедленно ехать в Заборье, в комендатуру.

— С таким делом медлить нельзя ни минуты, — покрикивая на сонных, неповоротливых полицаев, объяснял он Рыгору. — А тут, — он благоговейно погладил толстую кожаную сумку, где теперь лежал пакет, — стратегия! Это я носом чую.

Наконец три тяжелые брички были запряжены, и в них расселись полицаи, человек пятнадцать с винтовками и пулеметом.

Из Путьков выехали в четыре часа утра, рассчитывая в шесть быть в Заборье. Обер-фюрер фон Зейдлиц любил, чтобы подчиненные, особенно из числа полицейских чинов, отличались служебным рвением.

...Как и было условлено накануне операции, лейтенант Галькевич и четыре разведчика еще с вечера подошли к дороге Путьки — Заборье и залегли у Дубровенского моста. План у разведчиков был прост: напугать Цапка и тем самым сделать более правдоподобной версию о похищении секретного пакета. А потом, если удастся, уничтожить мост.

Дубровенский мост был деревянный. Охранявших его полицейских никогда никто не тревожил. Они настолько привыкли к спокойной жизни, что даже по ночам» собравшись гурьбой в одном из бункеров, пьянствовали и резались в карты.

Здесь их, как раз во время игры, и накрыли разведчики. Все полицаи были уничтожены. Мост облили керосином, обнаруженным в бункере, и, оставив у моста Аимбетова, чтобы тот в нужный момент мог его поджечь, снова заняли прежнюю позицию: залегли в канаве, на лугу, метрах в тридцати от дороги. Галькевич имел приказ: пропустив повозку, в которой будут ехать Цапок и Рыгор, обстрелять остальных.

Когда повозки поравнялись с засадой, дружно ударили пять автоматов, сытые кони вздыбились, опрокинули повозки, и все, кто уцелел, бросились врассыпную.

Рыгор выглянул из-за насыпи. Мост горел. Вокруг валялись убитые полицаи. Прижавшись к земле, Юрка Цапок лежал неподвижно.

«Неужели убили?!» — кольнуло в сердце Рыгора. Он быстро подполз к нему, тронул за плечо. Цапок испуганно вздрогнул.

— Фу, ты! — облегченно вздохнул Рыгор. — Живой!.. Вставай, мост горит, перебежать не успеем.

По ту сторону реки послышался гул моторов. Из тьмы вынырнула большая желтая машина, остановилась. Из кузова на дорогу стали выпрыгивать эсэсовцы.

— Наши! — ожил Цапок. — Бежим, Рыгор, бежим!..

VII

Немецкая комендатура в Заборье размещалась в бывшем имении обедневшего графа Ползуновича-Вальковского, который бежал отсюда в сентябре 1939 года, спасаясь от красноармейских штыков и гнева своих батраков.

Это был старый двухэтажный дом со стрельчатыми башенками по углам и толстыми каменными стенами, воздвигнутыми лет двести назад.

Стоял дом вдали от села, на высоком, крутом берегу, и из его узких окон многое можно было увидеть: и синюю гладь реки, и простор роскошных заливных лугов, и небольшой городок на соседней возвышенности, и далекую глухую пущу.

После бегства Вальковского в этом доме никто не жил, и он, заброшенный, стоял над рекой, как призрак далекой старины, с тоской глядя пустыми провалами окон на все то, над чем когда-то господствовал.

Но вот грянула война, в Заборье пришли фашисты, и обезлюдевший дом вдруг ожил. Очень уж понравились местному коменданту обер-фюреру Зейдлицу массивные стены, а еще больше — глубокие бетонированные подвалы, и он приказал разместить здесь комендатуру да еще гражданскую управу во главе с графом Вальковским, который невесть откуда появился в своем родовом гнезде.

Дом спешно отремонтировали. Широкую каштановую аллею, что вела к самому подъезду, посыпали желтым песком, а все имение, вместе с уцелевшей колхозной баней, новой школой, обнесли колючей проволокой и высоким дощатым забором. Единственный вход на территорию комендатуры был отрезан от мира шлагбаумом и автоматами часовых.

Вот сюда, в этот мрачный дом, зловещая слава о котором уже широко гуляла по всей округе, и ввели перепуганного до смерти начальника путьковской полиции, а вместе с ним и заводского сторожа Рыгора Войтенка.

Лейтенант-эсэсовец, хорошо говоривший по-русски, предложил обоим сесть, добродушно улыбнулся:

— Господин Цапок, вы по дороге что-то говорили мне о секретном пакете. Он при вас?

— Да... Но я хотел бы передать его...

— Дайте мне, — протянул руку лейтенант.

— Но я... Скоро проснется сам господин комендант.

— Дайте пакет, — повторил лейтенант. Улыбка мгновенно исчезла с его лица.

Цапок вздрогнул, торопливо раскрыл сумку:

— Вот. Что в нем — не знаю, вскрывать без пана коменданта побоялся. Но чувствую...

Лейтенант не слушал его. Он, словно завороженный, смотрел на сургучные печати.

На секунду оторвавшись от пакета, он взглянул на часы. Было двадцать пять минут седьмого. А шеф встает в семь! Неужели — ждать? Нет! Да за такой документ его, лейтенанта Шлемера, наградят железным крестом, через неделю в Берлине он будет распивать пиво в самом лучшем кафе!..

Не выпуская пакета из рук, лейтенант нетерпеливо прошелся по комнате, еще раз посмотрел на часы и, поправив фуражку, решительно направился к двери, на ходу приказав:

— Без моего разрешения никуда не отлучаться!

Рыгор сидел возле Цапка и напряженно ловил каждый шорох в доме. На втором этаже, прямо у него над головой, послышались шаги, кто-то заговорил. Громко стукнули двери и по бетонированным ступенькам лестницы в коридоре застучали кованные железом каблуки. Резко открылась дверь, и на пороге появился возбужденный лейтенант.

Вскочив, Цапок и Войтенок замерли.

— К обер-фюреру! Шнель!

Комендант, холеный эсэсовец, сидел за рабочим столом. Перед ним, аккуратно разглаженный на черном стекле, лежал какой-то документ, отпечатанный на русском языке (Рыгор был дальнозорок и разглядел это сразу). Окинув вошедших с ног до головы цепким, пронизывающим взглядом, комендант спросил у лейтенанта:

— Давно они явились?

— Минут двадцать назад, господин обер-фюрер, — козырнул лейтенант. — Мы их едва отбили! По дороге...

— Хорошо! Об этом потом, — мягко остановил лейтенанта комендант и, повернув голову в сторону Цапка, спросил:

— Вы? — он указал глазами на конверт.

Цапок опустил глаза, неохотно ответил:

— Нет, пан комендант. Это он, — Юрка зло взглянул на Войтенка. — Но и я... Вот, чуть не погиб. В ногу ранили, гады...

— Хорошо! Об этом поговорим потом, — перебил полицая комендант и взглянул на Войтенка.

— Значит, это ты захватил пакет? — обратился к нему обер-фюрер.

— Ну, а то кто же? — удивился Рыгор. — Я. Правда, со мною еще двое были, да только пользы от них! — Войтенок презрительно махнул рукой.

— Ну-ну, старик, рассказывай, — заинтересовался комендант. — Поподробнее. Садись ближе, вот так...

Когда Войтенок закончил свой неторопливый рассказ, полковник переглянулся с лейтенантом, помолчал. Потом встал и сказал:

— Во имя нашего общего дела вам, господа, придется на некоторое время задержаться у нас. Лейтенант, отведите их... в особую, — закончил он по-немецки и нажал кнопку под столом.

Вошел адъютант.

— Прикажите подготовить мою машину и соответствующую охрану. Нам с вами придется совершить небольшую прогулку.

VIII

То, что Войтенка и Цапка задержали в комендатуре, Кремнева нисколько не удивило. А когда в Заречье, под сильной охраной, приехал сам обер-фюрер фон Зейдлиц и произвел обыск на хуторе Шкринды и в хатах Войтенка, Андрея и Герасима, он и вовсе успокоился. Теперь он решил немедленно связаться с Миколой Скакуном — командиром разведывательно-диверсионной партизанской роты, человеком, которого ему рекомендовал сам Хмара. Кремнев надеялся договориться с ним о совместных действиях. Теперь, когда в руках у Зейдлица был «секретный приказ», нужны были конкретные дела, подтверждающие его достоверность.

Во время отсутствия Рыгора на связь с Кремневым приходила его сестра, Даша, жившая вместе с Валей в Заборье. Через нее Кремнев и сообщил Скакуну место, день и час их встречи.

Встреча состоялась невдалеке от Зареченского озера, на лесной поляне. Могучие дубы обступили поляну со всех сторон, а один из них, самый старый, вышел на круг. Вышел, подбоченился, как подгулявший на свадьбе дед, да и задумался: а стоит ли ему, такому старому и важному, тешить мелюзгу? Младшие друзья его, видимо, не отваживались вступать в спор с великаном, и вот он так и остался стоять посреди круга, объятый глубоким раздумьем.

Кремнев немного опоздал, и Скакун уже ждал его.

Увидев гостя с Большой земли и услышав пароль, Микола быстро пошел навстречу.

Василь остановился и невольно улыбнулся. Как мало было в этом человеке от того силача-партизана, образ которого он создал в своем воображении, пока добирался до этой поляны.

К нему подходил юноша лет двадцати, тонкий, рослый, красивый, с веселым розовым лицом, с беззаботными синими глазами, с курчавым чубом, выбившимся из-под шапки-кубанки, которая неизвестно как держалась на самом затылке.

— Рад с вами познакомиться, — стараясь говорить медленно и басом, протянул руку юноша. — Микола Скакун. Не слышали, конечно, о таком?

— Почему же, слышал, — стараясь сдержать улыбку, ответил Кремнев. — Потому и решил поближе познакомиться. Здесь присядем? — указал он на дуб посреди поляны.

— Можно и здесь, — охотно согласился Скакун.

Они уселись под дубом. Василь достал папиросы.

— Простите, но я не курю, — почему-то смутился юноша. — Не научился.

— Ну, а каковы планы на будущее? Если не секрет, конечно, — улыбнувшись, спросил Кремнев.

Выяснилось, что юный партизанский командир снова покушается на Лозовский мост, который ему давно мозолит глаза и к которому он не может пока подступиться. Уж очень бдительно охраняют его фашисты. Построили бетонированные доты, перекрыли все подходы колючей проволокой, а в Лозовом поставили большой гарнизон — почти целый батальон!

Кремнев слушал Скакуна очень внимательно. Он отлично знал Лозовое, родное село Сымона Филиповича. Знал и Лозовский мост. Красивое двухсотметровое сооружение из железа и бетона было завершено перед самой войной. Наши части, когда отступали, не успели его взорвать, и теперь мост, как и широкая асфальтированная магистраль, отлично служили врагу, обеспечивая всем необходимым немецкую группу войск «Центр». И не удивительно, что мост усиленно охранялся фашистами.

— А что еще у вас на примете? — помолчав, поинтересовался Кремнев.

— Есть и еще один мост, железнодорожный, — оживился Скакун. — Если его уничтожить, ох, и много хлопот было бы у фрицев!

— А вы пытались?

— Пока нет.

— А ну, покажи мне его, — развернул карту Кремнев.

Скакун показал, Кремнев задумался. По своей стратегической важности этот, Вятичский, мост, безусловно, был более ценным, чем Лозовский. Если бы партизаны взорвали его, немцы надолго бы утратили основную железнодорожную магистраль, связывающую Восточную Пруссию и Прибалтику с их главными силами на Восточном фронте. Вот почему этот объект необычайно заинтересовал Кремнева, и он, несмотря на то, что мост был далеко, решил завтра же направиться туда и на месте изучить, как можно к нему подступиться. Скакуну же посоветовал:

— Ты, Микола, в Лозовое пока не ходи. Вы уже наделали там шуму. Пусть немцы немного успокоятся.

— Может, оно и правда, — неохотно согласился Скакун.

Договорившись о следующей встрече, разведчики попрощались и разошлись каждый в свою сторону, каждый на свою базу.

И какова была радость Кремнева, когда он увидел Рыгора на острове, возле костра, в окружении разведчиков! Попыхивая самокруткой, Войтенок весело рассказывал :

— ...Вводят, значится, меня в кабинет этого самого Зейдлица. Осматриваюсь. Комендант не один. Справа от него сидит бургомистр Вальковский. Ну и страшилище, скажу вам! Голова маленькая, лысая, словно белая тыква торчит между двух горбов! Руки и ноги тонкие, длинные, а маленькие, глубоко сидящие темно-серые глазки смотрят исподлобья, настороженно, будто жертву подстерегают. Глянул я на него и жутко мне стало. Отвернулся, и знаете, кого увидел? Цапка! Сидит Юрка в мягком кресле, в новенькой форме, побрит!

«Эге, думаю, значит, дела мои не так и плохи!»

— Ты, дед, кажется, бессонницей страдаешь? — вдруг спрашивает комендант и кладет на стол мой порошок. Тот, что Кремнев мне дал про запас. Эге! — повеселел я. — Ни черта ты, фон, нового, оказывается, не разнюхал!

— Нет, — отвечаю, — не страдаю. Отец мой, царствие ему небесное, так тот иногда жаловался.

— Ну, а порошок этот откуда у тебя? — снова спрашивает комендант.

— Вот этот? — ткнул я пальцем в свернутую пакетиком бумажку. — Да Матвей, брат мой младший, доктором был. В Витебске работал, ну и привозил отцу зелье разное. А эти порошки он рекомендовал ему пить на ночь. Делить на четыре части и пить. Спать, говорит, будешь — из пушки не разбудишь. Вот я, значит, и запомнил...

Комендант взглянул на горбуна, потом на Цапка. Те дружно кивнули головами. Зейдлиц встал.

— Хорошо, старик! — напыщенно произнес комендант. — Великая Германия тебя не забудет. А пока... — Он выдвинул ящик стола и сунул мне в руки вот это.

Рыгор достал из кармана пачку немецких марок и бросил их к ногам своих слушателей.

— А вы, дядя Рыгор, деньгами не разбрасывайтесь! — обняв старика за плечи, весело сказал Кремнев. — Ведь они вам не легко достались.

— A-а, командир! — обрадовался Войтенок и, не вставая с пня, доложил: — Задание выполнил!

— Спасибо, дядя Рыгор! К награде представлю! — взволнованно заговорил Кремнев.

— Пойдем к тебе, новости есть, — мягко прервал его Войтенок.

Они спустились в землянку.

— Все, капитан, получилось точно так, как ты говорил. Бутылки, стаканы, консервную банку, ложки, даже окурки и пакетик от сонного порошка — все подобрали, проверили, на какую-то экспертизу в Витебск посылали! И парашюты, гады, нашли, — вздохнул Войтенок. — Столько хорошего шелка зря пропало!..

— Ладно, шут с ними, с парашютами, — улыбнулся Кремнев. — Новости-то какие?

— A-а... Есть. — Рыгор сел за стол, посмотрел на Кремнева, сказал с болью в голосе:

— С Валюшкой встречался, разговаривал. Трудно ей там жить. Красивая она. Вот Вальковский и донимает. Извелась девка совсем. Забрать бы ее оттуда. Просила: скажи Кремневу. Он меня должен помнить.

Василь опустил глаза. Ольховская была не в его подчинении, распоряжаться ею он не мог.

«И все же ей там не место теперь», — решил Василь и спросил:

— Она от группы Скакуна работает?

— От него, — подтвердил Рыгор, немного удивленный та кой .осведомленностью капитана.

— Если ты не против, я расскажу Скакуну все, что услышал от тебя сейчас, — сказал Кремнев, а про себя подумал: «И попрошу, чтобы он забрал ее из гарнизона...»

IX

Вятичский железнодорожный мост, о котором шел разговор на поляне, действительно сильно охранялся. Четыре дота с крупнокалиберными пулеметами и скорострельными пушками, минометная батарея, две полосы колючей проволоки и минные поля, густо нашпигованные минами-сюрпризами, окружали его. Кроме того, примерно через каждый час, от станции к мосту и обратно курсировала автодрезина с пулеметом и четырьмя эсэсовцами на площадке.

...Проведя в лозняке целый день, капитан Кремнев опустил бинокль, вздохнул и сказал Шаповалову, лежавшему рядом с ним:

— Взять этот мост можно только штурмом. А для этого надо примерно две роты автоматчиков и взвод саперов.

Старший сержант молчал. По железной дороге, с пригорка, на мост катилась дрезина. Михаил следил за ней неотступно, нередка мельком поглядывая на ручные часы. И только когда дрезина достигла середины моста, произнес фразу, которую никто не понял:

— Одна минута пятьдесят восемь секунд...

— Ты что там, старшой, бормочешь? — удивился Кремнев.

— Считаю, товарищ капитан, — ответил Шаповалов. — Вон от того наклонившегося телеграфного столба до середины моста дрезина идет ровно одну минуту пятьдесят восемь секунд. Я проверил это три раза.

— Ну и что?

— А то, товарищ капитан, что эта дрезина может стать для немцев «Троянским конем».

Кремнев внимательно посмотрел на Михаила. Теперь он уловил в его словах какой-то скрытый смысл.

— Хорошо, поговорим после. А сейчас пора отходить.

Они шли всю ночь глухими незнакомыми лесными тропами: хотели попасть на свою базу раньше, чем взойдет солнце. И все же день застал разведчиков далеко от Зареченского озера и того места, где их ждали лодки. Появляться на озере среди бела дня было опасно, и Кремнев объявил привал.

Разместились в лесной глуши, закусили сухим пайком и, выставив часового, легли спать.

В лесу было необыкновенно тихо — как всегда поздней осенью. Последние два дня стояла теплая погода, прошли не по-осеннему сильные дожди, и снег, который выпал несколько дней назад, смыло бесследно. Кое-где на припеке, в затишье, скупо зазеленела трава. Зима, которая, казалось, уже объявила природе свой неумолимый и жестокий приговор, отступила, как говорится, в неизвестном направлении.

Кремнев тоже улегся под елью, бросив под бок охапку сухих еловых лапок. Но спать, как видно, не собирался. Достав карту, он долго изучал ее, делая карандашом какие-то пометки, потом закурил и тронул за плечо Шаповалова:

— Спишь?

— Да нет, товарищ капитан, — сразу отозвался тот. — Думаю.

— Ну, если не спишь, рассказывай про своего «Троянского коня».

...Выслушав подробный план диверсии, которую задумал Шаповалов, Кремнев долго молчал. То, что предложил старший сержант, было настолько неожиданно и просто, что на какое-то время капитан даже растерялся. В его голове никак не укладывалась мысль, что такую сложную задачу, где, казалось, не обойтись без законов высшей математики, можно решить с помощью простейших арифметических правил.

— Слушай, старшой, да это же просто гениально! — наконец произнес он и сел.

— Это, товарищ капитан, единственное, что нам под силу сделать, — скромно заметил Шаповалов.

— Вот именно, под силу! На всю эту операцию хватит шести или семи человек!..

— Мне лично нужны только двое: Мюллер и Бондаренко. Да еще форма лейтенанта-эсэсовца.

— Бондаренко не знает языка.

— И не надо. Будет сурово молчать. При его комплекции и при его характере это будет выглядеть вполне естественно.

— Сколько примерно понадобится тола?

— Для верности — килограммов сто.

— Не мало, — озабоченно протянул капитан и задумался.

— Тол можно попросить у партизан.

— Ну, что ты! — безнадежно махнул рукой Кремнев. — Мне Скакун рассказывал, как они тол добывают. Выплавляют из немецких мин и снарядов. Свяжусь с Центром, это будет надежней.

X

Медлительный двухкрылый самолет с Большой земли прилетел следующей же ночью и, по условному сигналу, сбросил все необходимое. Два тяжело нагруженных парашюта опустились на поле, невдалеке от заброшенного льнозавода. Ящики, обернутые ватой и брезентом, перенесли в лодки и переправили на остров.

...Это был клад, настоящую цену которому знает только тот, кому довелось воевать в глубоком тылу врага. В ящиках было сто пятьдесят килограммов тола, нужное эсэсовское обмундирование, тридцать тысяч автоматных патронов, четыре новеньких немецких автомата и два пистолета, шестьдесят ручных гранат, двадцать четыре магнитных мины, ручной пулемет и к нему — десять тысяч патронов и четыре запасных диска, двадцатидневный запас продовольствия из расчета на двенадцать человек, аптечка с большим набором медикаментов — от бинтов до порошков от кашля.

Кроме того, в один из ящиков были положены свежие газеты.

Кремнев развернул «Красную Звезду» и на первой же странице увидел сводку Совинформбюро. Фраза: «На Ржевском направлении бои местного значения», — была дважды подчеркнута красным карандашом. Кто это сделал и для чего, Кремнев понял сразу.

«Спасибо, дорогие друзья, за хорошую весть, — улыбнулся Кремнев. — Постараюсь, чтобы до нужного часа там никаких изменений не произошло».

В дверь землянки постучали. Василь поднял голову, и рука его невольно потянулась к пистолету. На пороге стояли три немца, из них двое — офицеры.

— Стрелять не надо, товарищ капитан. Свои, — довольный эффектом, который произвел на командира их маскарад, улыбнулся, Шаповалов. Козырнув, уже серьезно добавил: — Майор фон Мюллер, старший сержант Шаповалов и рядовой Бондаренко готовы для выполнения операции «Троянский конь».

— А знаете, неплохо, — придирчиво оглядев разведчиков, весело сказал Кремнев. — Вот только у Бондаренко шинель коротковата.

— После разгрома под Москвой форма у немецких солдат стала не очень стильной, — успокоил Кремнева майор фон Мюллер. И добавил: — Зато обер-лейтенант Шаповалов — просто шик!

Форма и действительно сидела на Шаповалове так, будто по нему была сшита. Бледное продолговатое лицо интеллигента, голубые глаза, белокурый завиток волос, скромно выглядывающий из-под высокой фуражки, красивые руки с тонкими белыми пальцами — все это очень соответствовало офицерским погонам, той форме «лучшего» представителя «лучшей» в мире расы, которую он и должен был представлять. Единственным недостатком был небольшой рост, но фон Мюллер успокоил и тут, горячо заверив, что и среди чистокровных арийцев далеко не все — великаны.

— Шаповалов хорош, — согласился Кремнев. Немного помолчав, спросил: — А как же с документами? На станции у вас обязательно потребуют документы.

— Мои документы, капитан, самые что ни есть подлинные и имеют не малый вес, — ответил за Шаповалова фон Мюллер. — А этого достаточно. В немецкой армии слово старшего по званию офицера — закон для каждого, кто ниже рангом. А комендантом на такой станции, как Вятичи, может быть лейтенант, самое большее — обер-лейтенант.

— И все же надо уточнить, кто там комендант, прежде чем туда идти. Слышишь, Шаповалов?

— Есть уточнить! — козырнул старший сержант.

— И сделать это нужно сегодня же. Разыщи Рыгора Войтенка и передай ему мою просьбу. А лучше сходи с ним сам к Ольховской — она в немецкой окружной комендатуре работает. Тем более, что нам пора наладить с нею связь.

— Слушаю, товарищ капитан! — повторил старший сержант и вышел из командирской землянки.

Наскоро переодевшись, он положил в карманы по гранате, взял пистолет и направился в секретную «гавань», где скрывался весь их «флот».

...Войтенок был дома. Он вышел открыть дверь в длинном старом тулупе, подняв огромный воротник, из которого торчал только его курносый нос. Пропустив разведчика в хату, Рыгор сразу же полез на печку:

— Трясет. А во рту — будто полыни наелся...

Выслушав, о чем просил Кремнев, отрицательно покачал головой:

— Не смогу. Знобит. Иди, парень, один.

— Но я не Знаю куда! — возмутился Шаповалов.

— А ты слушай, и будешь знать, — спокойно ответил ему Рыгор. — Деревня Заборье, где живет Валя, небольшая. Двадцать хат по одну сторону улицы, двадцать — по другую. Стоит она среди поля, вдоль шоссе. Один конец ее глядит в сторону имения пана Ползуновича-Вальковского, а другой — в сторону местечка. Так ты заходи в деревню с того конца, что от местечка. Десятый дом слева. В самой деревне немцев нет, их гарнизон в местечке, а комендатура в имении. Но патруль ходит и по деревне. Ты остерегайся, прошмыгни в дом через сады — садов там много, у каждого хозяина. Постучи дважды. Первый раз — три удара косточками пальцев в окно. Второй раз — трижды кулаком в дверь. Дверь откроет либо женщина лет пятидесяти, либо молодая девушка. У нее родимое пятнышко на левой щеке, сразу в глаза бросается. Это и есть Валя Ольховская. Ты Вале и скажи, как только порог переступишь: «Дядька Рыгор тебя на свадьбу приглашает».

Она же должна ответить: «Спасибо, но еще не нагнали самогонки».

Когда она так ответит, — говори ей все, что надо. Понял?

— Ну, и много же у тебя слов в запасе, дядька Рыгор! — вытирая рукавом лоб, покачал головой старший сержант.

— Иному ветрогону лучше двадцать слов лишних сказать, чем два не договорить: бывает, с пол дороги вернется и снова ему все с начала объясняй, — спокойно отпарировал Рыгор и с головой залез под тулуп.

Шаповалов исподлобья посмотрел на тулуп, снисходительно улыбнулся, но промолчал. Встав с лавки, сказал:

— Спасибо за совет. Я пошел. Дверь за мной закроете?

— Э! Кому надо — прикладом откроет! — буркнул Рыгор и добавил — Иди с богом!..

XI

Переступив порог довольно большой, поделенной на две половины хаты, старший сержант Шаповалов на миг растерялся: очень уж не по-деревенски чисто было в комнатах. На полу, светившемся свежей краской, лежали широкие ковровые дорожки. На окнах, плотно закрытых ставнями, висели богатые гардины. На широкой никелированной кровати, ослепительно сверкавшей под ярким светом большой лампы, висевшей над столом на блестящей бронзовой цепочке, возвышались две белые пышные подушки. Вторая такая же кровать с такими же подушками виднелась в боковушке, дверь которой была раскрыта настежь. А рядом с кроватью, в углу, стоял пузатый, кованный латунью, сундук.

Сама же хозяйка, молодая девушка, мало была похожа на дитя лесов и полей. Ее рослую, статную фигуру красиво облегал длинный халат из тяжелого светло-голубого шелка, на стройных высоких ногах пестрели необычные для деревни домашние туфли.

Девушка, кажется, не заметила гостя. Она стояла перед зеркалом и легкими движениями рук поправляла пышные темно-золотистые волосы. На пальцах ее левой руки блестели дорогие перстни.

Стоя на пороге другой — чистой — половины хаты, за спиной у девушки, Шаповалов хорошо видел ее лицо, которое отражалось в зеркале, видел ее большие темно-серые глаза. Раза два эти глаза равнодушно скользнули по нему, Михаилу Шаповалову, и тут же снова занялись прежним делом — явно любуясь своим красивым лицом, своей красивой прической.

«И это — партизанка?» — пронеслось в голове у старшего сержанта. На миг ему показалось, что он попал совсем не туда, куда ему было велено, но — отступать поздно. Что-то надо было сказать этой самоуверенной красавице, которой ни до кого нет никакого дела, которая даже не хочет его замечать. И он довольно бесцеремонно проговорил:

— Дядька Рыгор тебя на свадьбу приглашает.

Холодное лицо девушки на мгновенье ожило. Продолжая смотреться в зеркало, она, не оборачиваясь, ответила:

— Спасибо. Но еще не нагнали самогонки.

— Ну, тогда и без самогонки обойдемся, — с облегчением произнес Шаповалов. — Я — от Кремнева.

Девушка резко повернулась, и лицо ее засветилось. Сделав шаг вперед, она схватила Шаповалова за руки и горячо прошептала:

— Он тут?

— Нет. Но недалеко.

Шаповалов приметил, как угас тот удивительный свет, на миг озаривший лицо девушки.

— А я думала... Садитесь, — кивнула она головой на диван и села рядом, положив руки на колени. И только в этом единственном тихом жесте вдруг промелькнуло что-то от убитой горем крестьянки.

— У капитана сейчас много работы, — поняв ее, дружески сказал Шаповалов. — У него нет свободной минуты, и потому он прислал к вам меня.

— Я слушаю, — тихо проговорила Валя, но лицо ее осталось по-прежнему строгим и холодным.

— Нам необходимо знать, кто на станции Вятичи комендантом, как его фамилия и какое у него воинское звание.

— На Вятичской станции? — переспросила Валя. — Подождите. Кажется, я помню... Ага! Там комендантом...

Внезапный настойчивый стук в окно, выходившее на улицу, заставил обоих вздрогнуть и замолчать. Жестом приказав Шаповалову молчать, Валя осторожно подошла к окну и через узорчатый вырез в ставне посмотрела на улицу. Там, под окном, стоял возок, а в нем... в нем сидели бургомистр Ползунович-Вальковский и два полицая!

Отшатнувшись от окна, Валя прижала руки к груди.

— Кто там? — спросил Шаповалов. Но Валя снова приказала ему молчать. Оглянувшись, будто выбирая место, куда лучше спрятать разведчика, она схватила его за руку и повела за собой на кухню.

Возле большой приземистой печи, усевшись на низкий табурет, Валина тетка чистила картошку. Испытующе взглянув на племянницу, она сразу же все поняла и с тревогой спросила:

— Он?

Валя кивнула головой.

— А, чтоб его могила оженила! — выругалась тетка и, бросив на стол нож, решительно пошла к двери.

— Тетя Даша! — испуганно прошептала Валя. — Куда вы! Да они ж...

— Молчи! — грозно блеснув большими серыми, как у племянницы, глазами, отрезала Даша. — Я этого жениха сейчас так турну, что он и дорогу в свое имение не найдет!

— Боже, что она делает! — заметалась Валя. — Если они пьяные, то обязательно придут в хату!

Вдруг она остановилась возле печки, заглянула в ее огромный черный зев и прошептала:

— Залезайте туда. Быстрей!

На мгновенье старший сержант остолбенел. Лезть в печку? Да она что? Издевается? Но в это время на крыльце послышались громкие пьяные голоса, и он с ловкостью кота нырнул в широкую пасть печи. Валя схватила с лавки большой чугун и быстро поставила его на припечек.

Дверь с шумом раскрылась, и на кухню, в сопровождении полицейских, ввалился пьяный пан бургомистр.

— Панна Валя! Панна Валя! — загундосил он, протягивая к девушке костлявые руки. — Панна Валя! Скажи этой... скажи... ну, что ты... что я... ну, что ты моя невеста! И... и позволь поцеловать твою ангельскую ручку.

— Пан Вацлав! — игриво произнесла Валя. — Ну как так можно? Если я ваша невеста, так зачем же вы обижаете меня и мою тетю, приводите сюда этих пьяных мужиков и перед ними изливаетесь в своих возвышенных чувствах? Что подумают люди?

— Что? А-а! Пардон, панна Валя, пардон!

Пан Ползунович-Вальковский приосанился, повернулся к полицаям и громко крикнул:

— Брысь, собачьи дети!

Бормоча ругательства, те неохотно вышли из хаты. Пан Вацлав боком двинулся к лавке, видимо, намереваясь остаться надолго.

— Пан Вацлав! — схватила его за полу тетка Даша. — Вы же совсем пьяный! Идите спать. Разве пристало такому человеку, как вы, шляться по мужицким хатам?

— Брысь! — крутнулся бургомистр и, потеряв равновесие, ткнулся носом в развязанный мешок со свиной посыпкой. Кое-как удержавшись на ногах, пан вытер рукой перепачканный мукой тонкий нос, покачался, будто собираясь нырнуть, и — чихнул.

— А-а-пчхи! — эхом отозвалась печка, и над черным чугуном поднялась серая пыль. От неожиданности и страха Валя и тетка Даша даже присели и зажали рты руками.

— Б-будь з-здрова, п-панна В-валя! — расплылся в улыбке пан Вацлав. — В-вашу р-ручку...

Он схватил Валину руку, согнулся и, закрыв глаза, чихнул снова.

— Хватит, хватит, пан Вацлав, — поспешно и не слишком деликатно подхватила Валя пана под мышки и потащила в сени.

— А-а-пчхи! — выстрелила им вдогонку черная пасть печи.

— На здоровье, пани Даша! — крикнул уже из-за двери пан Вацлав. Тетка Даша погрозила в дверь кулаком и прошипела в печку: — Ты что, шалопут, трех минут спокойно посидеть не можешь?

— Поди сама посиди тут спокойно! — огрызнулся из глубины печи Шаповалов.

Тем временем голоса на улице затихли. Вскоре вернулась Валя, сняла с припечка чугун и весело объявила:

— Вылезайте! Уехали полицаи!

Старший сержант выполз из глубины печи, неловко спрыгнул на пол. Взглянув на него, женщины дружно засмеялись.

— Миленький ты мой, да на кого же ты похож! — всплеснула руками тетка Даша. — Ну, настоящий турок заморский!

— Сама ты, тетечка, турок, — пряча перепачканное сажей лицо, проворчал Шаповалов и мрачно пообещал: — А твоего «зятька», как только поймаю, на неделю загоню в эту твою проклятую «домну» и буду жарить до тех пор, пока он дымом через трубу не выйдет!

— Да ну тебя, хлопец! — смеясь, отмахнулась тетка Даша и приказала: — Помойся да беги, пока эти собаки снова не вернулись.

Пока Шаповалов отмывался. Валя кое-что собрала на стол.

Улучив момент, когда тетка Даша куда-то вышла, Михаил спросил:

— Валя, ведь ты не сказала мне главного.

— Помню. — Валя понизила голос и ответила: — Там комендантом не немец, а какой-то власовец. Фамилия его Дановский. Лейтенант Дановский.

— О, эта новость, кажется, не плохая! — вслух подумал Шаповалов, но в это время вошла тетка Даша и он замолчал. Искоса посмотрев на разведчика, она кинула на лавку тулуп и платок. Помолчав, сказала:

— Уже совсем светло, спеши, парень. А чтобы ты никому особенно не бросался в глаза, — одень мой тулуп и повяжи вот платок. Через сад иди в наше гумно. Оставишь эти вещи в пуне, а сам — в овраг. Этот овраг и выведет тебя к лесу.

— Спасибо, тетя Даша, — встал из-за стола старший сержант. Валя остановила его:

— Подождите, я вас провожу, покажу тропку, — быстро проговорила она и, накинув на плечи теплый платок, первая пошла к двери.

В глубине сада они остановились.

— Ему... Василю Ивановичу... скажите, что жду, — почему-то густо покраснев, сказала Валя. — А еще...

Она пугливо огляделась и поцеловала Михаила в щеку.

— О-о! Такое передать мне будет трудно, — воскликнул Михаил и замолчал. Вали в саду уже не было...

XII

Сведения, полученные от Вали Ольховской, вносили определенные коррективы в план операции «Троянский конь», который уже был разработан разведчиками во всех деталях.

Майор Мюллер с этого времени — военный инженер, которому высокое командование поручило проверку технического состояния железнодорожных мостов. Учитывая то, что мосты охраняют не только немецкие солдаты, но и «друзья Германии», полицейские и власовцы, к нему прикрепили опытного переводчика, обер-лейтенанта Шаповалова.

Роль Бондаренко оставалась той же: он — денщик майора, мрачный и неразговорчивый эсэсовец.

Пришлось также изменить маршрут. Пройти шестьдесят километров лесными тропами было делом нелегким даже с пустыми руками. Теперь же на плечи каждого разведчика ложился тяжелый груз. И потому решили использовать лодки и глухую лесную реку Тихую Лань. Эта река, словно хитрый партизан, все время петляла по густым болотистым лесам, а километрах в восьми от Вятичей, наткнувшись на водораздел, делала крутой поворот и снова терялась в тех самых лесах, из которых старалась вырваться.

Вот тут, на изгибе реки, разведчики и решили высадиться на берег и разделиться на две группы. Первая, во главе с Шаповаловым, идет на станцию, а вторая, вместе с Кремневым, захватив весь груз, — к железной дороге в район моста.

Уточнив все, Кремнев приказал грузить в лодки тол и мины. Как только стемнело, группа оставила остров.

Озеро пересекли напрямую, с юга на север. Отыскали в густом кустарнике широкую полноводную канаву и по ней добрались до реки.

После дождей и снеготаяния вода в реке поднялась, быстрое течение сразу же подхватило тяжело нагруженные лодки и легко понесло их вниз.

Через какое-то время из-за низкорослого ольшаника показалась гряда высоких пригорков, поросших редким сосновым лесом. С разгона врезавшись в эти пригорки, Тихая Лань круто свернула влево.

Водный путь кончился.

Лодки разгрузили, вынесли на берег и спрятали в густом ельнике. Кремнев посмотрел на часы. До утра оставалось около трех часов.

— Разобрать вещевые мешки! — приказал он.

Разведчики молча выполнили приказ. И только

Шаповалов, Мюллер и Бондаренко остались стоять в стороне. Они были одеты в немецкую форму. Шаповалов и Мюллер по-немецки тихо разговаривали между собой, а Бондаренко, положив руки на немецкий автомат, висевший у него на груди, мрачно смотрел куда-то за реку.

«Не дай бог столкнуться по дороге с партизанами! — убьют всех троих», — с тревогой подумал Кремнев, подходя к переодетым разведчикам.

— Ну что, можно выступать? — увидев капитана, живо спросил Шаповалов.

— Да, пора, — ответил -Кремнев. — Тол к железной дороге лучше всего пронести, пока темно.

— И постарайтесь залечь чуть левей от наклонившегося телеграфного столба. Так, метров на сто, не больше, — поправил Шаповалов.

— Слушаю, господин обер-лейтенант, — улыбнулся Кремнев. — А теперь слушайте меня: будьте осторожны. Особенно в лесу. Вы выглядите настолько эффектными «сыновьями великой Германии», что можете не понравиться белорусским партизанам.

— Ясно, товарищ капитан, — усмехнулся старший сержант.

— Тогда — в добрый час.

У майора фон Мюллера сохранился хороший бинокль, и Шаповалов, выбравшись на опушку, близ Вятичей, долго изучал небольшое одноэтажное здание станции.

На рельсах стоял одинокий маневровый паровоз и несколько вагонов. Длинный низкий перрон пустовал. Только изредка выходил из помещения кто-нибудь из железнодорожных служащих, на минуту исчезал в небольшой кирпичной будке, стоявшей на отшибе, и не спеша возвращался назад.

— Очень уж тихо тут, — зевнув, прошептал Бондаренко: — Как на хуторе в жатву...

— В том-то и беда, что очень тихо, — вздохнул старший сержант. — Попробуй, появись на перроне! И дурак насторожится: откуда ты, мол, взялся?

— Появляться сейчас на перроне нельзя! — согласился Мюллер. — Надо ждать... Да вот он идет!

Шаповалов посмотрел в ту сторону, куда показал Мюллер. Эшелон был еще далеко от станции. Около пятнадцати разноцветных пассажирских вагонов не спеша катились по ровному полотну, поблескивая на солнце окнами. Пышная белая грива дыма колыхалась над паровозом, ветром уносилась вправо, стелилась на сером, грязном поле.

Старший сержант спрятал бинокль и, поправив на поясе кобуру, тихо сказал:

— Как только эшелон поравняется со станцией — вперед.

...Вся эта операция заняла несколько минут. Очутившись на перроне, в толпе немецких солдат и офицеров, Шаповалов с облегчением вздохнул:

— К коменданту пойдем, когда эшелон отправится, — на ходу шепнул он фон Мюллеру и, заложив руки за спину, медленно пошел по перрону. Рядом с ним, спокойный, с холодным равнодушным лицом, шагал Мюллер. А за ними, положив правую руку на автомат, тяжело ступал Бондаренко. И, кажется, ничего, кроме широкой спины майора фон Мюллера, не интересовало его на этой земле.

Пронзительный свисток дежурного просверлил прокопченный дымом воздух. Солдаты и офицеры бросились к вагонам. Лязгнули буфера. Эшелон медленно двинулся с места. Шаповалов кивнул Мюллеру и, отступив на шаг, пропустил его вперед.

...В небольшой, жарко натопленной комнатушке, где, кроме стола и двух стульев, ничего не было, сидел молодой обер-ефрейтор. Даже не взглянув на него, майор фон Мюллер толкнул дверь напротив и вошел в темную, но довольно просторную комнату, — кабинет коменданта.

За большим столом, заставленным телефонными аппаратами, сидел широкоплечий человек лет тридцати, в форме немецкого лейтенанта, и что-то писал. Увидев перед собой немецких офицеров, он испуганно вскочил и, неумело выкинув вперед руку, крикнул:

— Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — мрачно повторил майор и молча положил на стол свои документы. Лейтенант покраснел.

— Их... я... я швах шпрэйх их дойч, — заикаясь и путая слова, пробормотал он. Посмотрев в еще более потемневшее лицо майора, заторопился: — Пока! Их научусь! Лернен. Их лернен! А теперь... если разрешите, у меня есть переводчик.

Майор молча кивнул головой и, отвернувшись, начал равнодушно осматривать кабинет.

Лейтенант нажал кнопку звонка. Вошел обер-ефрейтор.

— Ганс, прошу, познакомьте меня с документами господина майора, — попросил лейтенант.

Обер-ефрейтор стукнул каблуками и взял удостоверение майора. Пробежав глазами первую страницу, отчеканил:

— Инженер-майор Генрих фон Мюллер, командир специального инженерно-охранного батальона.

— Благодарю. Спросите у господина майора, чем я могу служить?

Ефрейтор перевел. Майор бросил на ефрейтора тяжелый взгляд и промолвил какую-то фразу. Ефрейтор густо покраснел.

— Что ответил господин майор? — нервно спросил лейтенант.

— Он... он сказал, чтобы я вышел из кабинета к чертовой матери, — заикаясь, ответил ефрейтор.

— Можете идти! — поспешил подтвердить приказ майора лейтенант и повернулся лицом к майору, со страхом ожидая, что будет делать дальше этот строгий офицер.

Не обращая на коменданта никакого внимания, майор встал со стула, медленно прошелся по комнате и, остановившись возле своего «переводчика», обратился к нему. «Обер-лейтенант» стукнул каблуками и, обращаясь к лейтенанту, заговорил с чуть заметным немецким акцентом:

— Господин майор просит извинить его, что... что он попросил вашего переводчика выйти. Дело, о котором нам с вами надо поговорить, секретное, а потому господин майор не хочет, чтобы наш разговор слышал кто-то еще.

— О, яволь! — прижав руки к груди, обрадовался лейтенант. — Я выполню любой ваш приказ!

— Ну, к чему такая поспешность? — приятно усмехнулся обер-лейтенант. — У нас есть одно конкретное задание: произвести технический осмотр вашего моста. И только. Но это очень секретно, господин лейтенант, — подчеркнул «переводчик». В самое ближайшее время нагрузка на этом участке железной дороги может значительно увеличиться. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?

— О! Яволь, господин обер-лейтенант. Вы хотите осмотреть мост сейчас?

— Ваш мост у нас не один, — снова любезно улыбнулся «обер-лейтенант». — Если все будет хорошо, мы хотим сегодня же, к исходу дня, быть в Витебске. А потому проводите нас к мосту.

— Есть! — по-русски козырнул лейтенант и, до смерти испугавшись за свой промах, дико крикнул:

— Ефрейтор! Дрезину и двух пулеметчиков!

XIII

От станции до моста было не больше четырех километров. Автодрезина шла ходко. Монотонный, нудный перестук колес шмелиным гулом полз в уши, и Шаповалов, который две последние ночи почти не спал, вдруг почувствовал, что глаза его слипаются, а тело будто наливается свинцом. Он старался стряхнуть с себя сон, размяться, пытался даже рассказать лейтенанту Дановскому какую-то смешную историю, но язык не повиновался, а глаза не глядели.

И тогда он решил закурить. Запустил руку в карман, достал папиросы и — замер. Сон сдуло, будто ветром, а тело сжалось в упругий ком. У него в руке была новенькая пачка «Беломора», того самого «Беломора», который им прислала вчера ночью Большая земля.

В какое-то мгновенье Шаповалов хотел сунуть папиросы назад, в карман, но тут он увидел глаза Дановского. Они, казалось, прилипли к пачке. И Шаповалов понял: поздно. Он спокойно усмехнулся, подмигнул лейтенанту и по-дружески шепнул на ухо:

— Узнаешь? Ваши, русские. Под Ржевом склад захватили. Ничего папиросы. Закуривай.

Лейтенант тяжело поднял руку и долго не мог вытащить папиросу — рука у него дрожала.

«Все, влипли, без шума теперь не обойтись», — прикуривая и не сводя с власовца глаз, подумал Шаповалов и про себя зло выругался.

Попыхивая папиросой, Шаповалов неотрывно следил за каждым движением предателя и старался отгадать, что тот задумал.

— Ну, что ж, моя песенка спета, — вдруг вздохнул Дановский и низко опустил голову.

— Если ты скажешь еще хоть одно слово — оно будет последним, — наклонившись к лейтенанту, тихо прошептал Шаповалов.

Дановский медленно поднял голову, тяжело вздохнул и... словно метеор, мелькнув перед глазами Шаповалова, в одно мгновенье исчез под откосом железнодорожного полотна.

— Бей пулеметчиков! — крикнул Шаповалов, бросаясь следом за власовцем. Но, пробежав несколько метров, остановился и опустил пистолет. Дановский был далеко, и стрелять по нему не имело уже смысла. Только поднимешь тревогу.

— Ну что ж, гад, погуляй еще немного по земле! — погрозив кулаком вдогонку, проговорил Шаповалов и, догнав дрезину, сел.

На окровавленной платформе, уткнувшись лицом в мешки с песком, лежали мертвые пулеметчики. Майор фон Мюллер сидел на прежнем месте и неотрывно смотрел на них. Лицо у него было землисто-серым.

— Бондаренко! Самый полный вперед! — приказал Шаповалов, садясь рядом с Мюллером.

Майор вздрогнул, виновато улыбнулся, и на лице его отразилась глубокая душевная боль.

Подскакивая на стыках рельс, дрезина стрелой летела вперед. Мелькали столбы, черным потоком плыл вдоль железнодорожного полотна густой лес. Подавшись всем телом вперед, Шаповалов глядел прямо перед собой. Оттуда, из-за пригорка, медленно поднимались и росли железные фермы моста. Но где же он, тот наклонившийся столб? Неужели... Да вот он!

— Тормози! — крикнул Шаповалов и, вскочив на ноги, замахал над головой фуражкой. И, словно из-под земли, около самого полотна появился Кремнев. Бондаренко рванулся капитану навстречу, выхватил из его рук тяжелый мешок и, как мячик, бросил его на платформу дрезины. Рядом с первым, лег второй мешок.

— Где мины? — спросил Шаповалов, вытирая рукавом лоб. — Давайте две! Верней будет. Взрыв — через две минуты. Взять с платформы пулемет. Прочь с дрезины! Бондаренко — вперед!

И снова — бешеный лязг колес. И снова за мелькали столбы, один, второй и — этот, наклонившийся.

— Прыгай!

Бондаренко неуклюже летит под откос, на сыпучий песок. Рядом ложится Шаповалов. Он бледен, но глаза его горят. Он смотрит то на дрезину, стрелой летящую к мосту, то на часы и что-то шепчет пересохшими губами, повторяет какие-то цифры.

И вдруг он закрыл глаза. Ему показалось, что с неба, прямо на стальные фермы моста, рухнуло солнце и, разбившись вдребезги, огненными осколками разлетелось на многие километры вокруг...

А откуда-то уже слышится зычный голос Кремнева:

— Отходи!

...Глубоко в лесу разведчики останавливаются, окружают Шаповалова, а он растерянно, в отчаянии бормочет:

— Братцы! Какого же я сегодня гада упустил! Какого гада!..

Глава четвертая. ПРИГОВОР МАТЕРИНСКОГО СЕРДЦА

I

После того как был взорван Вятичский мост и перерезана важнейшая железнодорожная магистраль, нагрузка на автостраду, пролегавшую через Лозовое, увеличилась в несколько раз. День и ночь шли колонны автомашин с боеприпасами и живой силой, своим ходом двигались танки и артиллерийские установки, ползли тягачи с тяжелыми орудиями и минометами.

И днем и ночью взрывались на автостраде поставленные партизанами мины, время от времени появлялись в небе советские бомбардировщики, но остановить этот поток не удавалось ни минам, ни авиабомбам. Сбросив под откос разбитые и сожженные машины, фашисты спешно чинили дорогу, и колонны катились дальше, на восток, к линии фронта.

Микола Скакун, несмотря на предостережения капитана Кремнева, решил снова заняться Лозовским мостом.

Откровенно говоря, это решение было вызвано не только желанием лишить немцев одной из самых важных коммуникаций.

Еще летом, на совещании командиров отрядов и групп бригады, Скакун заявил, что пустит на ветер Лозовский мост до октябрьских праздников. Годовщина Октября давно прошла, приближался новый, 1943 год, а мост все еще стоял и верно служил фашистам.

Но и это не все. Была еще одна, тайная, причина, которая заставляла Скакуна спешить.

За последние дни очень широко разнеслась слава о спецгруппе разведчиков-диверсантов, прилетевших из-за фронта. Про их диверсию под Вятичами писали в подпольных партизанских газетах, их воинскую хитрость ставили в пример, и это пробудило в сердце юного партизанского разведчика ревность, даже зависть. Он никому в этом не признавался, но решил доказать, что и они, диверсанты-партизаны, способны вершить дела не менее значительные, чем «регулярники», окончившие специальные школы и отлично обеспеченные всем необходимым.

Скакун понимал, что на этот раз командование бригады не даст ему людей, чтобы штурмовать мост «в лоб». Во время последнего налета, который, казалось, был и неожиданным и хорошо подготовленным, отряд потерял только убитыми шесть человек. И потому Микола решил действовать по-иному, осторожно, в расчете только на свою группу.

Новая тактика, которая так не вязалась с его горячей, непоседливой натурой, родилась случайно и заранее не планировалась.

После последнего штурма Лозовского моста в отряде Скакуна появились новые люди. Они заняли места тех, кто временно или навсегда выбыл из строя. То были жители окрестных деревень, преимущественно комсомольцы, и среди них — Таня Филипович.

Таня жила в Лозовом. В том самом Лозовом, где находится проклятый мост, о который он, Микола Скакун, уже дважды разбивал себе лоб! Кто же лучше Тани знает там все тропки, ведущие и к деревне, и к реке, и к мосту?

Короче говоря, маленькая, непривлекательная с виду Таня, которой не было еще и семнадцати лет, очень заинтересовала Скакуна. Он сам учил ее стрелять из автомата и винтовки, ставить и снимать мины, набивать патронами автоматные диски, учил ползать по-пластунски, резать колючую проволоку и бросать гранаты.

Ученица была сметливая. Уже через неделю, когда Скакун решил провести первый экзамен и взял девушку с собой на задание, она так удачно заминировала шоссе, что в ту же ночь на ее минах подорвались две немецкие автомашины с боеприпасами.

Убедившись, что его учеба дала хорошие плоды и что теперь Таня может идти и на более сложные задания, Скакун осторожно заговорил с ней про Лозовое, про Лозовский мост и наконец спросил, не смогла ли бы она незаметно подкрасться к самому мосту?

— Ой, что вы! — испуганно замахала девушка руками. — Там в колючей проволоке электроток пропущен! Наши мальчишки, Ленька Василевич и Витька Голубок, хотели бросить в немецкий дот гранату. Подкрались ночью к ограде, и Ленька полез под проволоку. Полез и — превратился в головешку.

Таня зябко передернула худыми плечиками.

Скакун озабоченно почесал затылок. Сообщение Тани удручило его. Он давно решил подкрасться к мосту именно через проволоку, предварительно сделав в ней проход. А значит, или он сам, или кто-то другой обязательно погиб бы. Ни ему, ни любому другому партизану и в голову не пришло бы, что проволочное заграждение вокруг Лозовского моста — под током высокого напряжения.

И все же именно то, что подступиться к мосту неимоверно трудно, еще больше возбуждало азарт диверсанта.

— Слушай, Таня, — спросил он. — А можно ли подойти к вашему мосту так, чтобы его без бинокля хорошо рассмотреть?

— Конечно! — отозвалась Таня. — Лучше всего идти по тому берегу реки, где стоит наша деревня. По лугу. Там есть глубокое, почти сухое старое русло. Мы по нему всегда в лес убегали, когда в деревне немцы появлялись.

— Вот и хорошо! — оживился Скакун. — Это русло ты сегодня ночью мне и покажешь!..

II

Проводив Таню в лес, к партизанам, Алена Филипович вдруг занемогла. Она уже давно чувствовала себя нездоровой, какая-то непонятная болезнь сушила ее еще не старое тело, но все же, пока была в хате дочь и в сердце жил ежеминутный страх за нее, она еще ходила и даже что-то делала. А теперь, когда Таня ушла в партизанский лагерь, когда фашисты уже не могли дотянуться до нее своими окровавленными руками, слегла. Неожиданно ею овладела апатия. Женщина стала ко всему безразличной. Ей не хотелось есть, не хотелось встречаться с людьми. Полицаи и немцы каждый день хозяйничали в хате, забирали вещи, последние запасы хлеба — она даже не замечала их. «Зачем теперь жить? — равнодушно думала она, лежа в холодной, нетопленной хате. — Чего ждать? Скорей бы конец всему...»

Особенно часто охватывали женщину раздумья ночью, когда деревня замирала и когда исчезало, пряталось по углам все живое. В такие минуты Алену одолевала тревога, и женщина начинала думать о Сымоне, о Тане, а чаще всего — о сыне, о Пашке...

Воспоминания о сыне вызывали у матери особенно острую боль, и все же о Пашке она думала чаще, чем о муже и дочери. И не потому, что сын больше, чем кто-либо из семьи, занимал место в ее сердце. Наоборот, Павел был у них неудачник, и горя принес матери куда больше, чем радости…

...В 1938 году угодил Павлик за решетку. На пять лет. По глупости попал. Пырнул ножом своего соперника, разудалого гармониста Саньку. Спустя две недели после драки Санька снова напевал под гармошку русоволосой Галочке о моряке, которому от роду двадцать лет, а двадцатилетний Павел ехал в зарешеченном вагоне куда-то далеко-далеко от родной деревни. И как в воду канул: ни письма, ни весточки. В 1941-м пришли в Лозовое фашисты, и с их приходом исчезли последние надежды на возвращение сына.

...Шли черные дни. В крови, дыму и пожарах рождался 1942 год. И вот однажды, глухой февральской ночью, кто-то осторожно постучал в дверь...

Это был он. В густой русой бороде искрилась седина, а когда-то веселые голубые глаза выцвели, налились свинцом. Дымом и потом разило от рваной серой шинели, от больших грязных рук. И все же это был он, ее сын, ее Павлик.

Алена стояла перед сыном на коленях, целовала его руки, и горячие беззвучные слезы смывали снег с разбитых сыновних ботинок.

Потом она резала хлеб, из потайного места доставала сало и, глотая слезы, со страхом смотрела, как не по-человечески жадно ел тот, кого она уже и ждать перестала...

Сын уснул прямо за столом, положив голову на руки. У матери не было сил, чтобы перенести его на кровать, и она, погасив коптилку, всю ночь стерегла его сон, чутко прислушиваясь к каждому шороху за стенами хаты.

Утром они разговорились.

— Под Ржевом окружили... К своим не пробился... Вот и решил возвратиться домой...

Слова сына падали глухо и тяжко, как мешки с песком. Глаза его избегали смотреть в лицо матери. Вдруг, будто вспомнив что-то важное, он торопливо спросил:

— Немцы в селе есть?

— Есть, — испуганно глянув на окна, ответила мать. — Гарнизон их тут, и тебе лучше спрятаться. Немцы знают, что отец был коммунистом, хата наша под надзором...

Павел промолчал. Стараясь заглянуть ему в глаза, мать продолжала:

— Вся молодежь в лес ушла. И ты отдохни денек, да и туда же. Таня вот тоже собирается, вместе и идите. Убьют здесь. Очень уж зверствуют фашисты.

— Гляди ты! — мрачно усмехнулся Павел, посмотрев на малорослую сестру. — И тебе захотелось пороха понюхать? — Помолчав, глубоко вздохнул: — Устал я, мать... Очень устал! Потом, может... Авось и не убьют?.. Ведь и немцы же не всех убивают?

Мать с испугом посмотрела на сына, а тот, все так же избегая ее глаз, надел шинель, достал из-под подкладки какую-то бумагу и вышел на улицу.

Возвратился домой поздно вечером хмурый, ко как будто немного успокоенный. Разрешили жить дома, — на ходу ответил на немой вопрос матери и, торопливо раздевшись, лег спать.

До самой весны сын спокойно жил дома, лишь изредка исчезая куда-то на один-два дня. Иногда к нему приходили какие-то люди, и тогда, запершись в боковушке, они пили до утра и о чем-то тихо разговаривали.

В конце мая сын снова ушел и уже больше не возвращался в родное село.

«Убили, — проплакав несколько недель кряду, решила Алена. — Замучили. Поймали и замучили в страшном подвале в Заборье. Убили сына... Наверное, погиб и муж. Так зачем же жить мне, больной, никому не нужной?» — с грустью повторяла Алена, лежа на жесткой постели, и — ждала смерти, которая избавит ее и от страданий и от дум...

III

— Товарищ капитан, помогите! Хоть тресни — негде взять! А как разбогатею — верну. Честное комсомольское!..

Кремнев опустил газету и взглянул на Скакуна. Микола плавал в каком-то зыбком сером тумане. Он что-то говорил, о чем-то просил, но Кремневу никак не удавалось уловить смысл его слов. Слова партизана, будто сухие осенние листья, пролетали мимо, оставляя после себя какой-то тревожный, непонятный шорох.

«Чего он хочет? О чем просит? — думал Василь, сквозь туман всматриваясь в лицо Скакуна. — И что это я сам хотел ему сегодня сказать? Ага, про Валю Ольховскую!.. Нет, пока не надо говорить. Так что же тогда сказать?»

Кремнев посмотрел на газету, которую держал в руках, на портрет старшины с орденом Ленина на груди, и вдруг вспомнил, что ему надо сказать. И он каким-то чужим, хриплым голосом заговорил:

— Убили старшину Филиповича. Вот, в газете написано. Со связкой гранат лег под немецкий танк...

Серый туман сгустился, и Скакун исчез. Но Кремнев чувствовал, что он рядом, и продолжал:

— Отцом он мне был. Я же детдомовец. Он помогал мне, когда я учился в университете... Потом воевали вместе, в разведку ходили... Он и сюда хотел идти вместе со мной...

Кремнев замолчал. Срочно надо пойти в Лозовое! Увидеть Алену, Таню.

— Ты о чем-то просил, Микола? — осторожно свернув газету, спросил Кремнев.

— Ладно, в другой раз, — вздохнул Скакун. — Извините, я не знал...

— О чем ты просил, Микола? — нетерпеливо переспросил капитан. — Говори, я спешу.

— Тол хотел занять у вас. Килограммов двадцать.

— А почему — занять? И так дадим. Приходи сюда завтра в пятом часу и заберешь тол. А газету — я возьму ее. Можно?

— Берите, товарищ капитан! — обрадовался Скакун. — А тол мы вернем. Как раздобудем, сразу же вернем.

Кремнев отмахнулся и крикнул в кусты:

— Бондаренко!

— Я, товарищ капитан! — как из-под земли вырос разведчик.

— Возвращайся в лагерь и скажи Шаповалову или лейтенанту Галькевичу, что я задержусь до утра. Встречайте меня на том же месте, где стоит сейчас наша лодка.

— Есть, товарищ капитан! — козырнул Бондаренко, но с места не двинулся.

— Ну, а чего стоишь? — удивился Кремнев.

— А может, вместе задержимся, товарищ капитан? — несмело проговорил Бондаренко.

— Нельзя вместе, — с благодарностью взглянув на разведчика, ответил Кремнев. — В лагере поднимут тревогу.

— Это, верно, поднимут, — вздохнув, согласился Бондаренко и, еще раз ковырнув, исчез в лесу.

— Может, мне с вами по дороге? — взглянув в глава капитану, спросил Скакун.

— Я иду в Лозовое. Мне надо навестить семью Сымона Филиповича.

— Филипович — из Лозового?! — удивился Скакун.

-— А ты что... знал его? — насторожился Кремнев.

— Да нет… — Скакун замялся, потом осторожно спросил: — Скажите, а у Филиповича... дети были?

Кремнев внимательно посмотрел на Скакуна. Сердце у него застучало сильнее и тревожней.

— Ну, были, — ответил, все еще напряженно вглядываясь в лицо партизана. — А кого ты из них знаешь?

— Понимаете, в моей группе... Возможно, это и не его дочь, но...

— Ее зовут Таней?

— Да, Таней, — растерялся Микола.

— А Павла... Павла Филиповича ты не знаешь?

— Нет, Павла не знаю, — ответил Скакун. — А он что...

— Так, один знакомый, — поторопился ответить Кремнев, поняв, что Скакун и в самом деле не знает сына Филиповича. — Сымона Филиповича дальний родственник. А Таня — дочка...

— Мы с ней собираемся на задание. Прямо отсюда и пойдем... — Скакун хотел добавить: — к Лозовскому мосту, — но промолчал.

— Значит, Таня здесь?! — понизив голос до шепота, испуганно спросил Кремнев.

Скакун утвердительно кивнул головой. Кремнев оглянулся, потом наклонился к партизану и горячо зашептал:

— Ты... молчи. Ничего не говори Тане. Слышишь, Микола? Ни слова! Я сам... когда-нибудь...

Кремнев повесил на шею автомат и быстро направился в глубь леса. Он шел напрямик, не выбирая дороги, и остановился только тогда, когда увидел перед собой широкий плес реки.

Оглянулся. Отсюда до Лозового — а это он знал хорошо — не больше двух километров. Перейти за рекой кусты орешника и сразу же начнутся Лозовские заливные луга. Они подступают к самым огородам, к вишневым садам, что венком обвивают почти каждую деревенскую усадьбу.

Незавидная внешне хата Филиповича тоже прикрыта вишнями и сиренью. Стоит она чуть поодаль от улицы, и если идти со стороны луга, по старому, давно высохшему руслу, то к ней можно незаметно подойти даже днем. Но... что ему, Василю Кремневу, теперь делать в Лозовом? Зачем он туда спешит? Какую радость несет он доброй, сердечной женщине, которая в свое время заменила ему мать?

Василь сел на гнилую колоду, вытер рукавом мокрый лоб. Стремительно текла река, бурлила, будто хотела смыть и забрать с собой яркие звезды, что весело купались в ее глубине. Звезды дрожали, качались, на мгновение исчезали и снова появлялись, начинали шаловливо подмигивать вдогонку потоку воды, не обращая внимания на потоки новые, что неслись на них из темноты, из-за густых лозовых кустов.

За год до войны Кремнев ловил на этом месте лещей. До восхода солнца рядом с ним обычно сидел Сымон Филипович. Но как только краешек солнца показывался из-за низких кустов орешника, Сымон торопливо сматывал удочку и озабоченно говорил:

— Ну, хлопче, мне пора в контору. А ты лови. Сейчас и Таня придет к тебе на подмогу.

И пятнадцатилетняя девочка, словно только и ждавшая этих слов, неслышно выходила из орешника с белым узелком в руках, в котором несла Василю завтрак, садилась на берегу и терпеливо ждала, пока подъедет отец и отдаст ей весло.

Маленькая, худенькая Таня умела ловить рыбу не хуже взрослых мужчин. Самодельный поплавок Симоновой удочки она клала на воду неслышно, а сама мгновенно скрывалась в высокой траве. И если б не розовые ленты, которыми она украшала свои косы, ее и не разглядеть бы в густой сочной зелени.

Таня могла часами сидеть молча, глядя на свой поплавок, и подавала голос только в самую критическую минуту, когда крупный лещ, подсеченный ее слабыми, но ловкими руками, вдруг начинал упираться, явно не желая подчиняться юной рыбачке. Тогда Таня осторожно высовывала из травы голову и тихо шептала:

— Вася! Помоги!..

Она подавала свой голос и тогда, когда ловкий — фабричный — крючок неожиданно хватал не рыбину, а корягу. В такую минуту Василь хмурился, даже злился, но все же лез в воду, так как крючок в деревне ценился высоко. Таня чувствовала свою вину, испуганно смотрела на Василя и шептала:

— Я туда больше не буду закидывать. Я же не знала...

...Кремнев вытер рукой глава, стиснул зубы. Затихшая в его сердце боль ожила с новой силой. «Таня, милая девочка! Если б ты все знала!» — простонал он и затряс головой, словно хотел отогнать горькие мысли.

Где-то сзади, в чаще, треснула сухая ветка. Кремнев вздрогнул, быстро обернулся и в тот же момент услышал знакомый голос Скакуна:

— Подожди, — говорил кому-то парень. — Мне кажется, что нам надо идти немного левей.

— А вот я сейчас посмотрю, — послышалось в ответ, и Василь вскочил на ноги. Таня! Сейчас она увидит его! Что он ей скажет?

Кремнев быстро нырнул в густые заросли и замер, прислушиваясь к каждому шороху.

Под ногами зашуршали опавшие листья, зашевелились голые кусты орешника, и на ровном берегу, в трех шагах от него, выросла девичья фигура.

Таня была такой же маленькой, как и два года назад, только в руках у нее уже не было того белого, знакомого ему узелка. Она крепко держала автомат.

Какое-то время Таня стояла неподвижно, глядя куда-то за реку, потом тихо, по-мальчишески, свистнула. Из кустов вышел Скакун. Он стал рядом с девушкой и поставил на траву небольшую клетку, в которой шевелилось что-то живое — не то кот, не то кролик.

— Ну, что я говорил? — недовольно проворчал Скакун. — Вон же наша лодка, под той вербой, — показал он рукой.

— Ага, там, — согласилась Таня и пошла к кривой ветвистой вербе.

Кремнев вылез из кустов и какое-то время стоял, недоуменно глядя вслед партизанам. Нет, его удивило не то, что они так неожиданно появились на берегу реки, в том самом месте, где был и он. Его удивил груз, который они несли. Зачем Скакуну понадобилась клетка с котом? Он же собирается на боевое задание!

Кремнев так и не смог ответить на этот вопрос и, подождав еще часа два, отыскал брод, перешел на противоположный берег реки и направился к Лозовому.

IV

В железной клетке, которую Скакун смастерил собственными руками, и в самом деле сидел старый кот Васька.

Ваське, как никому из всего кошачьего рода, неожиданно выпала редкостная и завидная доля: он стал партизанским «разведчиком» и теперь, вместе со своим хозяином и командиром, направлялся на свое первое и, как видно, последнее боевое задание.

Несколько дней назад, наблюдая со старого речища за Лозовским мостом, Скакун неожиданно увидел нечто такое, что разозлило и сбило его с толку: колючей проволокой были опоясаны не только берега реки, но и вода. Река в этом месте не была судоходной, и фашисты, видимо, для того, чтобы застраховать себя от плавучих мин, перебросили с одного берега на другой железную сетку, возвышавшуюся над водой сантиметров на десять — пятнадцать.

Скакун плохо разбирался в военно-инженерных хитростях, и потому долго ломал голову, стараясь разгадать, пропустили немцы ток в эту проклятую сетку или нет?

Найти верный ответ он так и не смог, и, боясь попасть в беду, решил немедленно провести «электроразведку». Сделать это должен был... кот Васька.

Для этой беспримерной в военной истории операции было все подготовлено и продумано. На шпульку от старой прялки было намотано метров пятьдесят крепкого шпагата, в лозовом кусте, недалеко от моста, лежал кусок широкой и толстой доски — «плот», на котором Васька и должен был отплыть на задание, чтобы проверить, какую же сетку поставили немцы и что за лихо там скрывается.

Приказав Тане охранять его с тыла. Скакун отыскал доску, привязал к ней шнур, потом поставил на «плот» клетку с котом, да так, чтобы она немного высовывалась вперед. Для большей уверенности клетку привязал к «плоту» веревкой.

Убедившись, что теперь «разведагрегат» в полной боевой готовности. Скакун взвалил его на спину и неслышно спустился к воде.

Толстый, флегматичный кот Васька вел себя в этой ситуации так, как и подобает настоящему разведчику. Поджав под себя хвост, он спокойно сидел в клетке, и только его большие зеленые глаза горели ярче обычного.

— Ну, Васька, не обижайся, если что, — наклонившись над клеткой, прошептал Скакун. — Сам видишь, война. А на войне, брат, всякое бывает...

Васька что-то проурчал в ответ и закрыл глаза.

— Правильно, Васька! Не свети зенками! — похвалил кота Скакун и оттолкнул «разведагрегат» от берега. Течение сразу же подхватило его и неслышно понесло к мосту.

Крепко сжимая в руках концы шомпола, на котором вертелась шпулька, Скакун сидел за кустиком лозы и напряженно ждал. Вокруг было темно и тихо. Только слышался неторопливый перестук кованых каблуков немецкого часового на мосту.

Но вот шпагат провис и лег на воду.

«А может, и не возле сетки? — вдруг усомнился разведчик. — Может, доска просто зацепилась за что-нибудь? Тьфу ты, дьявол! — забеспокоился Скакун, тщетно стараясь разглядеть на воде свой «разведагрегат». — Как же проверить? Может, попробовать потянуть клетку назад?

Он осторожно взялся за шнур, потянул. «Агрегат» — ни с места.

— Точка. Сидит на коряге! — вслух заключил Скакун и растерянно опустил руки. Минуту он сидел неподвижно, не зная что теперь делать, потом рассердился и рванул шнур изо всей силы.

...Дикий, пронзительный крик резанул по ушам разведчика. Вобрав голову в плечи, Скакун припал к земле. На мосту послышался сухой треск, и в одно мгновение все вокруг осветилось ярким молочно-белым светом.

«Все! Конец!» — прошептал Скакун и, желая собственными глазами увидеть, как гибнет его «разведагрегат», а вместе с ним и последняя надежда уничтожить Лозовский мост, посмотрел на реку. Посмотрел я... увидел кота. Стараясь вырваться из тесной, ненавистиой ему клетки на волю, Васька уцепился передними лапами за сетку и визжал так, будто с него живьем сдирали шкуру.

— Чтоб ты сдох, гад проклятый! — сквозь зубы процедил Скакун. Ему в эту минуту хотелось, чтобы в сетке действительно оказался ток, и не на тысячи, а на миллионы вольт!

Но вот ракета догорела. Еще более густая тьма мгновенно поглотила землю, и кот затих. Скакун насторожился. Если немцы заметили его «агрегат», то сразу же поднимут тревогу. И тогда...

Кот молчал. Тихо было и на мосту. Затих даже перестук кованых каблуков. Только где-то в Лозовом, потревоженная ракетой, несмело и хрипло лаяла собака.

Скакун ладонью вытер вспотевший лоб, осторожно взялся за шнур. «Разведагрегат» легко тронулся с места...

Бешено работая руками, Скакун подвел клетку к берегу, выхватил ее из воды и бросился туда, где его ждала Таня.

Здесь, в глубокой яме, он разломал клетку, схватил Ваську за пушистый воротник и дал ему щелчка в мокрый нос. Васька сердито фыркнул, вырвался из рук своего неблагодарного командира и, задрав хвост, сиганул в аир. Скакун зло плюнул ему вдогонку, достал махорку и начал сворачивать цигарку. Пальцы его дрожали...

V

Пробравшись в сад, Кремнев долго стоял под густым кустом сирени. Тишина царила в деревне, и казалось, что все живое давно покинуло эти слепые, темные хаты.

Тихо было и на усадьбе Филиповичей. И не только в хате. Тихо было и в хлеву. Ни вздохов коровы, ни хрюканья свиньи, ни сонной переклички кур. И в сердце Кремнева проникла тревога: вот он сейчас переступит порог хаты и не встретит там никого...

Вывел Кремнева из этого состояния выстрел на мосту и широкий разлив белого света, который мгновенно расплескался по старым обомшелым крышам, по садам и огородам.

Прижавшись к стеке, Василь подождал, пока догорит ракета, потом осторожно поднялся на крыльцо, подкрался к двери и тихо толкнул ее. Дверь не открылась.

Василь забеспокоился. Постучать? Нельзя. Полицаи, наверное, близко и могут услышать. Но как же пробраться в хату?

Вдруг он вспомнил, что есть другой «вход», потайной, который знал только он один. Задняя стена сеней подгнила и осела, и под стрехой образовалась большая щель, в которую мог легко пролезть человек. Эту щель Сымон когда-то плотно прикрыл толстым ржаным снопом, но сноп легко вынимался.

Этой лазейкой Василь решил воспользоваться и сейчас. Тетка Алена не обидится.

И вот он в сенях. Осторожно, ощупью, отыскал дверь в хату, взялся за щеколду...

...В хате было сыро и холодно. Нудно пиликал за печкой сверчок. А где-то в глубине темной, как погреб, комнаты, слышалось хриплое прерывистое дыхание.

— Кто здесь?! — прозвучал наконец приглушенный женский голос. Это был ее, Аленин, голос, и Кремнев поспешно шагнул в темноту и прошептал:

— Это я, тетка Алена, Василь. Кремнев.

Какое-то время царила напряженная тишина. Замолчал даже сверчок. Потом послышались торопливые движения, вспыхнула спичка, и Василь отшатнулся.

...Перед ним стоял высокий, одетый в невероятное тряпье, человеческий скелет. Тонкие и прозрачные, как из стекла, пальцы, в которых горела спичка, тряслись. Огонь, отразившись в глубоко запавших глазах, тоже дрожал, то разгораясь, то потухая.

Василь молчал.

Не догорев, спичка выпала из руки Алены, но Василь все еще отчетливо видел женщину, видел ее прозрачные пальцы, желтое костлявое лицо, глубоко запавшие глаза.

— Откуда ты идешь, Василь Кремнев? — прозвучал спокойный, равнодушный голос.

Василь ждал всего, но только не этого холодного, словно дыхание февральского ветра, вопроса, и на миг растерялся.

— Тоже из окружения? — продолжала Алена, не трогаясь с места.

— Почему из окружения? — спохватился Василь. — Мне здесь надо быть...

Наступила тишина. Послышались мягкие шаги босых ног. Алена перешла избу, вспыхнул слабый свет. Василь испуганно посмотрел на окна. Алена перехватила его взгляд, и лицо ее вдруг ожило. Она усмехнулась и проговорила:

— Не бойся, окна завешены.

Василь подошел к столу и опустился на лавку. Он вдруг почувствовал усталость и такую боль в голове, что хотелось стонать.

— Нечем мне угостить тебя, Вася, — усевшись за стол и подперев лицо кулаком, уже другим, добрым и тихим голосом заговорила Алена. — Видишь, во что хату превратили? Одни стены. Картошку, и ту забрали...

— Я на минуту забежал, тетка Алена, — очнувшись после внезапного прилива боли в голове, сказал Василь. — Просил меня Сымон Рыгорович...

Василь увидел, как вздрогнула Алена, как загорелись ее глаза.

— Что с Сымоном? — подавшись всем телом вперед, прошептала она.

— Привет вам шлет, — облизав пересохшие губы, прохрипел Василь. — Просил, чтобы я навестил вас...

— Живой?! — Алена поднялась и подсела ближе к Кремневу. — Где он? С тобой?

На фронте он... Мы в одной роте были...

— Боже мой! Жив! — уже больше не слушая Василя, будто во сне, повторяла Алена, и по ее желтым щекам текли слезы. — Жив! А я уже думала... Боже! Василек, дорогой! Чем же мне тебя угостить? Нет у меня ничего. Больная я. Помру скоро. А он — жив!..

— Что вы, тетка Алена! И вы будете жить, — сжав ее руки, заговорил Василь. — Мы с Таней заберем вас в лес, а там — за фронт отправим. В больницу. Да и я партизанском лагере есть доктор.

— И Танечка жива? Жива?

— Правду говорю! Вот только что ее видел!

— Вася, дорогой, сколько ты мне радости принес! А я... у меня даже картошки нет...

— Я сыт. Мы и вам принесем.

— Не надо, Вася. Немцы кругом. Зверствуют они. А мне люди помогают. Приносят. Даже молоко. Только... есть мне не хотелось. И жить...

Алена замолчала. На лице у нее уже не было слез, и только в глазах бились тревога и беспокойство. Наконец она подняла на Василя глаза и тихо проговорила:

— А Пашка мой... вернулся...

— Где он? — спохватился Василь.

— Не знаю. Но зимой дома был, до самой весны... Сказал, из окружения вырвался. Идти, говорит, было некуда, Москву немцы взяли...

— Врет он! «Москву взяли!» Вот, читайте, куда мы погнали немцев от Москвы! — резко оборвал Алену Василь и, выхватив из кармана газету, бросил ее на стол.

Алена взяла в руки газету, развернула и вдруг радостно воскликнула:

— Сымон! Вася, гляди, Сымон наш!

Василь взглянул на газету и — качнулся, будто его ударили в грудь. Схватившись рукой за лоб, он медленно пошел к двери. Возле порога оглянулся и, обхватив руками косяк, заплакал...

VI

«Электроразведка», несмотря на все злоключения, прошла успешно, и Микола Скакун теперь знал, что ему делать. Перво-наперво, весело думал он, надо взять тол, который пообещал капитан Кремнев. Двести метров телефонного провода и двадцать метров бикфордова шнура с капсулем-детонатором уже имеются. Есть килограммов десять «плавленного» тола да еще две противотанковые мины. Но мины теперь можно и не трогать. Тридцати килограммов тола хватит, чтобы разрушить такой мост, как Лозовский.

Добравшись до места, где была спрятана лодка, Скакун предложил Тане отдохнуть, а сам пошел по берегу реки. В его изобретательной голове вдруг созрела идея подобраться к мосту не на лодке, как это планировал он раньше, а на двух небольших плотах, сделанных из ситника. Такие плоты очень устойчивы на воде и мало заметны, особенно ночью. Кроме того — и это тоже немаловажный факт — их легко будет переносить на себе, а не гнать все время по реке.

Заросли ситника, как и предполагал Скакун, были рядом. Оглянувшись, парень разделся и, зябко втягивая голову в плечи, полез в холодную воду...

Плоты были готовы на рассвете. Они напоминали собой обычные соломенные маты, какими деревенские жители зимой прикрывают с улицы окна, чтобы мороз не оставлял на них следов. А для того, чтоб эти маты не прогнулись, если на них ляжет тяжелый груз, Скакун привязал снизу к каждому из них по две толстые сухие жерди.

Теперь оставалось проверить маты-плоты на устойчивость и грузоподъемность. Сделать это должна была Таня, и Скакун позвал ее. Они спустили плоты на воду, Таня осторожно ступила на один из них, потом легла. Толстые зеленые снопы, надежно перевязанные между собой веревками, не осели в воду и на два сантиметра. Скакун, почесав затылок, пожалел:

— Не рассчитал! Снопы можно было сделать значительно тоньше.

— Давай перевяжем, — предложила Таня.

Скакун еще раз посмотрел на плоты и, представив, какая это большая работа — перевязать около тридцати снопов, махнул рукой.

— Не надо! Удобнее тебе будет работать на них.

От плотов отвязали жерди и спрятали их в кустах.

Тем временем уже рассвело, и Скакун заторопился.

— Вот что, Таня, — сказал он. — Ты оставайся тут. А я решил ваять с собой еще трех или четырех хлопцев, они и принесут все, что надо. А ты запрячься в кусты и спи до самого вечера. Хлеб у тебя есть?

— Немного есть.

— На еще и мой. Тут и сала кусочек.

* * *

Часа через два Скакун уже был на поляне, под тем самым дубом, где встречался с капитаном Кремневым.

На этот раз капитана тут не оказалось. Партизана-разведчика встретил Иван Бондаренко. Возле его ног стоял мешок, наполовину чем-то заполненный.

— А где капитан? — протягивая Бондаренко руку, с тревогой спросил Скакун.

— Я отвез его в лагерь. Что-то нездоровится ему.

— Что ж это с ним? Вчера он был совершенно здоров! — еще больше забеспокоился Скакун и пристально посмотрел в глаза разведчику, видимо, стараясь разгадать, не скрывает ли тот от него чего-нибудь еще более неприятного.

— С виду здоров, — безнадежно махнул рукой Бондаренко. Помолчав, добавил: — Контуженный он. И тяжело ранен в голову. Еще в сорок первом. С тех пор и мается. Волноваться ему нельзя, а тут беда такая. Я вчера все слышал...

Скакун помолчал, потом осторожно толкнул ногой мешок и спросил:

— Что это?

— Тол, — ответил Бондаренко.

Скакун прямо-таки расцвел. Услышав о болезни капитана, он почему-то вдруг решил, что теперь не видеть ему тола, как своих ушей. И вот, на тебе!

— Неужели тут все двадцать килограммов? — приподняв мешок, недоверчиво посмотрел он на разведчика.

— Посчитай. Пятьдесят брусков по четыреста граммов. Сколько будет?

— Ну, друзья, век не забуду! — шумно вздохнул Скакун. — А капитану передай, что я Тане ничего не сказал. И еще скажи, что сегодня ночью мы отсалютуем его другу, Сымону Филиповичу. Да так, что от этого салюта у фрицев перепонки полопаются!..

VII

Василю Кремневу и вправду нездоровилось. Болела голова, но больше всего беспокоило сердце. Жгло. Были минуты, когда ему хотелось плакать, ни от кого не скрывая своих слез, хотелось бежать в Лозовое, схватить на руки изнуренную болезнью и голодом женщину и нести ее прямо за линию фронта, туда, где есть хлеб и больница и где нет эсэсовцев и полицаев, которые и день и ночь черным вороньем кружат вокруг ее давно осиротевшей хаты. Были минуты, когда ему хотелось схватить автомат и идти искать дезертира Пашку, изменившего Родине, смертельно ранившего в сердце отца и мать.

Последнее желание было особенно острым, и в конце концов Кремнев действительно снял со стены автомат и приказал Бондаренко:

— Отвезешь меня на заводскую пристань и будешь ждать там до утра.

За последнюю неделю ручей обмелел, и Бондаренко взвалил маленькую лодку на плечи. Он шел первым, осторожно прощупывал дно веслом и, не оглядываясь, время от времени спрашивал:

— Вы тут, товарищ капитан?

— Тут, тут, иди, пожалуйста, смелей! — обозлился Кремнев.

Его раздражало все: озабоченный голос ординарца, печальный шум тростника и даже веселое мерцание крупных ярких звезд. И только очутившись в лодке и увидев вокруг себя темно-синюю, почти черную, гладь озера, немного успокоился. Постепенно унялась боль в голове, и он стал не спеша анализировать события, которые так внезапно обрушились на него.

Да, Алену действительно надо забрать из Лозового. Там она погибнет. Если не убьют фашисты, то зимой умрет от голода и холода. Завтра же надо сходить туда с Бондаренко и перевезти ее на остров. А еще лучше попросить Скакуна, чтобы он забрал Алену в бригаду. В бригаде есть доктор, и там ее вылечат.

«Так, и только так, — повторил про себя Кремнев. — А теперь — в Заборье, к Вале Ольховской. Может статься, что она узнает, где сейчас Павел Филипович. Я должен его найти!

— Вот что, Бондаренко, — сказал он, когда лодка причалила к берегу. — Я передумал. Нечего тебе всю ночь торчать на этом берегу среди багульника. Гони лодку назад, а меня встречай на этом же месте ровно в шесть утра.

VIII

Уже больше недели, как ни один связной не переступал порога дома, где жила Валя Ольховская, и девушка растерялась. Ей вдруг показалось, что в бригаде о ней просто забыли и что она уже никому не нужна. Что же ей делать? Домогания горбуна стали нестерпимы. В последнее время, особенно после того, как тетка Даша перебралась к брату в Заречье, Ползунович-Вальковский появлялся в хате почти каждый вечер, приходил пьяный, и Валя старалась не ночевать дома, хоть это ей и было категорически запрещено. Спала она в пуне, на сене. Оставив на припечке зажженную коптилку, чтобы полицейский патруль мог видеть, что хозяйка находится дома, Валя каждый вечер снимала с вешалки длинный теткин тулуп и пробиралась на гумно, где она чувствовала себя более или менее спокойно.

...В этот вечер Валя вернулась из комендатуры поздно. Для отправки в Германию готовили большую группу людей, и девушка, по приказу коменданта, оформляла документы. Сколько знакомых фамилий переписала она своей рукой! Сколько составила списков! Списков завтрашних рабов!..

Валя ковыряла вилкой холодную котлету, а в тарелку капали слезы. «Не могу! Брошу все и убегу! Пускай лучше расстреляют свои, чем видеть такое!..»

Она бросила вилку, сняла с вешалки тулуп и — замерла. В ставню кто-то трижды постучал. Прошла секунда, может, две, и стук повторился, но уже в дверь.

Валя стояла неподвижно. Сердце ее билось так сильно, что казалось, этот стук слышен был даже там, на улице, ибо тот, кто подавал сигнал, вдруг затих.

«Наши... Неужели наши?» — прошептала Валя и тихонько вышла в сени. В этот момент стук повторился, и она, не раздумывая, откинула щеколду...

...Валя забыла закрыть дверь, что вела в хату, и свет от коптилки вырвался на улицу и осветил лицо ночного гостя: тронутые сединой виски, глубокий след от раны над левой бровью, глаза — знакомые Вале синие глаза. Ей сразу вспомнился тот жаркий, пропахший коноплей, дымом и человеческой кровью день 1941 года... Сколько раз прикасалась она своими руками к этому лбу, к этим волосам! Сколько раз потом снился ей этот человек, его ласковые, добрые глаза!

Прижав руки к груди, Валя какое-то время стояла неподвижно, не зная, что ей делать, потом обвила горячими руками шею Кремнева и стала неистово целовать его...

* * *

...Они расставались на рассвете. Выло холодно. Дул резкий северный ветер, но небо было чистое. На старой яблоне, доверчиво склонившей на зеленую обомшелую крышу свои ветви, шелестели сухие листья. В высоком небе потухали звезды, и небо меняло свой цвет: синело на востоке и чернело на севере, как будто ночная тьма, отступавшая перед приближением солнца, переливалась туда.

Закутавшись в тулуп, Валя стояла, прильнув к Василю, и молчала.

— Я понимаю, Вася. — Валя подняла голову, улыбнулась, но в глазах ее была тоска. — Я понимаю, — повторила она. — И сделаю все возможное. Узнаю, где сейчас Павел Филипович. Еще неделю назад он был в Каменецком гарнизоне, но оттуда его перевели. Куда — не знаю.

— Можно, я приду к тебе через три дня, в то же время, как и вчера?

Валя кивнула головой и, обняв Василия, горячо прошептала :

— Ждала тебя, во сне видела, думала о тебе. И всегда буду ждать и думать. Всегда. А теперь — иди.

Она легонько оттолкнула его от себя и быстро пошла в хату...

IX

— Ну, вот и мы! — бросив под ноги тяжелую катушку с намотанным на нее трофейным телефонным кабелем, сказал Скакун. — Никто тебя тут не напугал?

— А кого мне бояться? — передернула плечиками Таня. — Ты сказал спать — я и спала.

Скакун улыбнулся и, обратившись к партизанам, сидевшим в лодке, приказал:

— Выгружайся, братва! До двух часов ночи будем отдыхать.

Четыре молодых парня осторожно вынесли на берег тяжелый ящик и поставили его под куст. Скакун снял с плеч вещевой мешок, развязал его и достал котелок, завернутый в трофейную плащ-палатку.

— На вот, поужинай, — протянул он котелок девушке. — Каша. С салом. И еще горячая. — Немного подумав, спросил: — Ты выспалась?

— Говорю же тебе, спала весь день! — ответила Таня, с аппетитом уплетая кашу. — Вон под той елью.

— Ну, тогда ешь и становись на вахту. Честно говоря, мы едва держимся на ногах.

Скакун перекинул плащ-палатку на руку и поплелся к ели, которую ему только что показала Таня. Парни пошли за ним.

Поужинав, Таня вымыла котелок, повесила его на сук, а сама, взяв автомат, села под лозовым кустом, откуда хорошо просматривалась река и ее берега.

...Как ни странно, но юная партизанка не чувствовала никакой тревоги. Нельзя сказать, что она не боялась. Нет. Просто она плохо представляла себе ту опасность, с какой связано было ее сегодняшнее боевое задание. В свое время Скакун приказал ей заминировать шоссе. Она заминировала. На минах взорвались две автомашины. И все получилось так просто, что она даже не удивилась, будто иначе и быть не могло.

Сейчас Скакун хочет, чтобы она заминировала мост. Ну что ж, сделает и это. Ничего в этом сложного нет, — перерезать ножницами сетку, а потом привязать к опоре моста ящик с толом.

Быстро темнело. Небо заволакивали тучи. Набегал порывистый ветер, и голая, свинцово-серая спина реки зябко вздрагивала, покрывалась серой рябью. Речные водоросли, обожженные недавними морозами, обвяли и осели на дно. И только почерневшая водяная лилия, как большой поплавок, качалась на потревоженной ветром воде. Она то пропадала в темной глубине, то снова несмело показывала на свет ослизлый резной венчик.

И вдруг Таня почувствовала себя такой одинокой, такой несчастной и обездоленной, что у нее заныло сердце, а глаза заволокло туманом. Быстро встав, она пошла в кусты, где спали партизаны, но и тут, в тихой глухомани, ощущение одиночества не оставляло ее. Ей до боли захотелось домой, к матери, прижаться к ней и поплакать, тихо и долго, пока вместе со слезами не выльется из сердца эта гнетущая тревога, тоска...

Таня остановилась, осмотрелась и медленно вернулась к реке. Близко родной дом, да нет к нему прямой дороги! Нельзя ей, Тане, переступить свой порог...

Сгорбившись, девушка села на прежнее место и, чтобы не видеть хмурое небо, холодной воды и одинокой лилии, закрыла глаза...

...Разбудил ее чей-то надрывный стон. Она схватила автомат и порывисто вскочила на ноги.

Стояла ночь, черная и ветреная. В небе вспыхивали и гасли крупные звезды. Они стремительно летели куда-то на юг, будто спасались от какой-то беды, что, прячась в тучах, гналась следом за ними. Качались гибкие стебли орешника, тревожно шелестел над водой сухой тростник. А среди этого шума и тьмы кружил, замирая, все тот же стон, полный безнадежной тоски и отчаяния.

— Боже, кто же это так страшно кричал? — прошептала Таня, когда вновь стало тихо.

— Филин. Слышала про такого? — отозвался из темноты Скакун и добавил: — Хорош часовой! Спит на посту!..

Он медленно вышел из-под ели, опустился к реке и, ополоснув лицо водой, приказал:

— Подъем!

Партизаны быстро разобрали вещи. Двое взвалили на плечи плоты и жерди к ним. Двое подцепили на жердь черный ящик с толом. Скакун взял катушку с кабелем. Таня — два коротеньких весла.

Двинулись в путь. Никто не спешил. Наблюдая за мостом, Скакун определил, что ночью немцы там не стоят. Это дело они поручают полицаям. Сами же идут на более ответственные посты: укрываются за железобетонными стенами дотов. Полицаи патрулируют всю ночь, и потому Скакун решил, что к мосту лучше всего подойти глубокой ночью, когда часовые устанут и их начнет одолевать сон.

Идти было трудно. Мешал груз, который цеплялся за сухие ветки орешника и лозняка, да и берега старицы были крутыми и скользкими. И все же успели вовремя. Было ровно три часа ночи, когда партизаны залегли за лозовым кустом, на том самом месте, откуда вчера ночью отправлялся в разведку кот Васька.

Плоты опустили на воду, связали их веревкой. На задний поставили ящик с толом, на передний, с ножницами в руках, легла Таня.

— Ты поняла, что надо делать? — наклонившись к девушке, прошептал Скакун. — Как только подплывешь к сетке — два раза дернешь за кабель. Мы затормозим. Сделаешь проход — снова дерни два раза. Мы отпустим тебя, и ты плыви к мосту. А как окажешься там, дерни провод три раза. Мы снова затормозим, и ты привязывай плот с толом к быку. Привяжешь — бери в руки свободный конец бикфордова шнура и подавай новый сигнал. Мы потянем твой плот назад. А как увидишь, что шнур кончается, дай нам знать, притормози и своим ходом правь к берегу...

— Ой, Коля, замучил ты меня своей инструкцией! — нетерпеливо ответила Таня. — Я давно все запомнила. Отпускайте плоты...

...Таня прошла через сетку за пять минут, и это обрадовало Скакуна. Когда кабель дважды дернулся у него в руках, он не удержался и прошептал:

— Под мостом! Еще минута и...

Вокруг было тихо. Спокойно проносились автомашины, скупо поблескивая подфарниками; молчали часовые; дремали доты, мрачно глядя на луг черными провалами узких бойниц. Но третьего — решающего — сигнала от Тани не было. Прошло пять, десять, пятнадцать минут, а кабель, зажатый в руке Скакуна, «молчал».

«Что она там делает? — нервничал Скакун, сжимая от злости зубы. — Ч-черт бы побрал эту девчонку! Не может сделать самого простого!»

А «самое простое» как раз и было для Тани самым сложным. Центральная опора, на которой держался весь мост, была настолько широка, что у Тани не хватало рук, чтобы привязать к ней плот с толом. Надо было объехать опору вокруг и обмотать ее веревкой, но девушка никак не могла одолеть стремительное течение реки. Легкие снопы ситника то относило в сторону, то с разгона прижимало к шершавому, холодному бетону.

Обессилев, Таня бросила свои весла и беззвучно заплакала.

Тяжелые, размеренные шаги, вдруг прозвучавшие у нее над головой, заставили Таню вздрогнуть. Только теперь, услышав эти шаги, она поняла, что рядом с ней — смерть. Вот она, топает коваными сапогами, ищет ее.

Стало страшно. Но этот страх не сковал Таню. Наоборот, он подтолкнул, побудил к действию. Она схватилась за свои короткие весла, уперлась ими в цемент опоры. Неожиданно одно весло соскользнуло, врезалось в воду и... наткнулось на что-то твердое.

Распростершись на мокрых снопах, Таня замерла. «Боже, какая я дура, — прошептала она, задыхаясь от радости. — Тут же, возле самого быка, под водой, — бетонированная площадка. Мы когда-то ныряли с нее!..»

Она подползла на самый край плота, опустила в воду руку. Ну, конечно же! Вот она, площадка!

Не медля больше ни минуты, Таня запихнула за пазуху шнур, ступила в воду. Потом, собравшись с силами, подняла ящик и опустила его возле самой опоры. Ящик почти весь скрылся под водой, но это мало беспокоило девушку. Наоборот, — даже обрадовало ее, так как теперь заметить заряд было уже невозможно. Взорваться... тол взорвется и под водой!

Взобравшись на плот, Таня взяла в руку конец бикфордова шнура и три раза дернула кабель. Плоты сразу же качнулись и медленно поползли назад, против течения...

...Через несколько минут Таня уже лежала на берегу, рядом с колючей проволокой, за большим камнем, вокруг которого рос высокий бурьян. Дрожащей рукой она сняла с головы шапку-ушанку, отыскала в густых волосах коробку со спичками!..

...Бедная девушка! Когда-то, слушая рассказы рыбаков и охотников, которые всегда наведывались в их гостеприимную хату, она запомнила, что спички лучше всего прятать в волосах. Даже сырые, в волосах они быстро высыхают. И вот подвела ее мудрость бывалых людей! Пока она возилась с плотами и толом, волосы намокли от пота и — коробок отсырел.

«Неужели ни одна не загорится? — испуганно билось Танино сердце. — Только одна, всего только одна!..»

Таня села, прижала шнур камнем, чтобы его случайно не стянуло с берега течение, закрылась от ветра...

...В какое-то мгновение Тане показалось, что по ее рукам кто-то ударил горячим железным прутом. Руки свела судорога, в правой с треском разломался коробок. Спасая остатки спичек, Таня хотела выпрямить пальцы и не смогла. Пальцы не слушались, они были словно чужие.

«Мамочка, что же это такое?!» — испугалась Таня, поднося руки к глазам. И в этот момент на мосту что-то сухо треснуло. Огромный камень, за которым сидела Таня, брызнул в глаза девушки огнем, будто по нему ударили стальным огнивом.

«Стреляют!.. Они стреляют в меня! И руки... Мои руки!»

Таня сжалась. Голова у нее закружилась, земля закачалась, поплыла как плот, на котором она только что причалила к этому берегу. Закрыв лицо руками и уткнувшись в жесткую, колючую траву, Таня прошептала:

— Все, убьют...

...Злобно били из дотов пулеметы. Взлетали в небо ракеты. Подожженные ими, горели тучи, мертвым голубым огнем занялись земля и вода, горел даже камень, и Таню все больше и больше сковывал ужас.

Но вот ракеты на время потухли, и в тот же момент земля будто оттолкнула от себя легкое тело партизанки. Мгновенно вскочив на ноги, Таня оглянулась и, не сознавая, что делает, побежала в родную деревню...

X

Ночи, казалось, не будет конца. Злился ветер, швырял в черные окна сухие, пожухлые листья, слепо шарил по стенам хаты, выл в трубе. Временами Алене казалось, что во дворе, прячась где-то во тьме, кто-то горько плачет и все никак не может выплакаться, до конца излить свое горе.

Прислушиваясь к этим тревожным звукам ненастной осенней ночи, Алена лежала неподвижно и неотрывно смотрела на дверь. Ее сухое, изможденное голодом и болезнью лицо было землисто-серым. И только глаза — большие голубые глаза, — освещенные скупым светом коптилки, излучали жизнь, как будто все силы и тепло души этой женщины переселились в них.

Временами, когда за окном раздавался тихий стук, словно чья-то несмелая рука касалась стекла, Алена мгновенно оживала. Неслышно соскальзывала с кровати, подходила к двери и, прижавшись ухом к холодным доскам, вся превращалась в слух.

Но стук не повторялся, и женщина, тяжело вздохнув, возвращалась в постель, зябко куталась в лохмотья.

...Говорят, сердце матери способно предчувствовать. Алена была матерью. И она предчувствовала, что дни ее сочтены. За шорохом ветра уже как бы слышала холодную поступь смерти. И еще предчувствовала, что к ней должен прийти кто-то из ее детей, прийти навестить и, быть может, проводить мать в последнюю дорогу.

Но кто? Дочь? Нет. Дочери Алена не ждала. Дочь теперь была от нее далеко, где-то в Тихоланьских лесах.

Сегодня она ждала сына. Сын был здесь, близко. Несколько часов назад она случайно услышала под окнами его шаги. Да, его шаги! Мать, она не могла в этом ошибиться.

Шаги сына... Алена хорошо помнит тот день, ту минуту, когда ее сын, Павлик, сделал первый шаг и перешел вот эту хату от стола до порога. Потом она слышала шаги сына каждый день и научилась их безошибочно узнавать. Узнала и сейчас и ждала, ждала со страхом и надеждой, что вот-вот откроется дверь и на пороге возникнет его высокая фигура, прозвучит его сильный голос:

« Здравствуй, мать!»

Но дверь не открывалась, сын не входил, и тревога в душе матери росла с каждой минутой. «Что же он не идет? — устало и больно выстукивало ее слабое сердце. — Боже, неужели?..»

— Мама!..

Алена замерла. Это слово не прозвучало, а как-то тихо прошелестело за дверью, но мать услышала. Она вскочила на ноги и замерла. Нет, она не ослышалась! Кто-то звал ее. Но голос... это был не его голос...

Алена осторожно подошла к двери и, затаив дыхание, прислушалась. Она ловила каждый шорох, но ничего, кроме завывания ветра, не слышала. Вздохнув, мать уже хотела вернуться в постель, но тот же слабый голос снова позвал ее:

— Мама!..

Сдавленный крик вырвался из груди матери. Дрожащими руками нащупала она щеколду, распахнула дверь... и отшатнулась. Возле порога, распростершись на земле, лежала ее дочка.

Какое-то мгновение мать стояла, парализованная ужасом, потом бросилась на колени и подняла голову Тани.

— Танечка... слезинка моя горькая, — срывались с ее губ бессвязные, полные боли и нежности, слова. — Цветок мой ненаглядный...

— Тише, мама, тише, — не открывая глаз, прошептала дочь. — Они тут, близко...

Алена быстро оглянулась по сторонам, помогла дочери встать и, с трудом переставляя ноги, медленно повела ее в глубь двора. Высокая, словно большая птица, она осторожно поднялась по шатким ступенькам старенькой клети, коленом толкнула дверь. В густой тьме уверенно отыскала ворох прошлогодней мякины, положила на нее дочь. На железный засов затворила дверь, взяла с полки огарок свечи и села рядом.

— Перевяжи меня, мама, — тихо попросила Таня. — Руки... Бинт у меня в кармане... — Помолчав, спросила: — Раны... большие?

— Потерпи, доченька, потерпи, — прошептала мать. — Вот сейчас, сейчас, и тебе станет легче.

— Мне не больно, мама... Вот только... круги какие-то в глазах... зеленые, красные... И земля... будто я в лодке плыву... Я очень долго ползла... Меня ранили у нашего моста... Часовой...

— Отольется ему твоя кровь...

Таня грустно улыбнулась и затихла. Тускло мерцала свечка. Шуршал в руках матери бинт. Под порывами ветра вздрагивала старая клеть. Где-то далеко лаяли собаки. А в центре села, словно призывая беду на свою бесшабашную голову, горланил чудом уцелевший петух.

— Мама, слышишь? Это светает! — вдруг встрепенулась Таня.

— Полежи. День еще не скоро, — откликнулась мать, но Таня заторопилась:

— Нет, мама, нет, — решительно возразила она. — Мне надо идти. Я еще могу успеть...

Она поцеловала мать, встала, сделала шаг к двери и, качнувшись, снова упала.

— Отдохни, и тебе станет лучше, — с дрожью в голосе повторила мать. — Отдохни. А потом я провожу тебя до самого леса.

— Мама, я не выполнила приказ, — глотая слезы, прошептала Таня. — Завтра через наш мост снова пойдут на Москву немецкие танки.

— Ты должна была взорвать мост? — вздрогнув, спросила мать.

Таня кивнула головой и, посмотрев в глаза матери, торопливо зашептала:

— Мы успели мост заминировать... Подвели шнур... Вся наша группа отошла в лес, а я должна была шнур поджечь... И вот в этот момент часовой прострелил мне руки... Но шнура он, кажется, не заметил... Конец его выходит к Лысому камню...

— Хорошо, Таня, — промолчав, промолвила мать.

— Что хорошо, мама?

— Я знаю Лысый камень. А ты иди. До кустов я тебя доведу. Ты сможешь сейчас встать?

— Мама!

— Пора, Таня. Уже светает.

Алена помогла дочери встать, вывела в сад, оттуда — в заросшее лозой старое речище. Там они молча простились, и мать заторопилась назад. В хате отыскала спички, взяла пустое ведро и через огороды пошла к реке.

Брезжил рассвет. На чистом синем небе ветер вздувал последние звезды. Тускло и холодно отсвечивала свинцово-серая гладь реки. А над рекой, изогнувшись, словно огромный зверь перед прыжком, висел мост. И где-то за этим мостом, в темных полях, рычали моторы.

«Это танки», — ускоряя шаги, думала Алена. Она шла той самой дорогой, по которой ходила босоногой девчонкой и по которой потом сама водила своих детей. Тут был знаком ей каждый куст, каждое дерево. Вот береза... Лет тридцать назад, в день их свадьбы, посадил это дерево Сымон...

А вот и Лысый камень...

Алена остановилась, огляделась. В ста шагах от нее, по гулким пролетам моста, ходил часовой. Алена невольно задержала на нем свой взгляд, и горячая кровь внезапно обожгла ее сердце. «Боже! — беззвучно прошептала она, судорожно прижимая к груди левую руку. — Неужели он?»

Какую-то долю минуты она колебалась, потом бросила у камня ведро и пошла к мосту. Часовой что-то кричал ей, но она не слышала его слов и все ускоряла и ускоряла шаг. И чем ближе подходила к насыпи и колючей проволоке, тем сильнее и больнее билось ее сердце.

...Да, мост охранял он, ее сын, ее Павел. В руках у него была немецкая винтовка. Она уже отчетливо видела его лицо — нос, глаза, губы, даже родинку на левой щеке... Вот этими глазами он когда-то улыбался ей из колыбели, этими губами касался ее груди!.. До чего знакомой и родной была на лице каждая черточка и... незнакомой, чужой — чужой и холодной до дрожи.

— Ты чего пришла?! — беспокойно оглядевшись по сторонам, раздраженно спросил Павел, и от его голоса тоже дохнуло холодом. — Я же на посту и мог тебя убить!

— Я пришла посмотреть на тебя. Ты не приходил домой полгода, а я больна.

На мгновение что-то дрогнуло на лице сына. Отведя глаза в сторону, он тихо ответил:

— Я не мог тебя навестить. Я служу в другом гарнизоне. Но сегодня приду. Вот скоро сменюсь с поста, и приду.

— Ты давно тут стоишь?

— Всю ночь. У нас мало людей.

Серое лицо матери стало белым.

— Значит... значит... это ты!.. Это ты! — всем телом подавшись вперед, заговорила она, но Павел резко оборвал ее:

— Уходи! — крикнул он, снова беспокойно оглядываясь на доты. — Нам запрещено на посту разговаривать. Наговоримся дома.

— Ну что ж, пусть будет так, — помолчав, глубоко вздохнула Адена. — Я посмотрю на тебя издали, вон от того камня...

Алена запахнула на груди старенький ватник, засунула руки в рукава и пошла назад, к Лысому камню. У камня остановилась, глянула себе под ноги. Вот он, шнур, рядом, возле самого ведра. Дрожащими пальцами мать нащупала спички, еще раз посмотрела на мост и. медленно согнулась, будто для того чтобы взять ведро...

Шнур вспыхнул мгновенно. Алена видела, как быстро меняется его цвет, из серого становится темно-коричневым, потом — черным. Вздуваясь, черное кольцо катилось по шнуру все дальше и дальше, словно торопилось к железобетонной громаде, пролеты которой уже содрогались под тяжестью вражеских танков...

...Алена не услышала взрыва. В какое-то мгновение она увидела только желтое пламя, потом — густое черное облако. Казалось, что это облако окутало всю землю. А когда оно развеялось, то над рекой уже ничего не было: ни моста, ни того, кто его охранял. Только дымились обломки железобетона, да плыли по мутной воде пузыри...

Алена вытерла рукой сухие глаза, осторожно, будто он мог обжечь ей ноги, переступила черный, обугленный шнур и пошла прочь.

Где-то позади нее, на другом берегу реки, взахлеб застрочил пулемет. Что-то сильно и больно толкнуло в спину. Покачнулась земля и выскользнула из-под ног...

...Холод влажной земли на миг вернул Алене сознание. Она раскрыла глаза и увидела солнце. Спокойное и величественное, оно плыло низко над лесом и, освещенные его лучами, вершины далеких деревьев нежно алели. Алена смотрела угасающим взором на эти розовые вершины, на розовое небо, на огромное солнце…

Глава пятая. «ИНСПЕКТОР» РЕЙХСМАРШАЛА ГЕРИНГА

Унтерштурмфюрер Шлемер увез в Берлин «строго секретный» русский приказ, а комендант Отто фон Зейдлиц, ожидая заслуженных наград и чинов, стал неторопливо готовиться к разгрому партизанских отрядов в своем районе. По его расчетам, лесные бандиты смогут активизироваться не раньше, чем через месяц, ибо у них нет ни достаточного количества оружия, ни взрывчатки.

Однако на сей раз фон Зейдлиц просчитался. Уже через день рухнул в воду мост на Березине, а потом были взорваны мосты возле Вятич и Лозового.

Два последних взрыва, парализовавшие важнейшие коммуникации, были настолько сильны, что их раскаты достигли Берлина, и вскоре фон Зейдлиц получил не очень приятное для себя письмо. Шеф, дальний родственник, который любил его и во всем ему благоволил, на сей раз раздраженно писал:

«Господин обер-фюрер! Поздравляю с наступающим Новым годом и благодарю за оказанную рейху услугу. Тем не менее вынужден строго предупредить, что если вы в самое короткое время не ликвидируете русские разведывательно-диверсионные группы, которые действуют на подчиненной вам территории, мне придется сделать соответствующие выводы...»

Что это будут за выводы — Отто фон Зейдлиц понимал отлично.

Он нажал кнопку звонка, приказал:

— Бургомистра!

Пан Вальковский, предчувствуя недоброе, не заставил себя ждать. Осторожно, боком войдя в кабинет обер-фюрера, он замер у порога, чего раньше почти никогда не делал.

— Проходите к столу, садитесь, — не подавая руки, холодно бросил Зейдлиц. — Есть новости, которые, надеюсь, «обрадуют» и вас. — Он снял телефонную трубку, снова отрывисто приказал:

— Дановского!

Вальковский побледнел. Резко подавшись вперед, он еле слышно спросил:

— Дановский — жив?

— Ха, жив! Не только жив, но и здоров, как... как огурчик!

— Простите, но я... я ничего не понимаю, — растерялся горбун, с недоверием глядя в глаза эсэсовца. — Все наши... все те, кто ехал на дрезине и кто охранял мост, — погибли! Как же уцелел он?

— А вот об этом мы сейчас у него самого и спросим.

...Обер-фюрер хватил немного через край. Лейтенант Дановский мало походил на огурчик. Скорее он напоминал молодой, высушенный солнцем, гриб. Губы его пересохли, потрескались до крови, глаза лихорадочно горели, а небритые щеки были землисто-серые и как-то судорожно дергались.

Переступив порог, Дановский попытался приветствовать шефа по-фашистски, но рука почему-то не послушалась, и он сник, опустил глаза.

— Вот, полюбуйтесь, граф! — с презрением показав пальцем на Дановского, злорадно воскликнул эсэсовец. — Сам, на собственной дрезине, отвез русских диверсантов на мост, а теперь вот, радуйтесь: явился! Видимо, пришел получить награду за свой выдающийся подвиг! М-мерзавец!..

Дановский вздрогнул, поднял глаза, и Ползунович-Вальковский увидел в этих воспаленных глазах смертельный страх. И ему вдруг стало жаль Дановского, человека, который все же был ему близок и по духу, и по судьбе, а потому он поспешил ему на помощь.

— Мне думается, мой фюрер, — несмело заговорил он, — что господин лейтенант чистосердечно признается, объяснит, как такое могло с ним случиться.

— Ха, объяснит! Что он может объяснить? Вы думаете, что этот тип признается, как он снова продался русским?

— Господин обер-фюрер. Я честно служил вам и великой Германии, — заговорил, заикаясь, Дановский. — Вы это знаете сами. Случилась беда. Меня...

— ...как последнего дурака, обвели вокруг пальца два русских мужика! — иронически подсказал Зейдлиц,

— Это были не мужики, господин обер-фюрер, — возразил Дановский. — Они были одеты в форму немецких офицеров и отлично говорили по-немецки.

— Чему, кстати, никак не научитесь вы, — снова иронически поддел его эсэсовец.

Дановский замолчал.

— Ну, что же вы молчите? — удивился Зейдлиц. — Рассказывайте! Все же интересно послушать, какую сказку вы сочинили, пока скрывались в лесу от заслуженной кары.

Дановский заговорил. Он понял, что теперь его судьба целиком зависит от Зейдлица. Потому говорил только правду, старался не пропустить ни одной детали, ни одного факта из всех тех событий, которые так неожиданно свалились на его голову.

Фон Зейдлиц слушал внимательно, и это вселяло в сердце Дановского надежду. Голос его постепенно окреп, и сам он как будто немного успокоился.

— Я уверен, мой фюрер, что на территории нашего района действует хорошо подготовленная советская диверсионная группа, — уже совсем твердо заключил он и, облизнув сухие губы, умолк.

Молчал и Зейдлиц. Курил и поглядывал через окно, на реку, на пустой серый луг, на далекую синеву пущи.

Докурив сигарету, он раскрошил окурок в пепельнице, вытер платком палец и нажал кнопку электрозвонка.

— В подвал, — сухо приказал охранникам, появившимся на пороге. А когда дверь закрылась, повернулся к горбуну.

— Мне кажется, мой фюрер, — сжался под хмурым взглядом эсэсовца горбун, — что Дановский...

— Мне, господин бургомистр, кажется то же самое, — спокойно перебил его эсэсовец. — И все же простить ему я не могу. Поймите, что еще один такой инцидент, — и я окажусь там. — Он показал пальцем на восток. — А такая перспектива, честно говоря, меня совершенно не радует.

Зейдлиц еще раз снял телефонную трубку и сказал:

— Дежурный? Я направил Дановского в подвал. Да... Только не до смерти. Потом, когда очнется, приведете его снова ко мне.

II

Удачно сбыв с рук пакет и уничтожив Вятичский железнодорожный мост, капитан Кремнев решил дать своей группе короткий отдых. Людям надо было как следует помыться, постирать белье, да и лагерь еще не был по-настоящему подготовлен к зиме. Землянки были сделаны наспех, не оборудованы.

На помощь снова пришел Рыгор Войтенок. Льнозавод, где он числился сторожем, стоял на западном берегу озера, в километре от Заречья, и не работал с первых дней войны. В просторных комнатах бывших молодежных общежитий, в заводской конторе и в помещении столовой попадались столы, кривоногие стулья, раскладные железные кровати.

В заброшенной кухне ржавели большие котлы, а на складе, где когда-то хранилось ценное сырье, имелась кудель, нашелся и рулон мешковины. Все это добро Рыгор и предложил теперь разведчикам.

Отказаться от такого ценного подарка Кремнев, конечно, не мог и, выбрав темную, но тихую ночь, направил к заводу весь свой «флот». На остров были перевезены одиннадцать кроватей, три стола, два котла, несколько стульев и еще много нужных вещей и материалов. Прихватили даже несколько не очень толстых и длинных железных труб, которые решили использовать как дымоходы.

А еще через день на острове закипела работа. Прежде всего было решено построить баню. Настоящую. С полком. С предбанником, где можно будет отдохнуть.

Строителями стали все, даже Мюллер, который издавна знал, что такое русская баня и что такое русский березовый веник. Вместе с Рыгором Войтенком, Герасимовичем и Кузнецовым он возводил сруб. Остальные, не исключая и командира, копали котлован. Баня, как и все другие сооружения городка, должна была скрываться под землей.

Котлован выкопали за один день, начали возводить стены да соображать, где раздобыть камней, чтобы сложить печку, — ту самую немудрящую с виду, но надежную печку, какие часто встречаются в деревенских белорусских банях.

Как раз в самый разгар обсуждения этой проблемы и появился радист. Он подошел к капитану и передал ему расшифрованную радиограмму.

Кремнев посмотрел на скупые строчки и, не сказав никому ни слова, направился в свою землянку. А через час к котловану прибежал Аимбетов, охранявший штабную землянку, и объявил:

— Лейтенант Галькевич и старший сержант Шаповалов, — к командиру!..

Кремнев сидел за столом над картой, когда Галькевич и Шаповалов, перемазанные смолой и глиной, переступили порог. Предложив разведчикам сесть, капитан внимательно, как-то исподлобья, посмотрел на Галькевич а. Лейтенант насторожился.

Но Кремнев вдруг по-дружески весело подморгнул лейтенанту и спросил:

— Поздравим?

— Кого? — переспросил Галькевич.

— Его, — Кремнев повернулся к Шаповалову. — Признавайся, что сегодня во сне видел?

— Я? — заметив в глазах командира знакомые веселые искорки, живо ответил: — Сибирские пельмени! С маслом. С уксусом. А еще… ну, да об этом и говорить как-то неловко.

— Э-э-э, вон что тебе снится! — рассмеялся Кремнев и взял со стола радиограмму: — Вот читай... товарищ старший лейтенант.

— Старший? Почему — старший? — растерялся Шаповалов.

— Об этом спросишь у Главнокомандующего. А теперь, друзья, садитесь к столу и внимательно слушайте.

Кремнев сжег радиограмму, сдул со стола пепел и, пряча в карман спички, заговорил ровным, спокойным голосом:

— Есть новое боевое задание. В Москву, в Центр, поступили сведения, что фашисты создали на территории Белоруссии несколько строго секретных аэродромов, которые они намерены использовать в удобное для них время. Один из таких аэродромов находится где-то в нашем районе. На нем сосредоточены самолеты самых новейших конструкций. Нам приказано обнаружить аэродром и сообщить координаты. Кто из вас возьмется за это дело?

— Разрешите мне, товарищ капитан, — встал Шаповалов. Повернувшись к Галькевичу, добавил, как бы извиняясь: — Ты, Левон Иванович, не обижайся. Мне... гораздо легче будет. Я хорошо знаю немецкий язык, обычаи...

— Чудак! — засмеялся Галькевич. — Еще оправдывается! Пожалуйста!..

— Хорошо, — улыбнулся Кремнев. — Приступайте к делу сегодня ночью. Тебе же, лейтенант Галькевич, поручаю так называемую северную железную дорогу. После того как мы уничтожили Вятичский мост, а партизаны — Лозовский, немцы перевозят по этой дороге почти все свои грузы и живую силу.

— Ясно, товарищ капитан!

— Все. Идите и готовьте людей.

III

Лейтенант Дановский лежал на залитом кровью цементе, когда дверь вдруг отворилась и в камеру вошел сам фон Зейдлиц. Заложив за спину руки, обер-фюрер долго стоял молча, брезгливо глядя на своего бывшего подчиненного, потом резко приказал:

— Встать!

Дановский вздрогнул, испуганно открыл глаза. Потом медленно, превозмогая невероятную боль во всем теле, встал и, чтобы не свалиться снова, прислонился спиной к мокрой стене. Зейдлиц с удовлетворением оглядел его с ног до головы, усмехнулся и пошел к выходу. На пороге остановился и приказал часовым:

— Помогите лейтенанту умыться, а потом — ко мне в кабинет.

...Когда Дановский переступил порог кабинета, обер-фюрер Зейдлиц был на своем обычном месте, за рабочим столом. Но теперь перед ним не было никаких бумаг. На столе, на красивом позолоченном подносе, стояла бутылка коньяку, две рюмки и две тарелки: одна с лимоном, нарезанным тонкими дольками и посыпанным сахаром, вторая — с ветчиной. Сверху, на ветчине, лежало несколько кусков хлеба.

— Садитесь, лейтенант, — любезно, жестом хлебосольного хозяина пригласил эсэсовец. — А вы, — повернулся он к охранникам, — можете идти.

Дановский тяжело опустился в мягкое кресло. Обер-фюрер пододвинул ему тарелку с ветчиной, наполнил рюмки. Немного подумал, перелил коньяк из одной рюмки в стакан, долил стакан доверху и протянул лейтенанту:

— Пей. Вы, русские, кажется, рюмок не признаете?

Дановский растерянно улыбнулся. Все, что происходило вокруг, казалось ему сном, — страшным непонятным сном. Неожиданный визит «инженеров»... Взорванный мост... Камера... Издевательства и пытки... Залитый кровью пол... Роскошный кабинет... Французский коньяк... Чехословацкий хрусталь... Ароматный запах свежего лимона... Приветливый голос... Где же она, явь, и где — сон, галлюцинация?!

— Ну, что же ты растерялся? — снова прозвучал спокойный и любезный голос обер-фюрера. — Пей.

Дрожащей рукой Дановский взял стакан и, испуганно посмотрев на эсэсовца, выпил.

— О! А теперь — ешь, — улыбаясь, произнес фон Зейдлиц и выпил сам.

Дановский жадно накинулся на ветчину. Все эти долгие дни, пока прятался в лесу, боясь показаться на глаза тем, кому изменил, и тем, кому сейчас верно служил, он ничего не ел и теперь кусок за куском глотал вкусное душистое мясо, боясь, что все это: я бутылка коньяку, и стакан, и тарелка, и приветливый голос обер-фюрера — все это исчезнет, развеется, а останется только боль во всем теле, нестерпимый голод да пропахший кровью каменный подвал...

Он поднял голову только тогда, когда тарелка опустела. Виновато посмотрел на шефа и сразу же опустил глаза, испугавшись, что этот страшный человек снова разгневается и отдаст команду: «В подвал!»

Но обер-фюрер не разгневался.

— Ну, вот и чудесно! — похвалил он и, приняв со стола посуду, сказал: — А теперь — поговорим.

Дановский попытался встать, но эсэсовец легким движением руки остановил его и, словно о чем-то необыкновенно приятном, сообщил:

— Я решил тебя повесить, господин лейтенант.

Красное от коньяка лицо Дановского мгновенно стало серым, будто на него лег толстый слой пепла. Зейдлиц бросил на лейтенанта быстрый взгляд. Чуть заметно улыбнулся пухлыми сочными губами и неторопливо закурил сигарету.

— Г-господин обер-фюрер! Г-господин обер-фюрер! — задыхаясь, воскликнул Дановский, сползая с кресла, но эсэсовец снова остановил его и строго проговорил:

— Сидите и слушайте. Я не кончил.

Он открыл сейф, покопался в бумагах и, протянув Дановскому засаленный советский паспорт, спросил:

— Узнаешь?

Дановский взглянул на паспорт, утвердительно кивнул головой.

— Очень хорошо! Да, кстати, этот Скуратов — кто?

— Учитель. Партизан.

— О! Помню, помню! Ты, сам, кажется, и расстрелял его вместе с семьей?

— Нет. У него никогда семьи не было. Он был одиноким. Я знал его еще до войны. Он воспитывался в детском доме, который размещался в нашем городе.

Зейдлиц облокотился на стол, подперев лицо кулаками, и долго смотрел на Дановского. Патом вздохнул, укоризненно покачал головой и сказал:

— Эх, лейтенант, лейтенант! Смотрю на тебя и удивляюсь: как могли такого осторожного, предусмотрительного, я даже сказал бы — умного человека одурачить какие-то тупорылые мужики?!

— Господин обер-фюрер...

— Ладно. Хватит об этом, — остановил его эсэсовец. — Так вот. Я решил тебя повесить. И сделал бы это немедленно, если бы не помнил некоторых твоих заслуг перед Германией и если бы лично не знал тебя. Короче — ты будешь жить.

Зейдлиц умолк и снова посмотрел на Дановского. Лицо лейтенанта было белым. Дановский весь как-то поник, обмяк и, казалось, что он вот-вот потеряет сознание.

Та же скрытая холодная усмешка тронула губы эсэсовца. Он с удовольствием затянулся сигаретой, выпустил к потолку сизую струю дыма и повторил:

— Да. Ты будешь жить. И может даже статься, что заслужишь наше полное доверие и... и уважение. По крайней мере, я даю тебе такую возможность.

Зейдлиц снял телефонную трубку, спросил:

— Бургомистр? Это я. Как фамилия партизанского связного, который живет в деревне Кругляны? Хорошо. Спасибо.

— Так вот, — положив трубку на место, снова спокойно заговорил обер-фюрер. — Я даю тебе возможность смыть с себя черное пятно. Но теперь ты уже больше не будешь лейтенантом Дановским. Лейтенант Дановский погиб. С сегодняшнего дня ты — Архип Павлович Скуратов, русский учитель, смоленский партизан, который случайно, при выполнении боевого задания, попал в руки эсэсовцев и которого привезли сюда, в заборский концлагерь. Дня через три-четыре, если сможешь ходить, ты благополучно доберешься до деревни Кругляны. Там отыщешь человека по фамилии Баркевич. Степан Баркевич — партизанский связной. И если мы его еще не взяли, то у нас на это есть определенные причины. Найдешь Баркевича и попросишь, чтобы он спрятал тебя. В это же время мы делаем налет на Кругляны, будем искать тебя и, конечно, не найдем. Потом ты сделай все, чтобы войти в доверие к этому Баркевичу и через некоторое время попроси, чтобы он отвел тебя в местную партизанскую бригаду. Ты меня понимаешь?

— Понимаю, господин обер-фюрер.

— Отлично. Слушай дальше. В деревне Старое село есть еще одни связной, но уже не партизанский. Фамилия его Болотный. Деревня находится на территории так называемой партизанской зоны, и партизаны там бывают часто. Ты старайся попадать в эту деревню вместе с партизанами, и каждый раз заходи к Болотному. Он и будет передавать тебе мои приказы. Все. Повтори.

Дановский повторил. Обер-фюрер довольно кивнул головой, взял недопитую бутылку коньяка и, наполнив стакан, заключил:

— Выпей еще и — спать. Завтра тебя под конвоем отвезут в лагерь.

IV

Старший лейтенант Шаповалов вернулся на остров с задания поздно ночью усталый, злой и голодный. Ему не хотелось сразу же попадаться на глаза капитану, и он, наскоро перекусив, улегся на нарах и задумался.

Целую неделю искали ветра в поле. Нет здесь никаких аэродромов. Кто-то неправильно информировал Центр. Завтра об этом нужно будет сказать Кремневу.

«А если есть, — неожиданно закралась в сердце тревога. — Если мы просто не смогли его отыскать?»

Шаповалов закурил. В тот день, когда вызвался идти на поиски аэродрома, он не представлял, что встретится с такими трудностями. Наоборот. Задание Центра показалось ему чрезвычайно легким. Подумаешь, проблема: отыскать аэродром, который разместился в том же районе, где находятся и они! Проще простого взять под строгое наблюдение все более или менее значительные дороги и следить за немцами, одетыми в летную форму. Эти летчики, хотят они того или не хотят, сами «покажут» свое засекреченное логово.

Таких дорог было только три, если не считать магистрали, которая сейчас, лишившись Лозовского моста, «умерла», и Шаповалов взял с собой только троих разведчиков. Каждому из них он и поручил по дороге, а сам поселился в старой, давно заброшенной смолокурне.

Этот «командный пункт» он выбрал не случайно. Смолокурня стояла в глуши, на крутолобом взгорке, метрах в шестистах-семистах от перекрестка тех дорог, за которыми теперь наблюдали его разведчики. Со старой ели, стоявшей на самой вершине холма, да еще через двенадцатикратный мюллеровский цейс хорошо было видно все, что делалось и на перекрестке и на ближайших участках дорог.

Однако первый день ничего не дал. Грунтовая дорога, соединявшая райцентр с далеким лесочком, почти пустовала. Две другие — на Витебск и на соседний район — были оживленней. Особенно последняя. Целый день по ней шли тяжело нагруженные автомашины, преимущественно на гусеничном ходу. И достаточно было самого беглого взгляда, чтобы определить, что везли они боеприпасы на ближайшую станцию северной железной дороги.

В общем потоке грузовиков попадались машины с солдатами, но то были или пехотинцы, или рабочие строительных батальонов, иногда — полевая жандармерия.

Машины с жандармами почти всегда направлялись в сторону местечка, находившегося за сосновым лесом. И то, что они спешили именно туда, в лесной массив, было вполне понятно — они выискивали советских партизан.

— Ничего, хлопцы! — выслушав рапорты разведчиков, утешал Шаповалов. — Наблюдайте! Явятся и летчики. Не сидят же они сложа руки на том аэродроме!..

Прошло еще три дня. Авиаторы на дорогах не появлялись. Шаповалов забеспокоился: никаких, даже самых незначительных примет, свидетельствующих о том, что где-то близко расположен крупный аэродром, обнаружено не было.

И все же он решил совершить рейд по району, тщательно проверить территорию, которая по своему рельефу могла быть пригодной для строительства взлетных полос.

Четырехдневный рейд тоже не дал желаемых результатов. И тогда Шаповалов пришел к заключению: аэродрома в районе нет — и повернул назад на свой «Таинственный остров».

Но чем ближе подходил он к озеру, где в густых зарослях тростника его ждала лодка, тем беспокойнее становилось на сердце. А вот здесь, в землянке, на карах, прежняя уверенность, что вывод сделан правильный, пошатнулась окончательно.

«Черт возьми! — ловко бросив в печку на горячие угли окурок» вздохнул Шаповалов. — Если я ошибся, то что же мне завтра...»

В этот момент дверь землянки открылась, и на пороге появился Кремнев.

Шаповалов торопливо соскользнул с нар и тихо, чтобы не разбудить разведчиков, доложил:

— Товарищ капитан! Группа вернулась о боевого задания. Потерь нет. Аэродром...

Кремнев движением руки остановил старшего лейтенанта и шепнул:

— Пойдем ко мне. Там обо всем и расскажешь. Есть важные новости.

В землянке, несмотря на поздний час, за столом, на котором лежала начатая буханка хлеба и стоял котелок с кипятком, сидели Рыгор Войтенок, радист и бледная худенькая девушка с забинтованными руками. Войтенок, насупившись, кормил девушку, по очереди поднося к ее губам то хлеб, то кружку с чаем.

«Так это же она, Таня Филипович!» — сразу же догадался Шаповалов и задержал на девушке свой острый, любопытный взгляд. Таня стыдливо опустила глаза, прошептала:

— Дядька, хватит... Не хочу больше...

— Ешь! — строго повысил голос Рыгор. — Чего стесняешься? Чужих тут нет.

— Ешь, ешь, Танюшка, — легонько тронув рукой светлые Танины волосы, поддержал Рыгора Кремнев. — И ложись спать. Уже поздно. А мы еще немного посидим... Садись, Михаил, пей чай и рассказывай, какие у тебя новости.

— Рассказывать, собственно, нечего. Аэродрома мы не нашли, — как бы желая сразу же избавиться от самого неприятного, сухо ответил Шаповалов. — И боюсь, что его здесь нет.

— Ты в этом уверен? — прищурился Кремнев, и в его глазах запрыгали хорошо знакомые Михаилу озорные и хитрые чертики. Шаповалов насторожился.

— Надеюсь, вы поверите, — начал он, — что за эту неделю мы обшарили весь район, несколько суток не сводя глаз со всех более или менее важных дорог, прощупали глазами сотни автомашин, проходивших по этим дорогам, и...

— ...пи одного летчика в них не заметили, — за Шаповалова закончил Кремнев.

— Да... но... — Шаповалов смутился. Направляясь на задание, он не сказал командиру о своем плане поисков. Поэтому реплика капитана привела его в замешательство. Откуда он знает его, Шаповалова, мысли?

— Ладно, успокойся и не ломай голову, — улыбнулся Кремнев. Он не спеша расстегнул планшет, отыскал в нем какую-то бумагу и протянул Шаповалову.

— Прочитай. Только внимательно.

Это была какая-то немецкая ведомость, густо усыпанная цифрами, и Шаповалов не сразу заметил среди них слова, написанные очень мелким, но разборчивым, круглым почерком: «Обер-фюреру фон Зейдлицу. Для проверки боеготовности аэродрома «Смерч» выехал инспектор рейхсмаршала. Полагаем, что из Витебска он выедет на машине, а затем, на одной из заброшенных станций, пересядет в специальный вагон и ночью сойдет на разъезде Вязье. Дату выезда инспектора и время его приезда на разъезд сообщим дополнительно».

— Кто вам передал это? — поднял глаза Шаповалов.

— Текст удалось прочесть Валентине Ольховской. Эту бумагу она и передала мне. Я только что из Заборья.

— Интересно... — Шаповалов налил в кружку кипятку и начал пить его маленькими глотками. Не допив, отодвинул кружку и спросил:

— Говорить можно все?

— Безусловно.

— Железная дорога, о которой здесь написано, давно бездействует. На разъезде Вязье — ни души. Я там был.

— Ну и что?

— О каком же вагоне может идти речь?

— А радиограмма?

— А наши «секретные» документы? Притом, повторяю: никаких летчиков возле этого разъезда нет и в помине!

Кремнев снова загадочно взглянул на старшего лейтенанта, достал из планшета еще одну бумагу.

— Говоришь — никаких? Прочти тогда и это.

Шаповалов недоверчиво взглянул на измятый серый клочок немецкой газеты и покраснел. Там, уже знакомым круглым почерком, была написана только одна фраза:

«Летчики переодеты в форму полевой жандармерии».

— В форму жандармов? — Шаповалов недоуменно посмотрел в глаза Кремневу и вдруг, хлопнув себя ладонью по широкому лбу, воскликнул: — Какой же я дурак! Да я же видел таких «жандармов» с добрый десяток! Даже больше! И уверен, что теперь знаю, где их логово!

Кремнев положил на плечо Шаповалову руку и, понизив голос, сказал:

— Дорогой Михаил, нам теперь мало только найти их логово. У меня есть кое-какой план. Сейчас мы с тобой его и обсудим...

V

Дежурный по лагерю сержант Кузнецов разбудил старшего лейтенанта Шаповалова в четыре часа дня и передал ему приказ командира немедленно собираться в путь.

Такая поспешность удивила Шаповалова. Ночью они условились, что пойдут на разъезд дня через два, а за это время помоются в бане, которую Войтенок и Мюллер успели уже «сдать в эксплуатацию». И вот пожалуйста!..

Натягивая на ноги хорошо просохшие на горячей печи и потому ставшие тесными сапоги, Шаповалов спросил у сержанта:

— Не знаешь, что случилось?

— Кажется, ничего, — пожал плечами Кузнецов. — Утром приходил Скакун, партизанский разведчик. Побыл минут десять и исчез.

«Вот оно что! Значит, есть новости!» — подумал Шаповалов и, топнув каблуком о пол, чтобы поставить ногу на место, снял со стены автомат.

На дворе было морозно, сыпал мелкий колючий снег. Удивленный такой резкой переменой в природе, Шаповалов замедлил шаг и взглянул на озеро, что виднелось за поредевшим лесом.

Озеро стояло. Гладкий блестящий лед лежал от края и до края, и трудно было поверить, что еще прошлой ночью он, Михаил Шаповалов, плыл на лодке по этому озеру и что там, где сейчас блестит зеленовато-серая, будто отполированная гладь, гуляли злые, пенистые волны.

«Теперь, наверное, зима пришла всерьез!» — вздохнул Шаповалов. Застегнув на все пуговицы пропахший дымом и лотом ватник, повернул к штабной землянке.

Здесь, в землянке, его ждали две расшифрованные радиограммы: одна на имя полковника фон Зейдлица, вторая — капитану Кремневу.

В первой было сказано: «В дополнение к телеграмме ВР-00412 сообщаем, что инспектор прибудет на разъезд Вязье 31 декабря в 24.00. К поезду будут прицеплены один пассажирский вагон и две платформы с дровами. Подберите надежных людей и обеспечьте охрану разъезда до того времени, пока не прибудут с аэродрома машины и охрана».

И во второй: «В Витебске находится инспектор рейхсмаршала Геринга со специальным заданием. Вечером 31 декабря он будет на станции Лесная и оттуда поездом отбудет на разъезд Вязье. Состав поезда — две платформы с дровами и между ними пассажирский вагон. В Вязье инспектор будет ровно в 24.00. Его фамилия — Людвиг фон Шток. Звание — генерал-майор. Сопровождает генерала оберштумфюрер Эрнст Герц. Возраст инспектора — 48 лет, эсэсовца — 25 — 27. Сделайте все возможное и захватите генерала живым. Высылаем самолет по первому вашему сигналу. Хмара».

— Понимаешь? — оживился Кремнев, когда Шаповалов кончил читать. — Тридцать первого. А сегодня двадцать четвертое. В запасе только неделя, а мы даже не знаем, в какой стороне от Вязья находится аэродром и по какой дороге поедут летчики встречать своего начальника!..

— Я примерно знаю.

— Мы должны знать точно! — настойчиво повторил Кремнев. — Поэтому выступаем сейчас же.

— Кто еще идет с нами?

— Бондаренко и Мюллер?

— Вы решили взять и Мюллера?

— Он приходил сегодня утром и спрашивал, почему мы больше не поручаем ему никаких заданий. Я кое-что рассказал об инспекторе. Он предложил нам свою помощь, даже высказал интересную мысль, как лучше избавиться от тех солдат, которых пришлет обер-фюрер для охраны разъезда.

— Ну что ж, — согласился Шаповалов. — Мюллер — человек сообразительный и, кажется, смелый. К тому же — он действительно немецкий офицер, а это уже многое значит.

Была глухая и необыкновенно тихая морозная ночь. Разведчики остановились в кустарнике недалеко от разъезда. Тучи на небе развеялись еще вечером. В синей холодной бездне зябко дрожали крупные звезды. Слева, на белой глади поля, отчетливо чернело одинокое строение разъезда, справа возвышалась черная стена высокого леса.

— Аэродром — там, — уверенно показав рукой на лес, шепнул Шаповалов.

— В лесу? — удивился Кремнев. — Насколько я заметил, немцы лесов не любят.

— Не всегда, — усмехнулся Мюллер. — Моя база, например, находилась в кустарнике, возле самой пущи.

— На той стороне леса, а он не очень большой, — тоже есть кустарник, а за ним — довольно ровное поле, — уточнил Шаповалов. — Я это проверил сам.

— В лес не заходили? — поинтересовался Кремнев.

— В том-то и беда, что не заходили.

— Что же, зайдем сейчас.

Шаповалов и Мюллер пошли впереди. Следом за ними, на определенном расстоянии, шли Кремнев и Бондаренко.

В лесу было теплее, чем в стылых кустах орешника. На земле почти не было снега — он осел на ветках деревьев. Трудно было даже представить, что где-то среди этой тишины и красоты притаилась смерть, что вот она сейчас оскалит свои зубы, и на эту нежную белизну брызнет горячая человеческая кровь...

Разведчики были уже глубоко в лесу, когда майор Мюллер вдруг замер на месте, потом схватил Шаповалова за плечи и резко оттолкнул назад.

— Вы... Вы что это?! — схватился за автомат Шаповалов.

— Молчите! — прошептал Мюллер. — И ни с места!

Все остановились. Никто — ни Шаповалов, ни Кремнев, ни Бондаренко — не понимали, что случилось, и, держа оружие наготове, внимательно следили за каждым движением Мюллера.

А Мюллер тем временем осторожно присел и начал что-то рассматривать.

— Мины? — наконец, сообразив, тихо спросил Шаповалов.

Мюллер приложил палец к губам и, поднявшись, подал рукой знак отходить назад. На краю леса он с облегчением сказал:

— Еще бы один шаг, и — капут!

— Что же там было? — стараясь заглянуть в глаза Мюллеру, спросил Шаповалов. — Я ничего не заметил. Мины?

— Мины. Только не те, которые взрываются. Сигнальные. Стоит наступить на такую мину или коснутся почти незаметной проволоки, натянутой между деревьями, и всюду, где это нужно, прозвучит сигнал тревоги. Из замаскированных блиндажей выбегут солдаты, и лес мгновенно будет окружен. — Помолчав, добавил: — Шаповалов не ошибся. Аэродром — здесь, в этом лесу.

VI

Несколько дней подряд стояли злые тридцатиградусные морозы, и этой ночью на озере начал трескаться лед, да так гулко и раскатисто, что Аимбетову вдруг показалось, что за островом, где-то совсем близко, бьет тяжелое орудие, посылая неизвестно куда снаряд за снарядом.

Потревоженный грозным гулом, он схватил автомат и выбежал из землянки.

На острове и на озере было пусто. Гладкий, не запорошенный снегом, лед светился, будто под ним горели мощные бледно-синие лампы. Изредка вся эта мертвая блестящая пустыня словно приподнималась и вздрагивала, и тогда, быстро нарастая, зловещий гул обрушивался на остров, на холодную тишину ночи.

Какое-то время гул плыл над седыми от инея деревьями и затихал, захлебнувшись в болоте, над которым по-летнему густо клубился туман, да, словно издеваясь над зимой и лютым морозом, весело перекликались в камышах дикие утки.

Поеживаясь от холода, Аимбетов медленно обошел остров, еще раз обшарил глазами озеро. Убедившись, что его тревога напрасна, вернулся в штабную землянку.

— Наши идут? — подняла голову Таня.

— Нэт. Лед стреляет, — нехотя ответил Ахмет. Помолчав, спросил: — Дать чаю?

— Не хочу...

— Нэ хочу, нэ хочу! — вдруг разозлился Ахмет. — А командир что говорил? Командир говорил...

— Не хочу, Ахметка, — слабо улыбнувшись, повторила Таня. — Ты лучше дай мне холодной водицы.

Ахмет напоил Таню водой и, присев возле печки, стал смотреть на огонь.

Тоскливо и тревожно было на сердце у разведчика. Вот уже несколько часов, как все его друзья покинули лагерь. Пошли на задание все, даже дядька Рыгор, даже радист. А его, Ахмета, оставили караулить пустые землянки и вот эту девушку, которая не хочет ни поесть, ни даже попить чаю.

Аимбетов искоса взглянул на Таню, потом — на наручные часы и вздохнул:

«Еще час — и там начнется...»

...«Еще целый час!» — в этот же самый момент вздохнул и капитан Кремнев. Он присел на возок, засунул руки в рукава немецкой шинели, задумался.

Мороз усиливался. Все вокруг — кусты ольшаника, высокая осока на маленьком круглом болотце, спокойно жевавшая сено кобылка, брови и виски разведчиков, — все было белым, седым. Густая седина легла даже на стволы автоматов, и Кремневу вдруг показалось, что он чувствует как седеют его собственные виски...

— Что с тобой? — приподняв голову, спросил Войтенок, который спрятался от мороза в возке под сеном. — Идти пора?

— Да нет. Пробирает в этой фрицевской шкуре...

— А-а-а... — Рыгор проворно вылез из возка, постучал нога об ногу и тихо добавил: — Ты, хлопец, успокойся. Все будет хорошо. Только веди свою линию с толком. Который теперь час? Ну, вот! Нам с Кузнечиком пора... — Петька! — вполголоса позвал он Кузнецова. — Где ты, идем, сынок!..

Рыгор достал из-под сена пилу и бутылочку с керосином, нацепил на грудь немецкий автомат и вместе с Кузнецовым исчез в кустах.

— Пора и нам, — подошел к Кремневу Шаповалов. — Вернулся из разведки Кравцов. На разъезде спокойно. Там слоняется какой-то фельдфебель, с ним — шестеро солдат. Офицеров, кажется, нет.

— Да, пора, — взглянув на часы, согласился Кремнев. Он снял с головы шапку-ушанку, отыскал в повозке немецкую солдатскую пилотку и первым пошел к дороге, ведущей к разъезду. От минутной тревоги и неуверенности в сердце не осталось и следа.

За ним, тоже в немецкой форме, шли Шаповалов, Мюллер, Бондаренко, Галькевич и Крючок. В повозке остался только радист. Ему приказали развернуть радиостанцию и ждать сигнала.

VII

Они шли молча, неровным, растянутым строем. Впереди — два офицера, за ними — солдаты с автоматами.

Разъезд приближался. До него было уже несколько метров, и Кремнев, шагавший за Мюллером и Шаповаловым, шепнул:

— Помните? Пароль — Штутгарт. Фамилия фельдфебеля — Эртман.

— Помним, — глухо ответил Шаповалов и расстегнул кобуру пистолета. — Прикажите, чтобы все подготовили оружие. Сейчас нас...

— Хальт! — донеслась близкая хриплая команда. — Пароль?

— Штутгарт, — спокойно отозвался Шаповалов н, знаком приказав Мюллеру идти за ним, направился к переезду. Их осветили фонариком. Тот же хриплый голос с тревогой спросил:

— Кто такие?..

— С аэродрома. Майор Мюллер и обер-лейтенант Берг. А вы, кажется, фельдфебель Эртман?

Фонарик мгновенно погас. Рослый человек сделал шаг вперед и застыл перед офицером.

— Обер-лейтенант, — повернулся Мюллер к Шаповалову, — идите за мной. — И к фельдфебелю:

— Зайдем в помещение, мне нужно позвонить.

— Господин майор! Телефон... На разъезде нет телефона. Дорога заброшенная, и никакой необходимости...

— Что?! — резко оборвал фельдфебеля Мюллер. — Вам поручили охрану разъезда, на который прибывает инспектор рейхсмаршала, а вы не позаботились о связи хотя бы с ближайшим гарнизоном?!

— Виноват, господин майор! Но о телефоне я не получал никаких указаний. Условлено, если будет нужно — сигналить ракетами.

— Хорошо, что хоть ракетницу не забыли, — хмуро проворчал майор и, толкнув ногой дверь, вошел в темную комнату.

Осветив фонариком пол и стены, он подошел к столу и, круто повернувшись к фельдфебелю, резко спросил:

— Карта местности есть?

— Есть, господин майор!

— Разверни на столе, свети фонариком, смотри и слушай. Видишь? К разъезду сбегаются четыре полевые дороги: эта, эта, эта и вот эта. Последняя — под надежной охраной, а эти три сейчас же нужно перекрыть.

— Понятно, господин майор! — стукнул каблуками фельфебель.

— С вами сколько человек?

— Двадцать... Но...

— Что — но?

— Господин майор, — смутился фельдфебель, — пять человек пошли в ближайшую деревню, километра четыре отсюда.

— Вас, фельдфебель, следует отдать под суд. О чем я и позабочусь, — сквозь зубы процедил Мюллер, пронизывая того холодным колючим взглядом.

— Господин майор!..

— Молчать! Приказываю: сейчас же соберите людей и оседлайте все три дороги. Четыре человека во главе с вами станут вот здесь, на этой дальней опушке. Восемь — на выходе из деревни. Остальных — возле этого хутора. И до моего сигнала — две зеленые ракеты — не покидать своих позиций! Охрану разъезда я беру на себя. Передайте ракетницу обер-лейтенанту.

— Слушаю, господин майор! — стукнул каблуками фельдфебель.

— Господин обер-лейтенант. Проследите за исполнением моего приказа, — повернувшись к Шаповалову, уже на ходу бросил Мюллер и вышел на улицу.

VIII

Железная дорога, по которой собирался приехать высокий берлинский гость, была не совсем обычной. Прежде всего она никуда не вела. Обрывалась в лесной глухомани — там, где строителей встретила война. На этой дороге были три или четыре небольших станции и несколько разъездов. По дороге не прошел ни один пассажирский поезд, поэтому в первые дни войны о ней сразу забыли, как забыли о многих других объектах, не имевших никакого стратегического значения.

Это обстоятельство и использовали фашистские инженеры. Зимой и летом 1942 года они перебросили по железной дороге в район Вязья все необходимое для постройки крупного аэродрома, потом — свыше ста самолетов в разобранном виде и тысячи авиабомб. А чтобы отвлечь внимание советской разведки, организовали в лесу заготовку и вывозку дров.

Поздней осенью движение по железной дороге прекратилось и уже больше не возобновлялось. Новые рельсы густо покрылись ржавчиной, станции и разъезды опустели, и ничто не напоминало о том, что где-то недалеко от маленького, никому не нужного, разъезда скрыт большой военный аэродром. Находящиеся здесь мощные бомбардировщики и штурмовики еще никогда не появлялись над дымными полями войны.

Оставив в засаде лейтенанта Галькевича и сержанта Кравцова с двумя ручными пулеметами, Кремнев приказал Бондаренко и Герасимовичу следить за железной дорогой и шоссе, ведущим в сосновый бор, а сам с Мюллером и Шаповаловым укрылся в будке разъезда. Прикурив папиросу, озабоченно спросил:

— Вы, товарищи, уверены, что фельдфебель не передумает и не вернется сюда?

— Лично я уверен,— твердо ответил Мюллер.— Не забывайте, капитан, что в немецкой армии действует железная дисциплина. Младший чин никогда не осмелится нарушить приказ старшего офицера.

— Что ж, будем надеяться,— согласился Кремнев.— А теперь, Генрих Францевич, запомните, что я вам скажу. Сейчас на этот разъезд прибудет поезд: две платформы с дровами и между ними — пассажирский вагон. В этом вагоне и едет инспектор рейхсмаршала Геринга, некто генерал-майор Людвиг фон Шток. Не слышали о нем?

— Кажется, нет,— немного подумав, ответил Мюллер.

— Тем лучше. Генерала сопровождает оберштурмфюрер Эрнст Герц. Названные офицеры сойдут на разъезде, чтобы отсюда направиться на секретный аэродром. Они будут уверены, что здесь их ожидают машины и надежная охрана. Поэтому поезд сразу же двинется обратно. Машины же опоздают, и опоздают примерно на пятнадцать — двадцать минут. За это время мы должны захватить офицеров и вместе с ними исчезнуть в в лесу, откуда немедленно вызовем по радио самолет на Зареченское озеро.

— Что требуется лично от меня? — спросил Мюллер.

— Вам, Генрих Францевич, придется на некоторое время стать нашим командиром. Во-первых, потому, что вы в форме майора, а главное, потому, что вы — бывший немецкий офицер и лучше нас знаете уставы вермахта. Вы первым подойдете, к вагону и скажете инспектору, что с группой солдат охраняете разъезд, что машины на некоторое время задержались, потому что одна из них, легковая, наскочила на колючую проволоку. Пригласите генерала и его адъютанта вот сюда, в эту самую комнатку. Остальное сделает Бондаренко.

— А если поезд вдруг задержится и из вагона выйдут эсэсовцы, которые, конечно же, сопровождают генерала?

— Возьмем инспектора силой, с помощью пулеметов и автоматов.

— Я понял вас, капитан.

— Тогда — на перрон.

IX

Паровоз не подкатил, а как-то подкрался к разъезду и настороженно затих. Черный, слепой и молчаливый, он, казалось, прибыл сюда сам по себе: ни на платформах, нагруженных дровами, ни в окнах старенького, обшарпанного пассажирского вагона, ни даже в кабине паровоза — нигде не было видно людей.

— К вагону, — по-немецки шепнул Кремнев. — Смелей.

Твердо шагая по гулкому дощатому настилу перрона, Мюллер, Шаповалов и Кремнев пошли к мрачному куцему составу. Минули паровоз, поравнялись с первой платформой, и тогда звонкую морозную тишину ночи резанула короткая властная команда:

— Пароль!

— Штутгарт! — остановившись, ответил Мюллер.

Узкий слепящий луч света, словно острое лезвие ножа, полоснул по глазам и лицу Мюллера, пробежал по его погонам, мимоходом коснулся лица и погон Шаповалова и Кремнева и исчез. Сразу же открылась дверь вагона, и на перрон легко шагнул рослый статный человек в форме генерала с пузатым портфелем в левой руке. Вслед за ним, с двумя чемоданами, вышел молодой эсэсовец. Куцый состав вздрогнул и украдкой пополз назад — в снежное поле.

— Машина? — ответив на приветствие встречавших, сухо и коротко спросил генерал.

— Сейчас будет, господин генерал! — стукнул каблуками Мюллер. — Произошла маленькая неприятность. Машина наскочила колесом на колючую проволоку. Минут через десять его заменят, а пока прошу в помещение, на перроне очень холодно. — Повернувшись к Кремневу, приказал:

— Ефрейтор! Возьмите у господина оберштурмфюрера чемоданы!

— С кем имею честь разговаривать? — на ходу, через плечо глянув на погоны Мюллера, более вежливо спросил генерал.

— Майор Генрих фон Мюллер, военный инженер.

— О-о! — Инспектор остановился, удивленно глянул на майора. — Я когда-то знал одного Мюллера, он был...

Генерал вдруг поперхнулся, глухо замычал и затих.

— Что такое? — испуганно остановился эсэсовец и взглянул на шедшего рядом Шаповалова.

— Спокойно, оберштурмфюрер, — по-немецки шепнул на ухо эсэсовцу Шаповалов и, неуловимым для глаза ударом, сбил его с ног.

Всего несколько секунд понадобилось разведчикам, чтобы связать высоких берлинских гостей по рукам и ногам.

— Бондаренко! Генерала — в сани, — приказал Кремнев.

— Есть!

— С ним что будем делать? — кивнув в сторону эсэсовца, спросил Шаповалов.

— Возьмем и его. Вдруг генерал забудет о чем-нибудь важном? Смотришь, он и подскажет.

Прибежал запыхавшийся Бондаренко.

— Машин не слышно?

— Тихо.

— Развяжите эсэсовцу ноги. Привяжем его веревками к саням — сам пойдет.

Кремнев и Шаповалов быстро вышли на улицу.

— Вот что, Михаил, — заговорил Кремнев. — Ты и Мюллер переоденетесь в форму пленных и, на машинах, которые сейчас сюда придут, — на аэродром. Понимаешь? Мюллер — инспектор, ты — его телохранитель. У нас есть с собой мины. Такого случая больше не будет.

Шаповалов четко козырнул:

— Есть! Вот только... как Мюллер?

— Вы меня звали? — появился Мюллер.

— Да, — сказал Кремнев. — Звал вас я, майор Мюллер. Вам с Шаповаловым нужно ехать на аэродром. Вместо него, — он кивнул на связанного генерала, которого выводили Бондаренко и Герасимович.

Мюллер внимательно посмотрел на Шаповалова, потом на Кремнева.

— Вы можете отказаться, если считаете, что не способны на такую операцию, — заметил Кремнев.

— Я согласен, капитан. Могу вам даже признаться, что мне уже дважды приходилось инспектировать авиабазы...

...Через двадцать минут к разъезду, по перрону которого нервно прохаживались «инспектор» и его «адъютант», подкатили три машины: «оппель-адмирал» и два грузовика с солдатами. Из «оппеля» выскочил человек в форме полевой жандармерии и, выбросив вперед правую руку, левой открыл заднюю дверцу машины. «Генерал» утомленно ответил на приветствие и недовольно пробурчал:

— Долго заставляете ждать!..

— Господин генерал... Проклятые партизаны! Перекрыли дорогу большой сосной!

— Па-арти-заны? — вытаращил глаза «генерал» и замер на месте.

— Спилили сосну, свалили ее на дорогу и удрали.

— Вы уверены, что удрали? — все еще не рискуя сесть в машину, испуганно спрашивал «генерал».

— Мы прочесали окраину леса. Нигде ни души.

— Ну, смотрите! — погрозил пальцем «генерал» и, неохотно усевшись в машину, приказал:

— Вперед!

X

После богатого ужина, устроенного в честь высокого «берлинского» гостя командиром эскадры «Смерч», «инспектора» и его «адъютанта» отвели в просторный, хорошо оборудованный железобетонный блиндаж. Собственно, это был не блиндаж, а роскошная подземная квартира, разделенная на три отдельные комнаты. В первой, большой, стоял широкий канцелярский стоя с несколькими телефонными аппаратами и массивным мраморным чернильным прибором. К столу было придвинуто кресло, а за его высокой спинкой, на белой стене, висела огромная карта, на которой была обозначена синим карандашом линия фронта от Северного моря до Черного.

Слева от стола, в углу, на черном столике, стоял новый блестящий приемник. Недалеко от него, завешенная темно-вишневой портьерой, виднелась запасная потайная дверь.

Вторая комната была немного меньше. В ней размещались две мягкие кровати, ночной столик с пепельницей и настольной лампой. На полу, между кроватями, лежал толстый узорчатый ковер.

В третьей — самой маленькой, стояло ведро, от которого пахло густым настоем нашатырного спирта. Над ведром, на серой шероховатой стене, висел умывальник и два чистых мохнатых полотенца.

Осмотрев до мелочей свою новую квартиру, Шаповалов запер на ключ тяжелую, окованную железом, дверь, уселся в кресло и подмигнул Мюллеру:

— Как вам понравился новогодний ужин?

Мюллер скупо улыбнулся, закурил и вдруг спросил:

— Скажите, где вы учились немецкому языку? У вас чистейший берлинский акцент.

— В Берлине, — просто ответил Шаповалов. — Мой отец... работал там. Там я и родился, и рос... до самого тридцать восьмого года... Впрочем, это не так интересно. Скажите, нас здесь не могут подслушать?

— Кажется, нет. Этот блиндаж, насколько я понял со слов тех, кто нас сюда привел, принадлежит начальнику штаба эскадры.

Шаповалов потрогал рукой аппараты, через плечо взглянул на карту и, быстро поднявшись с кресла, подошел к ней.

— Подойдите сюда, что-то покажу, — вдруг позвал он Мюллера и взял в руку указку, лежавшую на столике, возле приемника.

— Что тебя тут заинтересовало? — впервые сказав Шаповалову «ты», улыбнулся Мюллер.

— Смотрите: город Котельниковский занят нашими войсками! Вы понимаете, что это значит?

Мюллер стоял и молча смотрел на черный кружок со словом: «Сталинград». Да, он понимал, что означает для немецкой армии падение Котельниковского и выход русских войск на водный рубеж Аксай-Курмянская. Из советских газет, сброшенных самолетом, доставлявшим тол, он узнал, что немецкие войска предпринимают попытки прорвать кольцо русских под Сталинградом, что они создали для этой цели мощную ударную группировку. И вот последняя карта Гитлера бита. Группировка фельдмаршала Манштейна разгромлена; сотни тысяч немцев, попавших в «котел», должны погибнуть. Сотни тысяч немцев, среди которых он, Генрих фон Мюллер, родился, рос и многих из которых, наверное, знал, а возможно, даже и любил!..

Мюллер почувствовал, как по его спине, от поясницы до шеи, поползли холодные мурашки. Мой бог! Там гибнут, задыхаются в огне и дыму сотни тысяч немцев, а он, немец Генрих фон Мюллер...

Втянув голову в плечи, он медленно отошел от карты и взял со стола графин с водой. Стакан дрожал в его руках, а вода лилась на темно-вишневое сукно, которым был застлан стол, живыми белыми ртутными струйками расползалась в разные стороны.

Шаповалов бросил на Мюллера короткий взгляд, положил на место указку и, заложив за спину руки, медленно прошелся по комнате.

Он понимал, что взволновало майора, по-человечески разделял его чувства и ... и в то же время не мог заглушить того ликования, которое бушевало в его сердце. Манштейн разгромлен! Ему так и не удалось прорвать кольцо окружения. Лучшую гитлеровскую армию ждет неминуемый разгром. И не зализать Гитлеру этой раны, не залечить! Ох, и будем же бить их теперь, ох и бить будем! Припомним все: и Брест, и Витебск, и Минск, и Смоленск, и сожженное Подмосковье, Все припомним, за все отплатим!..

Шаповалов сел, закурил папиросу. Выпитое вино и прилив бурной, безудержной радости кружили ему голову, он хотел успокоиться и не мог.

— Может, ляжем спать? — открыв дверь соседней комнаты, позвал Мюллер.

— Вы спите. Спите, Генрих Францевич. А я... я еще посижу. Послушаю радио. Может, и вы со мной?

Мюллер отрицательно покачал головой и закрыл за собой дверь. Шаповалов подсел к приемнику. Что говорит мир о Сталинграде? Что говорит Берлин? А Москва?

Приемник, зло поблескивая единственным зеленым глазом, молчал.

Шаповалов посмотрел на часы и вздохнул: было половина четвертого.

«Неужели ложиться спать? Спать в такую ночь!» — Шаповалов откинулся на спинку кресла, сомкнул на затылке пальцы рук, ладонями сильно сжал виски. Нет, уснуть он сегодня не сможет.

Он обвел глазами комнату и снова увидел потайную дверь, завешенную тяжелым темно-вишневым плюшем.

«Что же это за дверь? Куда она ведет?» — Он осторожно, украдкой, будто боясь, что его шаги услышит кто-то чужой, подошел к портьере, отдернул ее.

Дверь была обыкновенная, из досок, но покрашенная под цвет стали. В отверстии внутреннего замка торчал новенький ключ.

Шаповалов долго смотрел на него, потом осторожно повернул. Дверь сразу же открылась, и он увидел перед собой просторный зал с низким железобетонным серым потолком и такими же серыми шершавыми стенами. Под потолком тускло горело несколько небольших электролампочек. Напротив, совсем близко от двери, стоял стол, покрытый зеленым сукном, а рядом с ним — кафедра. Дальше, в глубине зала, — правильные ряды скамеек. На них могло разместиться человек двести, а может, и больше.

«Что это? Клуб?» — подумал Шаповалов и, будто в ответ на его вопрос, прозвучало:

— Конференц-зал.

Шаповалов круто повернулся. За его спиной, в белой сорочке и с сигаретой в зубах, стоял Мюллер.

— Конференц-зал, — спокойно оглядывая мрачные своды, повторил майор. — Или, как говорите вы, русские, комната для массовых мероприятий.

Мюллер засунул руки в карманы и не спеша обошел зал. Вернувшись к Шаповалову, сказал:

— Обосновались летчики прочно и надолго.

Шаповалов промолчал. Пропустив Мюллера назад в штабной блиндаж, закрыл дверь на ключ и снова уселся за столом.

— Генрих Францевич, — немного помолчав, тихо, по-немецки, заговорил Шаповалов, глядя прямо в глаза майору. — Мы начали дело нелегкое и опасное и должны довести его до конца. Довести, несмотря ни на что.

Мюллер кивнул головой и опустил глаза, которые настойчиво тянулись к черному кружочку со словом: «Сталинград».

— На инспектирование аэродрома нам выделено трое суток, — продолжал Шаповалов. — Но я думаю, что нам хватит и одного дня. Начнем осмотр сразу же, утром, со склада боеприпасов.

Мюллер медленно поднял голову и вопросительно посмотрел в глаза Шаповалову.

— Надеюсь, вы догадались почему? — улыбнулся Шаповалов.

— Догадался. Но... так нельзя, — мягко, но настойчиво запротестовал Мюллер. — Все нужно делать так, как указано в приказе и инструкции рейхсмаршала. Вот в этом документе, — он расстегнул портфель и положил на стол бумагу, подписанную Герингом.

— Это хуже. — Шаповалов концом карандаша почесал густые русые брови, немного подумал и спросил: — Вы можете попросить командира эскадры, чтобы для нас выделили дежурную машину?

— Это можно. Такая просьба никого не удивит.

— Чудесно. Прикажите шоферу под угрозой расстрела, чтобы он день и ночь стоял с машиной возле входа в этот блиндаж и отлучался только с моего ведома.

— Будет сделано, — кивнул головой Мюллер.

— Благодарю. А насчет Сталинграда... Что вам сказать —

— Не нужно об этом, — попросил Мюллер и встал. — Я все понимаю. Давайте спать.

— И то правда, — охотно согласился Шаповалов. — Завтра день не легкий...

XI

Разбудил Шаповалова настойчивый зуммер полевого телефона. Он вскочил и сел. Тяжелый короткий сон вычеркнул из его памяти все, что было несколько часов назад. С трудом раскрывая тяжелые веки, он лихорадочно думал: откуда появился телефон? И эта мягкая постель? Настольная электролампа?

Шаповалов резко тряхнул головой и окончательно проснулся.

Телефон зуммерил в другой комнате блиндажа. Возле соседней кровати, стараясь попасть ногой в штанину узкого генеральского галифе, суетился «инспектор». Через открытую дверь спальни он хорошо видел стол и тревожно ощупывал глазами аппараты, будто хотел проникнуть в их нутро и узнать, кому приспичило беспокоить его в такой ранний час.

— Может, послушаю я? — легко соскочив с кровати, спросил Шаповалов.

— Нет. Лучше я сам... Черт возьми! Почему им нравятся такие узкие брюки? — выругался Мюллер и, придерживая левой рукой генеральские галифе, правой снял трубку и буркнул:

— Генерал Шток слушает. Кто? Обер-фюрер фон Зейдлиц? Какой Зейдлиц? Подождите...

Мюллер растерянно посмотрел на Шаповалова. Сложив ладони рупором, Шаповалов торопливо прошептал:

— Шеф местного СД. Отто фон Зейдлиц...

Мюллер кивнул головой — понятно — и крикнул:

— Алло! Кто звонит? Говорите громче!

— Я! Это я! — закричал фон Зейдлиц так, что его слышно было даже в спальне. — Я! Обер-фюрер Отто Зейдлиц! Помнишь! Что ты молчишь, Людвиг?

— О, старина! — вдруг весело воскликнул Мюллер, стараясь свободной рукой застегнуть пояс брюк. — Откуда ты взялся! Откуда, спрашиваю, ты звонишь?

— Отсюда! Из Заборья! Я все тут, прижился! А ты прости, что так рано разбудил. Фельдфебель доложил, что все обошлось хорошо; но я все же волновался. Неспокойно здесь у нас.

— Слышал, слышал! Напакостили тебе русские партизаны!

— Что, и до тебя дошли слухи?

— Только ли до меня?

— Ничего, это их последняя вылазка! — мрачно пообещал Зейдлиц и, снова оживившись, объявил: — Я завтра к тебе приеду! С командиром эскадры мы хорошо знакомы, вот и гульнем, как когда-то!

— Нет, Людвиг, — быстро взглянув на Шаповалова, который уже стоял возле стола и напряжение ловил каждое слово эсэсовца, спокойно, но твердо ответил Мюллер. — У меня на ближайшие два-три дня работы по горло. Вот закончу инспекцию — сам позвоню. А лучше — приеду к тебе.

— Отлично! — воскликнул Зейдлиц. — Жду четвертого. Ты слышишь? Четвертого! Пришлю за тобой бронетранспортер.

Трубка замолчала. Мюллер некоторое время смотрел на нее, потом осторожно положил на место и смущенно улыбнулся:

— Видите, у нас уже объявился близкий друг, шеф СД, правда, только обер-фюрер.

— Он нам может пригодиться, — сказал Шаповалов. — Постарайтесь не забыть его имя и звание.

Снова зазвонил телефон. Мюллер снял трубку. Командир эскадры приглашал завтракать.

— Что ж, пойдем, — дружески сжав плечо Мюллеру, улыбнулся Шаповалов.

XII

Проверку боевой готовности аэродрома начали ровно в восемь часов утра.

За завтраком пили и разговаривали мало. Командир эскадры, сорокалетний генерал, заметно волновался, хотя и старался скрыть свое волнение за спокойными, точными, хорошо продуманными словами н фразами.

— Как вы спланировали сегодняшний день? — старательно вытерев салфеткой рот, спросил он «инспектора» и протянул ему ароматную сигарету.

— Я думаю, мой генерал, — закуривая, неторопливо отозвался «инспектор», — что мы не будем нарушать приказа и инструкции рейхсмаршала и начнем с боевой тревоги. — Мюллер, смакуя, затянулся, откинулся на спинку кресла и посмотрел своими серыми глазами в такие же серые глаза летчика.

— В воздух самолеты поднимать не будем?

— Ну, что вы! Все, кроме полетов.

— Понимаю. — Генерал покорно и благодарно склонил голову, встал: — Прошу на мой командный пункт. — Повернувшись к начальнику штаба, молодому, красивому подполковнику, приказал: — Через десять минут — боевая тревога.

Шаповалов рассчитывал, что из командирской квартиры-блиндажа им придется подняться наверх и он успеет кое-что рассмотреть, определить нужные ориентиры. Но командир эскадры легким шагом пересек широкую комнату, толкнул коленом низенькую дверь и, сказав: «прошу за мной», нырнул в слабо освещенный электрическими лампочками коридор.

Коридору, казалось, не будет конца, и Шаповалов обрадовался, когда перед ними неожиданно открылась вторая дверь, и они попали в новый, заставленный незнакомой ему аппаратурой, блиндаж. За приборами сидело человек десять военных в форме жандармов, отчего они казались тут чужими и ненужными.

Увидев генералов, «жандармы» дружно встали. Командир эскадры нетерпеливым движением руки приказал им садиться и повернулся к «инспектору»:

— Прошу к перископу.

Перископов было несколько. Не спрашивая разрешения, Шаповалов подошел к одному из них. Он надеялся, что сейчас увидит весь аэродром: взлетные дорожки, сигнальные огни, увидит и запомнит каждый более или менее заметный ориентир. Увидел же он редкий низкорослый кустарник, среди которого торчали две старые высокие сосны...

«Что он... одурачить нас хочет?» — шевельнулась тревога в сердце разведчика. — Неужели...»

Пронзительные гудки сирены оборвали мысли Шаповалова. Он плотнее прильнул к прибору и — замер от удивления. Кустарник... ожил! Стряхивая со своих веток иней, молоденькие березки и елочки зашевелились, начали медленно расступаться. Прошло три, может, четыре минуты, и три широкие бетонированные дорожки пролегли через редкий кустарник и уперлись в ровное заснеженное поле. Среди кустов замигали зеленые и красные фонари, засуетились одетые в комбинезоны люди. Из-под земли поползли на серый бетон взлетных полос огромные белые самолеты...

Шаповалов смотрел на аэродром, на мощные чужие машины, и сердце его билось гулкими тяжелыми толчками. «Так вот где притаилась смерть для тысяч наших людей!» — подумал он и осторожно взглянул на «жандармов», словно боясь, что они услышат недобрый стук его сердца.

— Что ж, неплохо. Только пять минут — это не плохо! — послышался голос Мюллера. Мюллер пересел от перископа к столу, закурил и спросил:

— Сколько у вас таких машин?

— Вы имеете в виду бомбардировщики «Хейнкель-111»? Шестьдесят. И еще двадцать пять «хеншелей», штурмовиков. Кроме того, мы имеем тридцать истребителей типа «Фокке-вульф-190 А».

— О-о! Сразу видно, что вы у рейхсмаршала не на последнем счету! — мило улыбнулся «инспектор», и лицо командира эскадры порозовело от удовольствия.

— Да. Не обижаюсь. И не завидую тем, над чьими городами появятся мои птички!

— Что ж, отлично! — энергично поднялся «инспектор». — Объявляйте отбой, и пойдем взглянем на ваши ангары...

Когда ангары были осмотрены, Шаповалов мимоходом, выбрав удобный момент, шепнул Мюллеру:

— На склад боеприпасов.

Мюллер кивнул головой. Оглянулся по сторонам, ища глазами генерала, который куда-то отлучился, и — замер. Из дальнего угла ангара на него с интересом и удивлением смотрел уже немолодой человек. Мюллер скользнул глазами по его мрачному лицу, отвернулся и громко позвал:

— Господин генерал!

Командир эскадры быстро подошел. Мюллер виновато улыбнулся и тихо промолвил:

— Я думаю, мой генерал, на сегодня хватит. Не знаю, как вы, а я — устал. Дорога, да и вчера... видимо, выпил лишнее. Моторчик постукивает...

— Признаться, я и сам немного устал! — улыбнулся генерал, — Как-никак целый день на ногах! Прошу ко мне, пообедаем.

— Простите, но если вы не настаиваете, я часика два отдохну. Посидим вечером...

Вернувшись в блиндаж, Мюллер схватил Шаповалова за руки и взволнованно заговорил:

— Бегите. Вам нужно немедленно исчезнуть. Берите машину, скажите, что я приказал вам ехать на разъезд. Зачем — не объясняйте никому, и — бегите!

— Я вас не понимаю, — в упор глядя майору в глаза, сказал Шаповалов.

— Меня узнали. Лейтенант... Он служил в моем особом строительном батальоне, на той самой авиабазе, которую взорвал Веселов. Этого лейтенанта в то время на территории базы не было, я посылал его в штаб армии. И вот он здесь.

— Вот это ф-фокус! — Шаповалов долго сидел неподвижно, уставившись в завешенную темно-вишневым плюшем дверь, потом осторожно спросил:

— Вы можете приказать, чтобы вон в тот зал, — кивнул он на портьеру, — сегодня, ровно через час, собрался весь лётный состав? На совещание.

Мюллер внимательно посмотрел на Шаповалова, опустил глаза и кивнул головой.

— Тогда сейчас же идите к командиру эскадры и сообщите ему, что у вас есть особые инструкции от рейхсмаршала, которые следует довести до каждого летчика. Вернетесь сюда вместе с генералом.

Мюллер снова кивнул головой и медленно вышел. Когда его шаги затихли, Шаповалов запер на ключ дверь, достал из-под кровати чемодан и исчез за темно-вишневой портьерой.

Вернулся в блиндаж минут через десять, бросил чемодан на прежнее место, открыл дверь и закурил.

Было пять часов вечера...

XIII

Сто тридцать девять человек, и среди них — командиры всех ста пятнадцати самолетов, сидели в мрачном конференц-зале и тихо переговаривались в ожидании командира эскадры и «инспектора». До ушей Шаловалова, перебиравшего в папке какие-то документы, доносились обрывки тревожных фраз, в них часто повторялось слово «Сталинград».

«А, гады, зашипели! Боитесь попасть туда? — исподлобья поглядывая в зал, ликовал Шаповалов. — Ничего, вам «Сталинград» будет устроен здесь!»

Он закрыл папку, отнес ее на кафедру и, закурив сигарету, вышел. До начала «совещания» оставалось четыре минуты, и он начинал волноваться. Настойчиво лезла в голову страшная мысль: а что, если тот лейтенант успел донести? Шаповалов решил выйти из блиндажа на улицу, открыл дверь и... увидел на ступеньках обоих генералов. Они спускались вниз и по-дружески весело разговаривали о чем-то личном, видимо, далеко не военном.

— Что, оберштурмфюрер, все собрались? — на ходу поинтересовался «инспектор».

— Все, мой генерал!

— Вы проходите, генерал, — повернувшись к командиру эскадры, сказал «инспектор», — а я возьму пачку сигарет.

— Вы зря задержались, — недовольно прошептал Шаповалов, когда командир эскадры исчез за дверью конференц-зала.

— Но я совершенно не знаю, что мне нужно говорить! Я вообще не умею выступать, — растерянно и беспомощно улыбнулся Мюллер.

— Идем в спальню, — поспешил Шаповалов. — Слушайте. Говорите о войне. О Сталинграде. Говорите, что русским не удастся уничтожить прославленную армию Паулюса, что немецкие войска вскоре снова двинутся на Москву и что в этой операции эскадра должна будет сыграть решающую роль. И так далее. Говорите ровно пять минут. А там — слушайтесь меня.

— Я вас понял.

Мюллер направился к двери. Шаповалов догнал его и сунул в руку пачку сигарет. «Инспектор» смущенно улыбнулся, благодарно кивнул головой и вошел в зал.

...Он уже охарактеризовал положение героической армии Паулюса под Сталинградом, когда дверь вдруг широко открылась и оберштурмфюрер Эрнст Герц с порога шепнул:

— Прошу прощенья, герр генерал! Вас срочно просят к телефону!

— Кто?! — резко и недовольно спросил «инспектор».

— Шеф местного СД, обер-фюрер фон Зейдлиц, — повысил голос и «адъютант». — Есть важные указания из Берлина.

— Прошу прощения, — кивнул «инспектор» офицерам, озабоченно нахмурился и неторопливым шагом вышел, плотно закрыв за собой дверь.

— Что случилось? — сразу же спросил он у Шаповалова.

— Сейчас же одевайте шинель и — в машину, — приказал Шаповалов, внимательно глядя на закрытую дверь. — У нас осталась одна минута: садитесь на заднее сиденье.

— Слушаю! — козырнул «генерал» и, сорвав с вешалки шинель, быстро вышел.

Шаповалов взял трубку, лежавшую на краю стола, и, посматривая то на секундную стрелку часов, то на темно-вишневую портьеру, громко заговорил:

— Алло! Господин обер-фюрер? Говорит обер-штурмфюрер Герц! Передаю трубку генералу! Алло! Что вы сказали? Я плохо слышу!.. Перезвоните!

Шаповалов осторожно положил трубку, на цыпочках подкрался к двери, которая вела в зал, осторожно повернул ключ и — бросился прочь из блиндажа.

Он уже достиг верхней ступеньки, когда земля под его ногами дважды конвульсивно дернулась. Споткнувшись, Шаповалов упал на колени, оглянулся назад.

Зловещие клубы дыма, медленно переползая со ступеньки на ступеньку, ползли ему вдогонку. Словно испугавшись их молчаливой и грозной погони, Шаповалов вскочил на ноги, с разгона толкнул руками тяжелую дверь и выскочил на улицу. Сев рядом с шофером, резко приказал:

— На разъезд.

Шофер удивленно посмотрел на взволнованного «адъютанта», но тот достал из кармана вальтер и повторял уже более спокойно и сурово:

— На разъезд! Скорость — сто километров.

Машина бешено сорвалась с места и понеслась к шлагбауму.

— Сигнал. Условный сигнал, — спокойно диктовал Шаповалов.

Шофер пять раз коротко ткнул пальцем в кнопку сигнала. Шлагбаум вздрогнул и быстро пополз в сторону.

...Машина уже была за чертой аэродрома, когда откуда-то из леса застрочил пулемет. Две пули прошили боковое стекло, шофер глухо застонал и всем телом навалился на руль. Машина завиляла из стороны в сторону.

«Ранили!» — Шаповалов правой рукой схватился за руль. Перегнувшись через обмякшее тело ефрейтора, он дотянулся левой рукой до противоположной дверцы кабины, повернул ручку, ударом плеча выбросил шофера на снег, сел на его место. Оглянулся. Погони не было. Только сзади, откуда-то из тайного укрытия, лихорадочно бил пулемет.

«Только бы не попали в колеса! Только бы выскочить из леса!» — сжимая зубы, думал Шаповалов.

Машина летела, словно ласточка, спасающаяся от коршуна. Звенел мотор, свистел сквозь пробитое стекло ветер. Шаповалов не слышал, стреляют по нему фашисты или нет. Он только видел перед собой белую узкую ленту дороги, которая бешено наматывалась на колеса машины, да две высокие желтые стены бора, стоявшие по обе стороны дороги.

Но вот лес остался позади. Перед глазами распахнулось поле, на краю которого сиротливо чернело одинокое строение.

«Разъезд!» — Шаповалов сбавил газ и откинулся на спинку сидения. Все. Здесь им нас не взять! Сейчас будет дорога влево, да вот и она!..»

Он круто повернул руль. Машина послушно вильнула влево и плавно закачалась на неровном и узком проселке. И только тут, в чистом поле, Шаповалов увидел, что идет снег.

Михаил обрадовался ему, как спасителю. Через несколько минут снег занесет на проселке следы шин, и тогда уже никто не узнает, в каком направлении скрылись беглецы.

Дорога была неровной, за двадцать метров ничего не было видно, и Шаповалов сбавил скорость до тридцати километров.

Мягко покачиваясь, «оппель», казалось, плыл по белому бескрайнему океану, плыл неслышно, спокойно и уверенно. И от этой уверенности, с какой катилась машина сквозь белую кипень, становилось тише и спокойнее на сердце у Шаповалова. А когда за окнами снова замелькали деревья — деревья своего, партизанского леса, он улыбнулся и крикнул:

— Все, Генрих Францевич! Вырвались!

XIV

Уже вечерело, когда в просторную штабную землянку, где собрались для встречи Нового года разведчики, ворвался дежурный по лагерю сержант Кузнецов и с порога крикнул:

— На озере автомашина!

Схватив автоматы и ручные гранаты, разведчики выбежали из землянки.

...По запорошенному снегом озеру, держа направление к Кривой сосне, и в самом деле катила черная легковая машина. Время от времени машину заносило, она беспомощно тыкалась из стороны в сторону, пока ее колеса снова не нащупывали шероховатую полоску льда. Тогда машина рывком срывалась с места и двигалась вперед.

— Немецкий «оппель», — не отрывая от глаз бинокля, сообщил Галькевич.

— Не пойму, как он попал на озеро? — удивился Кремнев.

— Что будем делать?

— Задержим. — Кремнев повернулся к разведчикам и приказал:

— Бондаренко, Кузнецов, Аимбетов и Герасимович — взять пулеметы!

...Они залегли под Кривой сосной как раз в тот момент, когда до машины оставалось метров пятьдесят. Теперь уже простым глазом было видно, что в машине, за рулем сидит немец и что больше в ней никого нет.

— Хлопцы! Да это же старший лейтенант Шаповалов! — первым вскочил на ноги Бондаренко. Новенький «оппель», будто испугавшись его зычного голоса, круто развернулся на месте и остановился.

Шаповалов в изнеможении открыл дверцу:

— Вон человеку помогите. Мюллер ранен.

Из машины, бережно прижимая к груди левую руку, осторожно выбирался Мюллер. Ступив на снег, он пошатнулся и, чтобы удержаться на ногах, оперся здоровой — правой рукой на багажник. Лицо майора было землисто-серым, глаза глубоко запали и смотрели на разведчиков смущенно и даже немного виновато.

— Кузнецов! Носилки! — распорядился Кремнев. — Нет, минуточку!

Капитан выхватил из кармана блокнот и быстро написал: «Задание выполнено. Срочно высылайте самолет. Место посадки — Зареченское озеро. Есть раненые. Руслан»,

— Это немедленно передай радисту!

— Слушаю! — козырнул сержант и исчез в прибрежном тростнике.

Шаповалов категорически отверг предложение Галькевича пустить машину под лед. При помощи лодок и досок смастерили примитивный паром, переправили ее на остров, поставили возле бани, под елями.

— Вот и пусть стоит тут, — смущенный собственным упрямством, пробормотал Шаповалов, вытирая рукавом перепачканное грязью лицо. — В хозяйстве, говорят, сгодится и пулемет, а это все же машина...

— Ну что ж, будет вместо гауптвахты! — пошутил Галькевич.

Шаповалов смолчал — и сразу же направился к штабной землянке.

Кремнев сидел за столом над картой-двухверсткой и ждал его.

Шаповалов молча бросил на нары высокую немецкую фуражку, рукой пригладил мокрые светлые волосы и сел рядом с капитаном.

— Диктуй, — взял карандаш Кремнев.

— Координаты отметил? — Шаповалов внимательно посмотрел на карту, утвердительно кивнул головой: — Правильно. Пиши: Взлетных дорожек — три. Ориентир — две одинокие старые сосны. Они стоят в ста метрах от первой дорожки, если смотреть на аэродром с востока на запад. Две другие дорожки — через каждые сто метров влево от первой. Записал? Три ангара. Ориентир — одинокий дуб. Он стоит как раз на крыше среднего ангара. Расстояние между ангарами такое же, как и между взлетными дорожками — сто метров. Дальше. В пятистах метрах от дуба, налево по прямой — командный пункт. Ровно в километре от дуба, справа — склады боеприпасов. Повторяю: ориентиры размещены с таким расчетом, что на них будут смотреть с востока на запад. Эти слова прошу подчеркнуть.

— Все?

— Нет. И ангары, и склады, и все другие служебные помещения находятся глубоко под землей. Чтобы их уничтожить, нужны фугасные бомбы замедленного действия, не менее пятисот килограммов каждая. Теперь — все.

Шаповалов устало расправил широкие, слегка покатые плечи, закурил и долго сидел молча, сосредоточив взгляд на какой-то, одному ему видимой точке.

— ...Как они завыли! «Сталинград!», «Сталинград!»... — вдруг тихо, ни к кому не обращаясь, проговорил он.

— Кто — они? — с недоумением спросил Кремнев.

— Немецкие летчики! Мы их на совещание собрали в такой огромный блиндаж! Ну, они и загудели, подумали, что их на Сталинград бросить решили. А их «котел» был там, в собственном блиндаже...

Шаповалов встал, вышел из-за стола, заглянул в котелки, стоявшие на полочке, вздохнул:

— Есть хочется!..

— Рыгор! — позвал Кремнев. — Принеси, пожалуйста, что-нибудь. — Взглянув на Шаповалова, виновато добавил: — Мы тут по случаю Нового года пировали.

Рыгор усмехнулся, заговорщически подморгнул Шаповалову, вышел, но сразу же вернулся.

— Ты чего? — удивился Шаповалов.

— Самолеты! — растерянно ответил Рыгор. — Над озером. Один уже сел, а два еще летают.

Легонько оттолкнув Рыгора с порога, в землянку стремительно вошел сержант Кузнецов, козырнул и доложил:

— Прилетел самолет! Его сопровождают два наших истребителя.

— Собирайте людей! — поднялся из-за стола Кремнев. — Пленных и раненых — на озеро!

* * *

...Возле самолета хлопотливо суетились три человека. Они выгружали на лед тяжелые ящики, мешки, тюки.

— Припасы вам. На месяц, — коротко пояснил Кремневу грузный человек в меховом комбинезоне. — А вон в том мешке — почта, свежие газеты, письма. Раненых много?

— Двое, — ответил Кремнев и попросил: — Вас можно на минутку?

— Пожалуйста. Слушаю.

— Видите вон того высокого человека с перевязанной рукой? Это — майор Генрих Францевич Мюллер. Прошу доставить его лично к полковнику Хмаре. Ему же отдадите и этот пакет.

— Слушаю.

— Если что... пакет постарайтесь уничтожить.

— Слушаю. Но такого на этот раз случиться не должно. Смотрите, какая у нас сегодня охрана, — улыбнувшись, кивнул он на небо. — Да и коридор отлично знаем.

Наконец все было готово. Кремнев поцеловал Таню, помог ей подняться в самолет. Шаповалов обнял Мюллера, голос у него дрогнул:

— Возвращайтесь! — попросил он. — Буду ждать.

Закрылись дверцы. Взревели моторы. Самолет тронулся с места, побежал быстрее, быстрее и — взмыл в воздух. Два шустрых «ЯКа» сразу же бросились ему вдогонку. Словно веселые черные шмели, они закружились над машиной, то взлетая высоко в небо, то стремительно забегая вперед, словно стараясь указать ей самый простой и самый верный путь...

Глава шестая. КОНЕЦ ЗМЕИНОГО ГНЕЗДА

I

Ночью 2 января 1943 года дивизия тяжелых советских бомбардировщиков нанесла массированный удар по секретной немецкой авиабазе «Смерч». Мощные фугасные бомбы уничтожили не только все сто пятнадцать фашистских самолетов самых новейших конструкций, укрытых в подземных ангарах. Погибли почти все летчики во главе с командиром эскадры и его штабом. Кроме того, был убит и личный инспектор рейхсмаршала Геринга.

Узнав об этом, и особенно о гибели инспектора, Отто фон Зейдлиц двое суток не выходил из кабинета. Несколько раз рука его тянулась к пистолету, но слабая надежда каждый раз останавливала ее.

И этой надеждой, как ни странно, был... Сталинград.

Зейдлиц понимал, что армия Паулюса — на краю гибели. А значит — Герману Герингу сейчас не до расследований. Над его рейхсмаршальской головой нависла опасность куда большая, чем потеря какого-то аэродрома в Белоруссии, пусть себе и сверхсекретного. Там, под Сталинградом, терпел крах его собственный престиж, его, казалось, непоколебимый авторитет.

Да и в самом деле! Он, рейхсмаршал Герман Геринг, правая рука Гитлера, по одному мановению пальца которого превращались в руины целые города, вдруг показал себя обыкновенным смешным болтуном. «Я обеспечу армию Паулюса всем необходимым, даже птичьим молоком, если она того пожелает», — заявил он фюреру и его штабу в конце прошлого года, а сегодня, менее чем через месяц, зажатая в кольцо армия Паулюса пухнет от голода. Десятки, сотни тяжело нагруженных немецких самолетов, тех самых самолетов, которые беспрепятственно перелетали Ла-Манш, врезаются в мерзлую сталинградскую землю, не в силах преодолеть огненного кольца окружения. И вместо обещанных ежедневных пятисот тонн грузов авиация рейхсмаршала доставляет окруженному многотысячному войску не более ста, а сам фельдмаршал Паулюс получает в сутки сто пятьдесят граммов черного эрзац-хлеба...

Нет, сегодня Герману Герингу не до каких-то там авиабаз в Белоруссии, и фон Зейдлиц не боялся его комиссии. Его, обер-фюрера Зейдлица, беспокоило другое: советские диверсанты. Они все еще действовали в его районе. Но где? И кто они? Кадровые, отлично подготовленные солдаты? Или просто местные партизаны? Сколько их? И что они делают... Вот сейчас, в эту минуту? Подползают еще к одному мосту? Следят на дорогах за машинами? Закладывают под рельсы фугасы? Или, может, они уже тут, в гарнизоне, и сейчас это имение взлетит в небо вместе с ним, обер-фюрером Отто фон Зейдлицем?

От таких мыслей пробирала дрожь.

Единственным своим надежным помощником фон Зейдлиц считал теперь бургомистра Ползуновича-Вальковского, потому что никто лучше горбуна не знал местности и здешних людей, и мало еще кто так сильно ненавидел советскую власть, чем этот урод. А потому его надо было беречь, с ним надо было считаться. И обер-фюрер решил обсудить с бургомистром все наболевшие вопросы.

Горбун тотчас же явился. Он уже знал об уничтожении авиабазы.

Метнув на бургомистра короткий острый взгляд, Зейдлиц сказал:

— Разбомбили аэродром русские самолеты или кто другой — нам нечего радоваться. Негодяев вокруг много.

— Негодяев хватает! — поспешно согласился горбун.

— А надо, чтобы их не было.

— Надо! — эхом откликнулся горбун. — И уничтожим. До единого!

— В ответ на действия этих мерзавцев нам надо принять самые жесткие и самые решительные меры.

— Карательная экспедиция! Окружить и — перерезать!

— Для того чтобы окружить только один вон тот лес, — Зейдлиц через окно показал на далекую пущу, — понадобятся две-три дивизии. А мы имеем три-четыре карательных батальона и несколько небольших полицейских отрядов.

— Дайте мне батальон и я за три дня разделаюсь с этими бандитами, — прохрипел горбун.

— Придет время, и мы дадим тебе полную возможность рассчитаться с ними за все. А пока что давай обсудим планы более скромные. Ты вот однажды рассказывал мне про какого-то партизанского разведчика Скакуна. Я правильно называю фамилию?

— С-скакун! — ощерил желтые зубы горбун. — Лозовский мост, его рук дело! Точно знаю!..

— Он где сейчас, этот Скакун?

— Да там, в местной партизанской бригаде! Но иногда действует самостоятельно...

— Вот с него и начнем. Скакуна надо взять живым, так как он, несомненно, многое знает. А группу его — уничтожить.

— Это сделать будет нелегко, — помолчав, несмело признался горбун. — Свои планы Скакун держит в секрете. Даже его помощники не всегда знают, куда и на какое задание он их ведет. Объявляет, гад, в последнюю минуту, когда уже надо действовать!..

— Подожди. Откуда тебе известны такие подробности? — искренне удивился Зейдлиц.

— Выл у него в группе наш человек. К сожалению — погиб. Выследили его...

— А-а-а... — -Зейдлиц не спеша закурил, бросил в пепельницу обгорелую спичку и голосом, не допускающим никаких возражений, сказал: — Скакуна — захватить. Группу его — уничтожить. Как это сделать — соображай сам.

— Слушаюсь!

— Это — не все. Через Болотного передай мой приказ Дановскому-Скуратову: вывести из строя партизанскую радиостанцию. Не удастся испортить аппаратуру — убить радиста.

— Слушаюсь!

— И это не все. Мне нужен список коммунистов и комсомольцев. Включите в него семьи партизан и тех, кто воюет против нас на фронте. Кроме того, запишите деревни, которые находятся вблизи лесов, где обосновались партизаны.

— Такой список уже есть! — с гордостью объявил горбун. — Одну минутку, я сейчас.

Вальковский вбежал в свою комнату, достал из кармана ключи, выбрал нужный, открыл стол.

Списка в столе не было. В глазах горбуна замельтешили разноцветные круги, дом пошатнулся, и он грохнулся на пол.

Быстро войдя в дом тетки, Валя сложила в корзину свои вещи, сунула в карман полушубка пистолет и, не погасив коптилки, выскользнула на улицу.

Был тихий морозный вечер. Мерцали звезды. Шуршал, осыпаясь с яблонь, сухой искристый иней.

— Будь ты проклято, волчье логово! — взглянув на белый дом комендатуры, прошептала она л, через сад, быстро пошла к лесу.

...В старой, заброшенной смолокурне ее ожидал Микола Скакун...

— А у нас гости! — войдя в землянку командира, с порога весело объявил Шаповалов.

— Войтенок? — не отрываясь от радиограммы, которую ему нужно было расшифровать, спросил Кремнев.

— Был. Уехал на свой завод. Остались Валя и тетка Даша.

— Валя здесь? — вскочил Кремнев. — Где она?

— А мы ей особняк отвели.

— Да говори ты толком! — начал злиться Кремнев.

— В бане.

— Моются?

— Нет. Отдыхают. Ведь уже ночь, если не ошибаюсь.

Легонько отстранив с дороги старшего лейтенанта, Кремнев вышел. Появление на острове Вали обрадовало его.

Постучав в дверь бани — новенькой просторной землянки, — Кремнев переступил порог.

На перевернутой вверх дном бочке горела коптилка. На нарах, застланных куском мешковины, спала женщина. Вторая, в темном платье, сидела на скамейке и листала «Огонек». Возле ее ног валялось несколько газет. Услышав шум, женщина прижала журнал к груди, быстро оглянулась.

Широко улыбаясь, Кремнев устало прислонился плечом к стене, забрызганной янтарными бусинками смолы...

Утром Кремнев расшифровал радиограмму. Центр приказывал свернуть все боевые операции и, до особого указания, в полном составе, находиться на базе, не выходя на радиосвязь с кем бы то ни было.

— Ничего не понимаю, — признался он Шаповалову.

— Я, кажется, догадываюсь, — ответил Шаповалов. — Скорее всего нас хотят задержать в этом районе надолго.

— Как же так? Решили задержать и запретили всякую связь «с кем бы то ни было»? Ничего себе логика! — воскликнул Кремнев.

— Есть логика! — прищурив хитрые глаза, ответил Шаповалов. — И вот в чем. Не сегодня-завтра немцы очухаются и постараются найти тех, кто им снова так здорово насолил. Короче, они, должно быть, подготовят карательную экспедицию. И вот чтобы мы случайно не попали под автоматы карателей, а наши радиопозывные — в немецкие пеленгаторы, нам и приказано сидеть и молчать на этом острове до тех пор, пока немцы не успокоятся и не подумают, что наш и след простыл. А тогда и скомандуют нам снова: «В ружье, хлопцы!»

— Действительно — есть логика! — подумав, согласился Кремнев. — И все же мне придется приказ Центра нарушить.

Шаповалов с недоумением посмотрел на капитана.

— Видишь, — все так же спокойно и задумчиво продолжал Кремнев. — Валя партизанка, а сейчас у нас, на острове. Дисциплина же и в партизанских отрядах есть. Вот я и хочу встретиться с ее командиром.

— Подожди, ты же, кажется, говорил, что Скакун согласен?

— Да. Он согласен. Но кроме Скакуна есть командир бригады. Кстати сказать, мы с ним еще и не познакомились. Вот я и решил, как говорится, одним выстрелом убить двух зайцев: и визит нанести, и уговорить его, чтобы он разрешил Ольховской перейти в нашу группу. Как думаешь о таком моем «мероприятии»?

— Ну что ж, логика и в этом есть, — немного подумав, согласился Михаил. — Но если уж так решил, то не медли, иди, пока еще, кажется, тихо.

— Вот и я так думаю, — оживился Кремнев. — Где штаб бригады — я знаю. Километров двадцать пять отсюда, тоже на острове, возле Черного озера. Возьму с собой Бондаренко и на рассвете двинемся. На лыжах часа за два и добежим...

— А где ты возьмешь лыжи?

— А разве я не сказал тебе? Есть у нас лыжи, три пары. Войтенок на льнозаводе отыскал. Правда, без палок, ну, да палки — не проблема, сами сделаем.

II

Кремнев встал рано. Быстро собрался, взял автомат и, стараясь не разбудить радиста, который так и спал за столом, обняв руками рацию, осторожно вышел из землянки.

Выло еще темно и тихо. С головой укрывшись пушистыми одеялами, неподвижно стояли над землянками старые ели.

Кремнев огляделся и, увидев часового, спросил:

— Ты, Аимбетов?

— Я, товарищ капитан! — отозвался Ахмет.

— Позови Бондаренко.

— А я, товарищ капитан, уже не сплю, — выходя из-за ели, сказал Иван. — Лыжи проверил. А вот палок хороших так и не нашел.

— Вырежем на той стороне озера, в орешнике. Бери, что надо, и поехали. Скоро светать начнет.

День выдался яркий, с крепким морозцем. Слепил искристый свежий снег, узкие лыжи проваливались почти до самой земли, и лыжники вскоре устали.

— Добежим до того вон пригорка и сделаем привал, — указав палкой на крутолобую горку, сплошь покрытую редким ельником, сказал Кремнев. — От нее до Черного озера — километров шесть, не больше.

Они уже были близко от намеченной цели, когда Кремнев внезапно наскочил на какую-то мягкую кочку и полетел под куст можжевельника. Выругавшись, он с трудом выбрался из глубокого сугроба, оглянулся и замер. Из-под снега, в двух шагах от него, торчали старые, разбитые валенки.

Какое-то мгновение Кремнев сидел, боясь пошевелиться, потом приглушенно крикнул:

— Бондаренко! Сюда!

Бондаренко быстро подъехал к кусту, остановился.

— Видишь? — прошептал Кремнев, глазами показав на валенки.

Как и Кремнев, тот какое-то время стоял неподвижно, потом быстро отвязал лыжи и, глубоко проваливаясь в снег, медленно пошел к страшной находке. Остановился, стал на колени и начал осторожно разгребать руками снег.

…Под снегом, на сухой обомшелой земле, лежал мальчик лет тринадцати. Он, кажется, еще был жив — снежинки медленно таяли на его лице, и Кремнев, сорвав с пояса фляжку, приказал:

— Растирай!..

Бондаренко снял ватник, расстелил и, положив на него мальчика, начал растирать ему спиртом руки, ноги, лицо — все тело. Он тер до тех пор, пока худенькое тело не порозовело. Потом завернул мальчишку в ватник, осторожно поднял на руки и, выпрямившись, пошел прямо в лес.

Через пять минут среди старых елей горячо полыхал костер. Подвинув ближе к огню котелок, Бондаренко пригоршнями кидал в него снег, пока тот до краев не наполнился водой.

— Как думаешь, придет в себя? — с надеждой посмотрев на ординарца, прошептал Кремнев.

— Кто ж его знает? — пожал плечами Бондаренко. — Сердце бьется, и дышать ровней начал...

— Не могу понять, как он мог сюда попасть? — сказал Кремнев, глядя на подростка, неподвижно лежавшего на ватнике, невдалеке от костра. — Кругом — лес, глухомань. До ближайшей деревни — не менее восьми километров.

Бондаренко снова пожал плечами, палкой подгреб к котелку угли. Вода в котелке сморщилась, покрылась пузырями и бурно, весело закипела.

— Наконец-то! — вздохнул Бондаренко и попросил : — Товарищ капитан, достаньте из моего мешка кружку, ложку и сахар.

— Послушай, а если в кипяток добавить немного спирту? — неуверенно спросил Кремнев. — Граммов десять. Помнишь, как здорово вылечил меня Шаповалов?

— А что, немножко, наверное, можно добавить, — подумав, согласился. Бондаренко и, наполнив кружку кипятком, налил в нее спирт из фляжки. Попробовал, поморщился и, присев на толстый пень, осторожно поднял на колени мальчика.

Первый же глоток оживил подростка. Глаза у него широко раскрылись, в них отразился ужас. Выхватив руки из-под ватника, он с недетской силой толкнул Бондаренко в грудь и закричал.

— Да ты... Что с тобой? — стараясь удержать на коленях мальчика, растерялся Бондаренко. — Ну, чего ты? Чего?

Услышав незнакомый, но добродушный голос, мальчик затих, осторожно, украдкой, высунул из ватника голову и начал со страхом озираться по сторонам. Долго смотрел на огонь, на незнакомого человека, сидевшего у костра, перевел глаза на высокий обгоревший пень, что чернел посреди небольшой поляны. И вдруг, содрогнувшись всем худеньким телом, начал снова вырываться из рук Бондаренко.

— Ну, что с тобой! Ну, что?! — рассердился тот. — Меня испугался? Что я делаю тебе плохого?

Мальчик замолчал, боязливо посмотрел на разведчика. И вдруг руками обхватил его за шею, прижался к груди. Его била дрожь.

— Ну, чего ты, глупенький, боишься? — укрывая мальчика, ласково загудел Бондаренко. — Мы тебя спасаем, а ты кричишь на весь лес...

— Вон... он! — показав воспаленными глазами на обгорелый пень, прошептал мальчик.

— Кто — он?

— Горбун. Тот, что стрелял...

— Тьфу ты! Ну и выдумал! Ведь это же пень! — воскликнул, смеясь, Бондаренко. — Обыкновенный обгорелый пень! Не веришь? Смотри!

Он схватил еловую шишку и ловко швырнул ею в пень.

— Видал?

Мальчик слабо улыбнулся, но, посмотрев на Кремнева, снова прижался к Бондаренко и прошептал:

— А он — кто?

— Он? Мой командир. Он и нашел тебя под снегом. Если бы не он, ты бы и замерз тут. Ну, а теперь — пей, а то остынет. Пей. Не бойся, больше никого не бойся.

— А вы — кто?

— Мы? Ну... советские. Ре-гу-ляр-ни-ки! Слыхал про таких?

Мальчик радостно закивал головой, быстро, большими глотками выпил из кружки горячую смесь, которую ему приготовил Бондаренко, и мгновенно уснул.

Бондаренко долго смотрел на мальчугана, чутко прислушивался к его дыханию, к стуку сердца, потом тихо шепнул:

— Товарищ капитан, подайте мне лыжи да забросьте за плечи вещмешок и автомат. Пойдем.

— А ты не замерзнешь без ватника?

— Ну, что вы! С такой ношей?

Они миновали горку с редкими стройными елями на вершине и очутились на широкой лесной дороге. На свежем снегу виднелись глубокие человеческие следы, которые вскоре затерялись в мелком и густом ельнике.

— Кто-то тут был, и совсем недавно, — внимательно посмотрев на следы, заметил Бондаренко. — Притом не один. Взгляните вон туда...

— Стой! Ни с места! — в тот же момент резанул тишину раскатистый властный голос, и из-за ели, на дорогу, высыпало человек десять в белых маскхалатах,

Кремнев схватился за автомат и тут же опустил его. На дороге, в нескольких шагах от него, стоял... Микола Скакун!

— Привет р-регулярникам! — подняв над головой автомат, весело крикнул партизанский разведчик и, повернувшись к своим товарищам, объявил: — Спокойно, это наши!

Партизаны окружили разведчиков, Скакун, посмотрев на Бондаренко, который все еще держал на руках завернутого в ватник мальчика, тихо спросил у Кремнева:

— Раненый? Кто?

— Нет. Мальчишку нашли, — шепотом ответил Кремнев. — Вон за той горой, на поляне. Уже едва-едва дышал. Посмотри, может узнаешь. Ты же местный.

Скакун недоверчиво посмотрел на Кремнева, подошел к Бондаренко. Осторожно отогнул воротник ватника и сразу же испуганно отступил назад.

— Братцы! — сказал чужим, вдруг охрипшим голосом. — Витька из Лозового! Сын нашего командира бригады!

III

Накануне войны, последние четыре года, Кремнев наведывался в Лозовое каждое лето, жил тут по нескольку недель подряд и знал, кажется, всех жителей деревни, даже детей. И потому особенно удивился, услышав, что мальчик, которого держал на руках Бондаренко, из Лозового.

— Послушай, Скакун, а ты не ошибаешься? — спросил он у партизана, когда они снова двинулись к озеру.

— В чем? — не понял Микола.

— Ну, вот насчет этого мальчонки? Я Лозовое знаю хорошо, а его что-то не помню.

— А ты и не мог его помнить. Мирон Дубрович, а по-деревенски. — Голубок, до войны жил с семьей в соседнем районе, работал там директором МТС. В Лозовое они приехали осенью сорок первого. Вскоре Мирон ушел в лес, собрал отряд из окруженцев. А через год отряд его перерос в бригаду. Вот сейчас увидишь, какое у нас теперь войско! — не без гордости заключил Скакун и свернул с дороги на узкую, едва приметную тропку.

Перешли скованное морозом болото, поднялись на берег, заросший кустами орешника, крушины и дикой яблони.

— Вот мы и дома, — остановившись на полянке, улыбнулся Скакун. — Не верите? То-то! Ждите тут, я сейчас вернусь!

Микола нырнул за молодую приземистую ель и мгновенно исчез. С удивлением поглядев ему вслед, Кремнев присел на высокий пень и с интересом огляделся по сторонам. Его удивляла царившая тут тишина. И еще удивляло полное отсутствие того, что обычно называется лагерем. Нигде не было видно ни землянок, ни даже самых примитивных шалашей, где бы люди могли укрыться от холода и непогоды.

«Если бригада и ее штаб здесь, то умению и смекалке партизанских саперов можно только позавидовать!» — подумал Кремнев и в этот же момент увидел рослого чернобородого человека, неслышно появившегося из-за той же ели, за которой несколько минут назад исчез Микола Скакун. Человек был без шапки, в одной гимнастерке, на которой поблескивал орден Трудового Красного Знамени.

Человек приостановился, тревожно обвел глазами людей, будто кого-то выбирая среди них, потом быстро, спотыкаясь, пошел к Бондаренко. Тяжелый трофейный пистолет сползал ему на живот, он нервно отодвигал его правой рукой, а левой старался и не мог отыскать пуговицы на воротнике гимнастерки.

Поняв, кто перед ним, Бондаренко сделал шаг вперед и торопливо шепнул:

— Не волнуйтесь, он спит.

Этот шепот, видимо, и разбудил мальчика. Он встрепенулся, поднял голову, какое-то мгновение напряженно смотрел на бородатого человека, потом рванулся к нему, протянул руки и дико, как там, у костра, закричал:

— Тата! Т-та-точ-ка!!! Убили!.. Мамку нашу убили!!! Горбу-ун!.. Какое-то время человек стоял, втянув голову в плечи, потом схватил мальчика на руки, повернулся и, спотыкаясь, медленно пошел в землянку. А чистую, звонкую утреннюю тишину сотрясал пронзительный надрывный детский крик:

— Таточка! Убили... Мамку нашу убили!.. Гор-бу-ун!..

Вскоре поляна опустела. Партизаны ушли в землянки. Кремнев и Бондаренко растерянно переглянулись.

— Что будем делать? — спросил Бондаренко.

— Пойдем назад, — пожав плечами, ответил Кремнев. — Тому, к кому мы шли, сейчас не до нас.

— Но... он же унес мой ватник, — растерянно усмехнулся Бондаренко. — Не идти же так!

— Вот, одевай, — подбежал Скакун с ватником в руках. — А у нас там!.. Дайте, хлопцы, закурить.

Дрожащими пальцами выбив кресалом огонь, он сел на пень и начал жадно, большими затяжками глотать едкий табачный дым.

— Как это произошло? — тревожно спросил Кремнев.

— Бургомистр Ползунович убил жену Мирона. С ним и Цапок был. Ворвались ночью в Лозовое, в колодцы детей побросали, женщин порезали... Кричит Витька, припадок у него. А на командира глядеть страшно. Доктор там сейчас...

Все трое молчали. Наконец Кремнев спросил:

— Как думаешь, Микола, нам лучше вернуться?

— Конечно... А может, переночуете у меня в землянке? Завтра и поговорите с ним. Вам же комбриг нужен?

— Такой разговор и завтра начинать будет неловко, — медленно произнес Кремнев. — Уж как-нибудь потом...

— Стой. Ты это не про Валю? — поднял голову Скакун. — Если про нее, то будь спокоен. Я командиру все доложил, и он согласен. Говорит, раз так у них получилось, пускай остается.

Кремнев, чувствуя, что краснеет, отвернулся, будто выбирая место, куда бы бросить окурок. И вдруг что-то остро кольнуло его в сердце...

Прислонившись плечом к стройной сосне, невдалеке от него стояла девушка в военном. До нее было шагов десять, не больше, и Кремнев отчетливо видел ее лицо, видел даже маленькие золотые сережки, которые, будто капли меда, освещенные солнцем, дрожали на розовых мочках ее маленьких ушей.

Это была она, та самая маленькая парашютистка, которую он случайно увидел в самолете памятной октябрьской ночью 1942 года. Это была она, Соня Ковалева...

Девушка нерешительно сдвинулась с места, несмелые, замедленные шаги словно вернули Кремнева к действительности. Он торопливо сунул Скакуну руку и, не сказав ни слова, круто развернул лыжи и устремилея вниз, в густые колючие заросли...

IV

Кремнев и Бондаренко исчезли в гуще мелколесье, а Микола Скакун еще долго стоял на полянке. Если бы он мог догнать разведчиков, то вернул бы их назад. «Как же это я позабыл! — упрекнул он сам себя. — Ведь была возможность узнать обо всем не от какого- то там перебежчика, а непосредственно от руководителя всех тех событий!»

От досады и злости на самого себя Микола плюнул и пошел к своему потайному отсеку. Но не успел сделать и пяти шагов, как до него долетел знакомый женский голос:

— Микола! Подожди минутку!

Микола нехотя оглянулся и увидел радистку штаба бригады.

— Ты зачем тут? — сердито сказал он, стараясь не смотреть на красивое и всегда немного насмешливое лицо девушки… — Тебе кто разрешил покидать землянку и радиостанцию?

— Да не шуми ты! — усмехнулась Соня. — Я и так как узница, день и ночь сижу под охраной двух автоматчиков. А подышать свежим воздухом и мне хочется.

— Сядь на пороге землянки и дыши, сколько хочешь! А бродить по лесу...

— Ну ладно, ладно, не читай инструкций, я их и сама знаю, — спокойно улыбнулась Соня и, понизив голос, спросила: — Скажи, это был... Кремнев?'

— Да, Кремнев, — нехотя ответил Скакун и, не оглядываясь, пошел в глубь леса.

Вот уже неделю как он почти ни с кем не разговаривал, и даже своего любимца, знаменитого кота Ваську, гнал от себя прочь.

Причиной такой резкой перемены в его поведении были... разведчики-регулярники. Дело в том, что во время бомбардировки сбежал с немецкой секретной авиабазы рабочий-чех, который наткнулся на партизан, возвращавшихся с боевого задания. Чеха привели в штаб бригады, там он и рассказал о беспримерной диверсии, которая произошла на авиабазе.

Партизаны слушали с восхищением, а когда чех кончил, в один голос заявили: «Они! Регулярники. Их почерк!» А один из командиров, человек не без юмора, похлопал Миколу по плечу и при всех сказал:

— Вот, хлопец, учись! Это тебе не с помощью кота мост взрывать!

Микола смолчал, но тут же решил доказать и языкастому ротному и регулярникам, что и он, Микола Скакун, не лыком шит и способен сделать еще и не такое!..

V

В штаб бригады прибыл связной и сообщил, что в райцентре объявился какой-то важный генерал. Он ежедневно встречается с тамошним фюрером фон Зейдлицем. Зачем приехал в район генерал — точно пока неизвестно, но ходят слухи, что он командует дивизией и что ему поручено провести карательную экспедицию против партизан.

Через пять минут Скакун уже был в штабе бригады. Но связного не застал.

— А зачем он тебе? — спросил Васильев, начальник штаба, протирая толстые стекла очков и жмуря хитрые близорукие глаза.

— Болтают, что приехал какой-то генерал.

— Почему — болтают? Точно приехал. Вместе со своей дивизией. Есть сведения, что генералу поручено провести карательную экспедицию против нас.

Васильев надел очки, облокотился на стол и сказал не то шутя, не то серьезно:

— Вот, Микола, и тебе подвернулся случай показать свое мастерство, — пригласив разведчика в свой отсек, сказал начальник штаба Васильев, бывший сельский учитель.

Скакун промолчал, сделал вид, что не понимает, на что намекает начальник штаба.

— А птица, говорят, важная! — тем временем продолжал Васильев, отлично знавший характер своего бывшего ученика. — Связать такой крылья — о-го-го! Вот только боюсь, что регулярники уже взяли ее на прицел...

Этого было достаточно.

— Дудки! — стукнул кулаком по столу Микола, да так, что коптилка, тускло горевшая рядом с телефонным аппаратом, вспыхнула и потухла. — Не выйдет! И мы не лыком шиты! Да я... я, Павел Игнатьевич, говоря честно, уже направил на заборьевскую дорогу, по которой тот генерал ездит в имение, своих хлопцев. Петька Бакан пошел, и еще трое. Сейчас и я там буду. Сцапаем генерала!

— Вот что, Микола, — уже вполне серьезно продолжал начальник штаба, зажигая коптилку. — Ты горячись, да не очень. К такому делу подходить надо с ясной головой. Взять генерала! Ты представляешь, что это такое? Вижу, понимаешь, но не совсем. И советую тебе вот что. Сейчас нам прежде всего необходимо знать, зачем пожаловал сюда этот немецкий генерал. И действительно ли он готовит против нас карательную экспедицию. Вот так. А теперь действуй, но будь осторожен!

— Есть! — козырнул Скакун и мгновенно выскользнул из штабного отсека.

VI

Говорят, что собака, узнав вкус человеческой крови, становится страшнее волка. Нечто подобное случилось и с горбуном. После расправы над жителями Лозового, он совершенно озверел, не мог прожить дня, если не видел человеческой крови.

Еще слышались стоны из лозовских хат и колодцев, а он уже лихорадочно обдумывал планы новых налетов.

На этот раз он решил испепелить Заречье.

Заречье он выбрал не случайно. Надежные, свои люди донесли ему, что в их деревне живет человек по фамилии Войтенок, который приходится Вале Ольховской родичем и знает, где прячется она со своей теткой.

Горбун тут же ринулся к коменданту.

Обер-фюрер фон Зейдлиц выслушал путаную речь горбуна внимательно, а когда тот замолчал, вдруг спросил:

— Бургомистр, вы знаете, что такое Заречье?

— Заречье? Небольшая деревня, дворов, кажется, тридцать...

— Заречье, — спокойно уточнил шеф, — партизанская зона. И, насколько мне известно, партизаны там часто устраивают засады, и потому подойти к этой деревне бесшумно почти невозможно.

— Я поведу людей сам! — горячо воскликнул горбун, и лицо его стало почти синим. — У меня есть люди, которые знают эту деревню, которые...

— Я не дам вам ни одного своего солдата, — снова холодно оборвал бургомистра обер-фюрер. — И вообще, категорически запрещаю до особого указания нападать на какие бы то ни было деревни. Партизаны должны жить спокойно.

— Я... я вас не понимаю, — обмяк горбун и плюхнулся в кресло.

— И плохо, что не понимаете. Вы ведь знаете, что к нам прибыли две дивизии?

— Да, знаю, — горбун посмотрел на коменданта и глаза его загорелись. — Значит...

— Удар должен быть неожиданным. А потому и тревожить партизан пока незачем. Пусть думают, что мы смирились.

...Через три часа, уже глубокой ночью, горбун и десять его самых надежных полицейских украдкой подъезжали к Заречью.

VII

Последние два дня Василь почти не выходил из своей землянки и мало с кем разговаривал. Шаповалов и остальные разведчики решили, что причиной всему — трагедия, которая разыгралась в Лозовом, и потому старались не попадаться на глаза своему командиру.

Двое суток Валя напряженно ловила каждый шорох за своими дверями, прислушивалась к каждому голосу, к каждому шагу. Ждала Василя.

...Она знала, что в штаб бригады прилетела новая радистка, девушка, как говорили, очень красивая, что она знает Кремнева, даже посылает ему приветы. Когда Валя спросила об этом у Кремнева, он не стал таиться, рассказал обо всем, что между ними когда-то произошло. Сказал, что эта девушка теперь для него чужая, что он раз и навсегда вычеркнул ее из своей жизни. Уже тогда чутким женским сердцем Валя поняла: Василь искренен, говорит правду.

И вот теперь, пытаясь понять столь резкую перемену в его настроении, Валя вдруг вспомнила эту радистку. Все же, где-то в глубине души она затаила тревогу, страх за свою любовь. Наконец не выдержав, Валя, запахнувшись в полушубок, пошла к Кремневу в землянку.

Василь лежал на нарах и курил. Девушка присела к нему, осторожно дотронулась до его руки, спросила:

— Что с тобой?

— Ты слышала, что они сделали в Лозовом? — вместо ответа спросил Василь.

— Слышала, — зашептала Валя, и на глазах ее выступили слезы. — От этих извергов всего ждать можно. Я понимаю тебя, милый. Все, все понимаю!

Василь, прижав ее руки к груди, устало закрыл глаза.

Глядя на его бледное, осунувшееся лицо, Валя подумала: имеют ли они право так много теперь отдаваться своему, личному, когда вокруг столько крови, смертей?..

Она вытерла платком глаза, наклонившись, нежно коснулась губами его лба, торопливо пошла к двери.

... Проснулся Василь глубокой ночью, услышав в землянке взволнованный голос Шаповалова.

— Василь Иванович, а, Василь Иванович! — настойчиво повторял Михаил, дергая его за ногу. — Вставай! Слышишь?

— Ну, что там? — не вылезая из-под одеяла, глухо спросил Кремнев.

— В Заречье — стрельба. А вечером туда ушли Валя и Крючок. Я только что направил туда Галькевича и Бондаренко. Они взяли пулемет и пошли на лыжах...

Тяжелое одеяло слетело с Кремнева, будто подхваченное вихрем.

— В ружье! Все в ружье! — задохнувшись, крикнул он, срывая со стены автомат. — Нет, подожди. Ты оставайся тут, с радистом и Герасимовичем. Остальных — по тревоге! Кузнецову и Аимбетову — взять второй пулемет.

— Слушаю!

...Они выбежали на берег как раз против хаты Войтенка, и в тот самый момент, когда из-за высокого погреба, занесенного снегом, заговорил пулемет. Бил «Дегтярев» короткими звонкими очередями, и по почерку Василь понял, что стреляет Бондаренко. Он остановился за кустом лозняка и огляделся. Справа, метрах в ста от него, глубоко проваливаясь в снег, перебегали люди в черном. Их было человек десять, не больше. Несколько черных бугорков уже неподвижно лежали чуть дальше, на белой, залитой лунным светом равнине.

«Полицаи! Сейчас они ворвутся в сад. Тут лощинка, и Бондаренко теперь их трудно взять». Кремнев быстро окинул глазами кусты, тихо шепнул:

— Пулемет!

...Длинная очередь срезала сразу четырех полицейских, остальные дружно бросились назад, залегли.

— По-пластунски — за мной! — вполголоса приказал Кремнев. — Обходим кусты, ударим с фланга.

Тем временем полицаи пришли в себя. Из-за маленького пригорка вынырнула нескладная фигура, и пронзительный голос резанул тишину:

— Вперед! Перевешаю!

«Горбун», — молнией пронеслась догадка в голове Кремнева, и руки у него задрожали. Он лихорадочно ловил пальцем спусковой крючок и никак не мог его отыскать. Тогда, со злостью оттолкнув пулемет, Василь выхватил пистолет и выстрелил, не целясь. Горбун покачнулся и медленно осел на снег. В тот же момент кто-то из полицейских бросился к горбуну, подхватил его на руки и, спотыкаясь, побежал к кустам.

— Взять! Взять гада живым! — пружинисто вскочив на ноги, крикнул Кремнев. Ему кто-то мгновенно заступил дорогу, распростер руки и, медленно поворачиваясь всем корпусом, будто желая что-то сказать, боком повалился на снег.

Кремнев не сразу понял, что случилось. Потом быстро опустился на колени, посмотрел в лицо человеку.

...Это был Аимбетов. На губах его дрожал темный пузырь. Приподнятая голова Ахмета безвольно и тихо легла на снег...

Вздрогнув, Василь припал ухом к груди разведчика. В теплой еще груди была жуткая холодная тишина...

«Убили... Прикрывал меня...» Не понимая, зачем — Кремнев поправил на голове Аимбетова шапку, снегом вытер окровавленные губы. Потом тяжело поднялся на ноги и пошел вперед.

Из-за недалекого сугроба, прямо в упор, ударил немецкий пулемет, но Кремнев, кажется, не слышал ни его скороговорки, ни зловещего посвиста пуль. Он только видел неровные вспышки огня над пригорком и спешил к этому пригорку, к этим вспышкам. А когда до пулемета осталось несколько метров, выхватил из кармана гранату и вырвал чеку...

...Не взрыв, внезапная тишина оглушила Кремнева. Он остановился. Вокруг как будто уже не было ни души. Только там и тут, на синеватом, истоптанном ногами, снегу виднелись редкие черные бугорки, да высоко в небе, ловко ныряя между туч, куда-то убегала огромная луна, словно напуганная всем, только что происшедшим на освещенной ею земле...

Бросив в снег чеку от гранаты, которую он все еще сжимал в левой руке, Кремнев зябко втянул в плечи голову и повернул назад.

— Галькевича ранили... В грудь... И Валю... — поспевал за ним следом чей-то очень знакомый голос, но и эти тревожные слова пролетали мимо него, теряясь в синеве морозной ночи, не задевая ни слуха его, ни сознания...

VIII

План захвата немецкого генерала, разработанный Миколой Скакуном, был более чем прост. Два партизана залягут вдоль дороги, на подступах к Заборью, как раз в том месте, где густой подлесок почти сливается с деревенскими садами. Партизаны должны автоматной очередью прошить колеса автомашины, в которой генерал будет ехать в имение. А как только машина остановится, на нее сразу же насядут все остальные, они перебьют охрану, свяжут генерала и — в лес.

Как и всегда, Микола до поры до времени держал этот план в тайне и теперь весело шагал во главе своей четверки по глухой лесной дороге.

От Черного озера до Заборья было километров двадцать, и уже выглянула луна, когда партизаны вышли на опушку и остановились возле стожка, от которого до деревни петляла узенькая тропинка, сплошь засыпанная сеном. В заснеженных неподвижных кустах стояла синеватая тень и тишина. Тихо было и в деревне, и на большаке, который вел в райцентр.

— Вот что, хлопцы, — обратился Скакун к партизанам. — Я схожу в деревню и узнаю, где нам переночевать. До утра на дорогу не пойдем, ночью генералы кататься не любят.

Он подходил к деревне без опаски. Может, потому, что очень уж тихо было вокруг, а возможно, и потому, что ходить в Заборье он просто привык. До войны почти целый год работал тут трактористом. Не один раз бывал здесь и теперь, чтобы встретиться со своей связной Валей Ольховской.

Сад кончился, и перед Скакуном неожиданно вырос приземистый хлевок-развалюшка, до самой крыши занесенный голубым искристым снегом.

«Чья же это усадьба? — притаившись за яблоней, старался угадать Микола. — Радиевичей? Нет, их хата вон, справа, через четыре двора... Неужто Теклин хлев?»

Чтобы окончательно разрешить этот важный для него вопрос, Микола осторожно вышел из-за яблони и, ухватившись руками за верхнее бревно высокого тына, подтянулся, стараясь заглянуть во двор...

...Сначала ему показалось, что по его левой руке кто-то ударил палкой. Ойкнув, он сорвался с тына, упал в снег и испуганно посмотрел на руку. Пальцы были целы, но почему-то не хотели слушаться.

«Холера, или мне показалось, или я действительно слышал выстрел? Неужели...» Он быстро оголил левую руку и увидел около локтя маленькую ранку, из которой сильно сочилась кровь.

«Ранили!» — Он растерянно оглянулся. Надо было удирать. Но куда? Назад, к стожку? Убьют!

На миг его глаза задержались на хлеве. «Да, только сюда!» Микола сорвал с головы шапку, швырнул ее на стежку, которая через сад вела к чьей-то пуне, а сам, с ловкостью затравленного зайца, перемахнул через высокий сугроб и скрылся в узкой снежной пещере под нависшей стрехой хлевушка.

Отсюда он хорошо видел тын, несколько соседних хат и сараев, а также значительную часть залитого лунным светом сада. Он рассчитывал, что немцы полезут в сад через калитку в тыне, но ошибся. Трое полицейских высунулись из-за угла соседнего дома. Они долго оглядывались, потом осторожно вышли на открытое место. Теперь до них было метров двадцать, не больше, и Микола мог срезать всех одной очередью. Но он сдержался. Немцы могли схитрить, скрыться за стеной, для приманки выставив вперед полицейских.

Положив рядом с собой две гранаты, Микола взял на прицел полицейских и стал ждать, что будет дальше.

Полицейские тем временем осмелели и начали потихоньку переговариваться, что-то обсуждать.

— Глядите, шапка! Да вон, на стежке! — вдруг оборвав разговор, радостно воскликнул один из них и кинулся в сад.

— Его! Это его шапка! Я сам видел ее на голове у того обормота, — долетел взволнованный голос второго. А третий объявил:

— Ручаюсь, что он спрятался вон в той пуне. Дальше убежать не успел!

— Ясь! Зови командира! — приказал тот, кто первым заметил шапку, а третий, рослый полицай, что-то крикнул по-немецки.

Из-за хаты, откуда появились полицейские, высыпало человек десять немцев. Рассыпавшись по саду, немцы и их подручные устремились к пуне.

«Как хорошо, что я не тронул этих трех холуев!» — с облегчением вздохнул Скакун, тревожными глазами провожая реденькую цепочку гитлеровцев. Когда они скрылись за садом, он быстро запихнул назад в карманы гранаты.

Скакун бежал, прижимаясь к стенам хат и сараев. Знал: сейчас немцы ворвутся в пуню и, не найдя там никого, вернутся назад, поняв, что их обманули. А потому ему надо спрятаться в более надежном и безопасном месте.

Миновав густые, почти непролазные кусты сирени и малинника, Микола увидел низенький забор. Не долго думая, перемахнул через него — и остолбенел. Он узнал двор, в котором очутился. То была усадьба Язепа Дубинца, старшего гарнизонного повара, бывшего батрака пана Ползуновича-Вальковского.

«Чтоб тебя громом побило! — выругался Скакун, тихо отступая в глубь двора. — Из огня да в полымя».

Он подкрался к забору, намереваясь снова прыгнуть в кусты сирени, и увидел немцев. Они осторожно двигались по саду, приглядываясь к каждому дереву, к каждому следу.

«Поздно. Э-эх, да будь что будет!» — Микола круто повернулся и легкими неслышными шагами поднялся на крыльцо...

...Стрельба, видимо, напугала гарнизонного повара, и он, спасаясь от случайной пули, лежал на полу, на пестрой домотканой дорожке. Увидев на пороге вооруженного человека в белом, Дубинец сел и испуганно уставился на непрошеного гостя.

А гость настороженно обвел глазами комнату и тихо сказал:

— Добрый вечер, дядька Язеп.

Язеп вздрогнул, будто его толкнули в грудь, испуганно пробормотал:

— Но я... Я вас не знаю! Что вам от меня нужно?

— А я тебя знаю. Ты работаешь в гарнизонной столовой? Ну, вот. А надо мне немного. Я ранен и не могу идти. Спрячь меня, пока все стихнет.

— Но — кто вы?!

— Микола Скакун. Разве не узнал?

Лицо Язепа стало серым. Скакун! Откуда взялся тут этот человек? И что ему надо?

Язеп испуганно посмотрел на замерзшие окна. Сейчас немцы могут ворваться в хату, и тогда... тогда ему виселица!

Язеп бросил быстрый взгляд на стену, где висела немецкая винтовка. «Да, да. Только так...» Воровато взглянув на Миколу, он одним прыжком оказался возле стены и, сорвав с крюка винтовку, лязгнул затвором.

— Вот ты как! — Скакун схватился правой рукой за автомат, но тут же опустил ее. Поздно. Дуло винтовки враждебно и холодно глядело ему прямо в лицо...

...За всю войну он, Скакун, кажется, впервые увидел смерть так близко, и сердце его на миг остановилось. Но только на миг. Ступив шаг вперед, он, задыхаясь, крикнул:

— Изменник! Выродок! За черпак вонючего супа убиваешь своих же людей?

Ствол винтовки качнулся, холодный черный глаз смерти исчез.

— Ты... ты не имеешь права! — услышал он злой, но растерянный голос Дубинца. — Я никогда никого не убивал...

Скакун отступил на середину хаты, широко расставил ноги, опустил руки. По пальцам его левой руки сразу же побежали красные ручейки. Крупные капли крови, словно рубиновые бусы с оборванной нитки, часто сыпались на чистый белый пол.

— Ну, чего же ты онемел? — презрительно посмотрев в глаза повару, снова спросил Скакун.

— Я... я... — Язеп вдруг испуганно посмотрел на печь, где, забившись в темный угол, неподвижно сидела его жена, потом бросил винтовку, схватил с вешалки белый халат и разорвал его на широкие длинные полосы. — Разреши, я перевяжу. А то...

Микола, пошатываясь, подошел к скамье, сел и закрыл глаза. Непреодолимая слабость вдруг овладела им, и ему уже не хотелось ни смотреть на человека, который минуту назад хотел его убить, а теперь вот неумело перевязывал ему руку, ни думать о том, чем кончится для него эта неудачная морозная ночь...

Он не раскрыл глаза и тогда, когда Язеп кончил перевязку. «Плохи дела», — посмотрев на бледное лицо партизана, вздохнул Дубинец. Он вытер рукавом его взмокший лоб и, взяв в руки винтовку, сел на табуретку у двери...

Так, неподвижно, прислушиваясь к каждому звуку на улице, Язеп просидел почти до утра. Потом осторожно подошел к Миколе и тронул его за плечо.

Скакун вздрогнул, испуганно раскрыл глаза и оглянулся, видимо, не сразу уяснив, где он. Увидев перед собой Дубинца с винтовкой в руках, снова презрительно усмехнулся.

— Уже? А не рановато? Комендант еще спит. Или сам решил прикончить?

— Идем, — глухо отозвался Язеп и отступил в сторону, давая Скакуну дорогу.

Скакун спокойно переступил порог, остановился на крыльце. Луна уже была высоко. Белые яблони в саду стояли неподвижно, и вся земля, залитая слабым голубым светом, была красива до слез.

Скакун развернул плечи и, посмотрев на Язепа, сказал:

— Веди, что ли!

Язеп, опустив голову, тихо сказал:

— Иди. Через сад до гумна. А там... куда хочешь... Там лес начинается. Иди же! — неожиданно повысил он голос.

Микола медленно повернулся лицом к своему конвоиру. Тот стоял, неуклюжий, как обломанный грозой дуб, и смотрел вниз, на носки своих огромных сапог.

И Микола понял, что этот человек говорит правду, что он отпускает его.

— Спасибо... Большое спасибо, дядька Язеп, — дрогнувшим голосом проговорил он. — За все... — Он хотел протянуть Язепу руку, но передумал и, перескочив невысокий забор, пошел по засыпанной сеном тропке.

Когда он уже был у самой пуни, его догнал Дубинец.

— Не бойся, — заметив, что Микола схватился за автомат, прерывистым голосом заговорил Язеп. — Я только одно слово... Я... Не понимаю я... Что мне теперь делать? А сам я не знаю...

— Что делать? — Скакун взял руку Язепа, пожал ее. — А ты подумай. Сам. — Он еще раз пожал руку Язепу, пригладил свои густые русые волосы, казавшиеся белыми при лунном свете, — и ускорил шаг.

Вскоре он скрылся в лесу, а Язеп еще долго стоял возле пуни и смотрел ему вслед. Потом вернулся в хату, повесил на место винтовку и опустился на кровать.

— Если завтра придут из гарнизона — никому ни слова. А про меня скажешь, что заболел, — бросил он жене, которая мокрой тряпкой затирала кровь на полу...

IX

Стычка с немцами в Заборье была для Миколы Скакуна, как ушат холодной воды, и он с разочарованием понял, что его прежний план — фантазия мальчишки. Надо было искать другой выход. И если не удастся заполучить в свои руки генерала, — уничтожить его еще до того, как он начнет проводить карательную экспедицию.

В партизанских штабах и землянках много говорили о немецком инспекторе, которого захватили регулярники, об уничтоженной ими авиабазе. Сначала Микола не придавал значения этим разговорам, а потом... потом, вопреки своему самолюбию, стал внимательно изучать эту последнюю операцию регулярников. И вдруг с радостью отметил, что есть в этой операции эпизод, который может явиться ключом к решению его собственной задачи. И он двинулся в дорогу. Теперь путь его лежал на «Таинственный остров», к регулярникам.

Была глубокая ночь, когда он вошел в землянку к Шаповалову.

Партизанский разведчик еще не знал о том, что случилось в Заречье прошлой ночью, и теперь внимательно и молча слушал невеселый рассказ старшего лейтенанта. Скакун мало знал Аимбетова, и все же его трагическая смерть чрезвычайно взволновала Миколу. Был такой незаметный с виду парень, с узкими раскосыми глазами, а погиб как герой.

— Его похоронили?

— Днем... Вот и на этом тихом островке появилась первая могила... А Галькевича и Валю самолетом отправили на Большую землю. Осиротел наш капитан...

— Слушай, Михась, давай сходим на могилу к Ахмету, — вдруг предложил Скакун.

Шаповалов внимательно посмотрел на партизана, встал и первым вышел из землянки.

...Это была настоящая, досмотренная могила. Аккуратный холмик был старательно приглажен. Над ним белел высокий обелиск из смолистого соснового бревна со звездой наверху.

Звезду вырезал Алеша Крючок из Ахметова котелка, тщательно отполировал ее песком. Подумал, прежде чем сделать это. Выпадет мокрый снег или польет дождь, и станет звезда красной, такой, какой она и должна быть...

Скакун долго стоял над свежей могилой, потом отломил ветку ели и положил ее на желтый песок. Тихо, будто про себя, сказал:

— Я знаю, кто его убил.

Шаповалов удивленно посмотрел на него, пожал плечами:

— Что же тут знать? Полицаи...

— Не одни они! — твердо возразил Скакун. — Хочешь, через два часа я приведу сюда настоящих убийц Ахмета?!

Шаповалов удивился еще больше. А Микола уже загорелся:

— Слушай, Михаил, у вас есть немецкая военная форма. Дай мне двух своих хлопцев, мы переоденемся, и через два часа ты увидишь тех холуев, которые навели на хату Войтенка карателей. Я этих провокаторов знаю давно. Только вот как-то руки не доходили.

— Ты это серьезно?

— Честное партизанское! Дай двух разведчиков, и во всем убедишься сам.

— Ладно, идем.

...Через полчаса трое, все в немецкой форме, шагали по озеру, направляясь прямо к Зареченской пристани. Луны уже не было, стало довольно темно, и прятаться от чужих глаз не приходилось. Тем более, что надо было спешить — до утра оставалось не больше трех часов.

Первым шагал Скакун. За ним шли Кузнецов и Бондаренко, оба в форме оберштурмфюреров.

В шесть часов подошли к деревне и остановились в лозняке, недалеко от заброшенной пуни, которая стояла на отшибе, под старой липой. Прислушались, деревня, кажется, еще спала. Не слышно было даже лая собак. Только изредка подавал голос одинокий петух и, будто испугавшись собственного голоса, мгновенно затихал.

— Их двое, — заговорил Скакун. — Хаты их стоят одна против другой. Первая — четвертая справа, вторая — четвертая слева, если считать отсюда, от озера. В первой хате живет Андрейчик Маленький, во второй Герасим Большой. Оба — немецкие прислужники, шпики бургомистра Вальковского. Что это так — докажу. Но потом. Сейчас их надо тайком вывести из деревни.

— Что ты предлагаешь? — спросил Бондаренко, рукавицей растирая нос.

— Я пошел бы к ним сам, — но они меня хорошо знают. А потому идти придется вам. Сразу же направляйтесь в хату к Андрейчику, он более доверчивый. Скажите ему, чтобы позвал к себе брата, и прикажите... ну, проводить вас до хаты Войтенка. Я буду ждать вас там.

— Что ж, это неплохо придумано, — помолчав, согласился Кузнецов. — Хата Войтенка от деревни далековато... Вот что, — повернулся он к Бондаренко: — Я — переводчик, притом говорю с акцентом. Ты по-русски не понимаешь ни слова.

— Ясно, товарищ сержант.

— Пошли. А ты спрячься в Рыгоровом сарае, мы пойдем как раз мимо него.

— Подождите, — остановил их Скакун. — Чуть не забыл. Спросите у Андрейчика, передал ли он бургомистру список коммунистов, комсомольцев и партизанских семей, который ему приказано составить.

— А ты, Скакун, не по годам хитрый! — с уважением посмотрев на юношу, улыбнулся Кузнецов и вышел из кустов на укатанную санями дорогу...

...На стук и немецкую команду дверь Андрейчиковой хаты открылась мгновенно, будто хозяин всю ночь только и ждал этого стука. На пороге появился маленький тщедушный человечек. О таких в народе обычно говорят: «аршин с шапкой». Увидев эсэсовцев, да еще офицеров, человечек на миг окаменел, потом расплылся в улыбке и, задом отступая в сени, залебезил:

— Прошу, прошу дорогих панов! Ох, простите, тут темно. Бабы! Лампу!

— Штиль, — по-немецки приказал Бондаренко, а Кузнецов тут же перевел:

— Отставить! Прочь лямпа! Маленький коптилка пали! И не шуми. Зови брата. Шнэль!

— Бабы! Запалите коптилку! Шнэль! — словно эхо, повторил Андрейчик и вылетел за дверь.

Кузнецов и Бондаренко присели на лавку. В углу, на скрипучей деревянной кровати, пыхтела толстая баба, стараясь натянуть на себя платье.

«Сам — гном, а такую бабищу взял!» — ухмыльнувшись, подумал Бондаренко и отвернулся.

Вернулся Андрейчик, расстегнутый, потный и растеряный, он согнулся крючком и от порога льстиво проговорил:

— Брат спал. Вчера... немножко того, выпил лишнее. Но сейчас прибежит.

— Корошо! — успокоил его Кузнецов. Немного помолчав, спохватился: — О! Вспомниль! Слушай, ты этот бумажка... как то ест... о, список про большевик и другой дрянь — подаль пану бургомистру?

— Подаль! Подаль! — расцвел в улыбке Андрейчик. — Давно подаль!

Раскрылась дверь, и в хату, с клубами пара, неуклюже ввалился рослый человек. Лицо его густо заросло рыжей щетиной, весь он был какой-то развинченный: казалось, вот-вот развалится на части.

«Пьяный, гад! Едва на ногах держится», — с отвращением подумал Кузнецов, но вслух весело проговорил:

— Пан Герасим? Ошень похвально! — и, обращаясь к Андрейчику: — Я не ошибся? Это — ваш брат?

— Он, он! Немного того... простите... Но... это действительно он!

— Ошень карошо, — не слушая Андрейчика, снова похвалил Кузнецов и приказал: — Одевай свой свитка и покажит хату... как его... О! Файценак! Рыгор Фай-ценак!..

— Есть! Слушаюсь! Это не далеко. Это совсем не далеко, — заметался Андрейчик и, толкнув в спину Герасима, следом за ним вывалился в сени...

X

Язеп Дубинец думал. Думал упорно, напряженно и в конце концов пришел к выводу, что вся его жизнь, которая еще вчера казалось ему разумной и правильной, таковой не была. Впервые за свои сорок восемь лет он понял это и ужаснулся: там, в прошлом, не было ничего значительного, стоящего воспоминаний. Была одна черная, холодная пустота. Он напрягал память, стараясь отыскать хоть что-нибудь приметное, исключительное в своей жизни, а видел лишь засиженную мухами стену да закопченный котел.

...Обычно человек сам выбирает в жизни какую-нибудь дорогу, куда-то идет, чего-то добивается. У Язепа не было никакой дороги. Он знал одно: службу на кого-то, труд на кого-то. Была власть панов — он стряпал для старого, больного пана Вальковского. Используя свой кулинарный талант, Язеп всячески старался угодить переборчивому пану и был искренне рад, когда это ему удавалось. Революция сокрушила власть панов, в Заборье пришла советская власть, а в жизни Язепа мало что изменилось. Удирая в 1920 году от Советов, старик Вальковский захватил с собой и повара, отвез его под Варшаву, да и бросил там. Много лет бродил Язеп по городам, от хозяина к хозяину, пока наконец в 1939 году не пришла в Кобрин, где он батрачил, Красная Армия. Тогда, не долго думая, он вернулся, в Заборье, где его уже никто не ждал.

Незнакомая, новая жизнь бурлила в родной деревне. Что это была за жизнь, он так и не успел познать: началась новая война...

Несколько дней Язеп, как и большинство жителей Заборья, не выходил из хаты, где жил примаком, будто желая этим отмежеваться от всех событий, что бушевали на земле, а потом... потом ему неожиданно предложили место повара в немецком гарнизоне. Он согласился. Жить же как-то надо?

Его сфотографировали, фото прилепили к какой-то бумаге. Потом намазали черной краской пальцы и предложили сделать отпечатки их на другой бумаге. А на следующий день Язеп уже озабоченно ходил возле громадных, дышащих горячим паром, котлов, поторапливал подсобных рабочих, взвешивал крупу, муку, мясо, соль, разливал по тарелкам и котелкам еду. Снова четыре серых стены кухни отгородили Язепа от жизни с ее борьбой, радостями и горем...

Вскоре Язеп встретился тут, в гарнизоне, с одним из своих бывших хозяев — паном Вальковским-младшим. Вальковский даже обрадовался ему — приветливо кивнул головой и сказал, обратившись к коменданту:

— Старый и верный слуга нашего дома. Я вам о нем уже говорил. — И снова обернулся к Язепу: — Привет, дружище Язеп! Дождался избавления?

Язеп не понял, о каком избавлении говорил сын его бывшего хозяина, но улыбнулся в ответ и, по старой привычке, поцеловал панскую руку...

В хлопотах и трудах мелькали недели и месяцы, прошел год, начался второй, бее шло как по-заведенному: с утра до поздней ночи — работа на кухне, потом — короткий сон и опять кухня, горячий, чадный воздух с запахом жареного лука, сала, постного масла...

В этой жизни было мало радости, но не было времени и скучать, — так было вчера, десять, тридцать лет назад. И вот, словно каменная глыба, поперек этого русла стал незнакомый человек с чистыми темно-серыми глазами и твердым уверенным голосом. Стал и крикнул: «Оглянись!» — и весь привычный уклад жизни Язепа нарушился, все перемешалось, и он уже не мог вернуть себе прежнего покоя.

«Что делать? Как жить дальше?» — эти вопросы тяжелым грузом навалились на него, и он никак не мог найти на них ясного и простого ответа. Бросить работу в гарнизоне? Но кто ему это разрешит? Если он не выйдет на кухню, то на второй же день очутится за решеткой гарнизонной тюрьмы, и эсэсовский палач, рыжий Ганс, с наслаждением размалюет шомполом его плечи... Убежать, податься к партизанам? Но кто примет его, повара пана Вальковского, того самого Вальковского, сын которого сейчас терзает всю округу, повара эсэсовцев? Кто поверит в искренность его желания загладить свою вину перед родным народом?

Ночь была на исходе, за окнами брезжил рассвет, а Язеп все еще сновал из угла в угол, тяжело шлепая босыми ногами по холодным доскам. Ему почему-то казалось, что вот-вот за окном вспыхнет стрельба, распахнется дверь и в хату войдет Микола Скакун. Он, не задумываясь, пойдет за ним, и тогда свалится с плеч эта страшная тяжесть неразрешимых вопросов...

Но шли часы, а к нему никто не приходил. И только после полудня кто-то неожиданно застучал в сенях. В хату вошел пожилой фельдфебель, а с ним франтоватый переводчик. Они поздоровались, и переводчик сказал:

— Мы пришли спросить, пан Дубинец, почему ты не вышел на работу. Господин комендант и господин бургомистр не могут тебя дождаться. Никто лучше тебя не может угодить их тонкому вкусу.

Язеп вдруг побледнел и, сжав кулаки, сделал шаг к ним.

— Что с тобой? Ты болен? — отступил к двери переводчик.

Язеп спохватился.

— Я так... Немного того... Плохо. Но мне уже лучше, — тихо сказал он. И вдруг глаза его вспыхнули каким-то странным, зловещим огнем. Он быстро повернулся к жене и приказал:

— Ядя! Достань из сундука новый халат. А вы, господа, — поклонился он гостям, — идите. Я вас догоню.

Фельдфебель и переводчик, удивленно переглянувшись, вышли. Как только закрылась за ними дверь, Язеп подбежал к полке.

На этой полке жена держала всякие зелья — сушеные мухоморы, травы, семена цветов, овощей. Тут же лежала и коробка с мышьяком. Более года назад эту отраву дал Язепу знакомый лекарь: в доме развелось много крыс и тараканов, и Язеп травил их мышьяком. Он схватил коробку, раскрыл ее. Отравы там было еще много, хватит, чтобы совершить задуманное...

Сунув в карман коробку, он тихо сказал Ядвиге:

— Пойду, поработаю. Зачем лезть на рожон? А ты... Ты, кажется, хотела сестру навестить? Так можешь пожить у нее неделю-другую. Я и один тут управлюсь...

Жена обрадовалась, и они, простившись, разошлись: Язеп — в гарнизон, жена — в местечко.

Увидев Язепа, фельдфебель (он заведовал столовой), недовольно покосился на него и, как бы в ответ на виноватую улыбку Язепа, сказал:

— Пришел? Ну, что ж, зеер гут!.. Берись за дело.

— Мне немного нездоровилось. Теперь стало лучше…

— О, я! Немношко шнапс тринкент! Я, я! Ферштеен!.. — и, шутливо погрозив Язепу пальцем, немец вышел.

Язеп принялся за работу. Кажется, ни разу за всю свою жизнь не работал он с таким вдохновением. Шутил с подсобными рабочими, рассказывал анекдоты. У него в руках все так и горело. И только иногда на лице появлялась тревожная задумчивость, тогда он останавливался и бросал беспокойный взгляд на стенные часы. Чем меньше времени оставалось до обеда, тем больше хмурилось его лицо.

Наконец пришел врач, снял пробу. У казармы послышался стук котелков, хриплые голоса фельдфебелей, покрикивавших на солдат.

«Ну, пора!..» — мысленно прошептал Язеп. Он подошел к котлу с супом. Выбрав удобный момент, когда дежурный по кухне вышел, открыл коробку и... бессильно опустил руку. Теперь, когда настала решающая минута, он понял, что у него не хватит сил осуществить задуманное…

XI

— Встать! Суд идет!

Несколько разведчиков дружно поднялись с толстого бревна, сжали в руках автоматы. Из-за молоденьких елей вышли Кремнев, Крючок и Войтенок. Суровые и хмурые, они медленно подошли к столу, остановились. Кремнев положил на шершавые доски стопку бумаги и карандаш, коротко приказал:

— Привести подсудимых.

Из бани, стоявшей рядом, вывели двоих. Один был высокий, обросший густой рыжей щетиной, второй — маленький, с реденьким белым пухом на желтых щеках.

Обоих подвели к столу, по бокам стали автоматчики.

А за столом, за спиной судей, словно третий часовой, стоял обелиск и тускло горела на нем большая звезда...

— Товарищ Крючок, пишите протокол... — Кремнев оперся руками на край стола, повернулся к подсудимым, спросил: — Герасим Абрамчик, вы обвиняетесь в измене Родине. Признаете себя виновным?

Герасим медленно поднял голову, посмотрел на Кремнева, потом обвел глазами разведчиков и наконец молча кивнул головой.

— Андрей Абрамчик, — повысил голос Кремнев, — вы также обвиняетесь в измене Родине. Признаете себя виновным?

— Не виноват! Браточки! По дурости своей! Я же всегда таким дурнем был. Рыгорка, браток, — обратился он к Войтенку, — ты ж меня с колыски знаешь. Скажи!

— Я спрашиваю у вас, — холодно оборвал его Кремнев, — вы признаете себя виновным?

— Не признаю!..

— Садитесь. Свидетели здесь?

— Здесь, товарищ капитан! — выступил вперед Скакун. Он повернулся лицом к Андрейчику Маленькому, резко спросил:

— Значит, по дурости? По дурости выдал фашистам коммуниста, работника райвоенкомата Василя Лузгина, по дурости составил подробный список коммунистов и комсомольцев, не забыл перечислить даже старух из партизанских семей — все это по дурости?

— Не писал! Вранье! Браточки судьи! Клянусь детьми: не писал!..

— А что вы сказали мне в своей хате, сегодня утром? — не сдержавшись, спросил Кузнецов.

— Обманул! Думал, что вы и впрямь немцы, бить начнете, если не угожу.

— Значит, обманул? — зло прищурил серые глаза Скакун, и на губах его затрепетала недобрая усмешка. — Ну что ж, сейчас уточним...

Он не спеша расстегнул полушубок, из кармана пиджака достал блокнот и карандаш, протянул все это Андрейчику.

— Зачем? — отшатнулся он.

— Бери. И пиши то, что я продиктую. Ну! Вот так... Пиши: «Список коммунистов, комсомольцев, партизанских семей и всех тех, кто слишком любил советскую власть». Первый: «Лузгин Василь Иванович». Второй...

— Не писал! Брешешь, Миколка, перед богом брешешь!

— Пиши! — Лицо Скакуна побелело. — Два: «Лузгин Иван Иванович». Три: «Парахонька Лаврен...»

— Не буду! Не писал! Ничего не писал! — истерически закричал Андрейчик и далеко отбросил от себя блокнот.

— Хватит и этого, — спокойно проговорил Скакун. Он поднял блокнот, раскрыл офицерскую сумку и достал оттуда какую-то бумагу. Неторопливо положил блокнот и бумагу на стол, напротив Кремнева, сказал:

— Сверьте почерк.

Кремнев развернул большой лист бумаги, и в тот же момент все увидели, как изменилось лицо у Андрейчика.

— Браточки! — рванулся он к столу. — Писал. Но по принуждению. Семью спасал, деток! Я же до войны кладовщиком был в колхозе, актив, немцы повесить могли. И деток убить. Деток спасал. Трое их у меня!..

— И деток ста сорока трех женщин и мужчин, которых ты намеревался выдать фашистам, — тоже спасал? — сжал кулаки Скакун. — А беременную жену Лузгина, которая пряталась у свекрови в Заречье, — пожалел? Выродок! Смерть изменникам!

— Расстрелять бандитов! — в один голос откликнулись разведчики.

Кремнев постучал карандашом. Сразу же установилась тишина.

— Товарищи, — начал капитан. — Я думаю, что каждый, из нас, кто стоит тут с оружием в руках, — судьи над теми, кто отрекся от своего народа в самое трудное для него время. А потому выношу на общее голосование: кто за то, чтобы расстрелять изменников Родины Андрея и Герасима Абрамчиков — поднять автоматы.

Холодная вороненая сталь сверкнула над головами людей. И только Рыгор Войтенок остался сидеть неподвижно.

— А вы, дядька Рыгор? — удивился Кремнев.

Войтенок медленно поднял голову, посмотрел на подсудимых, тяжело встал со скамьи.

— Я — за смертный приговор, — промолвил он глухо. — Но зачем шуметь, стрелять? Стрелять нельзя, выстрелы далеко слышны.

— Правильно! Повесить мерзавцев! На осине! — крикнул кто-то из разведчиков.

— И рук пачкать о такую дрянь не стоит, — ответил Рыгор. — Разрешите мне привести приговор в исполнение. — Он вышел из-за стола, перекинул с груди за спину автомат, сухо приказал изменникам: — За мной!

Все насторожились, стараясь разгадать, что задумал этот пожилой человек. Герасим и Андрейчик со страхом глядели то на Кремнева, то на притихших разведчиков.

— Ну, сколько говорить вам? — насупил косматые брови Войтенок. — Идите.

Герасим и Андрейчик, спотыкаясь, пошли за Рыгором. Следом за ними, недоуменно переглядываясь, направились все остальные.

Войтенок повел их в сторону болота. Остановился, долгим внимательным взглядом окинул серую безлесную равнину, на которой кое-где торчали кустики порыжевшего тростника да курился сизый туман, потом повернулся к изменникам:

— Видите вон ту ель, что за болотом, на берегу озера? Так вот бегите прямо к ней. Если добежите — останетесь в живых. Стрелять в спину не будем.

На какое-то время стало так тихо, что было слышно, как у кого-то на руке тикают часы. Все смотрели на приговоренных. А те напряженно вглядывались в недалекий берег, в скованную морозом гладь озера, за которым была их деревня, жизнь...

— Ну, чего ждете? Бегите! Товарищ капитан, вы не против?

Кремнев кивнул головой, и его кивок явился как бы сигналом.

Первым сорвался с места Герасим. Словно матерый волк, вдруг почуявший залах пороха, он перемахнул через высокий выворотень и помчался по болоту. Дальше, дальше, вот уже до него пятьдесят, сто метров, вот... И вдруг он исчез, исчез мгновенно, будто его и не было на болоте.

Андрейчик, который старался не отстать от брата, замер, потом рванулся назад, снова ринулся вперед и вдруг завертелся на одном месте, не в силах оторвать от зыбкой земли свои короткие дрожащие ноги...

Скакун и Шаповалов покинули берег последними. Не сговариваясь, подошли к могиле Ахмета. Остановились, сняли шапки.

Стола возле могилы не было, его уже убрали в землянку. Не было и бревна, на котором сидели разведчики во время суда, — отнесли куда-то в сторону.

Шаповалов тихо, словно обращаясь к живому человеку, заснувшему после изнурительного труда, сказал:

— Слышишь, Ахмет? Мы покарали твоих убийц. Правда, еще не всех. Но и остальным не избежать нашей мести... — Он прикоснулся рукой к холмику, надел шапку и медленно пошел к своей землянке. Следом за ним направился и Скакун.

В землянке Шаповалов спросил Миколу:

— Ты же не в гости зашел к нам?

— Не в гости, — признался Скакун. — С просьбой большой. Понимаешь, очень надо, чтобы ты научил меня водить такую вот машину, что стоит возле твоей землянки.

Шаповалов пристально посмотрел в глаза партизану, сдержанно усмехнулся:

— Понимаю. Раз надо, научу.

— Я к технике способный, — обрадовался Скакун. — Бывший тракторист! Однажды даже «газик» вел километров двадцать. Некому было одну тетку в больницу отвезти.

— Хорошо, договорились, — усмехнулся Михаил. — Научу. Только занятия отложим до завтра. Я очень устал.

XII

В последние дни Язеп Дубинец возвращался домой поздно. Жена его еще гостила у сестры, и Язеп подолгу оставался на службе. Когда у раненого Вальковского не было компаньона, он пил вместе с ним. Если приезжали гости к обер-фюреру Зейдлицу — готовил им ужин, прислуживал за столом. А чаще всего просто сидел на кухне и молча наблюдал за тем, как женщины чистили картошку, напевая грустные песни.

Сегодня он тоже вернулся домой поздно. Когда переступил порог, часы в хате отбивали полночь. Язеп закрыл дверь на крюк — зажег коптилку и остолбенел от неожиданности: у окна стоял... Скакун!

— Микола! — Растерянно воскликнул Язеп и, протягивая обе руки, пошел к Скакуну.

— Прости, товарищ Дубинец, снова я к тебе непрошеным гостем, да еще через запертые двери, — улыбнулся Скакун, пожимая Язепу руку. — Не выгонишь?

— Я тебя ждал, каждый день ждал! — сбиваясь, сказал Язеп. — Я так рад...

— Неужели?

— Правда. Мне надо тебе что-то рассказать...

Язеп вышел в сени, запер дверь на засов и, вернувшись, сел рядом с Миколой на лавку.

Помолчали. По холодной хате гулял ветер, где-то под кроватью и за печкой скреблись мыши. Микола пересел с лавки на кушетку.

— Ну, садись, рассказывай, — проговорил он, засовывая правую руку за пазуху.

Язеп сел, дрожащими от волнения руками свернул цигарку, закурил и, глубоко затянувшись, заговорил:

— Я хотел рассказать о себе...

Он говорил глухо, медленно, будто боясь пропустить что-то важное и значительное, и перед глазами Скакуна вставали мрачные картины батрацкой жизни.

— А сейчас я словно проснулся. Ты, Микола, сделал это, — тихо продолжал Язеп. — Я увидел своих врагов... — Язеп замолчал, снова прикурил потухшую цигарку. Потом рассказал, что с ним произошло недавно: — Не поднялась рука. Враги они мои, понимаю, но не смог...

Язеп опустил голову.

Исповедь повара взволновала Миколу. Он встал, прошелся из угла в угол. Остановился и, положив руку на плечо Язепу, спросил:

— Ты генерала фон Штауфена видел когда-нибудь?

— Фон Штауфена? Не один раз! Он каждую неделю наведывается в гарнизон.

— Правда? — удивился Скакун, и в глазах его сверкнули огоньки.

— Ей-богу! На этой неделе уже раза три был... Да и в тот вечер, когда тебя ранили, он тут гостил.

— А ты не заметил, кто еще с ним приезжает?

— С ним всегда два офицера с автоматами. Видно, адъютанты.

— Слушай, Язеп, — понизив голос, заговорил Микола. — А ты генеральского шофера хоть раз в лицо видел?

— Да его, проклятого, я как облупленного знаю! — оживился Язеп. — Погоди, — подхватился Язеп. — У меня его фотокарточка есть. Подвыпивши, Курт всем их дарит — на память.

— Ты смотри! Интересно... — Скакун долго вглядывался в лицо молодого фельдфебеля, потом попросил: — Дай мне эту карточку. Я потом верну ее.

— Да бери! На черта она мне! Если хочешь, я тебя с ним познакомлю. Он мне сказал, что в субботу снова сюда генерала привезет. Просил даже, чтобы я ему куренка раздобыл...

— Приедет? — С минуту Микола сидел и о чем-то думал, потом спрятал в карман фотокарточку и заспешил: — Ну, Язеп, пока, бывай...

— Так скоро? Ты хоть поужинай. Да скажи наконец, что мне делать?

— В следующий раз. Конечно, если разрешишь прийти.

— В любое время приходи. Буду рад тебе всегда!

— Добро, как-нибудь загляну. А сейчас попрошу тебя вот о чем: ты, если не трудно, узнавай, какой пароль на каждый день. К тебе будет приходить хлопчик — зовут его Витей, — так ты передавай ему этот пароль. Хорошо?

— Это не трудно. Пароль они каждый день мне сами сообщают.

— Так, договорились?.. До скорой встречи! Провожать меня не надо...

Скакун вышел. Язеп еще с полчаса посидел, потом лег и долго лежал с открытыми глазами. На сердце у него было легко, тяжелые мысли больше не тревожили. После этой встречи и разговора с Миколой он уже видел, что жизнь его вступила в новую полосу. Приближалось что-то неизведанное, и он радовался ему...

XIII

Миновав гумно Дубинца и войдя в густой кустарник, Скакун пошел спокойней, медленнее. Раздвигая здоровой рукой заснеженные ветки, он шел и обдумывал свой разговор с Язепом. Решив сегодня навестить Дубинца, Микола ставил перед собой только одну цель: помочь этому человеку.

Разговор с Дубинцом убедил партизана в том, что он был прав в своих предположениях. Более того, совершенно неожиданно он нашел в лице Язепа человека, который мог помочь ему осуществить задуманное. Окрыленный этим открытием, он спешно направился на «Таинственный остров» к Шаповалову.

XIV

На этот раз Язеп Дубинец ушел из гарнизона раньше обычного. Утром к нему забежал Витька и сообщил, что вечером, ровно в восемь, придет Скакун, и Язеп, сославшись на боль в животе, отпросился с работы.

Жены все еще не было. «Ну и хорошо, без нее будет спокойнее, — думал он. — Вот только в хате как в леднике, даже окна заиндевели».

Сбросив ватник, Язеп взял топор и вышел во двор. Через несколько минут чугунная печь гудела на всю хату, а жестяная труба раскалилась докрасна. Приятное тепло волнами поплыло по хате, и в комнате сразу стало уютно и хорошо.

Язеп посмотрел на часы — половина седьмого. «Колбасы что ли поджарить для гостя? — подумал Язеп. — Это не помешает».

Наконец и колбаса была поджарена. Больше делать было нечего, и Язеп решил отдохнуть. Едва он прилег, как его разморило и он задремал.

Проснулся Язеп от прикосновения чьей-то руки. Протер глаза и... вздрогнул от неожиданности. Возле него, опершись рукой на кобуру маузера, стоял какой-то немецкий фельдфебель. Прищурив глаза, фельдфебель добродушно улыбался.

— За... заснул я, — стараясь улыбнуться, бормотал Язеп и украдкой взглянул на часы. В груди у него похолодело: было точно восемь! «Что делать?! Сейчас сюда придет он!..»

— В-вам... В-вы ко мне? — заикаясь, спросил Язеп.

— Шнапс тринкен! — ответил фельдфебель и вдруг весело рассмеялся.

Язеп приподнялся и внимательно пригляделся к немцу. И захохотал сам.

— Ну и ну! — смеялся он, держась руками за живот. — И на кой бес тебе этот маскарад понадобился? Ведь за моей хатой никто не следит.

Веселый и довольный, Скакун сел на кушетку, рядом с Дубинцом, спросил:

— Похож?

— На кого?

— Ну, я. На Курта похож?

Дубинец снова засмеялся, покачал головою:

— Как воробей на курицу. Ведь Курт — два метра росту и сажень в плечах. Да и морда у него — решетом не закроешь.

Скакун недоверчиво посмотрел на повара, и довольная усмешка исчезла с его по-мальчишески озорного лица. Теперь он окончательно убедился, что похитить генерала ему не удастся. Невольно вспомнился разговор с начальником штаба. Оставался второй вариант задуманного им плана. И осуществить его можно было только с помощью Дубинца.

Он повернулся к Язепу и некоторое время молча смотрел ему прямо в глаза. Язеп выдержал взгляд, с тревогой спросил:

— Ты что-то спросить хочешь?

— Не спросить, а предложить, — тихо сказал Скакун. — Надо, Язеп, спалить это гадючье гнездо. Кроме тебя, этого сделать некому. Ты же в гарнизоне, — Скакун подмигнул Язепу, — свой человек...

— Для тебя я сделаю все, — с волнением сказал Язеп.

— Не для меня, Язеп, — Микола положил руку на плечо Дубинцу, — для своих людей.

— Мне сейчас идти в гарнизон? — спросил Язеп.

— Подожди... — Микола встал и подошел к окну. По улице, поднимая снежную пыль, промчалась легковая машина, за ней вторая — грузовик с немцами...

— Это он, — тихо сказал Язеп. — На этот раз с охраной...

Лоб у Скакуна прорезался глубокими морщинами. Какое-то время он стоял неподвижно, крепко сжав губы, будто стараясь вспомнить что-то очень важное. Наконец, повернувшись к Язепу, решительно сказал:

— Иди. Ждать тебя буду на опушке леса, у стожка сена.

На заснеженном дворе они молча пожали друг другу руки.

Он подошел к бункеру, обнесенному «спиралью Бруно». Неширокий проезд загородили шлагбаумом, так что оставался только узенький коридорчик. В этом коридорчике топтался часовой.

Увидев его, часовой насторожился:

— Кто идет? A-а, это ты, Язеп? Проходи-проходи...

Гарнизон молчал. На широкую площадь падал редкий снег. Возле крыльца комендатуры стояли машины — легковая и грузовик. Людей в них не было: мороз всех загнал в казармы.

Зайдя в кухню, Дубинец подошел к шкафчику, достал оттуда бутыль со спиртом, наполнил графин и бутылку. Бутылку сунул в карман, под халат, графин поставил на широкий поднос и, накрыв белоснежной салфеткой, вышел.

На улице Язеп остановился. Через площадь, ему навстречу, спотыкаясь и покачиваясь, шел горбун.

— Язеп?! — увидев повара, оживился бургомистр. — Оч-чень хорошо! Закуска?

— Да, для пана генерала.

— Оч-чень хорошо. Неси. Я сам шел... А ты иди. Только борони бог не разбуди генерала. Он прилег в соседней комнате.

— Не беспокойтесь, пан бургомистр.

— Иди… Нет, обожди. Помни, это все я для тебя сделал, я! Всегда помни это и — служи. Мне служи! И им тоже...

Горбун икнул и, пошатываясь, пошел прочь.

Бросив ему вслед ненавидящий взгляд, Дубинец заторопился к комендатуре. Поравнявшись с часовым, подмигнул ему, как старому другу, и вошел в коридор. На секунду остановился, глянул на входную дверь и осторожно отворил дверь в комнату горбуна.

В комнате было пусто и тихо. На столе горела большая керосиновая лампа. Высокое окно было плотно завешено тяжелыми черными шторами. За стеной, справа, тихо разговаривали немцы — наверное, телохранители генерала.

Прислушиваясь к приглушенному храпу, который доносился из-за двери соседней — смежной — комнаты, Язеп поставил на пол поднос, подкрался к печке. Концом ножа открыл потайную дверцу и взял из глубины черного провала небольшой, но увесистый ящичек. Осторожно поставил его на поднос, под салфетку, ваял графин и облил спиртом пол, дверь соседней комнаты, полку с книгами, широкую деревянную кровать. Достал спички, поджег газету, что валялась на постели, и, заперев комнату бургомистра на ключ, спокойно вышел.

На кухне он бросил поднос, сунул тяжелый маленький ящик в корзину, засыпал картофельными очистками и, неслышно ступая тяжелыми сапогами, подкрался к двери запасного хода, выскользнул во двор столовой, заваленный пустыми бочками и ящиками из-под консервов.

...Часовой на проходной, получив из рук повара бутылку со спиртом, весело щелкнул каблуками. Через четверть часа он уже был на опушке леса. Остановился, оглянулся.

Над панским имением вольно гуляло пламя. Оно трепетало, стремительно рвалось в черное небо и колыхалось там, будто огромный красный флаг.

— Доброго петуха подкинул ты этим гадам, Язеп, — радовался Скакун. — Выходит, что и мы, брат, не лыком шиты!..

Вытерев рукавом халата потный лоб, Язеп облегченно вздохнул. Там, в имении, за колючей проволокой, горело его проклятое прошлое...

Глава седьмая. ПОСЛЕДНЕЕ ЗАДАНИЕ

I

Зима 1943 года была необыкновенно богата событиями.

Еще тянулись по заснеженным степным дорогам бесконечные колонны с военнопленными, еще подсчитывали интенданты трофеи, трепал злой ветер траурные флаги на мрачных, будто вымерших, улицах Берлина, а советские войска, окрыленные великой победой под Сталинградом, продолжали развивать новое грандиозное наступление. Закавказский, Северо-Кавказский и Южный фронты гнали оккупантов из Чечено-Ингушетии, Северной Осетии, Кабардино-Балкарии, освобождали житницу страны — Кубань и Ставрополье. Дивизии Юго-Западного, Воронежского и Брянского фронтов уничтожали оккупантов на Верхнем Дону, пробивали дорогу в Донбасс.

Двадцать седьмого февраля перешли в наступление войска Калининского и Западного фронтов, а четвертого марта, поздно вечером, в землянке капитана Кремнева появился Леонид Петрович Хмара.

— Ну, вот и я! — весело заявил он с порога, глазами отыскивая место, куда бы повесить автомат, который он держал в своей единственной — правой руке

— Леонид Петрович?! — удивился Кремнев. — Откуда ты? И как попал на остров?

— А ты уж и не помнишь, что у нас в Заречье есть общий знакомый? — усмехнулся Хмара.

— Ах да, Войтенок! — спохватился Кремнев. — Где он? Вернулся назад?

— Пошел к разведчикам. Сказал, что там и заночует. — Хмара положил на стол автомат, по-хозяйски уселся на лавке и, стянув с ног мокрые сапоги, подморгнул:

— Дорожка к вам... сыровата! Полные сапоги воды набрал.

— А вы разве не на лодке? Там же лодка дежурная есть для связных. В камышах спрятана, недалеко от Кривой сосны.

— Да нет, шли пешком. Старик заявил, что не хочет тростник ломать, мол, могут выследить. Скорее всего просто хотел похвалиться, какой он опытный конспиратор!..

Леонид Петрович выплеснул воду за порог, поставил сапоги на печку, а сам забрался на нары. Какое-то время и гость и хозяин с интересом рассматривали друг друга.

— Не ждал? — вдруг спрятав свои лукавые, насмешливые глаза под густыми широкими бровями, спросил Хмара.

— Честно говоря — нет, — признался Кремнев. — Откуда ты? Из Сталинграда?

— А вот отгадай! — Хмара хитровато прищурился.

— Из Сталинграда, конечно, — следя за выражением глаз Хмары, сказал Кремнев.

— Из Сталинграда я вернулся месяц назад.

— Тогда — из Москвы.

— Нет.

— Из-под Харькова!

— Нет, нет и нет! Из Ржева! — торжественно объявил Хмара. — Вчера наши войска освободили Ржев. Наступление, слухи о котором мы так ловко распространили среди немцев, действительно началось. Но началось тогда, когда враг в реальность такого наступления уже почти не верил и снял шестнадцать своих самых боеспособных дивизий. Вот так, товарищ капитан. Операция «Ржев» завершена. С чем вас и поздравляю.

— Значит, теперь мы можем вернуться домой? — радостно спросил Кремнев, горячо пожав протянутую ему руку.

— А вот об этом мы сейчас и поговорим...

Хмара осторожно высвободил свою руку из рук Кремнева, пошарил по карманам и, не найдя спичек, потянулся с папиросой к коптилке.

Опершись на стол, Кремнев ждал разговора.

Последняя фраза и даже не фраза, а та интонация, с которой она была произнесена, встревожила и насторожила его.

— Операция «Ржев» завершена, — прикурив и снова усевшись на нарах, неторопливо повторил Хмара, видимо, еще обдумывая то, что намеревался сказать капитану. — Задание, которое ставилось перед тобой и твоей группой — выполнено, выполнено лучше, чем это можно было предвидеть.

Кремнев сдержанно улыбнулся и погладил пальцами побелевший от мороза диск автомата.

Заметив улыбку на лице Кремнева, Хмара сказал:

— Я говорю это не для того, чтобы потешить твое самолюбие или сказать что-то приятное хозяину. Об этом свидетельствуют документы. Вот, можешь послушать...

Леонид Петрович достал из полевой сумки толстый красивый блокнот в кожаном переплете, полистал его и, подвинувшись ближе к столу, начал медленно читать, отчетливо выговаривая каждое слово:

«...Противник, видимо, ведет против Центральной группы армий подготовку к большой зимней операции, к которой он должен быть готов примерно в начале ноября... Противник не намерен в ближайшее время вести большие наступательные действия на Донском фронте... Для того чтобы развернуть широкое наступление, противник, видимо, не имеет достаточно сил...»

Он закрыл блокнот и посмотрел на Кремнева.

— Это — чье творчество? — все еще водя пальцами по диску автомата, спросил Кремнев.

— Это — цитаты из донесения в Берлин немецкой разведки от 28 октября 1942 года. Кстати, эта дата тебе ничего не говорит?

Кремнев на момент задумался и вспомнил: в эти дни, в самом конце октября, его группа начала выполнение операции «Ржев».

— Но это далеко не все, — заметив, что Кремнев понял его, снова, более оживленно, заговорил Хмара. — В конце октября и в ноябре прошлого года немцы срочно перебросили на Центральный фронт еще двенадцать дивизий. Из них три они сняли из-под Ленинграда. Повторяю: из-под Ленинграда! Две танковые дивизии взяли из-под Воронежа и Жиздры, семь — из Франции. Таким образом, в то время, когда армия Паулюса захлебывалась в собственной крови под Сталинградом, здесь, на Центральном фронте, бездействовала почти половина всех танковых соединений Гитлера и четверть его пехоты!..

Хмара замолчал, взял из пачки новую папиросу. Кремнев вытер о рукав гимнастерки мокрые пальцы, скупо усмехнулся и вдруг спросил:

— Леонид Петрович, все это хорошо, но вы намеревались что-то сказать...

— Правда, — засмеялся Хмара, — раскрываю карты, так как дипломат из меня плохой. — Он обнял за плечи Кремнева. — Садись ближе.

Кремнев присел на нары, в упор посмотрел в глаза Хмаре:

— Слушаю.

— Еще просьба к тебе... не приказ, а просьба, — подчеркнул Леонид Петрович, — чтобы ты и дальше оставался в тылу врага.

— Просьба? — удивился Кремнев. — Чья просьба?

— Штаба партизанского движения.

— Не понимаю! — Кремнев с удивлением и недоверием смотрел на Хмару. — Насколько мне известно, мы подчиняемся...

— Видишь, Кремнев, — улыбнулся Хмара, — ты действовал в этих краях не очень «осторожно», — слава и о тебе и о твоей группе разнеслась по всем белорусским пущам. Вот группа партизанских командиров и обратилась в соответствующие инстанции с просьбой, чтобы передали тебя и твоих молодцов в один из крупных партизанских штабов, ибо ты, как утверждают они, неплохо здесь акклиматизировался и сможешь принести немало пользы и партизанам, и Центру.

То, что услышал Кремнев, было настолько неожиданным для него, что он растерялся. Как же так? Он — военный разведчик, у него есть дивизия, наконец — есть рота, которой он командовал почти с первых дней войны и в которой его, безусловно, ждут. А теперь? Все бросить и стать партизаном? Неужели это важнее?

— Повторяю: это не приказ. Ты можешь не согласиться и вернуться в свою дивизию, получить награды, которые ты честно заслужил, — пояснил Хмара.

— Леонид Петрович! — поморщился Кремнев, — не то ты говоришь! Просто... просто надоело мне прятаться на этих вот островках, сидеть в землянках! Ты вот был под Сталинградом, был в Ржеве, ты видел великие битвы и сам принимал в них участие. А я?

Хмара некоторое время пристально смотрел на Кремнева, потом холодно спросил:

— Слушай, Кремнев, ты это серьезно или придуриваешься?

— А чего мне придуриваться? — обиделся Кремнев. — В то самое время, когда миллионы солдат подымались под Сталинградом в контратаки, мы, — я говорю про себя, — околачивались где-то на заднем плане, сидели, как барсуки, зарывшись в норы!..

— Глупости! — резко оборвал Кремнева Хмара. — Этот «задний план» и есть самый передний! Здесь, во вражеских тылах, на таких вот островках, в тиши лесов, в потайных землянках и назревала гроза, которая сегодня гремит над головами фашистов!..

Кремнев досадливо махнул рукой и отвернулся. Какое-то время в землянке царила тишина. Выло слышно, как шипит вода, стекая с верхних кирпичей на железные бока горячо натопленной печки.

— Сапоги мои не сгорят? — посмотрев па печь, забеспокоился Хмара.

— Не сгорят... — Кремнев поднял голову, грустно улыбнулся.

— Не скажешь, кто мне удружил эту... «просьбу»?

— Я. И Дубровнч. И еще два комбрига. Возможно, что ты их и не знаешь.

— Не понимаю! Ну, Дубрович — дело иное. А ты? Почему тебе захотелось оставить меня в этом болоте?

— А потому, дорогой капитан, что я и сам тут остаюсь. И надеялся, что вдвоем нам будет... веселей.

— Подожди... Ты что, тоже в партизаны?

— Представь себе, что да. И не по просьбе, а по приказу.

— Ну, брат, это уже интересно! — ожил Кремнев. — И что же тут будешь делать?

— Мне приказано объединить все три местные партизанские бригады и стать во главе нового соединения. Начальником штаба соединения, — конечно, если согласишься, — подчеркнул Хмара, — назначен ты.

— Ф-фью! — присвистнул по-мальчишески Кремнев. Он недоуменно смотрел в глаза Хмаре и наконец, поняв, что тот не шутит, смутился.

— Признаться, все это... как снежный ком на голову! — пробормотал он, торопливо закуривая папиросу. — Из армии — в партизаны, из командира роты — в начштаба целого соединения. Так и в генералы скоро выйти можно...

— Ты не крути, а говори прямо: согласен или нет?

— Я что, я — солдат.

— Слышу голос солдата! — похлопав капитана по плечу, засмеялся Хмара. — А насчет болот... То сидеть в них и я не собираюсь. Да и немцы не дадут. Есть сигнал, что они готовят карательную экспедицию.

— Сигнал такой есть, — подтвердил Кремнев.

— А потому нам и нужно как можно быстрее объединить в один кулак все силы. Мы должны не только спастись от разгрома...

Хмара умолк, закрыл глаза. Он молчал долго, и Кремнев уже решил, что его командир заснул. Он послюнявил пальцы и протянул руку к коптилке, чтобы ее потушить, но в этот момент Хмара усмехнулся и тихо спросил:

— Что же ты не поинтересуешься, как здоровье Ольховской, Галькевича, Мюллера, Тани Филипович?

Кремнев вздрогнул, опустил руку.

— Не волнуйся, — продолжал Хмара. — Все живы и здоровы, все вышли из госпиталя. Таню мы отправили в учительский институт. Ей, бедняге, ампутировали левую руку. Галькевич вернулся в дивизию, принял твою роту. Мюллер через день-два будет тут. Его по делам задержали в Центре, а то бы прилетели вместе…

— А Валя... Где Валя? — не сдержавшись, перебил Кремнев.

— Работает в штабе партизанского движения. И тебе шлет вот такой привет! — Хмара поднял к потолку свою худую, белую руку.

— Помолчали.

— Пойду, проверю посты. — Кремнев накинул на плечи полушубок — Валин подарок — и вышел из землянки. На «линейке» остановился. Прямо перед ним, в косматых лапах елей, весело блестел серп месяца, а вокруг было так тихо и так хорошо, что Кремнев невольно улыбнулся и, расстегнув полушубок, медленно побрел по хрустящему снегу...

II

С легкой руки Язепа Дубинца имение пана Ползуновнча-Вальковского сгорело дотла, а вместе с ним сгорела вся документация комендатуры. Не удалось спасти и незадачливого генерала фон Штауфена. Терпение обер-фюрера лопнуло: с бургомистром надо кончать! Да и в самом деле, почему он, Отто фон Зейдлиц, не сделал этого раньше? Разве мало было поводов? Притащил в канцелярию партизанку да еще и влюбился в нее. А приказы? Разве этот Квазимода выполнил хоть бы один его приказ? Списки коммунистов, комсомольцев и других советских служащих куда-то исчезли раньше, чем он, обер-фюрер, успел с ними познакомиться и принять соответствующие меры. Куда-то исчезли и оба автора этого списка, Андрейчик и Герасим. А вот партизанский разведчик, Микола Скакун, и сегодня орудует безнаказанно! Да что Скакун? Даже повар, этот тихоня медведь, которого опять-таки взяли в гарнизон по рекомендации горбуна, взбунтовался и сбежал! А кто может поручиться, что и он не был партизанским или военным разведчиком? Так сколько же можно терпеть и прощать?!

И качаться бы пану Вальковскому на виселице в парке райцентра, если бы... если бы в Берлине то же самое не подумали про самого господина коменданта, обер-фюрера Отто фон Зейдлица. У него под носом взрывают мосты, уничтожают генералов, наконец — поджигают его же собственную комендатуру! Так не из-за таких ли вот зейдлицев и терпят они один провал за другим? — задумались там и вызвали обер-фюрера в Берлин, чтобы после недолгого следствия отправить его самого на Восточный фронт.

А в небольшой белорусский городок, куда теперь переместилась комендатура СД, приехал новый шеф, оберштурмбанфюрер Шварценберг, человек уже немолодой и с виду — простоватый.

Новый шеф, кажется, ничего не знал о том, что происходило в районе накануне его приезда. В сопровождении молодого и такого же простоватого с виду адъютанта он долго ездил по деревням и местечкам, посетил все, даже самые отдаленные гарнизоны, запросто бражничал с тамошними полицейскими чинами, закусывал из общей тарелки салом, а потом, вернувшись в комендатуру, на несколько дней заперся в кабинете, не желая ни с кем разговаривать. И многие из его новых подчиненных решили: дурак. И добавляли: оно и лучше.

Да, как видно, поспешили с выводами...

Внезапно новый шеф пригласил к себе бургомистра. Долго тряс ему руку, справлялся о здоровье, угощал кофе, хвалил местные ландшафты и дисциплинированность полицейских, и уже, когда настало время прощаться, вдруг спросил:

— Господин бургомистр, вы случайно не знаете, где теперь ваша красавица? Ее, кажется, Валентиной звали?

Горбун мгновенно ощутил сильнейшую резь в животе, скривился и сжал колени.

— Умная девушка! — с уважением и даже восхищением воскликнул эсэсовец, сделав вид, что не заметил, как изменилось эпилептическое лицо горбуна. — Столько времени работала в нашей комендатуре, причинила нам столько вреда и никто не смог ее выявить! Говорят, что теперь она в Москве, учит советских разведчиц? Не слышали? Ну, это просто так, как у вас говорят, — к слову пришлось... Кстати сказать, — снова спохватился комендант, — вы когда сможете восстановить списки, которые случайно исчезли из ящика вашего письменного стола?

— Я... Мы... Через неделю, господин комендант! — как только мог, вытянулся горбун.

— Буду весьма признателен. Ну, а как насчет Скакуна?

«Езус Мария! И это ему известно!» — едва не воскликнул Вальковский, чувствуя, как задрожали у него ноги.

— Вы утомлены? — сочувственно спросил Шварценберг. — Садитесь, пожалуйста. Вот так. А теперь — вернемся к прежнему разговору о Скакуне. Я солдат и понимаю, что сделать это не просто. И все же его надо взять. Сколько вам дать времени на это дело?

— Не-неделю, господин комендант! — уже, ни о чем не думая, выжал из себя горбун, желая только одного: вырваться из этого кабинета, от этого страшного человека.

— Ну что вы, граф! — ласково улыбнулся комендант. — Не реально! Месяц. Сегодня у нас... — он посмотрел на календарь, — сегодня шестое марта. Так вот, через месяц, это значит, шестого апреля, вы зайдете ко мне и скажете, как выполнено задание. Кто будет его выполнять, лично вы или кто-то из ваших людей — меня не касается. Но задание должно быть выполнено, иначе вам придется занять место рядом с тем человеком, — он снова улыбнулся и показал глазами на виселицу, которая хорошо была видна из окна кабинета и на которой раскачивался партизан с белым плакатом на груди. — И еще, — продолжал Шварценберг добродушно, глядя на перекошенное судорогой лицо горбуна. — В партизанскую бригаду, которой командует Дубрович, заслан наш человек, Дановский-Скуратов. Ему приказано уничтожить радиостанцию или, в крайнем случае, радиста. Так вот, передайте Скуратову через Болотного — а вы такого знаете, — чтобы он выполнил приказ не позднее первого мая. Все.

— Будет исполнено, господин комендант! — вскочил горбун.

— Благодарю, — встал и новый шеф. — Очень рад нашему знакомству. Надеюсь, что мы будем друзьями. Желаю успеха. — Он под руку проводил бургомистра до порога, сам открыл ему дверь и поклонился.

III

Оберштурмбанфюрер Ганс Шварценберг занял ответственный пост коменданта СД в тревожное я сложное время. Оправившись, наконец, после тяжелейшего поражения под Сталинградом, сняв с домов траурные флаги и предав анафеме фельдмаршала Паулюса, берлинские штабы лихорадочно уточняли последние детали плана операции «Цитадель». Из Франции, Бельгии, Голландии и самой Германии в район Курской дуги перебрасывались десятки новых дивизий, тысячи танков, самолетов, орудий, автомашин, миллионы мин и снарядов, тысячи вагонов с солдатами и военным снаряжением. В специальном приказе Гитлер потребовал от своих наместников обеспечить зеленую улицу для курских эшелонов, войскам вменялось в обязанность сохранять самую строгую секретность. А на всей оккупированной территории, через которую двигалась эта огромная сила, бушевало пламя партизанской войны. Там, где вчера были разрозненные небольшие отряды, сегодня уже действовали целые бригады, вооруженные автоматическим оружием, минометами, пушками, противотанковыми ружьями и даже танками и бронетранспортерами. Эти большие, хорошо организованные партизанские части уже не охотились, как когда-то, за отдельными фрицами или группами полицейских. Они в открытом бою громили гарнизоны, отбивали города, брали под свой контроль районы, восстанавливая там органы советской власти, а между боями взрывали мосты, пускали под откос эшелоны, уничтожали станционные здания, разбирали железнодорожное полотно, захватывали в плен немецких солдат, офицеров и генералов.

Три партизанские бригады действовали и на территории новых владений Ганса Шварценберга.

«Либерал» Отто фон Зейдлиц не позаботился в свое время уничтожить три небольших отряда, которые появились здесь вскоре после оккупации. И вот теперь ему, Шварценбергу, приходится воевать с целой армией.

Наступление против партизан можно было начинать хоть сегодня — необходимые для этого силы стояли наготове и ждали сигнала. Но партизаны безусловно следят за каждым их шагом. В любой момент они могут исчезнуть, перекочевать на запасную базу, каких у них, очевидно, не одна и не две.

Посоветовавшись с генералом, который сменил покойника Штауфена, Шварценберг решил для дезориентации партизан отложить карательную экспедицию, а выделенные для этой цели войска расквартировать по гарнизонам с таким расчетом, чтобы их можно было всегда поднять по тревоге и бросить туда, где это будет наиболее необходимо. А пока что надо укрепить охрану стратегически важных объектов да еще развернуть широкую операцию по «мозговому разоружению» партизан, что в переводе на обычный человеческий язык означало: уничтожить партизанских командиров, а также средства связи, в первую очередь — радиостанции.

Такая директива была разослана во все гарнизоны и всем шпионам, которые проникли в партизанские бригады. Отдельные же начальники полиции были вызваны в комендатуру лично.

Среди них оказался и Юрка Цапок.

Правда, гарнизон у него был второстепенный и небольшой — человек пятьдесят полицейских да отделение немцев-жандармов, которые, кстати сказать, ему не подчинялись, и все же Цапок считал, что бывший шеф, обер-фюрер Отто фон Зейдлиц, его обошел. Да и в самом деле. Почти все другие начальники полиции уже были произведены в офицеры, носили кресты или медали, а он, Юрка Цапок, который сделал, может, раз в десять больше, чем каждый из них, все еще ходил унтером.

Такую несправедливость Юрка объяснял только тем, что Зейдлиц был «фон», а он, Цапок, — простой мужик, пусть когда-то и богатый. И как, вероятно, каждый «фон», Зейдлиц принципиально не хотел замечать Цапка-мужика.

Шварценберг — не «фон», и с виду на пана вовсе не похож. Лицо у него самое обыкновенное, мужицкое, будто высечено из темно-серого камня. Пьет самогонку, не брезгует никакой компанией, а значит, такой делить не станет своих людей на панов и мужиков. Просто надо сделать что-то такое, чтобы он заметил его. Юрку Цапка, и тогда все станет на свое место.

И Юрка Цапок, покинув кабинет Шварценберга после короткого, но строгого заседания, решил немедленно о себе заявить. Заявить на всю округу.

Выл поздний час, когда он вернулся в Путьки. Приказал адъютанту распрячь и напоить коня, а сам направился к своему другу, Змитроку Атрашкевичу.

Атрашкевич, давно не бритый, косматый и злой, лежал одетый на кровати. Увидев на пороге начальника полиции, лениво свесил ноги, поскреб черными ногтями волосатую грудь и спросил:

— Ты чего, Юрка?

— Валяешься? — нахмурился Цапок. — Хоть бы бороду подстриг. На дьявола похож...

— Для партизан страшнее буду, — ухмыльнулся Атрашкевич. Помолчав, добавил: — Некогда с бритвой возиться. Жду.

— Кого?

— Ваньку Цвиркуна. Послал, гада, за самогонкой, а он и пропал. У Надьки...

— Бери автомат и пойдешь со мной, — оборвал его Цапок.

— Это куда? — насторожился Атрашкевич.

— Там увидишь.

Покинув гарнизон — школьный двор, обнесенный колючей проволокой, — они огородами, чтобы не попадаться людям на глаза, добрались до железной дороги, перешли ее и свернули вправо, на луг.

В последние дни часто выпадали дожди, днем почти по-весеннему грело солнце, и глубокий снег осел, утрамбовался. Теперь, скованный ночным морозом, он казался белым асфальтом, покрывшим всю землю, от края до края.

Было тихо. Шли осторожно и молча. Держались чахлых и редких кустов лозняка, все время поглядывали влево, на высокий пригорок, весь поросший могучими черными соснами.

На этом пригорке было деревенское кладбище, и тут нередко устраивали засаду партизаны, подстерегая, когда какой-нибудь растяпа-полицай вылезет из своего блиндажа. Тогда тишину пронзал одинокий выстрел, и вскоре гарнизонный писарь вычеркивал из списка живых еще одного защитника «нового порядка».

А вдруг партизанский дозор и теперь притаился среди этих мрачных деревьев и будто отлитых из серебра крестов?

«Несет же его холера в такой час! А куда? Зачем? — молча злился Атрашкевич, едва поспевая за своим шефом. — Ночью! Ползет! Пулю ищет! Вот было бы хорошо, если б сейчас какой-нибудь партизан чесанул из пулемета, да по ногам, по ногам!..»

Но кругом было по-прежнему тихо. Молчали на горе сосны, белели среди сосен заиндевевшие кресты, а за крестами и соснами, очищенное от снега, огромным диском блестело Зареченское озеро.

Пересекли луг, вышли на бугорчатое поле. Теперь перед ними, всего в полкилометре, чернели приземистые хаты. Их было шесть, а еще одна, седьмая, стояла особняком, хутором. К этой хате и свернул Цапок.

В небольшом вишеннике остановились. Цапок взял в руки автомат, шепнул:

— Стой тут и наблюдай. Если что — замяукай.

— А ты куда? — не понял его Атрашкевич.

— Зайду в хату.

— К Куриле? К этому придурку?

— Не твое дело. Стой, гляди и слушай.

Цапок исчез во дворе. Через минуту Атрашкевич услышал тихий стук в окно, потом приглушенный голос: «Свои, открывай. Слышишь? Не стучи зубами, а то...»

И все замерло.

Атрашкевнч прислонился плечом к вишне. Поведение шефа озадачило его. Что ему понадобилось в хате у этого голодранца? Курила — известный в округе затворник я трус. Что общего может быть у такого хлюпика с Цапком?

«Наверное, Юрка к его дочке сватается».

Все это так заинтриговало Атрашкевича, что он потихоньку подкрался к хате, чтобы заглянуть в окно или хоть подслушать. Но в этот момент до него долетел приглушенный голос Цапка:

— Запомни! — кому-то строго угрожал Цапок. — Не сделаешь все так, как я тебе сказал, — повешу. В твоей же хате, на балке. Выполнишь — дам тысячу марок. Ты меня знаешь, я слов на ветер не бросаю. И еще: чтоб ни одна душа в поселке не знала о том, что я к тебе заходил. Понял! Ни одна!..

Послышались осторожные легкие шаги. Из-за угла вынырнула фигура Цапка.

— Тихо? — спросил он.

— Тихо. — ответил Атрашкевнч. — Ты е кем это разговаривал?

— Марш домой, — вместо ответа приказал Цапок.

IV

Объединение трех бригад, действовавших в этом районе, произошло в конце марта, как раз в тот день, когда наши войска ликвидировали Ржевский выступ. День был погожий, солнечный. На голых пригорках, в затишье, растаял снег, и среди пожелтелой прошлогодней травы кое-где проступила уже робкая, слабая зелень.

Представители бригад собрались на Высоком острове, возле Черного озера, в специальном блиндаже Дубровина. От бригады «Разгром» присутствовали сам командир, его начштаба и комиссар. От бригады «Спартак» — комиссар и начальник штаба. Командир накануне был убит во время налета на автоколонну немцев. Из бригады Дубровина «Советская Беларусь» были все командиры, которых привели сюда, в отлично оборудованный блиндаж, не столько необходимость принять участие в обсуждении условий объединения, сколько желание посмотреть на будущего командира соединения, которого прислали из самой Москвы, и особенно на его начштаба, знаменитого регулярника Кремнева, о котором слышали все и которого, кроме Скакуна да еще нескольких разведчиков, никто не видел.

Василь заметил, что за каждым его движением наблюдают десятки пар любопытных глаз, и чувствовал себя неловко.

Наконец все формальности были разрешены, командиры бригад получили боевые задания на ближайшее время, и Хмара, подписав свой первый приказ по соединению, объявил, что совещание закрыто. Кремнев, дождавшись, когда в землянке остались только старшие командиры, тихо спросил у Хмары:

— Ты где думаешь разместить штаб соединения?

— Надеюсь, что на моем корабле найдется хороший отсек и для вашего штаба, — услышав вопрос, сказал подошедший Дубрович. — Тем более, что он для фашистов почти недоступен с суши.

— Что, начштаба, не откажемся? — подмигнул Хмара.

Кремнев промолчал. Хмара внимательно посмотрел на него и, ничего не поняв, повернулся к хозяину блиндажа:

— Конечно, разместимся здесь. А вторая и третья бригады останутся на старых местах. Немцы, как донесла разведка, пока не собираются наступать, разместились по гарнизонам. Но это не значит, что они не могут начать экспедицию в любое время.

— А мы с них глаз не спускаем! Нам эти волки хорошо знакомы! — отозвался командир третьей бригады.

Кремнев вышел из блиндажа и побрел по темным узким коридорам, желая скорей выбраться из подземелья. Но это было не так просто сделать. Коридор часто разветвлялся и то упирался в глухую стену, обшитую сырыми сосновыми досками, то приводил к дверям очередного отсека, за которым слышались голоса, иногда — песни и смех. Видимо, в этих отсеках размещались целые взводы, а может, даже и роты.

«Вот черт! Не зная плана этих катакомб, отсюда и за год не выберешься!» — начал беспокоиться Кремнев и наконец остановился, не зная, что ему делать. В этот момент дверь напротив открылась, и в небольшом, хорошо освещенном проеме выросла знакомая фигура Скакуна. Скакун был в белой рубашке, новых синих галифе и хромовых сапогах. В руках он держал кусок плюша, которым он, видимо, собирался навести глянец на свои и без того блестевшие сапоги.

Увидев Кремнева, Микола на миг растерялся — что ни говори, а перед ним сам начальник штаба соединения! — потом, решив, что старая дружба дороже нового чина, широким жестом руки гостеприимно пригласил:

— Прошу, товарищ начштаба! Гостем будете.

— Ты покажи лучше, как мне выбраться из этого вашего корабля, — отозвался Кремнев, подходя ближе. — С ног сбился, наверное, с полчаса блуждаю.

— Корабль наш специальный, с секретом, это факт, — не без гордости согласился Скакун и предложил снова: — А вы все же зайдите, поинтересуйтесь, как живут наши партизаны.

— Ну что ж, поглядим, как живут наши партизаны, — усмехнулся Кремнев и переступил порог.

Как и блиндаж командира бригады, отсек командира разведки был построен прочно, не на один день и не на одну неделю. Шесть железнодорожных рельс держали на себе накат и, очевидно, не один, из толстых сосновых бревен. Стены были обиты досками, правда, не оструганными. На нарах лежала пышная подушка, видимо, принесенная из дома, и ватное одеяло. Стол был самодельный, но аккуратно и прочно сделанный. На нем стояли телефонный аппарат и небольшое зеркало, — Скакун только что побрился и еще не успел его убрать. Слева на столе лежали начатый каравай хлеба, огурцы и сало — все в одной тарелке, сбоку — нож.

— А живете вы не плохо, товарищи партизаны! — заключил Кремнев, присев на лавку, возле стола. — И обосновались так, будто сто лет воевать собираетесь.

— Батя наш — бывший морской инженер, любит порядок, — опять же с гордостью отметил Скакун. — А сколько нам тут сидеть — этого, видать, и сам Гитлер не знает.

— А ты куда это так расфрантился? На задание?

Скакун покраснел:

— Я получил от комбрига «вольную», на целых два дня. И вот хочу навестить... девушка у меня есть. А у нее завтра день рождения. Пригласила...

— Хорошая?

— Очень! Мы с ней вместе в школе учились.

— Надо навестить. А она... где живет?

— В поселке, в Замчище. Это в километре от Заречья.

— Наша зона. Поезжай спокойно. Но прежде покажи, как мне выбраться на свет божий. Хочу лагерь осмотреть.

V

Скакун ехал по лесной дороге на белом коне. Следом за ним, на таком же белом коне, двигался Петька Бакан. Петька не выспался, до полуночи пилил и колол дома дрова — мать болела — и был хмурым и злым. Скакун, в белом полушубке, синих галифе и блестящих хромовых сапогах, в сбитой на макушку папахе с малиновым верхом, сиял молодостью, здоровьем и силой.

Они не спешили. До вечера было еще далеко, а до хутора — близко, всего километров десять. Вот сейчас кончится лес, начнется широкое поле, там еще небольшой лесок и... Замчище!

Скакун на миг закрыл глаза, будто ослепленный солнцем, осторожно пощупал сверток, лежавший у него на груди, под полушубком. Это — подарок Рае, кусок белого парашютного шелка. Райка сошьет себе новое платье, а то в старом, довоенной пошивки...

Тихо шли кони, медленно опускалось на вершины далеких елей красное солнце.

— Черт же тебя поднял в такую рань! — посмотрев на солнце, выругался Бакан. — Поспать бы еще часика два! Так где там! А теперь вот будем стынуть на холоде. Во, посмотри, какое пучеглазое, и заходить не собирается!..

Скакун посмотрел на солнце, улыбнулся. Чудак Петька! Разве ему понять такое своим холодным сердцем?

Микола смотрел на солнце, на дорогу, а видел июньский луг, весь в белых, розовых, желтых и синих цветах. И среди этих цветов — она, его Райка. Райка собирает букет. У нее уже много-много колокольчиков, незабудок и анютиных глазок, а она рвет еще и еще, рвет, не выбирая, — сегодня все цветы для нее неповторимо хороши.

А он, Микола, закинув за спину перевязанные ремешком книжки, — свои и Райкины, — идет сбоку и смотрит на небо. Там, в вышине, плывут белые облачка, и среди них — белый самолет. Микола следит за самолетом. Через несколько месяцев и он сам, Микола Скакун, поднимет в небо вот такую же блестящую птицу. Обязательно поднимет! А Райка, пока он будет учиться летать, станет его ждать. Она сказала об этом сама. Только что...

На миг лицо у Миколы затуманилось — не сбылась его мечта, не поднялся он в небо. Но грусть была короткой. «Ничего, — сразу же воскликнул он. — Я еще буду летать! Мне еще только двадцать. А Рая... Она ждет меня и сейчас выбежит навстречу...

Лес оборвался. Справа, будто огромный серебряный диск, заблестело Зареченское озеро. А впереди, на покатом пригорке, среди еще не растаявшего снега, зачернели хаты. Это Замчище. Хат было шесть, И еще одна — седьмая. Она стояла на отшибе, хутором...

Скакун остановил кона, взглянул на одинокую хату. Сердце у него забилось сильней, и он слышал его стук, тревожный и радостный.

Бросив на гриву коня поводья, он достал трофейный бинокль, поднес к глазам. Хутор сразу выскочил ему навстречу, и теперь он видел не только хаты. Ом видел окна, двери, деревянные заборы, видел глубокие тропки, что пролегли от двора к двору, видел выброшенное из хлева корыто, в котором когда-то кормили свиней, видел настороженную сорому, сидевшую на старой кривой вишне. И только не видел людей. Во дворах было пусто, и ни над одной трубой не вился дымок, хотя было как раз то самое время, когда в деревнях топили на ночь печи и варили картошку-сухопарку.

И какой-то неприятный холодок проник в сердца Миколы. Неужели в поселке что-то случилось? Неужели... Нет-нет! Этого быть не может! Такая вокруг тишина, и такое спокойное солнце над самыми крышами хат!..

— Будем ждать, пока стемнеет? — зевнул Петька Бакан и посмотрел в сторону разрытого стожка сена, черневшего в кустах.

— Да чего ждать? — спрятав бинокль, отозвался Скакун. — Какому дьяволу захочется следить за нами? Сегодня воскресенье, полицаи самогонку хлещут в своих бункерах.

— Смотри, будь начеку!

— Слушай, но молчи немного, — вдруг разозлился Скакун и пришпорил коня.

Они целиной, по опушке, обогнули Заречье и выехали на дорогу. До Замчища оставалось полкилометра.

Солнце заходило. Окна, хат густо наливались багрянцем, и было в этом блеске что-то зловещее, жуткое.

«Тьфу, черт! Что это сегодня со мной? — выругался про себя Скакун, стараясь подавить тревогу. — Отчего я волнуюсь?»

Свернули влево, обогнули небольшой пруд и выскочили на вершину пригорка. До заветной хаты оставалось метров сто.

И вдруг Микола натянул поводья. Он услышал пронзительный крик в хате, потом там что-то со звоном разбилось, и он увидел Раю. Босая, в изорванном платье, она выскочила через окно на улицу, упала, вскочила и бросилась навстречу всадникам.

«Черт возьми, что случилось? Что все это значит?!» — похолодело на сердце у Миколы, и он поскакал к девушке.

— Микола уже был рядом е ней, как кто-то возле хаты выстрелил из винтовки. Рая споткнулась, удивленно и растерянно оглянулась и медленно опустилась на колени.

— Райка! — Микола соскочил с коня, схватил ее за плечи, пытаясь поставить на ноги. — Райка! Что с тобой?

— Бегите... Скорей... Полицаи... Отец... Отец привел их...

Она выскользнула у него из рук, боком легла на снег и, подобрав к груди коленки, затихла.

Скакун дико оглянулся. По вишеннику от хаты бежали полицейские. Они были уже совсем близко. Первым бежал Цапок, — Микола узнал его сразу. Зубы у него были ощерены, лицо перекошено и налито кровью.

— Стой, с-сволочь! — прохрипел Цапок, размахивая автоматом. — Стой, если хочешь жить!

— Ах, гад! — Скакун сунул руку в карман полушубка. Гранаты там не было. В кармане лежала пачка махорки, которую он вез в подарок Куриле. «Не разберутся... Сразу не разберутся...» Микола рывком выхватил руку из карману, размахнулся и бросил под ноги полицаям желтый комочек. Полицейские с разгону камнем попадали в снег, замерли. На это Микола и рассчитывал. С ловкостью рыси он вскочил на коня, крикнул:

— Вниз! В лес!

В этот момент из окна в сарае ударил пулемет, и Микола со страхом увидел, как рухнул в снег Бакан и как, ошалев от страха, поднялся на дыбы его конь, а потом понесся по полю...

«Убили... и Петьку убили...» На какой-то момент Скакун растерялся, потом круто повернул коня и пустил его по дороге... в Путьки.

Этот маневр был для полицейских настолько неожиданным, что они даже перестали стрелять. Установилась тишина, и теперь Микола слышал, как ёкает селезенка у жеребца да где-то в Заречье лают потревоженные выстрелами собаки.

«Только бы домчаться до кладбища, — лихорадочно пульсировала единственная мысль. — А там — вправо и в лес...»

Он уже крепче начал сжимать в правой руке кожаный повод, готовясь свернуть с дороги, когда ему вдруг показалось, что в спину кто-то всадил нож. Повод выскользнул у него из рук, конь замедлил бег и остановился, не понимая, что сталось с его хозяином.

...А хозяин его уже лежал на дороге и языком лизал серый ноздреватый снег. Земля, словно лодка на волнах, качалась под ним, и он, глубоко запустив в рыхлый снег пальцы, из последних сил держался за нее, боясь оторваться и рухнуть в черную бездну, которая была рядом и дышала в лицо пронизывающим холодом — смертью.

И земля успокоилась. Туман, который мгновенно застлал глаза Скакуну, немного рассеялся, и он увидел высокие сосны, а между ними — кресты.

«Кладбище... Еще несколько метров... всего несколько метров...» Микола поднял голову повыше, посмотрел на Замчище. Оттуда, по дороге, с винтовками и автоматами в руках, бежали враги. Их было немного, всего семь человек...

Скакун привычным движением правой руки потянулся к груди, где всегда висел его ППШ. Автомата не было. Это не испугало, а удивило: кто и когда успел забрать у него оружие?

Он огляделся и увидел то, что искал.

Автомат лежал в снегу метрах в шести-семи от него.

Плетенный из зеленых ниток ремень был перерезан пополам.

— «Это пулей... Пуля, видно, была разрывная...» — Скакун приподнялся на локте, подобрал под себя левую ногу, пытаясь проползти, и в то же мгновение нестерпимая боль пронизала все его тело, впилась в сердце. Земля покачнулась снова, и он еще раз уцепился за нее пальцами, стараясь не выпустить ее из рук.

«Все, не встану. Позвоночник...» Он жадно глотнул снег и, собрав последние силы, еще раз оперся на локоть.

...Цапок был близко. Микола уже отчетливо слышал его тяжелое, прерывистое дыхание, видел его перекошенное лицо.

«Не спеши, Цапок, — вдруг уже спокойно улыбнулся Скакун. — Я нужен тебе живым. Ну, а живым ты меня не возьмешь».

Микола засунул руку за пазуху, отыскал во внутреннем кармане трофейный вальтер. В нем была только одна пуля. Неторопливо поднес пистолет к виску. Черное дуло перехватило последний луч солнца. Оно еще раз вспыхнуло и... погасло...

— Ну и гад, — с разбегу остановился и замер Цапок. — Видали?

Он растерянно обвел глазами своих подручных, зло пнул ногой в бок Скакуна.

— Ты б, Юрка, хоть мертвых...

— Молчать! — рявкнул Цапок и люто посмотрел на Атрашкевича своими страшными, набрякшими кровью, глазами. — Пожалел? Уложу рядом!

— Тьфу, бешеный! — пробормотал Атрашкевич, плюнул и отошел в сторону. Цапок наклонился над Скакуном, обшарил его карманы, вытащил из-под полушубка сверток. Белый шелк стал красным. Цапок отбросил прочь материю и сказал, кивнув на мертвого разведчика:

— Грузите на коня и в гарнизон. Завтра утром отправим в комендатуру.

— А ты? — заметив, что Цапок куда-то собирается, удивился Атрашкевич.

— Не твое дело.

Цапок поднял вальтер и, спрятав его в карман, зашагал назад, к хутору.

... Уцепившись доками за косяк. Курила стоял на чисто вымытом крыльце и какими-то пустыми, безжизненными глазами глядел на дочь, которая, скорчившись, по-прежнему неподвижно лежала на снегу в саду. Рот у Курилы был широко раскрыт, казалось, что он хочет закричать — и не может.

Цапок долго с омерзением смотрел на этот черный пустой рот, потом медленно расстегнул кобуру...

...Курила рухнул на крыльцо раньше, чем Цапок успел выстрелить. Пуля Цапка впилась в косяк, а Курила лежал мертвым. Его убил тот самый страх, который держал в своих острых цепких когтях всю его незавидную жизнь...

VI

Василь Кремнев окончательно переселился на Высокий остров в конце марта, и полновластным хозяином «Таинственного острова» стал Михаил Шаповалов. Его заместителем был назначен Генрих Мюллер, который вернулся из Москвы в звании советского майора. За боевые заслуги он был награжден орденом Красного Знамени.

Выполняя приказ Центра, разведчики все еще отдыхали на своей базе, изредка совершая вылазки. Узнав от Кремнева, что группу не сегодня-завтра могут передать штабу партизанского соединения, Шаповалов срочно переправил трофейный «оппель» с острова на заброшенную смолокурню, где и спрятал его в разрушенном деревянном сарае, среди обгорелых котлов и другого лома. Машина, мол, есть не просит, а там, глядишь, и понадобится.

Наконец, уже шестого апреля, Центр снял свой запрет, приказал активно действовать на вражеских коммуникациях, и вскоре по всей округе снова загуляли легенды-былины о регулярниках. За несколько недель они пустили под откос шесть немецких эшелонов, что скрытно, по ночам, везли из Восточной Пруссии в район Курской дуги танки и артиллерию.

Разъяренный Шварценберг собрал в комендатуру всех командиров гарнизонов и полицейских отрядов. Его приказ был коротким и суровым: за неделю выследить регулярников и — уничтожить. А нет — и он, как когда-то бургомистру, показал через окно на виселицу.

Полицейские чины растерянно переглянулись, и только Юрка Цапок сидел спокойный и даже какой-то напыщенный.

Держал он себя так не только потому, что новый шеф действительно заметил его и полчаса назад, перед всеми, прицепил ему на грудь крест. В Юркиной голове уже носились новые мысли. Скоро он снова заявит о себе, и теперь, возможно, не только на всю округу. И когда комендант закрыл совещание и приказал всем ехать в свои гарнизоны и действовать, Юрка задержался, попросил у шефа разрешения поговорить с ним наедине.

Шварценберг согласился и даже предложил обмыть крест. Цапок не отказался. Они весело, по-русски, чокнулись, пожелали друг другу здоровья и выпили. Закусили салом, выпили еще, и только после второй комендант сказал:

— Выкладывай.

— Выкладывать пока нечего, — скромно ответил Цапок, вытирая о штаны руки. — Есть только предположения. И одна просьба. Мне нужны два хороших пулемета.

Комендант внимательно посмотрел на Цапка. Он был хитрый и опытный, этот простоватый с виду Шварценберг. Он наводил «порядок» во Франции и Чехословакии, Голландии и Польше. Он повидал на своем веку разных людей: героев и изменников, обывателей и авантюристов, а потому научился «прочитывать» человека прежде, чем тот сам раскрывал перед ним книгу своей души.

Сразу же «прочитал» он и Цапка.

— Так. Два пулемета, — записал он на бумаге. — Что еще нужно?

— Патроны. Двадцать ручных гранат.

— Людей?

— Обойдусь своими.

Шварценберг сдержанно улыбнулся, согласно кивнул головой, нажал на кнопку звонка и сказал молодому офицеру, появившемуся на пороге:

— Выдайте все, что тут записано. — Он передал офицеру записку, снова повернулся к Цапку: — Через сколько времени могу ждать вашего доклада?

— Через три дня. А может, и раньше.

Комендант кивнул головой, протянул руку. Цапок неуклюже пожал ее и, слегка припадая на левую, когда-то простреленную Шаповаловым ногу, поспешил за молодым офицером.

Получив все, что требовалось, даже более того — еще и новенький парабеллум. Юрка Цапок галопом помчался на паре вороных в свой гарнизон. Он ликовал, сердце его трепетало от радости. Все становилось на свои места! Сегодня он получил крест. Завтра станет офицером. Станет! О вы, благородные господа! Как же вы не разгадали, откуда, из какой норы вылезают регулярники, причинившие вам столько неприятностей? А вот он, мужик Юрка, разгадал. Да, разгадал!..

Уже зашло солнце, когда Цапок миновал бункер и очутился во дворе своего гарнизона. Как и всегда, отдав коней адъютанту, сам решительной походкой направился в штаб.

В штабе, просторной, но грязной, прокуренной комнате, сидели и резались в «двадцать одно» Атрашкевич, Смык и Немытый — люди, неизвестно откуда прибившиеся, но ставшие первыми помощниками Юрася.

Увидев на пороге шефа, полицейские нехотя поднялись.

— Сидите, чего вскочили? — добродушно махнул рукой Цапок. Он сел и сам, расстегнул на груди шинель. Ему очень хотелось, чтобы его дружки увидели орден, но те смотрели в карты, и это немного обидело Цапка.

— Новостей никаких? — уже сухо, тоном начальника, спросил он у Атрашкевича, своего первого заместителя.

— Да есть, — отозвался Атрашкевич и бросил на стол «перебор». — Водокачку на станции взорвали.

— Как?.. — Цапок вытаращил глаза, длинно и грязно выругался. — Когда?!

— Днем.

— Но там же наших двенадцать человек!

— Было, — хмуро уточнил Атрашкевнч, выбросив из кармана на стол скомканную марку. — Взлетели в небо вместе с водонапорной башней...

Цапок сжал зубы, запахнул шинель. Теперь ему уже не хотелось, чтобы кто-то видел у него на груди новенький крест. Пройдясь по комнате, он ткнул ногой пустое ведро, сел и снова спросил:

— Партизаны там были?

— А черт их знает — кто, — разозлился и Атрашкевич. — Скорее всего снова они, регулярники. Очень уж чисто сработано.

— Хватит! — грохнул кулаком по столу Цапок. — Собирайтесь. В бричке лежат два новых пулемета, патроны и гранаты. Пулеметы вычистить, диски заполнить. Ты, Атрашкевнч, иди к адъютанту и вместе с ним подбери еще двоих, с автоматами. Ну, мы им сегодня... — Цапок снова грязно выругался и вышел из штаба.

— Пошел медведь корчи ворочать! — недовольно проворчал ему вслед Атрашкевич, сгреб со стола карты и мрачно приказал:

— Айда, братва...

Примерно через час-два новенькие пулеметы были приведены в боевую готовность. Цапок придирчиво оглядел свою шестерку, роздал каждому по три гранаты, по двести автоматных патронов — про запас. Пулеметы и боеприпасы к ним отдал Атрашкевичу, Буржую, Смыку и Немытому. Сам взял третий пулемет — «Дегтярев», к которому было только два полных диска и штук сорок запасных патронов. Посмотрев на стрелки часов, поправил на поясе новенькую кобуру с парабеллумом — личным подарком Шварценберга — и мрачно сказал:

— Помните: сдрейфит кто, — пристрелю своей рукой. — Он похлопал рукой по кобуре. — А теперь — за мной.

Атрашкевичу очень хотелось спросить, куда он ведет их сегодня, но, посмотрев на Цапка и увидев его глаза, пылающие злым огнем, промолчал. Знал: обругает. А то и того хуже.

Миновали переезд, где Цапок расквасил нос перепуганному часовому, свернули влево и пошли по дороге, ведущей прямо на станцию. И все решили: Цапок собирается сжечь соседний со станцией поселок, жители которого, безусловно, помогали регулярникам.

Но ошиблись. Поравнявшись с развалинами бывшей нефтебазы. Цапок вдруг повернул вправо и напрямик, через поле и кусты направился к Заречью, до которого отсюда было три километра.

Полицейские оглянулись. После того как им удалось, использовав животный страх Курилы, заманить в западню Миколу Скакуна, партизаны могли в Заречье и Замчище поставить свои заставы. А если так, то сегодняшняя прогулка ничего приятного нм не сулит.

Но вслух никто не отважился высказать этого опасения. В ушах каждого звучали зловещие слова шефа: «Сдрейфит кто, — пристрелю своей рукой!»

Идти было трудно, да еще е таким грузом. Ноги скользили по сырой земле. А рядом был мрачный — партизанский — лес, и веяло оттуда могильным холодом...

Наконец уже можно было различить постройки. Цапок сразу же остановился, повернулся к Смыку:

— Разведать. Пулемет отдай Буржую.

Полицейский зябко ссутулился, торопливо отдал пулемет и исчез в темноте.

Вернулся он не скоро, но веселый, возбужденный.

— Никого! Тихо. Спросил у Андрейчиковой жены, сказала, что в последние дни партизаны не появлялись, — доложил он, стараясь не дышать «в лицо шефу».

— У нее и задержался на целый час? — нахмурился Цапок.

— Что ты! Да я ж на карачках... — Смык отвернулся: от него разило самогоном.

— Заткнись! — цыкнул Цапок и скомандовал: — За мной!

Заречье обошли слева, по заболоченному берегу озера, продираясь через густые кусты лозняков. Вышли на Белую пристань. Отсюда начинался колхозный сад. Вошли в него и, лавируя между старыми, черными яблонями, начали подкрадываться к хате Рыгора Войтенка...

...Рыгор спал на старенькой кровати, укрывшись тулупом, и, кажется, нисколько не удивился, увидев в хате начальника полиции. Он не спеша встал, потянулся и, не зажигая света, спросил:

— Ты, Юрка? Что это подняло тебя в такой час? На заводе у меня тихо, все в порядке.

— Сейчас узнаешь, что, — пообещал Цапок и приказал: — Завесь от озера окно одеялом и зажги лампу.

— Лампы нет, а коптилку зажгу, — спокойно ответил Войтенок. — Вот только лучину найду...

Он долго топтался возле окна, потом дул на угли, которые вытащил из печурки. Наконец зажег коптилку и сел на лавку. На нем была латаная нижняя рубаха из домотканого полотна и суконные рыжие планы, тоже залатанные на коленях. Руки у Рыгора, сложенные на коленях, были переплетены синими узловатыми жилами. Держался он совершенно спокойно.

— Ну, так слушаю тебя. Юрка, — снова сказал Рыгор, видя, что его гость все еще не хочет начинать разговор.

— Дядька Рыгор, — положив свою волосатую руку на плечо Войтенку, наконец заговорил Цапок. — Когда-то мы были друзьями, вместе охотились на зайцев, а потом вместе сидели вот за этим твоим столом...

— Было, Юрка, такое. Было, — вздохнул Рыгор. — И на зайцев охотились, и ели из одной миски, и пили из одного стакана...

— Я уважал тебя. И сейчас уважаю. Иначе... Разве я доверил бы тебе охрану завода?

Цапок замолчал, достал из кармана сигареты, протянул Рыгору.

— Да нет, фабричные не курю, — отказался Рыгор. — Привык к своему самосаду...

Рыгор достал кисет, начал сворачивать цигарку. Он слюнил бумагу, а глаза его из-под густых лохматых бровей, уже сильно тронутых сединой, неотступно следили за лицом Цапка.

«Чего это ты притащился сюда, волчье отродье? — старался отгадать Рыгор. — Не для того же, конечно, чтобы вместе вспоминать былое!..»

— Много есть о чем нам с тобой вспомнить! — прикурив от коптилки, между тем меланхолично продолжал Цапок. — Помню, ты учил меня, тогда еще желторотого молокососа, выбирать места, где лучше всего можно напасть на зайца или утку, лисицу или барсука...

— Что это тебя. Юрка, сегодня на воспоминания потянуло? — не утерпев, усмехнулся Рыгор.

— Так. Вспомнилось, вот и все... Да, — вдруг встрепенулся Цапок, и лицо его оживилось. — Помнишь, ты как-то рассказывал мне про один странный островок? Вокруг того островка болото не замерзает круглый год. И утки, говорил ты, там водятся даже зимой. Да только никто из охотников, кроме тебя, не знает на тот остров дорогу.

«Вот оно что! — екнуло сердце у Рыгора. — Пронюхал! Как хорошо, что не успел тогда показать ему ручья, который ведет на «Таинственный остров»! Что бы теперь могло быть!»

Рыгор зябко передернул плечами, медленно встал, накинул на плечи тулуп, грустно вздохнул:

— Холодно что-то. Не греет старая кровь... — Он снова сел на лавку, переспросил: — Про какой это ты, Юрка, островок спрашиваешь?

— А ты припомни! — ответил Цапок, и глаза его недобро сверкнули.

— Не помню что-то! А разговор тот, про островок, случайно не за чаркой был? А то мы, охотники...

— Вот что, Рыгор, не валяй дурака, — грубо оборвал Войтенка Цапок и встал со стула. — Все ты помнишь. А забыл — подскажу: хитрая та стежка, что на остров ведет, у Кривой сосны начинается.

«Ого! — похолодел Рыгор. — Он даже вон что знает! Это уже беда... — Вслух же сказал: — Кривая сосна есть. А вот чтобы возле нее стежка была — это даже и для меня новость!..

— Одевайся! — решительно приказал Цапок.

— Что так скоро! — искренне удивился Рыгор.

— Одевайся! — еще более грозно повторил Цапок, и глаза его снова зловеще сверкнули.

«Волк. Бешеный волк!» — подумал Рыгор, но вслух спокойно сказал: — Что ж, поедем. Только стежку ту сам искать будешь!..

— Там увидим, — усмехнулся Цапок и первым пошел к двери.

— Подожди, Юрка, — вдруг остановил его Рыгор. — А где же твои люди? Или, может, ты один?

— Что это еще за допрос? — набычился Цапок. — Ты, милок, не забывайся, с кем...

— Не ершись! — отмахнулся от него Рыгор. — На твои военные тайны мне наплевать. А спросил я потому, что лодка моя, «Чайка», под поветью стоит, и вдвоем мы ее до воды хоть лопнем, а не дотащим.

Цапок шевельнул редкими рыжеватыми бровями, с недоверием посмотрел на Рыгора, и на его широком лице появилось нечто похожее на растерянность.

— А ты... разве ты в этом году не плавал по озеру? — наконец недоуменно спросил он.

— Надобности в этом не было. Рыбу хорошие рыбаки еще не ловят, а дров у меня хватает, зимой по ледку на санках навозил. — Рыгор повесил на крюк тулуп, подошел к коптилке и спросил:

— Тушить или не надо?

Цапок молчал, о чем-то размышляя. Потом взялся за ручку двери и приказал:

— Туши!

Очутившись на небольшом дворике, обнесенном плотным, невысоким забором, оба остановились.

Была глухая ночь. Пахло землей, молодой зеленью, близкой рыбной водой. Насторожившись, Цапок смотрел в сторону озера, которое скрывалось за садом, и к чему-то напряженно прислушивался.

«Эх! Сунуть бы тебе, бандюге, под ребра нож!» — вдруг подумал Рыгор, и Цапок, будто почуяв эту молчаливую угрозу, испуганно повернулся к Войтенку.

— Ты что-то, кажется, сказал? — спросил он, настороженно ощупывая глазами руки Рыгора.

— Ничего я не сказал. Молчу и жду. — Рыгор отвернулся.

Цапок еще раз скользнул глазами по рукам Рыгора, сунул пальцы в рот и тихо свистнул. Из-за изгороди, из-за углов хаты вынырнули черные тени. В один миг они, словно призраки, заполнили двор.

«Ого, сколько их! И как вооружены! — снова содрогнулся Рыгор. — И правда, все знают? Неужели я когда-то, за чаркой, сказал ему про этот ручей?..»

— Ты что, оглох? — толкнув Рыгора в плечо, раздраженно спросил Цапок. — Лодка, спрашиваю, где?

— Лодка? — спохватился Рыгор. — Так я же сказал тебе! Под поветью.

Цапок осторожно зашел под поветь, крикнул оттуда:

— Эй вы! Айда сюда. Пулеметы кладите на дно, мешать не будут. Ну, готово? Взяли!

Шестеро полицаев подхватили плоскодонку, в которую легко можно было погрузить воз сена, и, спотыкаясь, понесли со двора.

— Показывай стежку. Да не спи на ходу, шевелись! А то, смотри, разбужу! — прикрикнул на Рыгора Цапок.

Опираясь на весло, Рыгор свернул на заброшенную дорогу, которая когда-то вела от колхозной фермы на пристань. Шел не спеша, осторожно ступал на твердый грунт и думал: «Куда я иду? Куда веду этих черных зверюг? Не лучше ли сразу повернуть назад, плюнуть Цапку в лицо и пусть будет что будет!» Но другой, более рассудочный голос сдерживал его; «Плюнуть? Это просто! А что если он знает дорогу на остров? Что тогда?»

И вдруг представил он себе маленький остров, землянки, своих сынков, регулярников: веселый, отчаянный Михаил Шаповалов, тихоня с виду Алеша Крючок, красавец Петя Кузнецов, диковатый и молчаливый Борис Герасимович, радист Яскевич с огненно-рыжей головой, рассудительный и непоколебимо-спокойный Генрих Мюллер, наконец она, Даша, единственная его, Рыгорова сестра. И все они, наверное, сейчас на острове, отдыхают после той операции, которую провели вчера днем на станции Путьки, спят себе спокойно, потому что верят, что остров их неприступен для врага, да и вообще для каждого, кто не знает секретной дороги к нему. Спят, отдыхают, и никто из них не ведает, что через полтора-два часа...

Рыгор вздрогнул. Нет, нет! Такое не случится! Такое, пока он жив, не должно случиться! Но что же делать? Как преградить дорогу этим выродкам?

Рыгор остановился. Перед ним было озеро, спокойное, почти неподвижное. Мелкие волны лениво наползали на песок и так же нехотя исчезали.

«Хоть бы ураган налетел! Хоть бы буря разгулялась!» — в отчаянии молил Рыгор, впервые с ненавистью оглядывая спокойную гладь родного озера.

— Ну, ты, дорогу! — тяжело дыша, рыкнул Атрашкевич.

Рыгор поспешно отступил в сторону. Полицейские опустили ледку на воду и какое-то время стояли молча, тяжело сопя.

Наконец Цапок вытер рукавом лоб и приказал:

— Разобрать ранцы и оружие. Все в лодку. Рыгор, на весла.

Как на эшафот, ступил Рыгор Войтенок на дно лодки. Дно было теплое и слегка липкое — он только вчера залил его гудроном. Уперся веслом в берег. Прошуршав днищем по гальке, «Чайка» нехотя сдвинулась с места, закачалась на воде...

Разобрав оружие и ранцы, полицейские расселись на скамеечках. На ближней, спиной к Рыгору, сидел Цапок. Все молчали, напряженно смотрели вперед, туда, куда плыла лодка, и где, кроме черной воды да тишины, ничего не было.

«Что ж это такое? Что я делаю? — привычными, точными движениями перекидывая весло с борта на борт, с отчаянием думал Рыгор. — Неужели...»

— Рыгор, а сколько отсюда до Кривой сосны? — вдруг обернувшись через плечо, спросил Цапок.

— До сосны? — Рыгор на секунду задумался. На миг сердце его остановилось, потом ускорило бег, будто почувствовало какую-то радость, какую-то надежду, хоть еще и не ясную.

— Да как тебе сказать, — стараясь сдержать волнение, неторопливо отвечал Рыгор. — Если держаться берега — доедем часа за три. А если напрямик — за час там будем.

Теперь задумался Цапок. «Напрямик!.. Напрямик, через широкое и глубокое озеро!.. Страшновато. А вдруг поднимется ветер? Лодка вон как осела. Но и берег... как зарос он лесом! И попробуй узнай, кто скрывается в этом лесу, кто следит за лодкой!..»

Юрка беспокойно зашевелился, поправил не груди пулемет. Ну его к черту, тот берег! Лучше уж через озеро. Вон как тихо, вода не колыхнется...

Он махнул вперед рукой, приказал:

— Правь, как ближе! Да не ленись.

И вдруг будто что-то непомерно тяжело соскользнуло с плеч Рыгора в черную воду. Он энергично поплевал на ладони, удобнее уселся, и послушная «Чайка» покорно прибавила ход.

...Еще когда-то юношей, переправляясь на другой берег озера, к заветным рыбацким местечкам, любил Рыгор считать взмахи весла, — плавал он всегда только с одним веслом. И за многие годы точно изучил, сколько таких взмахов ему нужно сделать, чтобы оказаться там, куда он правил. И вот теперь Рыгор тоже начал считать. Считал молча, старательно, боясь сбиться, потому что от точности подсчета теперь зависело все.

«Шестьсот двадцать шесть... Шестьсот двадцать семь...»

«Девятьсот сорок... Девятьсот сорок один...»

«Тысяча сто пятьдесят... Тысяча сто пятьдесят один...»

«Тысяча двести десять!» — Рыгор задержал в воде весло, оглянулся. Вокруг — черная вода да тишина. И только впереди, чуть правее, торчат на воде белые точки, будто купается там стая белых диких гусей.

«Да, тут! — с уверенностью подумал Рыгор. — Метров двадцать влево, не больше. Ветерок справа, значит, «Чайку» погонит туда же, влево...»

Он расстегнул пуговицы пиджака, медленно поднял весло и вдруг, широко размахнувшись, как шашкой, рубанул им по голове Цапка, а сам всем телом навалился на левый берег лодки. Лодка резко качнулась, и в то же мгновение Рыгор почувствовал, как ледяная вода сжала его в своих объятиях, стремительно потянула в черную бездну...

...Он вынырнул через минуту, без пиджака, но с веслом в руках. Жадно глотнул воздуха, оглянулся.

Метрах в сорока от него, сплетясь в клубок, барахтались в воде два или три человека. Вода кипела от беспорядочных судорожных движений их рук и ног, разносила дикие, хриплые выкрики. И вдруг все исчезли под водой, и вокруг снова стало черно и пусто, только откуда-то долетал едва уловимый однообразный и спокойный плеск.

Рыгор посмотрел в ту сторону, откуда слышался этот плеск. По легким волнам, тускло поблескивая широким просмоленным дном, плыла его «Чайка». До нее было метров десять.

Не выпуская из рук весла, Рыгор поплыл влево от лодки. Он плыл осторожно, будто что-то искал. Вдруг остановился, полежал на воде, потом, мощным рывком выбросив из воды свое тяжелое тело, сел.

Под ним был плоский, как стол, камень, камень-сирота, который в далекие времена отбился от своих братьев и лег тут, на глубине, с макушкой скрывшись под водой...

Примостившись на камне, Рыгор начал осторожно следить за лодкой. Ветер был слабый, и она подплывала медленно. Вот до нее уже снова осталось метров десять, вот уже восемь, семь, Рыгор крепче сжал в руках весло, ниже припал к воде.

...Нет, тревога напрасная, «Чайка» плыла одна.

С облегчением вздохнув, Рыгор соскользнул с камня, ухватился за борт, отыскал цепь.

Много пришлось ему затратить усилий, пока удалось перевернуть лодку на дно и втянуть на камень. Потом выжал белье, надел его и, покинув камень-сироту, который теперь стал для него камнем-избавителем, быстро погнал «Чайку» к Кривой сосне...

VII

В тот день, когда оберштурмбанфюреру Гансу Шварценбергу донесли, что бесследно исчез начальник путьковской полиции вместе с группой лучших полицейских, пришла еще одна, более страшная и более опасная для него весть: несколько партизанских соединений одновременным внезапным ударом с разных направлений вывели из строя важные железнодорожные магистрали: Вилейка — Полоцк — Невель, Невель — Витебск — Орша и Орша — Могилев — Жлобин.

«Во время налета, — сообщалось в донесении, — уничтожены десятки километров железнодорожного полотна».

Двое суток полыхали гигантские костры — это горели шпалы, корежились на огне рельсы.

Оберштурмбанфюрер немедленно связался по телефону с командиром карательной дивизии.

Поднятые по тревоге, одна за другой эсэсовские роты спешили в давно назначенные им районы. За несколько дней они заняли Заречье, Замчище, Лозовое, Побережье, Тимковичи, Комли, Буяки, усадьбу совхоза «Веселово», наконец — Лесные Поляны. Кольцо вокруг Тихоланьских лесов замкнулось.

А в это время несколько других фашистских дивизий вели широкое наступление на партизан в районе Освейских озер и в районе Бегомля.

Почти вся Витебщина заполыхала пожарами...

Первым о наступлении карателей на Тихоланьские леса узнал Шаповалов, который в эту ночь со своими разведчиками был на задании невдалеке от Заборья. Его насторожило необычное движение немцев по шоссе. Выбрав удобный момент, разведчики схватили пожилого шарфюрера. На допросе, уже на «Таинственном острове», шарфюрер признался, что их батальон идет на Побережье. Оттуда, в составе двух полков автоматчиков, двух артиллерийских батарей и роты специального назначения, они начнут прочесывать северную зону Тихоланьских лесов. Остальные два полка в это время будут прочесывать южную сторону с таким расчетом, чтобы затем всем полкам встретиться в середине леса, уже на берегах Тихой Лани.

Закончив допрос, Шаповалов и Крючок вместе с пленным отправились на Высокий остров, в штаб партизанского соединения.

После долгого совещания было решено, что спецгруппа должна покинуть «Таинственный остров».

С болью в сердце расставались разведчики со своим островом, обжитыми хатами-землянками, могилой своего верного боевого товарища...

Озеро переплыли ночью, в непролазных тростниках затопили «флот», поочередно загрузив каждую лодку камнями. Молча постояли на берегу. А в Заречье уже горели подожженные карателями хаты.

На рассвете разведчики были на Высоком острове, на берегу другого озера — Черного. Высланный навстречу проводник развел их по «квартирам». Шаповалов, Мюллер и Войтенок поселились в осиротевшем отсеке Миколы Скакуна. Тетя Даша ушла к девушкам-медсестрам. Все остальные разместились в огромной землянке, где жили разведчики из бригады Дубровича.

Двое суток разведчиков никто не беспокоил, а на третьи, в десять часов утра, Шаповалова пригласили в штаб соединения.

Когда он вошел в штабной отсек, то увидел там много командиров, бородатых, незнакомых ему. Но были и знакомые — Кремнев и Хмара. Чисто выбритые, в новых гимнастерках, с орденами, они, среди седых, черных и рыжих бород выглядели очень молодыми. И как-то странно было видеть их в центре, за широким столом, на котором была развернута оперативная карта и где стояли телефонные аппараты.

Стараясь никого не беспокоить, Шаповалов кивком головы поздоровался со всеми и присел на табурет у порога.

Сразу же, будто только и ждали его прихода, поднялся Хмара. Он заговорил спокойным, командирским голосом кадрового офицера, который детально знал, что ему надо сказать и как сказать.

В первую минуту эта чисто армейская манера щекотнула многих партизан, они начали многозначительно переглядываться. Но постепенно в блиндаже установилась тишина.

«Да иначе, — по крайней мере так думал Шаповалов, — и не могло быть. План хороший. И, наверное, потому, что смелый. В нем все учтено, он логически обоснован с точки зрения военной тактики».

И чем дальше говорил Хмара, тем сильнее возрастало внимание слушателей.

Немцы наступают с двух направлений: с юга и севера. Первой своей задачей они, по всей вероятности, ставят окружение второй и третьей партизанских бригад, которые дислоцируются в северной зоне лесов. А если это так, то свои главные силы каратели, безусловно, бросят против них. Это обстоятельство и надо использовать. Как только эсесовцы сконцентрируются на западном рубеже, чтобы нанести удар по партизанским бригадам Лесненко и Горевого, бригада Дубровича зайдет им в тыл и, одновременным ударом с тыла и фронта, карательные батальоны будут разгромлены.

После этого, уничтожая на своем пути ослабленные гарнизоны, все три бригады стремительным маршем пойдут на соединение с партизанами, которые сражаются с немцами в Бегомльских лесах.

План этот был реальным. Даже если немцам вдруг удастся выявить место дислокации бригады Дубровина, то партизаны в любой момент смогут незаметно покинуть свой лагерь, использовав для этого запасные, мало кому известные коридоры: так называемую «Теснину Дарьяла» и Сухое болото.

План одобрили, было условлено о средствах связи и сигналах, и командиры бригад вместе со штабными работниками покинули Высокий остров.

После совещания Кремнев пригласил к себе Шаповалова, с которым не виделся почти месяц.

Поужинали. Разговаривали до самого утра. Обо всем. О последней операции, в которой соединение приняло самое активное участие, о смерти Скакуна, о подвиге Рыгора Войтенка, о боях, которые ждут их впереди. А больше всего — о бывшей мирной жизни, в которой, как казалось теперь, все было только хорошим и красивым…

И уже когда Шаповалов встал и начал прощаться, Кремнев вдруг спросил:

— Ты не хотел бы принять роту Скакуна?

— Как прикажешь. Но лично я советовал бы тебе держать нашу группу при штабе соединения. Можем понадобиться, особенно теперь.

— А ты, пожалуй, прав, — подумав, согласился Кремнев. — Завтра посоветуюсь с Хмарой...

VIII

Хмара принял предложение Шаповалова и на другой же день дал ему боевое задание: проникнуть в северную зону, в район деревни Побережье, и разведать, что там делается, как ведут себя каратели. И, если удастся, — захватить «языка».

Ночью, ровно в двенадцать часов, Шаповалов, взяв с собой Кузнецова, Герасимовича и Язепа Дубинца, покинул Высокий остров.

Еще днем партизанская разведка донесла, что вокруг все спокойно. Немцы обосновались в Заречье и в Лозовом. В Лозовом их штаб и сам оберштурмбанфюрер Ганс Шварценберг. А потому, ничем не рискуя, Шаповалов решил идти почти до самого Побережья, которое стояло на северной окраине Тихоланьских лесов, лесной дорогой, что вилась по берегу реки. И все же, в самую последнюю минуту, он почему-то отменил свое решение и повернул в «Теснину Дарьяла». Может, потому, что ему просто захотелось посмотреть, что это за теснина, а может, почувствовал, что надо быть более осторожным, но уже через каких-нибудь четверть часа он продирался сквозь почти непролазные заросли тростника и дикой смородины. Будто веревками, переплело здесь и кусты, и камыш, и высокую траву.

Михаил уже не раз проклял себя, что пошел через теснину и уже хотел повернуть назад, как вдруг заросли кончились и перед ним возник редкий, чистый, как парк, сосновый бор.

Смахнув рукавом гимнастерки с лица пот, Шаповалов оглянулся и тихо позвал:

— Хлопцы, где вы там?

— Да тут, пропади они пропадом эти кусты! — загудел откуда-то Дубинец, и в тот же момент по бору разнеслась резкая, знакомая, но всегда страшная команда:

— Хальт!

От неожиданности Шаповалов упал на траву и замер. «Немцы? Откуда? До лагеря не больше двух километров! Нет, что-то не то. Скорее всего, это разыгрывает партизанский дозор».

— Ну, чего шумите? — не поднимая головы от земли, громко спросил он, и в ответ длинная пулеметная очередь прошила тишину ночи. В небо, одна за другой, взвились две ракеты, и зеленый, зловещий свет залил все вокруг. Теперь Михаил отчетливо видел впереди, на покатом пригорке длинную извилистую нитку свежего окопа, а так же — как, скошенные пулями, ложатся на землю тростник и фиолетовые в свете ракет стебли лозы.

Ракеты потухли. Стрельба затихла. Впереди, среди стройных сосен, слышались чужие голоса.

Михаил тихо отполз назад, шепнул:

— Хлопцы...

Подполз Кузнецов, взволнованно доложил:

— Герасимовича... наповал...

— Возьмите с Дубинцом на плащ-палатку. Оставлять нельзя. Назад... В лагерь...

В лагере уже все были на ногах. Среди елей, в полной боевой готовности, стояли партизаны. Минометчики устанавливали минометы, артиллеристы катили на северную окраину острова противотанковые пушки.

— Что там? Кто там? — увидев Шаповалова, подбежал комбриг.

— Немцы. Сейчас же блокируйте теснину, — не останавливаясь, ответил Шаповалов. — Вышлите саперов. Ставьте мины и натягивайте колючую проволоку. И направьте разведчиков во второй коридор.

Отыскав штабной отсек, он без стука толкнул дверь и увидел Кремнева. Тот стоял посреди блиндажа и непослушными пальцами старался застегнуть воротник гимнастерки.

— Где столкнулись? — взяв в руки автомат, спросил Кремнев.

— В теснине.

— Что-о-о?

Шаповалов не ответил. Он достал папиросу, закурил. Папироса дрожала в его руках.

— Как же так? — скорее самому себе, чем Шаповалову, задал вопрос Кремнев. — Откуда они могли так быстро там появиться?

— Убили Герасимовича, — видимо, не слыша капитана, сказал Шаповалов и, повернувшись, вышел.

Кремнев догнал его в коридоре. Они молча отыскали лаз и выбрались на остров.

Над вершинами громадных черных елей кружил немецкий самолет. Шаповалов и Кремнев долго прислушивались к знакомому, завывающему гулу моторов и настороженно смотрели в черное слепое небо.

— Сейчас будет бомбить, — как о чем-то обычном, сказал Шаповалов. — Только повесит...

Он не успел договорить. Над островом, как раз в центре его, повис белый фонарь, и теперь на земле была видна каждая травинка, каждая опавшая еловая шишка.

Пронзительный вой бомб прижал офицеров к земле. Три тяжелых взрыва, один за другим, всколыхнули остров. За первыми бомбами легли еще шесть, и — самолет исчез.

— Точно кладет, — по-турецки усевшись и стараясь выгрести из-за воротника землю, со злостью отметил Шаповалов. — Просто можно подумать...

Кремнев не отозвался. Быстро встав на ноги, он, спотыкаясь, пошел к одной из воронок. Фонарь над островом еще горел, и воронка зияла, как страшная свежая рана, дымилась и краснела своими глинистыми краями...

Из глубины воронки высовывалось толстое бревно наката — все, что осталось от землянки, в которой еще несколько минут назад сидела за рацией Соня Ковалева...

Не дождавшись Кремнева, Шаповалов оглянулся и, увидев рядом приземистую кряжистую ель, пошел к ней, чтобы, укрывшись, закурить. Вдруг из какой-то норы, из-под высокого старого пня, прямо ему навстречу, выскочил рослый человек без шапки. В руках у него блестел потушенный фонарик.

Увидев Шаповалова, человек остановился, потом испуганно попятился назад, не отрывая от Михаила своих лихорадочно блестевших, возбужденных глаз.

«Что это с ним? — удивился Михаил, прстлядываясь, как странно ведет себя человек. — Чего это...»

И вдруг правая рука его машинально потянулась к кобуре.

Заметив ото движение, человек с фонариком камнем упал на землю и быстро пополз к ели, под которой Шаповалов намеревался покурить.

— Стой, гад! — выхватив пистолет, крикнул Шаповалов. В этот момент фонарь над островом потух, и густая тьма поглотила все вокруг.

Остановившись, Михаил трижды выстрелил в ту сторону, где должен был лежать человек, и бросился к ели.

...Человека там не было. Меж узловатых корней лежал ого белый, никелированный фонарик.

Шаповалов поднял фонарик, нажал на кнопку. Острый луч, как лезвие ножа, глубоко врезался в темноту.

Скрипнув зубами, Михаил с размаху бросил фонарик, повернулся и пошел к той воронке, где все еще стоял Кремнев.

— Что случилось, Миша?

— А ничего, — буркнул в ответ Шаповалов. — Просто знакомого встретил. Хотел поздороваться с ним, а он удрал...

Кремнев поднял голову, но лица Михаила не увидел и спросил снова:

— Все же, что произошло?

— Что?! — вдруг взорвался Шаповалов. — А то. Шпиона пригрели! Пригрели и удивляемся, откуда взялись немцы в теснине, почему прямо на голову бомбы сыплются!..

— Какого шпиона! — не понял Кремнев.

— Обыкновенного. А более точно: Дановского. Того самого Дановского, который был комендантом станции Вятичи и которого мы...

Шаповалов замолчал, тревожно посмотрел в небо и, схватив за руку Кремнева, вместе с ним кинулся в воронку.

Над вершинами елей разгорался новый фонарь и, снижаясь, пронзительно выли новые бомбы...

IX

План контрнаступления, на который столько надежд возлагали Хмара, Кремнев, Дубрович, да и все другие командиры соединения, лопнул, как мыльный пузырь. На этот раз Дановский постарался и своевременно донес Шварценбергу о намерениях партизан. Об этом шпион узнал от командира своего отряда, у которого был ординарцем. Кроме того, чтобы полностью смыть с себя черное пятно, он высказал готовность указать самолетам важнейшие объекты, подавая фонариком сигналы с тех самых мест, где находятся эти объекты.

Шварценберг поблагодарил лейтенанта Дановского, вызвал бомбардировщик и, пока тот проводил разведку, а потом бомбил, окружил Высокий остров и перекрыл оба коридора: «Теснину Дарьяла» и Сухое болото.

Узнав об этом, на острове решили, что Шварценберг не сегодня-завтра пойдет на штурм лагеря и готовились встретить его, как следует. Коридоры, особенно теснину, по которой, несмотря на ее внешнюю неприступность, могли свободно пройти легкие танки, заминировали и оплели колючей проволокой. Укрепили и все те участки, которые были более удобными для наступления фашистов. Там залегли партизаны с автоматическим оружием, противотанковыми ружьями.

Но оберштурмбанфюрер почему-то не спешил наступать. Несколько его батальонов днем и ночью рыли окопы, строили блиндажы и дзоты, и когда на острове наконец разгадали подлинные намерения эсэсовца, — было поздно. Немцы возвели прочные укрепления, явно рассчитывая задушить партизан блокадой.

Хмара, Кремнев и Дубрович почти каждую ночь собирались на военный совет. Надо было принимать какие-то меры, но какие — точно никто из них не знал. Попытка с боем вырваться из окружения через Сухое болото кончилась провалом. Отряды понесли значительные потери и откатились назад, на остров.

Единственное, что им пока удалось — это переправить во вторую и третью бригады связного с приказом немедленно пробиваться в Бегомльские леса.

За это дело добровольно взялся Рыгор Войтенок. Он сделал из ситника «поплавок», улегся на нем и попросил забросать его сверху легким хворостом, так как вода в реке была высокой и по ней плыло немало всякого мусора. Партизаны длинной жердью отпихнули «поплавок» на середину реки, и он быстро поплыл, подхваченный стремительным течением.

...Вскоре стало известно, что обе бригады вырвались из окружения...

Теперь пришло время подумать и о собственной судьбе. И не только потому, что фашистские самолеты бомбили остров, и круглые сутки между искалеченными елями рвались снаряды и мины. Спешить с прорывом надо было еще и потому, что в бригаде, даже при самой жесткой экономии, продуктов осталось только на неделю.

На шестой день блокады командир соединения вызвал к себе Шаповалова.

С тех пор, как началась блокада, Михаил не видал Хмару, и теперь не узнал его. За столом, склонившись над картой, сидел седовласый старик. Сухая рука его, в которой он держал карандаш, синела вздутыми венами и слегка дрожала. Только глаза — темно-серые, глубокие, были прежними.

— Садись, старший лейтенант, — показав глазами на свободный табурет, предложил Хмара. — Подождем немного. Сейчас должен прийти Дубрович. А возможно, и Кремнев...

Где-то вблизи разорвалась тяжелая бомба. С наката на карту посыпался белый, как манная крупа, песок. Хмара аккуратно смел его, вышел из-за стола и остановился возле узенького незастекленного окошка-бойницы.

Шаповалов стал рядом с ним.

Над островом кружили три самолета. Они взмывали высоко в небо, разворачивались, камнем падали вниз, и тогда воздух наполнялся ревом моторов, и поседевшие ели вздрагивали от взрывов тяжелых бомб.

— Снова налетели... — Леонид Петрович закурил, нервно пыхнул сизым дымом. — Целую неделю клюют этот несчастный бугор! Сегодня утром прошелся по острову — живого места не осталось...

— Земля терпит, — отозвался Шаповалов, наблюдая за самолетом, который уже снова шел в пике. — А нас с земли бомбами они выживут не скоро...

— А голодом? — Хмара вопросительно посмотрел Шаповалову в глаза и отошел от окошка. — Голодом они нас возьмут быстрей, чем бомбами. Сегодня выдали на бойца по ото граммов сухарей. Завтра не будет и этого.

Хмара прошелся по блиндажу взад и вперед, вернулся к столу, посмотрел на карту и вздохнул:

— Вырваться надо. Немедленно! Вырваться, пока еще есть патроны и не ослабли люди.

Шаповалов покраснел. В этих словах ему послышался упрек, и он виновато заговорил:

— День и ночь лазаем! Кажется, уже каждый метр вражьей обороны прощупали, и... — он развел руками.

Медленно раскрылась дверь. В блиндаж вошел Дубрович. Он был в запыленных сапогах и добротной, новой гимнастерке, при орденах, но — мрачный и чем-то возбужденный.

— Ну что? — с тревогой посмотрев на комбрига, осторожно спросил Хмара.

— Расстреляли...

Дубрович расстегнул воротник, платком вытер шею.

Шаповалов заметил, как вздрогнула рука у Хмары, в которой он держал папиросу. Командир соединения опустил глаза и долго молчал. Наконец снова посмотрел на Дубровича и неуверенно спросил:

— А может... неправда?

— Правда. Связной мой, из Лозового, только что проскользнул мимо немцев. Он и сообщил.

Хмара смял недокуренную папиросу, бросил ее к двери. Установилось тяжелое молчание. Дубрович присел к столу, облокотился, подпер ладонями лицо. И вдруг, с размаху стукнув кулаком, хрипло проговорил:

— Т-такого хлопца!.. — На глазах его блеснули слезы. Он торопливо отвернулся, потом встал, подошел к окну, возле которого только что стояли Шаповалов и Хмара.

Шаповалов вопросительно посмотрел на Дубровича, потом — на Хмару. Леонид Петрович вполголоса сказал:

— Ковалева эсэсовцы расстреляли. После Скакуна — был лучшим разведчиком бригады. Пошел к немцам с заданием сбить их с толку. Ну, рассказать на допросе, что бригада, мол, снова готовится к прорыву через Сухое болото. Немцы перебросят туда свои главные силы, а мы тем временем нанесем удар совсем в другом месте. А чтоб поверили разведчику, отряд, обороняющий Сухое болото, должен был в назначенное время подняться в атаку. И вот провал. Не поверили.

— Прием не новый, — взглянув на Дубровича, тихо заметил Шаповалов. Но Дубрович услышал его слова. Резко повернувшись к столу, он сжал кулак и, потрясая им, почти закричал:

— Нет! Брешут, гады! Я заставлю их поверить! Все равно заставлю!

Хмара вопросительно посмотрел на него, почувствовав что-то недоброе, спросил:

— Ты что еще придумал?

— Гуза к ним послал! — выпалил Дубрович и, будто испугавшись собственных слов, побледнел.

— Да ты что? Бориса? — Хмара вдруг как-то обмяк, потом, как и Дубрович, сжал кулак и закричал: — Сейчас же верни! Слышишь? Или я...

— Поздно, Леонид Петрович, — каким-то чужим, упавшим голосом остановил его Дубрович. — Поздно. Взяли они его. У меня на глазах...

Он сделал несколько шагов от окна к двери, потом рванулся вперед всем телом и, едва не сбив с ног входившего Кремнева, выбежал из блиндажа.

— Что тут у вас? — остановился у порога Кремнев, с тревогой глядя то на командира соединения, то на Шаповалова.

— Нет, ты слышишь? — кричал Хмара. — Ковалев провалился. Его расстреляли. Так он послал к фашистам с тем же заданием семнадцатилетнего хлопца, Бориса Гуза!

Кремнев сел. В землянке снова установилась тяжелая, суровая тишина.

Нарушил ее Хмара.

— Что же теперь делать? — обратившись к Кремневу, спросил он почти с отчаянием. — Слышишь, начштаба, что делать будем?

— А что же теперь сделаешь? Будем ждать. Двое, трое суток. Если никаких перемен за это время не произойдет, пойдем на прорыв.

Хмара сел, взяв из портсигара папиросу. Не закурил, задумался. Наконец поднял голову и заговорил тихо, но уже почти спокойно:

— Да, другого выхода нет. Но прежде чем идти на прорыв, нам надо сделать вот что. В атом ящике, — он показал глазами на старый большой сейф, — документы. Тут же — около шести миллионов рублей советских денег и много ценных, преимущественно золотых вещей. И деньги, и вещи население собрало на постройку эскадрильи «Советская Беларусь». Тут хранится и «приданое» бургомистра Ползуновича-Вальковского, которое захватил с собой Язеп Дубинец: около восьми килограммов золота, царские пятерки и десятирублевки, перстни, зубы, ложки, короче, — все, что он успел награбить. Так вот: ничто из этого не должно попасть карателям, если вдруг... Ну, да вы понимаете.

— Понимаю, — отозвался Кремнев.

— Это — ваше последнее задание. — Голос у Хмары окреп. — Документы, деньги и ценности не позже, чем через два дня, должны быть на Большой земле.

— Слушаю, — встал Кремнев.

— Выполнить задание поручаю вам двоим, — Хмара повернулся к Шаповалову. — В помощь себе можете ваять своих разведчиков, кроме радиста. Вместе с документами и ценностями летите и сами в Москву. Если вы мне понадобитесь, вызову радиограммой.

— Есть! — козырнул Шаповалов.

— Да, вот еще. Возьмите с собой Витьку, сына Дубровича. Плох мальчонка. У меня в Москве — адрес я дам — живет сестра, врач-психиатр. Передадите мальчонку ей.

— Есть!

— Больше не задерживаю. Идите. Все обдумайте, все взвесьте. Риск должен быть самым минимальным. До завтра.

X

...Борис очнулся в тесном сыром подвале. Голова у него кружилась. Хотелось пить.

Держась за скользкие стены, он обошел помещение. Увидел окошко. Оно было узкое и перевито колючей проволокой.

Ухватившись руками за карниз, Борис подтянулся и заглянул в окошко. Увидел дощатый низкий забор и за ним — деревенские хаты. Почти возле каждой росло дерево: береза, липа или вяз. И он узнал и эти хаты, и эти деревья. То была его деревня, Лозовое.

Борис подтянулся еще выше, тронул рукой колючую проволоку. Проволока была старой, ржавой, ее легко можно было поломать. Окошко же было такое, что он, исхудавший, мог бы свободно через него вылези. Но...

Борис спрыгнул на пол. Ему нельзя было покидать этот мрачный, сырой подвал. Его послали сюда с заданием.

За дверями послышалось лязганье железа. Открылась дверь, в подвал вошли двое. Один из них, по-русски, приказал:

— Выходи!

...Его привели в просторную комнату. Борис огляделся и узнал ее, эту бывшую пионерскую комнату. Вон на том месте, справа, стояла пальма. А слева — пионерское знамя и бюст Ленина. На стенах висели портреты бывших воспитанников школы: летчики, один челюскинец, несколько студентов, много известных колхозников и колхозниц с орденами.

Теперь комната была почти пуста. Здесь стоял только стол, и за этим столом сидел человек в чужой, зеленой форме.

Этот человек и показал рукой на стул. Борис остался стоять. Человек в зеленом скупо улыбнулся и заговорил на чистом русском языке:

— Садись, — дружелюбно предложил он. — Как звать тебя?

Борис молчал. Человек в зеленом тяжело облокотился на стол и с тем же добродушным спокойствием повторил:

— Я спрашиваю: как тебя звать? Ты понял мой вопрос? Ведь я говорю по-русски.

— Не теряйте напрасно времени, от меня вы все равно ничего не узнаете.

— О! Ты очень смелый парень!

Шварценберг откинулся в кресле, скрестил на груди руки. Какое-то время он с интересом разглядывал лицо молодого партизана, потом, не меняя позы, заговорил снова:

— Значит, не скажешь ничего? Плохо. Очень плохо. Ну, а кто твой отец, где он?

— Нет у меня отца. Его убил ваш горбун.

— То есть, бургомистр? Вот видишь, молодой человек! А ты говорил, что ничего не скажешь!

Шварценберг весело улыбнулся, взял в руки обыкновенный школьный звонок и позвонил. Сразу же вбежали два солдата и замерли у порога.

— Бургомистра! — приказал комендант.

За спиной у Бориса послышались торопливые неуверенные шаги. Борис оглянулся и — отшатнулся, будто его ударили кулаком в грудь. От двери к столу шел... горбун!

— Господин бургомистр, узнаешь этого героя? — указав глазами на Бориса, по-немецки спросил Шварценберг, когда горбун остановился возле стола.

Горбун посмотрел на юношу, и его серое лицо пожелтело.

— Да это... это же Гуз, сын бывшего директора вот этой школы и первый помощник Скакуна! — наклонившись поближе к эсэсовцу, прошептал он. — Помните, я показывал вам карточку. На него у меня заведено...

— Хорошо. Можете идти, — не дослушав, оборвал горбуна комендант и снова повернулся к Борису: — Так вот, оказывается, кто ты! Любопытно. Ну, а теперь бросай валять дурака и отвечай на вопросы. Говори: голодают партизаны? Сапоги еще не поели? Или они — в лаптях?

Отвернувшись лицом к окну, Борис молчал. Его била дрожь, и он никак не мог ее унять. Перед глазами, как в тумане, все еще маячил горбун — кровавый убийца его отца, матери и двух маленьких сестричек.

— Ну, что же ты молчишь?

Борис вздрогнул и, дико оглянувшись по сторонам, истерично крикнул:

— Пустите! Я ничего, ничего, ничего не знаю!

Он упал и начал биться головой о пол.

Облокотившись на колени и подперев лицо кулаками, Шварценберг спокойно и равнодушно наблюдал, как корчится на грязном полу этот юноша, потом снова взял в руки звонок.

— Отнесите в подвал, — приказал часовым. — Очнется — приведете снова.

XI

Время было не позднее, и Шаповалов, прежде чем направиться в свой отсек, завернул к партизанам-разведчикам. Надо было узнать, где садились самолеты, прилетавшие с Большой земли, и где есть места, которые бы можно было использовать как временный аэродром.

Сведения, которые он получил, мало радовали. Зимой самолёты садились на льду Черного озера, а летом — на Зеленую поляну, километрах в четырех от острова и которая теперь находилась за окопами карателей.

Больше поблизости никаких подходящих мест для этой цели никто не знал.

Озабоченный всем этим, Михаил направился к Кремневу.

Василь сидел на нарах и чистил пистолет. Увидев Шаповалова, он дружески подморгнул ему и шутливо сказал:

— Вот пушку чищу. А то приду к своему генералу, а он, как когда-то, возьмет да и скажет: «Покажи, капитан, свое ружье. Хочется мне посмотреть на него». А мое ружье уже месяца два масла не видело.

— До генерала еще долететь надо, — мрачно заметил Шаповалов и уселся на нары, рядом с капитаном.

— Приказано, — значит, долетим! — усмехнулся Кремнев и спросил: — А ты что не весел? Или домой не хочется?

«Домой! А как туда добраться? Где найти место, чтобы сел самолет?» — подумал про себя Михаил, но вслух не сказал ни слова. Он увидел на столе сухари и только теперь вспомнил, что не ел целый день и что у него, видимо, и поесть нечего, так как и он сам, и Мюллер были в разведке и не получили свой паек.

Кремнев перехватил его взгляд. Он отложил пистолет, вытер тряпкой руки и, спрыгнув с нар, снял с полки котелок.

— Садись за стол, — предложил он. — Ухи отведай.

— Да ты что? Шутишь? — не поверил Михаил. — Какая еще уха?

— А ты отведай, отведай!

Михаил, недоверчиво поглядывая на Василя, подошел к столу, попробовал варево и растерялся. Потом схватил сухарь и начал жадно есть, приговаривая:

— Неплохо... Совсем неплохо! Но откуда у тебя такая уха? Гм... Из свежей рыбы! Или большим начальникам выдают и рыбу?

— Бондаренко «наудил». Бомба в озеро упала. Ну, и наглушила.

— Знаешь, брат, я такому ординарцу за одно это медаль дал бы!.. — Михаил дохлебал уху, еще раз обсосал косточки и закрыл глаза. Он целую неделю питался «из кармана», и теперь приятная расслабленность разлилась по всему телу. Он уже не смог встать с лавки и прикорнул за столом.

«Устал, — вздохнул Кремнев, — посмотрев на друга. — И это он, Шаповалов. Что же через день-другой будет с остальными?»

Кремнев тронул Михаила за плечо. Тот с трудом открыл глаза.

— Иди, приляжь, — сказал Василь. — Нары широкие, двоим места хватит...

Не раздеваясь, Шаповалов бросился на нары и мгновенно заснул.

Кремнев чистил пистолет и думал. Думал о том, что вот прилетят они завтра в Москву, сдадут, кому следует, документы и деньги, награбленное Ползуновичем золото, а потом — кто куда. Может случиться, что их направят обратно в родную дивизию. А скорее всего — нет. И разъедутся они и забудут друг друга. И только через годы, за праздничным столом, в компании фронтовиков, кто-нибудь вдруг с грустью в голосе скажет:

— Был у нас в спецгруппе...

И так больно и обидно стало на сердце у Кремнева. «Неужели так будет?» — подумал он и посмотрел на Шаповалова. Насупив брови, будто он был чем-то очень недоволен, Михаил спал. Светлые волосы его рассыпались по плащ-палатке, и в них густо искрилась седина.

«Вот, и он поседел... А ему же только двадцать три!..»

Василь положил на колени ТТ. Теперь он смотрел на товарища так, как смотрит отец на сына, вернувшегося домой после долгих и трудных дорог. Ему было и радостно, что сын возмужал, повзрослел, и немного грустно, что вернулся уже не таким, каким он, отец, запомнил его, провожая за порог...

Михаил пошевелился. Кремнев спохватился, осторожно слез с нар, присел к столу и книжкой прикрыл настольную лампу.

Пусть поспит. Он действительно очень устал. А впереди... Кто может знать, что там, впереди?...

...Спал Михаил не долго, часа два. Вскочил, огляделся и, увидев за столом Кремнева, возбужденно проговорил, будто он вовсе не спал, а просто так — лежал и думал:

— Знаешь, а я, кажется, что-то придумал!

Василь удивленно поднял голову, улыбнулся:

— Придумал или во сне увидел?

— И придумал, и увидел! Но ты не смейся! Здорово может все получиться!

Михаил соскочил с нар, подсед к столу и спросил у Кремнева:

— Ты видел болото, что за рекой?

— Видел. И не раз.

— Отлично! Тогда ты приметил, что к самой реке подступают плывуны-зыбуны. Они поросли мхом и клюквенником, который оплел их, как паутиной.

— Да, точно, — снова улыбнулся Василь, не понимая, куда клонит Шаповалов.

— Чудесно! Значит, если подвязать к ногам специальные широкие лыжи, то по этим зыбунам можно пройти, как по снегу. Понимаешь? Не проехать, а пройти.

Кремнев насторожился. В горячих, возбужденных словах Михаила было заключено что-то действительно важное.

— Нет, ты понимаешь меня? — загорелся Михаил. — Понимаешь?

— Начинаю понимать. Так. Сделаем специальные широкие лыжи, станем на них и — пойдем. А вдруг впереди окажется трясина, на которую и на лыжах не ступишь?

Михаил удивленно посмотрел на Кремнева, щелкнул пальцами и разочарованно вздохнул:

— Да-а-а. Об этом я не подумал!..

Он сгреб в горсть свои густые волосы и долго сидел неподвижно. Вдруг поднялся и спросил:

— Посмотри, который час? Мои стоят, не завел.

— Ровно два часа ночи.

— Очень хорошо! До наших окопов три километра. От наших окопов до немецких — километр. От немецких окопов до Зеленой поляны — километра три. Значит, всего — семь. Пройду за три часа туда и назад?

— На чем?

— На обычных лыжах. Я их не бросил на острове, принес.

— Может, и пройдешь... — Кремнев пристально посмотрел на Михаила, спросил: — Ты что, хочешь идти один?

— Может, взять Крючка? Он легкий.

— Наоборот, возьми Бондаренко. Он тяжелый. Он и проверит, можно ли идти по зыбунам с грузом или нет.

— Правильно! Жди нас на рассвете.

Вернулись они в шесть часов утра, грязные, мокрые, но счастливые.

— Эксперимент удался! — ворвавшись в отсек к Кремневу, с порога объявил Шаповалов. — Мы прошли! И не только прошли. Мы побывали на Зеленой поляне. Аэродром отличный. И вокруг — ни души. Правда, поблизости небольшая дорога и по ней изредка проходят немецкие автомашины. Ну, да наплевать нам на машины. Нужно всего пять минут: вскочить в самолет — и подняться в воздух!..

XII

Идея Михаила Шаповалова понравилась всем, особенно комбригу Дубровичу. Он тотчас же принял решение использовать ее при прорыве блокады.

— Прежде, чем пойти на прорыв, мы зашлем в тыл к немцам человек пятьдесят «лыжников»-автоматчиков. И знаешь, какого они наделают там шуму? — доказывал он Хмаре, поблескивая горячими, черными глазами.

Хмара согласился. И Дубрович, обрадованный, отдал Шаповалову ценнейшее свое сокровище: двухместную резиновую лодку и дымовую шашку, с помощью которой лодку можно надуть за несколько секунд. Только попросил:

— Переправитесь — лодку не бросайте. Спрячьте в лозовых кустах, напротив поляны. Я потом найду ее.

Шаповалов обещал, что просьбу его выполнит, и, боясь, как бы Дубрович вдруг не передумал, помчался к своим ребятам: надо было смастерить лыжи, а не было ни досок, ни креплений.

Доски нашли в блиндаже, в его собственном отсеке, и даже больше, чем надо — ими были обшиты все стены. А вот с креплениями дело было хуже.

Первое условие — они должны были быть надежными. Нужны очень крепкие ремни, а где их взять? И Михаил, чуть не кусая от злости пальцы, вспомнил, что он оставил в багажнике трофейного «оппеля», который теперь ржавел на заброшенной смолокурне, целых двадцать ремней вместе с майорской формой Мюллера и четырьмя комплектами разного немецкого обмундирования. Но делать было нечего. Материал для надежных креплений надо было найти немедленно, и он приказал разведчикам снять и порезать свои пояса. Гимнастерки можно подпоясать и брючными ремнями, а брюки — веревками.

К полудню шесть пар специальных лыж были готовы. Выбрав тихое место на Сухом болоте, проверили их. Идти на лыжах было неудобно и трудно, но все же можно, и это всех обрадовало.

Разведчики пошли отдыхать, а Шаповалов направился в блиндаж к Хмаре, чтобы доложить, что группа готова к выполнению боевого задания.

Хмара и Кремнев сортировали бумаги. Одни бросали в железную печку, где тлел смоляной чурбак, другие аккуратно клали в цинковые ящики из-под пулеметных лент. Четыре таких ящика уже были заполнены доверху, семь или восемь стояли сбоку и ждали своей очереди.

— Пришла ответная радиограмма, — не отрываясь от дела, сообщил Кремнев. — Самолет сядет на Зеленую поляну в четыре ноль-ноль. Сигнал для посадки — буква «Т», сложенная из белого полотна.

— А где мы возьмем белое полотно? — удивился Михаил.

— Полотно есть, нашли на складе у Дубровича, — вместо Кремнева ответил Хмара и приказал: — Помогай. Вынимай из сейфа деньги и укладывай их в пустые ящики.

XIII

Трижды в течение суток приводили Бориса к Шварценбергу и трижды уносили в подвал. Юноша упрямо молчал. Ему загоняли иголки под ногти, посылали горячими углями живот и спину. Он кричал, корчился от боли, до крови искусал губы, но не говорил ни слова о том, что интересовало его палачей. И только на исходе дня, обессиленно рухнув на пол, простонал:

— Не мучьте... Скажу... В разведку послали меня... Прорываться наши будут... В воскресенье...

И замолчал, припав щекой к холодному грязному полу.

— Воды! Воды ему! — крикнул Шварценберг. — Шнель!

Сам поднял Борису голову, влил ему в рот воды. Борис открыл глаза.

— Да. В воскресенье, — повторил он шепотом.

— В какое время?

— Утром... На рассвете...

— Где, в каком месте?

— Тес... — и у Бориса закрылись глаза. Шварценберг брызнул водой ему в лицо, наклонился еще ниже:

— Ну-ну? Говори.

— Т-теснина...

— Дарьяла?! — подхватил Шварценберг. Борис утвердительно кивнул головой.

Шварценберг ходил по комнате. Он был мрачен и растерян. «Врет? Нет. Кажется, нет. А вдруг?.. О, майн гот! Неужели у них даже такие — способны на все?»

Он круто повернулся, склонился над Борисом. Лицо у парня было белым, каким-то прозрачным, будто в нем уже не осталось ни кровинки.

— Ну, щенок, смотри! — стиснув зубы, глухо, по-русски, сказал Шварценберг. — Соврал — повешу, повешу собственными руками!..

Борис молчал.

Он был мертв...

XIV

Разведчики оставили остров рано, с восходом солнца. И все же они немного опоздали. Когда пришли на то место, где намеревались переправиться через реку, самолет уже разворачивался над Зеленой поляной, отыскивая место для посадки.

Быстро подготовив лодку, Шаповалов и Бондаренко поплыли первыми. Когда высадились на берег, лодку, к которой был привязан длинный кусок кабеля, разведчики потянули назад, а они бросились на «аэродром». Разостлали полотно, и Шаповалов, обойдя поляну, направился к дороге, чтобы посмотреть, что происходит там.

Начинало светать. Шаловливый предутренний ветерок проник уже в лес и стал шевелить зеленые косы березок. Березки лениво отмахивались и снова затихали, разморенные сладким предутренним сном.

Бондаренко догнал Шаповалова, и они тайком начали пробираться по росистому зеленому кустарнику.

Кустарник оборвался неожиданно, и они застыли на месте. На дороге, до которой не было и полусотни метров, стояла легковая машина, а впереди и сзади нее — по два мотоцикла с колясками. На каждом мотоцикле сидело по три эсэсовца, вооруженных автоматами и пулеметами. Все они настороженно следили за небом.

— Заметили наш самолет, — шепнул на ухо Бондаренко Михаил и приказал: — Беги к реке — скажи, чтобы переправлялись как можно быстрей. Вместе с Мюллером вернешься сюда. И скажи капитану, что если мы завяжем с немцами бой, — пусть немедленно поднимаются в воздух и нас не ждут. Мы отойдем в болото и вернемся на остров, к партизанам.

— Есть!

Бондаренко нырнул в кусты, а Шаповалов лег за низкий широкий пень.

Мотоциклы и машина все еще стояли неподвижно.

А тем временем гул самолета нарастал. Серебристый «Дуглас» шел низко, над самыми кустами — шел на посадку.

Как только он сел, фашисты, находившиеся на дороге, засуетились. Из машины выскочил офицер, отдал какой-то приказ, и три мотоцикла мгновенно опустели. Четвертый, задний, свернул с дороги и, забирая вправо, помчался по тропке к кустарникам.

«Ну вот, мы, кажется, и прилетели!» — невесело подумал Шаповалов и достал из кармана гранату. Его вдруг охватило какое-то безразличие. О себе он не думал. Представлял, — что сейчас будет с его друзьями.

— Ну, ну, идите, идите, — поторапливал он эсэсовцев, сжимая в руке гранату. — Сейчас я вас угощу...

Девять фашистских автоматчиков не слишком смело продвигались вперед. До них уже было шагов тридцать.

Сзади подползли Бондаренко и Мюллер. Бондаренко шепнул:

— Наши вот-вот погрузятся... Капитан приказал отходить...

Офицер, стоявший на краю дороги, что-то громко крикнул, и солдаты пошли быстрей.

— Слышали? Он приказал солдатам бежать. И если мы их сейчас не остановим, они через три минуты будут на поляне...

Михаил, вырвав чеку, резким рывком бросил гранату.

Немцы, очевидно, не ожидали столь быстрого нападения и бросились врассыпную. Трое из них остались лежать на траве.

— Ага! Схватили! — крикнул Бондаренко. Он вскочил на ноги и изо всей силы бросил гранату на дорогу. Она разорвалась под машиной, и машина сразу же загорелась.

На минуту эсэсовцы растерялись. Но вот офицер, которого взрывом смело с дороги, неожиданно выскочил из канавы и присоединился к солдатам.

Завязалась перестрелка.

Трое фашистов, которые выбрались из машины, поползли влево, с явным намерением зайти разведчикам в тыл. Шесть автоматчиков расстреливали березняк прямым кинжальным огнем. Из мотоцикла бил пулемет.

— Держите центр и наблюдайте за теми, кто полает к нам слева. А я возьму пулемет, — прошептал Шаповалову Бондаренко и быстро пополз наперерез мотоциклу.

Мотоцикл, вырвавшись на ровное место, газанул и чуть не наскочил на разведчика. Бондаренко дал короткую очередь из автомата. Двое эсэсовцев рухнули на землю, а третий, сидевший в коляске, вдруг столкнул пулемет, выхватил пистолет и, не целясь, выстрелил. Бондаренко покачнулся, автомат выпал у него из рук.

Немец с удивлением смотрел на богатыря, который, качаясь, стоял перед ним. Фашист, видимо, был уверен, что богатырь сейчас рухнет на землю и жадно ждал этого мгновенья. Но, совершенно неожиданно, случилось что-то невероятное. Убитый им человек вдруг рванулся к мотоциклу, схватил немца железной хваткой и, высоко подняв над собою, с размаху ударил об землю. Потом ступил шаг назад, наклонился, чтобы поднять свой автомат, и уткнулся лицом в мокрую, холодную траву...

А на Зеленой поляне в это время шла напряженная работа. Кузнецов, Крючок и Кремнев, обливаясь потом, носили от реки ящики и бросали их в раскрытые двери «Дугласа».

Бой шел близко, вокруг звенели пули, и это заставляло людей спешить.

— Остался всего один ящик — с золотом! — подбегая к самолету с очередным грузом, доложил Кузнецов.

— Садитесь в самолет! — приказал ему Кремнев. — Я сам принесу тот ящик.

Он побежал к реке и...

Метрах в двадцати от ящика, справа в густом березняке, стояли три фашиста. Один из них, горбатый и низенький, был в форме офицера. Все трое следили за самолетом, сжимая в руках гранаты.

«Гады! Сейчас они бросят в самолет гранаты!» — мелькнула в голове у Кремнева страшная мысль. — «Их надо отвести, немедленно, иначе все погибнут...»

Не скрываясь, он бросился к ящику, схватил его и, громко крикнув летчику: «Воздух!» — побежал прочь от самолета.

Летчик услышал и понял команду. Моторы натужно заревели, и самолет, почти без разбега, поднялся в воздух.

Маневр Кремнева удался. Горбун узнал свой ящик и — забыл о самолете. Он весь затрясся, несколько раз подряд выстрелил из пистолета и, поняв, что сгоряча промазал, бросился догонять того, кто уносил его миллионы. Солдаты, не понимая, что случилось, устремились за своим офицером.

«Почему не стреляют? — задыхаясь от быстрого бега, удивился Кремнев. — Неужели думают, что возьмут живым?»

Он замедлил бег, оглянулся. Фашисты были близко, он мог бросить в них гранату. Но гранаты у него не было. Из пистолета... из пистолета стрелять не было смысла. Руки дрожали, глаза заливал пот.

«Нет, гады, не будет по-вашему» — Смахнув рукавом пот с лица, Кремнев нырнул в кусты и оказался на краю отвесного, высокого обрыва.

«Чертов омут! — узнал он место и обрадовался. — Ну, гады, теперь ищите!»

Он бросил в омут тяжелый ящик и, вытянув над головой руки, прыгнул следом за ним...

Как только самолет поднялся в воздух, Шаповалов и Мюллер поползли туда, где лежал Бондаренко.

Иван будто ждал их. Он поднял голову, тихо спросил:

— Это вы?.. А меня, кажется, подстрелили...

Какое-то мгновение Михаил смотрел на Бондаренко и что-то соображал, потом заспешил:

— Майор! На мотоцикл! Его — в коляску!

Все произошло в одно мгновенье. Когда фашисты поняли, что случилось, и начали стрелять, мотоцикл уже был за поворотом дороги. А еще через пять минут не слышно было даже шума его мотора...

XV

Дубрович сидел, подперев лицо руками, и, казалось, спал. Но стоило только телефонисту пошевелиться, как он вздрогнул и спросил:

— Теснина?

— Нет. Сухое болото. Лыжники уже в тылу.

— А теснина?

— Молчит.

«Почему она молчит? Неужели и на этот раз все...»

Дверь резко открылась. На пороге появился командир партизанской разведки.

— Ну? — вскочил Дубрович.

— Пошли! — облизав сухие губы, ответил разведчик. — С болота фрицы сняли целый батальон. Он пошел в теснину. Туда же идут еще два батальона, две батареи минометчиков и шесть бронетранспортеров. На Сухом болоте осталось не больше двух немецких рот...

В блиндаже стало тихо. И было слышно, как где-то, на южной окраине острова, нарастает гул, будто там кто-то медленно вращал гигантские жернова.

— Артиллерия... Это бьет их артиллерия! — прошептал разведчик. — И бьет по теснине.

Будто желая засвидетельствовать правдивость этих слов, зазуммерил телефон. Послышался спокойный голос командира соединения:

— Дубрович? Я поднялся в атаку. Буду наступать ровно тридцать минут. Понял? В добрый час. Догоню в Лозовом.

Телефон замолчал. Дубрович осторожно положил трубку, постоял немного, потом приказал телефонисту:

— Снимайте аппараты.

Он вышел из отсека и быстро, спотыкаясь, побежал к Сухому болоту, где на исходном рубеже, готовая в любой момент ринуться на фашистов, лежала его бригада, — больше тысячи человек.

Поравнявшись с цепью, он достал из кобуры пистолет и, на ходу тихо бросив: «Стрелять по команде. В атаку — за мной!» — пошел впереди тем решительным, неудержимым шагом, каким умеют ходить в атаку только военные моряки, и каким он сам когда-то, в былые годы, шел во главе своего морского батальона на штурм Перекопа...

XVI

— Господин оберштурмбанфюрер! Партизаны! Мы окружены!

Шварценберг оторвался от карты, внимательно посмотрел на своего помощника, потом спокойно кивнул головой, будто все, что он сейчас услышал, было ему давно известно, и приказал:

— Всех, кто еще остался в гарнизоне, поднимите по тревоге и попробуйте пробиться к городу.

— А вы?

— Идите, оберштурмфюрер, и выполняйте приказ.

Офицер, стукнув каблуками, выбежал из помещения.

Шварценберг закурил, облокотился на стол. Сидел долго. На улице разгорался бой, нарастала стрельба, рвались гранаты и мины, несколько пуль и осколков прошили окна его комнаты, а он сидел неподвижно, будто это вовсе его не касалось. Лицо его было спокойным, а холодные глаза словно прилипли к полу, к тому самому месту, где недавно лежал парень, почти мальчик, человек, которого он, Шварценберг, так и не смог «прочитать»...

Эсэсовец сидел неподвижно до тех пор, пока у него в зубах не догорела сигарета. Он не спеша раздавил на карте окурок, взял карандаш, написал на листке бумаги несколько слов и, расстегнув кобуру, медленно поднес к виску пистолет...

XVII

Проскочив на бешеной скорости километров шесть, Шаповалов свернул на узкий, поросший травой проселок и снова очутился в лесу.

Солнце еще не взошло, но все живое уже пробудилось. С дерева на дерево перелетали сизоворонки и дикие голуби, с ветки на ветку — шмели и пчелы. И так густо и хорошо пахло земляникой, что этот запах заглушал даже резкие запахи бензина и горелого масла.

Михаил углублялся в лес. Он не знал, есть ли в нем каратели, но ему казалось, что чем дальше они заберутся в глушь, тем больше будет у них шансов на спасение. И только когда глубокая тишина, которую не нарушало даже пение птиц, охватила их со всех сторон, он остановился.

Пуля прошила у Бондаренко левое плечо и вышла под мышкой. Что она повредила там, внутри, и повредила ли, это мог определить только врач.

Но сам Бондаренко, глотнув из фляжки воды, сказал, что он чувствует себя «гарно» и что болит у него только грудь...

Ни Шаповалов, ни Мюллер ему не поверили, но их радовала его бодрость. А когда Шаповалов бросил мотоцикл и заявил, что дальше надо идти пешком, — и вовсе успокоились: Бондаренко пошел сам, отказавшись от их помощи.

Ни Мюллер, ни Бондаренко не спрашивали, куда их ведет Шаповалов. Да и зачем было спрашивать?

И потому оба они удивились, увидав знакомую старую смолокурню, где, вместе с Шаповаловым, когда-то спрятали машину.

...«Оппель-адмирал» стоял на том самом месте, где они его и оставили. Михаил разбросал хворост, попросил Мюллера:

— Генрих Францевич, давайте выкатим машину.

Михаил осмотрел «оппель». Он был в полной исправности. Старательно вытер тряпкой запотевшие, обсыпанные землей и сухими листьями бока машины. Открыл багажник, достал из него майорский мундир Мюллера и «свою» обер-лейтенантскую форму, в которой когда-то ходил на станцию, на разъезд, на фашистский аэродром. «Свою» и майорскую форму отложил отдельно, все остальное немецкое обмундирование бросил в яму, завалив корчами и хворостом.

Достал из багажника запасную канистру с бензином, взвесил ее в руках, поболтал. Канистра была полная. Осторожно положил ее на место, улыбнулся и сказал Мюллеру:

— Ну что ж, Генрих Францевич, влезем еще раз в чужую шкуру! Будем надеяться — в последний раз!

1962 — 1968 гг.

Content

Шашков Александр Андреевич Гроза зреет в тишине

Глава первая. ПО ОСОБОЙ ПРОГРАММЕ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Глава вторая. СМЕРЧ НАД АВИАБАЗОЙ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Глава третья. ТРАЯНСКИЙ КОНЬ

I

II

III

VI

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Глава четвертая. ПРИГОВОР МАТЕРИНСКОГО СЕРДЦА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Глава пятая. «ИНСПЕКТОР» РЕЙХСМАРШАЛА ГЕРИНГА

II

III

IV

V

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Глава шестая. КОНЕЦ ЗМЕИНОГО ГНЕЗДА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Глава седьмая. ПОСЛЕДНЕЕ ЗАДАНИЕ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII