Эрик-Эмманюэль Шмитт

Мечтательница из Остенде (сборник)

La rêveuse d'Ostende

ÉRIC-EMMANUEL SCHMITT

Copyright © Editions Albin Michel S. A., – Paris 2007

© Е. Березина, перевод, 2014

© И. Волевич, перевод, 2014

© Е. Драницына, перевод, 2014

© А. Попова, перевод, 2014

© Г. Соловьева, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Мечтательница из Остенде

Мне кажется, я никогда не встречал человека с такой обманчивой внешностью, как у Эммы Ван А. В нашу первую встречу она произвела на меня впечатление болезненной, замкнутой женщины, блеклой, банально изъяснявшейся, – словом, вполне заурядной особы – отвернешься и тут же забудешь. Но вот однажды я коснулся ее подлинной сути, и с тех пор она постоянно тревожит мое воображение: эта интригующая, властная, блестящая, парадоксальная, неистощимая натура навечно поймала меня в сети своей обольстительности.

Некоторые женщины являют собой ловушки, в которые невозможно не угодить. Иногда из таких ловушек уже не суждено выбраться. Вот и Эмма Ван А. держит меня в надежном плену.

Это началось робким прохладным мартовским днем в Остенде.

Я всегда мечтал попасть в Остенде.

В путешествиях меня – прежде самих мест – манят их названия. Эти слова звучат в моих ушах далеким звонким набатом, чьи звуки, паря над колокольнями, разносятся на тысячи километров и рождают в душе удивительные образы.

Остенде…

Гласные и согласные намечают план, возводят стены, создают атмосферу. Носит ли селение имя какого-нибудь святого, моя фантазия тотчас же строит дома вокруг церкви; складываются ли буквы в название леса – скажем, Буафор[1], – или полей – Шампиньи[2], – улочки заполоняет пышная зелень; означают ли строительный материал – например, Пьерфон[3], – я мысленно соскребаю штукатурку со стен замка, обнажая тесаные глыбы; напоминают ли о некоем чуде – взять хоть Дьёлёфи[4], – мне представляется посад, воздвигнутый на крутизне, над равниной. В общем, подъезжая к очередному городу, я прежде всего встречаюсь с именем.

Я всегда мечтал попасть в Остенде.

Вероятно, я так и тешил бы себя пустой мечтой, сидя на месте, если бы разрыв с возлюбленной не побудил меня пуститься в странствия. Уехать! Бросить этот Париж, переполненный воспоминаниями о любви, которой больше нет! Сменить поскорей воздух, сменить климат…

Север казался мне спасительным выходом – там мы никогда не бывали вместе. Я развернул карту, и взгляд мой сразу притянули семь букв, начертанных на голубом фоне с надписью «Северное море», – «Остенде». Меня соблазнило не только его звучание – я вспомнил, что у одной моей знакомой есть адрес подходящего места в этом городе, где можно было бы остановиться. Несколько телефонных звонков, и все уладилось: жилье забронировано, вещи погружены в машину, и я взял курс на Остенде, спеша так, будто судьба моя ждала меня именно в этом городе.

Поскольку слово начиналось на «О» (словно рот, округленный удивлением) и продолжалось звуком «с», напоминавшим о мягком сыпучем песке, оно предваряло мое восхищение гладким песчаным пляжем, бескрайним, бесконечным… Поскольку три следующие буквы – «тен» – ассоциировались у меня со словом «teint» (краска, оттенок), я представлял себе улицы в пастельных тонах, безмятежно дремлющие под ясным небосводом. И наконец, поскольку лингвистические корни подсказывали, что речь идет о городе, «который стоит лицом к западу», я приготовился увидеть домики окнами на море, обагренные лучами заходящего солнца.

Однако, прибыв туда к ночи, я несколько растерялся. Если в каких-то отношениях реальный облик Остенде отвечал моим грезам об Остенде, то в других – жестоко противоречил им: это был самый что ни на есть обычный городишко в захолустье, во Фландрии, стоявший между гладью воды и гладью полей; он и впрямь мог похвастаться обширным пляжем и старинной дамбой, но все остальное ясно говорило о том, что бельгийцы, под тем предлогом, что нужно открыть для мира этот уголок, обезобразили его вконец. Целые кварталы жилых домов, гигантских, точно океанские лайнеры, безвкусных и безликих, но зато в полной мере отвечавших требованиям жилищной рентабельности, явили моему взгляду урбанистический хаос – результат алчности застройщиков, жаждущих вытянуть денежки у представителей среднего класса, проводивших здесь свои оплаченные отпуска.

К счастью, жилище, в котором я снял второй этаж, было родом из XIX века: его возвели при Леопольде II, короле-строителе. Вполне типичное для своей эпохи, оно выглядело в нашем времени явлением исключительным. Эта одинокая вилла, затерянная среди современных многоэтажек – символов убогого геометрического воображения, примитивных параллелепипедов, разделенных на этажи, в свой черед разделенных на квартиры, которые слепо пялились на улицу тонированными стеклами уныло симметричных окон (от такой симметрии возникало отвращение к любой рациональности!), – свидетельствовала о четком архитектурном замысле своего создателя; весь свой долгий век она неторопливо прихорашивалась, то и дело меняя размеры и расположение входных отверстий, выдвигаясь вперед здесь в виде балкона, там в виде террасы или застекленной оранжерейки, дерзко решаясь на высокие, низкие, средние и даже угловые окна, более того, забавы ради – так кокетка вдруг из прихоти наклеивает себе мушку на лоб – пробивая круглое слуховое оконце под самым коньком черепичной крыши.

Женщина лет пятидесяти, рыжая, с широким багровым лицом, встала в проеме открытой двери.

– Тебе чего?

– Здесь живет госпожа Эмма Ван А.?

– Ага, здесь, – пробормотала она с грубоватым фламандским акцентом, вполне отвечавшим ее крестьянскому обличью.

– Я снял у вас на две недели второй этаж. Моя знакомая из Брюсселя должна была вам сообщить…

– Ну да, верно! Мы тебя ждем! Пойду скажу тетке. А ты давай входи, пожалуйте, входи.

Она выхватила у меня чемоданы своими шершавыми ручищами, внесла их в переднюю и с неожиданной фамильярностью подтолкнула меня в сторону гостиной.

У окна виднелся силуэт хрупкой женщины, сидящей в инвалидном кресле, лицом к морю, чей темно-синий простор неразличимо сливался с таким же темным небом.

– Тетя Эмма, вот он, твой жилец.

Эмма Ван А. развернула свое кресло и взглянула на меня.

Другие на ее месте встрепенулись бы, встретили гостя любезным приветствием, стараясь понравиться, она же безмолвно, внимательно изучала меня. Очень бледная кожа, скорее увядшая, нежели сморщенная от старости, черные и седые пряди волос, образующие не седую, а именно контрастную, двухцветную шевелюру, узкое лицо на длинной тонкой шее – такова была Эмма Ван А. Чем объяснялось это молчание – почтенным возрастом, привычной манерой поведения? Ее голова клонилась к левому плечу, почти касаясь его ухом, отчего приподнятый подбородок был обращен вправо, и чудилось, будто она не только рассматривает меня искоса, но и вслушивается.

Пришлось мне заговорить первым:

– Здравствуйте, мадам, я очень рад, что вы позволили мне остановиться у вас.

– Вы писатель?

Тут я разгадал смысл ее пристального взгляда: она пыталась определить, похож ли я внешне на человека, сочиняющего романы.

– Да.

Она ответила облегченным вздохом. Видимо, именно моя писательская профессия побудила ее открыть мне двери своего дома.

Племянница моей хозяйки поняла, что новоприбывший выдержал вступительный экзамен, и протрубила своим хриплым голосом:

– Ладно, сейчас кончу убираться в комнатах, а ты погоди, через пять минут все будет готово.

Эмма Ван А. проводила удалявшуюся женщину взглядом, каким смотрят на верную, но глуповатую собаку.

– Извините ее, месье, моя племянница не умеет обращаться к людям на «вы». Видите ли, на нидерландском языке принято говорить только «ты».

– Ну что ж, было бы жаль лишить себя такого удовольствия и перейти с «ты» на «вы».

– А я полагаю, что приятнее всего пользоваться языком, в котором есть только «вы», разве нет?

Почему она так сказала? Неужели боялась, что я поведу себя слишком фамильярно? Я стоял, смущенно переминаясь с ноги на ногу. Она предложила мне сесть.

– Как интересно: я провожу свою жизнь среди книг, но никогда еще не встречала писателя.

Быстро оглядев комнату, я убедился в ее правоте: книжные полки гостиной были забиты тысячами томов, некоторые из них вторглись даже в столовую. Чтобы позволить мне лучше рассмотреть их, она проехала между шкафами в своем бесшумном, как тень, кресле на колесах и включила несколько мягко светивших ламп.

Ничто так не тешит мне душу, как вид типографской продукции, – тем не менее эта библиотека произвела на меня, сам не знаю отчего, тягостное впечатление. Все тома выглядели в высшей степени внушительно, все были бережно переплетены в кожу или холст, на обложках сверкали золотыми буквами имена авторов и названия; правда, книги стояли не по ранжиру, хотя никакого хаоса или нарочитой симметрии в их рядах тоже не наблюдалось, просто они, видимо, подчинялись некоему особому порядку, который свидетельствовал о неизменных вкусах их владелицы, и тем не менее… Неужто мы настолько свыкаемся с оригинальными изданиями, что заново переплетенная коллекция приводит нас в смущение? Или же меня огорчило то, что я не увидел здесь своих любимых обложек? Я даже не мог внятно сформулировать причину своей растерянности.

– Надеюсь, вы простите мне, что я не читала ваших романов, – сказала она, превратно истолковав мое недоумение.

– О, не стоит извинений. Никто не может прочитать все, что издается. Да я и не жду этого от своих знакомых.

Успокоившись, она перестала теребить коралловый браслет на своем худеньком запястье и улыбнулась стенам, заставленным книгами.

– Однако я все свое время посвящаю чтению. Читаю и перечитываю. Да, главным образом, перечитываю. Очень многие книги. Согласитесь, настоящие шедевры открываются только с третьего или четвертого раза, не так ли?

– А по каким критериям вы распознаёте шедевр?

– Когда я не пропускаю одни и те же отрывки.

Она сняла с полки том в кожаном переплете гранатового цвета и с волнением приоткрыла его.

– Вот, например, «Одиссея». Я могу раскрыть ее на любой странице и наслаждаться чтением. А вы любите ли Гомера, месье?

– Н-ну… разумеется.

Ее взгляд слегка помрачнел, и я понял, что она сочла мой ответ легкомысленным, если не хвастливым. А потому поспешил развить свою мысль применительно к обстоятельствам.

– Я часто отождествлял себя с Улиссом, поскольку он проявляет больше хитрости, чем ума, не торопится с возвращением домой и, почитая Пенелопу, одновременно удостаивает своим вниманием всех красивых женщин, встреченных в пути. Словом, он так мало добродетелен, этот Улисс, что я чувствую свою кровную близость с ним. И нахожу его вполне современным.

– Это любопытно – считать аморальность современным качеством, любопытно и… наивно. С каждым новым поколением молодые люди воображают, будто именно они изобрели порок, – что за самонадеянность! А какого рода книги пишете вы сами?

– Моего собственного. Они не укладываются ни в какие общепринятые жанры.

– Ну, прекрасно, – заключила она профессорским тоном, подтверждавшим, что это испытание я выдержал с честью.

– Вы позволите преподнести вам один из моих опусов?

– О!.. Вы привезли свои книги сюда?

– Нет, конечно. Но зато я уверен, что в книжных магазинах Остенде…

– Ах да… в книжных магазинах…

Она произнесла эти слова так, словно ей напомнили о чем-то давнем и прочно забытом.

– Знаете, месье, ведь эта библиотека принадлежала моему отцу, он преподавал литературу. Я жила среди этих книг с самого детства, и у меня никогда не возникало надобности пополнить его собрание. Здесь есть несколько произведений, которые я до сих пор не успела прочесть. Да вот, к чему далеко ходить – как раз за вашей спиной стоят Жорж Санд, Диккенс… У них еще осталось несколько томов, которые ждут меня. И Виктор Гюго тоже.

– Знаете, что характерно для гения Виктора Гюго? То, что у Виктора Гюго всегда находится хотя бы одна не прочитанная вами страница.

– Верно. И это меня успокаивает: так приятно жить в безопасности, под охраной этих гигантов. Вот почему здесь и нет этих… новинок.

Она произнесла слово «новинки» после секундного колебания, выговорив его с брезгливым сожалением и понизив голос, словно имела в виду нечто вульгарное, почти непристойное. Слушая ее, я начал догадываться, что это слово означает для нее чисто коммерческое понятие, род модной поделки, весьма далекой от подлинного литературного произведения; мне стало ясно также, что в ее глазах я всего лишь автор «новинок», иными словами поставщик таких вот модных поделок.

– Да ведь романы Доде или Мопассана тоже были по выходе в свет «новинками», не правда ли? – спросил я.

– Но время определило их место в литературе! – ответила она так возмущенно, словно я изрек шокирующую глупость.

Я чувствовал сильное искушение сказать ей, что теперь она проявила наивность, однако не счел себя вправе перечить моей хозяйке; мне было достаточно того, что я установил наконец причину своего замешательства: этой библиотеке не хватало притока свежего воздуха, она застыла, превратилась в музей сорок или пятьдесят лет назад и рисковала остаться таковым до тех пор, пока ее владелица не решится на «новые вливания».

– Простите за нескромный вопрос, месье, вы одиноки?

– Я приехал сюда, чтобы утешиться после разрыва с…

– О, я сожалею… крайне сожалею… я причинила вам боль, напомнив об этом… простите меня, бога ради!

Ее горячее сочувствие, испуг, внезапное волнение подчеркивали ее искренность; видно было, что она действительно раскаивается в том, что вернула меня к печальным воспоминаниям. Она растерянно пролепетала:

– Остенде самое подходящее место для тех, кто страдает от любовных ран…

– Неужели? Так, вы думаете, я здесь исцелюсь?

Нахмурившись, она пристально взглянула на меня:

– Исцелитесь? Значит, вы надеетесь исцелиться?

– Ну да, хочу, чтобы моя рана затянулась.

– И вы полагаете, что вам это удастся?

– Да, я так думаю.

– Очень странно, – прошептала она, пристально разглядывая меня, будто только сейчас увидела впервые.

Нижние ступени лестницы задрожали под грузными шагами племянницы, которая ворвалась в комнату, скрестила короткие руки на бесформенной груди и торжественно провозгласила:

– Ну вот, можешь въезжать! Там наверху все комнаты твои. Какую захочешь, такую и выберешь. Пожалуйте, иди за мной.

– Герда вас проводит, господин писатель. С тех пор как у меня начались проблемы со здоровьем, я могу жить только на первом этаже. Это и позволяет мне предоставить вам весь второй этаж, вам будет там удобно. Можете брать и читать любые книги, только с условием, что будете потом ставить их на место.

– Благодарю вас.

– Если вы просыпаетесь не слишком рано, Герда будет подавать вам завтрак.

– Меня бы устроило в половине десятого.

– Ну и прекрасно. Итак, спокойной ночи, месье, и – добро пожаловать в Остенде!

Сам не знаю, как меня осенило, но я угадал в Эмме Ван А. женщину, привыкшую, чтобы ей целовали руку. И оказался прав: едва я подошел к ней, как она протянула мне руку, над которой я склонился согласно правилам хорошего тона.

Племянница пялилась на нас, точно на пару клоунов; пожав плечами, она схватила мои чемоданы и потащила их наверх под скрип содрогавшейся деревянной полированной лестницы.

В тот момент, когда я выходил из гостиной, меня остановил голос Эммы Ван А.:

– Месье, я все думаю о том, что вы сказали… ну о том, что надеетесь на скорое исцеление. Пусть вас не удивляет моя реакция, это было одобрение. Я вам тоже этого желаю. Я была бы очень рада, если бы это случилось.

– Спасибо, мадам Ван А., я и сам был бы очень рад.

– Потому что если вы оправитесь от этого горя, значит, грош ему цена.

Я так и замер с разинутым ртом.

Она устремила на меня пронзительный взгляд и добавила непререкаемым тоном:

– От главной любви в жизни оправиться невозможно.

С этими словами она взялась за колеса своего кресла и в три секунды развернула его к окну, на то же место, где я застал ее, войдя в комнату.

Наверху я увидел интерьер, отделанный с уверенным, хотя и вычурным женским вкусом; он выглядел старомодным, но это только добавляло ему шарма.

Я обошел помещения и выбрал комнату с «голубыми синицами», названную так из-за стенной полотняной обивки с японскими мотивами, от ее блеклых оттенков веяло тонким очарованием. Раскладывая вещи, я вынужден был расчищать для них место среди многочисленных безделушек, но и эти излишества – например, затейливые изделия из ракушек – смотрелись здесь вполне уместно именно в силу их обилия.

Герда порекомендовала мне несколько ресторанов, вручила связку ключей и удалилась: ей еще предстояло проехать на велосипеде с десяток километров, отделявших виллу тетки от ее дома.

Я остановил выбор на ближайшем к вилле «Цирцея» ресторане, а пешую прогулку отложил на завтра. Опьянев от морского воздуха, я едва добрел до кровати и мгновенно забылся сном под тяжелыми стегаными перинами.

Утром, после обильного завтрака, принесенного Гердой и состоявшего из грибов, яиц, картофельных крокетов и прочей еды, я сошел вниз, и вид Эммы Ван А., сидевшей на своем посту у окна, уже не вызвал у меня никакого удивления.

Она не слышала, как я спускался по лестнице, и в безжалостном дневном свете, заливавшем гостиную, мне было нетрудно как следует разглядеть лицо моей хозяйки, определить ее манеру держаться.

Она ничего не делала, но при этом отнюдь не казалась праздной. В ее глазах непрерывно отражались самые разнообразные чувства, размышления то морщили, то разглаживали лоб, губы сжимались, словно удерживая готовый вырваться наружу поток слов. Переполненная бурной внутренней жизнью, Эмма Ван А. делила себя между раскрытым романом, лежавшим у нее на коленях, и грезами, захватывающими ее, когда она взглядывала на морскую бухту. Мне чудилось, будто передо мной идут параллельным курсом два корабля – корабль ее грез и корабль чтения; время от времени, когда она опускала веки, их пути на миг скрещивались, пенные шлейфы за кормой сливались воедино, а потом ее корабль снова уходил вдаль. Она читала лишь с одной целью – не пускаться в это плаванье в одиночку, читала не для того, чтобы заполнить духовную пустоту, но чтобы охладить чересчур бурную творческую фантазию. Литература служила ей родом кровопускания, помогавшего избежать лихорадки…

Эмма Ван А. была, наверное, очень красива даже в старости. Однако недавнее кровоизлияние в мозг – или удар, как выразилась Герда, – превратило это царственное старение в жалкое угасание. Теперь мышцы ее одрябли, прежде хрупкое тело выглядело попросту тощим. Она казалась такой невесомой, что легко было представить ее истончившиеся, ломкие косточки. Изуродованные артрозом суставы делали ее движения неловкими, но она не обращала на это ни малейшего внимания – так ярко горел в ней внутренний огонь. А вот глаза сохранили былую красоту, они были прекрасны – огромные, ярко-голубые, отражавшие плывущие в небе облака с севера.

Мое приветствие вырвало ее из задумчивости, и она оторопело воззрилась на меня. В этот миг ее нетрудно было счесть помешанной. Но она тотчас улыбнулась настоящей, искренней, не лицемерной улыбкой, просиявшей, как солнечный лучик в серой океанской хмари.

– А, вот и вы, добрый день! Как вам спалось?

– Настолько хорошо, что ровно ничего не помню. Сегодня буду знакомиться с Остенде.

– Завидую вам… Что ж, приятного дня, месье.

Я бродил по Остенде много часов, стараясь углубляться во внутреннюю часть города минут на двадцать, не больше, и неизменно возвращаясь к приморскому бульвару или дамбе, – так чайку притягивает соленый воздух океанских просторов.

Северное море гаммой красок напоминало устрицу – зеленовато-коричневый цвет волн перетекал в жемчужно-белую кипень на их гребнях; эти изменчивые оттенки, эта неуловимая игра переливчатых бликов исцеляли меня от ослепительных воспоминаний о средиземноморских пейзажах с их чистой голубизной и желтым песком, с ярким сочетанием красок, незамысловатым, как на детских рисунках. Здесь же приглушенные тона воды ассоциировались с йодистым привкусом даров моря, которые можно отведать в прибрежных пивных, да и само море казалось более соленым.

Хотя прежде я никогда не бывал в Остенде, на меня нахлынули воспоминания, и я позволил детским впечатлениям убаюкать свой взрослый разум. Закатав до коленей брюки, я прошлепал по колкому песку, а затем омыл ступни в мягкой воде. И, как в детстве, зашел в волны только чуть выше щиколотки, побаиваясь двинуться дальше. И, как в детстве, почувствовал себя совсем крошечным под этим бескрайним небосводом, перед этими бесконечными грядами волн.

Народу вокруг было мало. Одни старики. Отчего пожилые люди так любят морское побережье? Не потому ли, что купальщики не имеют возраста? Ибо при этом они снова впадают в детскую беспомощность, возвращаются к простым усладам младенчества. Ибо если дома и торговые заведения непреложно свидетельствуют о скоротечном времени, то уж песок и волны всегда остаются нетронутыми, непорочными. Что такое пляж? – это волшебный сад, над которым не властно время.

Я купил себе креветок и стоя съел их, макая в пластиковую баночку с майонезом, а затем снова пустился бродить.

На виллу «Цирцея» я вернулся к шести часам вечера, вконец одурманенный ветром, солнцем и грезами.

Эмма Ван А. обернулась ко мне, с улыбкой констатировала мое состояние восторженного опьянения и понимающе спросила:

– Ну что, понравился вам Остенде?

– Волшебное место!

– И далеко вы ушли?

– До самого порта. Хотя, знаете, честно говоря, я не смог бы осесть тут без надежды уплыть дальше.

– Ах так! Значит, вы остались бы здесь лишь при условии, что сможете уехать? Вот уж поистине мужское рассуждение.

– Вы верно угадали. Мужчины становятся моряками, а женщины…

– …супругами моряков! Потом вдовами моряков.

– А чего же еще ждать, живя весь свой век близ порта, на краю земли?!

Оценив дерзкий задор моего восклицания, она молча, одобрительным взглядом поощрила меня к продолжению. Я и продолжал:

– Чего ждать, если не отплытия?

Она коротко пожала плечами, отметая эту гипотезу:

– Тогда, значит, остается только возвращение?

Ее огромные голубые глаза впились в меня, и мне почудилась в них глубокая скорбь, однако ее твердый голос опроверг мое предположение:

– Воспоминания, месье, остаются воспоминания.

Вслед за чем ее взгляд снова обратился вдаль. И снова она мысленно улетела туда, где мне не было места; она созерцала морской простор, как я смотрел бы на чистый лист бумаги, готовясь запечатлеть на нем свои грезы.

О чем она вспоминала? Ни одна вещь под крышей этого дома не выдавала ее собственного прошлого: вся его обстановка – и книги, и мебель, и картины – была достоянием предыдущих поколений. Мне чудилось, будто она явилась в это фамильное гнездо подобно сороке-воровке – принесла в клюве украденное сокровище, сложила его тут и бережно хранит, разве только обновила занавеси да перекрасила стены.

Поднявшись наверх, я задал вопрос ее племяннице:

– Герда, ваша тетушка призналась мне, что проводит свои дни в воспоминаниях. Как вы думаете, о чем она вспоминает?

– Даже и не знаю. Работать она никогда не работала. И замужем не была, осталась в девках.

– Неужели?

– Да уж можешь мне поверить. Так и не спозналась ни с одним мужчиной, бедняжка моя тетя Эмма. Ни с одним. У нас в семье это доподлинно известно. Стоит заговорить о мужчине или о свадьбе, она сразу прячет голову, что твоя улитка в раковину.

– Может, у нее расстроилась помолвка? Или жених погиб на войне? И это событие она расценивает как трагедию своей жизни, лелеет как драгоценное воспоминание?

– Да какое там! В те времена, когда вся семья еще была в сборе, мои дядья и тетки много раз предлагали ей хорошие партии. И еще какие приличные были женихи! Но ты не поверишь, месье, она отказывала им всем подряд.

– Очень любопытно…

– И чего ради – чтобы коротать свой век в одиночестве? Нет, я бы так не смогла… Взять хоть моего мужика – не скажу, что он самый приглядный в наших краях, но, по крайности, он тут, у меня под боком, он наделал мне ребятишек. А прозябать вот так, как моя тетка, – да лучше повеситься!

– Но ведь она совсем не выглядит несчастной.

– Это верно, она ни на что не жалуется. Даже теперь, когда силенок у нее осталось совсем маловато, а сбережения растаяли, как масло на огне, она и на это не сетует, вот поди ж ты! Только сидит у окна, глядит на море, да улыбается, да мечтает. Если подумать, у нее в жизни ничего стоящего не было, зато уж в мечтах небось ого-го…

Герда была права. Эмма жила где-то далеко, не среди нас. Даже посадка ее головы, бессильно клонившейся вбок на хрупкой шее, создавала впечатление, что она не выдерживает тяжести грез.

Именно после этого разговора я и присвоил своей хозяйке прозвище Мечтательница… Мечтательница из Остенде.

На следующий день она услышала, как я спускаюсь по лестнице, и подкатила ко мне в своем кресле.

– Не хотите ли выпить со мной кофе?

– С удовольствием, мадам.

– Герда, принеси нам две чашки, пожалуйста.

И она прошептала, стараясь, чтобы та не услышала:

– Герда варит такой жидкий кофе, что он даже младенца не взбодрит.

Герда поднесла нам две большие чашки с дымящейся жидкостью так гордо, словно наше желание поболтать за этим напитком воздавало должное ее кулинарным талантам.

– Мадам Ван А., я был поражен тем, что вы сказали мне в первый вечер.

– Что именно?

– Я быстро исцеляюсь от горестей, которые выгнали меня из Парижа; стало быть, разорвав эту связь, я не много потерял. Вспомните, вы тогда утверждали, что человек легко утешается, утратив что-то незначительное, зато никогда не оправится, лишившись главной любви своей жизни.

– Однажды я видела, как молния ударила в дерево. И я ощутила тесное родство с ним. Бывают мгновения, когда горишь, когда сжигаешь себя, и этот экстаз потрясает навечно. После него остается лишь пепел. – Она обернулась к морю. – Никогда еще обрубок дерева, даже свежеспиленного, не давал жизнь новому стволу.

Меня вдруг пронзила мгновенная догадка: вот она-то, прикованная к своему креслу, и есть этот обрубок, прочно сидящий в земле…

– Мне кажется, вы имеете в виду себя, – мягко сказал я.

Она вздрогнула, у нее перехватило дыхание. Внезапное, почти паническое беспокойство сотрясло ее руки. Пытаясь скрыть смятение, она взялась за чашку, сделала глоток, обожгла губы и сердито выбранила горячий кофе.

Я сделал вид, будто поверил в ее уловку, и охладил кофе, подлив в чашку воды.

Дождавшись, когда она успокоится, я все же добавил:

– Поверьте, мадам Ван А., я не намерен вас расспрашивать, я уважаю вашу тайну и не стану допытываться, в чем она состоит.

Она перевела дух и испытующе посмотрела на меня, желая определить, насколько искренни мои слова; я храбро выдержал ее взгляд. Убедившись в том, что я не лукавлю, она наконец склонила голову и прошептала совсем другим тоном:

– Благодарю.

Настал момент преподнести ей одну из моих книг, купленных накануне; я вытащил ее из заднего кармана брюк.

– Посмотрите, я принес вам свой роман, который считаю самым удачным. Я был бы счастлив, если бы вы нашли время прочесть его и высказали свое мнение.

Она испуганным движением прервала меня:

– Мне… прочесть? Но… это невозможно…

И она прижала руку к сердцу.

– Поймите, я читаю одних только классиков. Я не читаю эти… эти…

– Новинки?

– Да, эти новые издания. Я жду.

– Вы ждете… чего же?

– Жду, когда репутация автора утвердится, когда его произведение сочтут достойным занять место в настоящей библиотеке, когда он сам…

– Вы хотели сказать: когда он сам умрет?

Эти слова вырвались у меня помимо воли. Я был ужасно обижен, что Эмма Ван А. отвергла мой подарок.

– Ну же, не стесняйтесь, скажите прямо: лучшие авторы – это умершие авторы! Что ж, будьте покойны, мне тоже рано или поздно придет конец. Однажды я подвергнусь этой процедуре освящения смертью, и на следующий день вы, может быть, прочтете мои книги!

Отчего я пришел в такую ярость? Какое это имело значение – восхищается мной какая-то старая дева или нет? И почему я так стремился заинтересовать ее своей особой?

Она выпрямилась в кресле, попыталась как можно выше поднять голову и, даром что ей это не очень-то удалось, смерила меня надменным взглядом:

– Не будьте так самонадеянны, месье. Ввиду моего возраста и непрерывных приступов мне суждено уйти из жизни раньше вас, довольно скоро. И кончина не одарит меня никаким талантом. Как, впрочем, и вас.

Ее кресло сделало резкий разворот и проскользнуло между библиотечными шкафами.

– Как ни печально, но необходимо принять эту данность: нам с вами не по пути. – Она остановила кресло перед широким окном, выходившим на море. – Иногда людям, созданным для горения, не суждено испытать вместе, сообща, уготованную им великую страсть, потому что один из них слишком молод, а второй слишком стар. – И она добавила упавшим голосом: – Очень жаль, мне бы хотелось вас прочесть…

Она была искренне огорчена. Странное дело – эта женщина перевернула все мои представления о жизни. Я подошел к ней.

– Мадам Ван А., я вел себя неприлично: позволил себе вспылить, по-дурацки преподнес этот подарочек, да еще так бесцеремонно навязывал его вам. Простите меня!

Она обернулась ко мне, и я увидел, что ее прежде сухие глаза полны слез.

– Поверьте, я была бы очень рада не прочесть, а проглотить вашу книгу, но… не могу.

– Почему же?

– Ну, представьте себе – вдруг она мне не понравится…

При одной этой мысли ее передернуло от ужаса. Ее бурное волнение умилило меня. Я ей улыбнулся.

Она ответила мне, также с улыбкой:

– Это было бы ужасно, ведь вы мне так симпатичны.

– А в качестве плохого писателя я был бы вам менее симпатичен?

– Нет, но вы стали бы смешны. А я ценю литературу настолько высоко, что мне невыносимо было бы думать о вас как о посредственности.

Она была искренней до предела, сверх предела, все ее существо было пронизано этой убийственной искренностью.

А меня одолевал смех. Ну чего ради я мучаю нас обоих из-за нескольких страниц! И внезапно я подумал: как же мы с ней трогательны.

– Ладно, давайте помиримся, мадам Ван А. Я забираю свой роман, поговорим о чем-нибудь другом.

– Нет, и это тоже невозможно.

– Что – невозможно?

– Говорить. Я не могу рассказать вам то, что хотела бы.

– А кто вам мешает?

Она беспомощно оглянулась, словно ища поддержки у окружавших ее книг, попыталась ответить, сдержалась, потом все-таки произнесла слабо, почти неслышно:

– Я. – И повторила с огорченным вздохом: – Да, я сама…

Внезапно ее глаза встретились с моими, и она в отчаянном порыве бросила мне:

– Знаете, я ведь была молода, я была обворожительна.

Зачем она это говорила? Какая здесь была связь с предыдущим? Я растерянно пялился на нее.

Но она повторила, упрямо качая головой:

– Да, я была обворожительна. И любима!

– Я в этом уверен.

Она смерила меня разъяренным взглядом:

– Нет, вы мне не верите!

– Верю…

– А впрочем, все равно. Мне совершенно безразлично, что обо мне думают или думали. Больше того, мне это не только безразлично, но я сама стала причиной всех тех заблуждений, которые давали пищу для сплетен. Сама их провоцировала.

– А что же о вас говорили, мадам Ван А.?

– О… ничего определенного…

Наступила пауза.

– Ничего. Абсолютно ничего.

И она пожала плечами.

– Герда вам ничего не рассказывала?

– О чем?

– Об этом «ничего». Ведь родственники считают, что моя жизнь прошла впустую. Ну, признайтесь…

– Э-э-э…

– Вот видите, она и вам уже наболтала, что моя жизнь пуста. А ведь она была удивительно насыщенной, моя жизнь. И это «ничто» – чистая выдумка.

Я подошел к ней:

– Вы не хотите мне рассказать?

– Нет. Я обещала.

– Простите, не понял.

– Я обещала хранить тайну.

– Кому? И в чем?

– Ответить – значило бы частично выдать мою тайну…

Эта женщина сбивала меня с толку: под внешностью замшелой старой девы кипели бешеный, закаленный неутолимой яростью темперамент и отточенный ум, мечущий слова, точно кинжалы.

Она повернулась ко мне:

– Так вот, знайте, что я была любима. Мало кто был любим так, как я. И я любила сама. Так же страстно. Да, да, так же… если это возможно…

И ее глаза затуманились слезами.

Я положил руку ей на плечо, стараясь ободрить:

– Никому не возбраняется рассказывать историю любви.

– А мне нельзя. Потому что это затрагивает слишком важные персоны.

И она ударила кулаками по коленям, словно приказывала молчать кому-то, кто порывался заговорить.

– Кроме того, стоило ли всю жизнь хранить тайну, а теперь вдруг взять и раскрыть ее? К чему? Чтобы все мои многолетние усилия пропали втуне?

Ее узловатые пальцы вцепились в колеса инвалидного кресла, с неожиданной силой толкнули их, и она, покинув гостиную, заперлась в своей спальне.

Выйдя из виллы «Цирцея», я столкнулся на тротуаре с Гердой, которая сортировала мусор, перед тем как разложить его по разным бакам.

– Вы уверены, что ваша тетушка так и не узнала страстной любви?

– Да я побожусь, что нет! Над ней частенько из-за этого подшучивали. Сам подумай – случись такое, она давным-давно выложила бы нам все, просто чтоб душу облегчить!

Она с оглушительным треском сплющила три пластиковые бутылки и скатала их в крошечные тугие комки.

– А вот я сильно сомневаюсь, Герда, есть у меня подозрение, что это не так.

– Ну вот, сразу видать, что ты зарабатываешь на жизнь дурацкими выдумками, ей-богу! Тоже мне напридумывал!

Ее короткие руки разорвали плотный картон легко, как папиросную бумагу. Внезапно она застыла, глядя на пару чаек, паривших над нашими головами.

– Ладно, коли уж ты стоишь на своем, я вспомнила про дядю Яна. Да, про него. Он очень любил тетю Эмму. И однажды сказал мне по секрету странную вещь: все мужчины, которые увивались за тетей Эммой, потом бежали от нее, как от чумной.

– Почему?

– Она их отпугивала, говорила всякие гадости.

– Она – и гадости?

– Так он мне сказал, дядя Ян. Да вы и сами видите: никто ее не захотел.

– Если разобраться в том, что сообщил вам дядя Ян, то скорее это она никого не захотела.

Озадаченная таким поворотом, племянница замолчала.

Я продолжал:

– Если она была так же требовательна к мужчинам, как к писателям, то понятно, отчего ни один из них не нашел у нее снисхождения. И раз уж ей не попадались мужчины на ее вкус, она делала все, чтобы отвадить других. Иными словами, ваша тетушка просто желала сохранить независимость!

– Может, и так, – неохотно согласилась племянница.

– И кто знает, не отталкивала ли она их потому, что хотела сохранить себя для единственного избранника, того, о котором никогда никому не рассказывала?

– Тетя Эмма? Чтоб тетя Эмма вела двойную жизнь? Эта бедолага?

И Герда скептически хмыкнула. Тетка интересовала ее лишь до тех пор, пока считалась «убогой»; она питала к ней покровительственную привязанность, смешанную с жалостью, если не с легким презрением, но стоило Герде заподозрить, что за поведением старухи кроется расчетливость или богатство, как она тотчас потеряла бы к ней всякий интерес. Тайны ее ничуть не волновали, а объяснения принимались только с условием, что будут просты и понятны. Герда принадлежала к числу людей, для которых понимать что-либо означает стоять обеими ногами на земле, а всякие романтические изыски – звук пустой.

Мне хотелось слоняться по Остенде весь день, однако капризный климат сократил мою прогулку. Мало того что задул противный холодный ветер, мешавший мне собраться с мыслями, – низкие темные тучи в конце концов пролились тяжелым холодным дождем.

Пару часов спустя я прибежал на виллу, чтобы укрыться от непогоды, но не успел переступить порог, как Герда бросилась ко мне с паническим криком:

– Тетя в больнице, у ней сердце схватило!

Мне стало совестно за себя: когда я ушел от Эммы, она была так взвинчена, что это волнение, скорее всего, и вызвало сердечный приступ.

– Что говорят врачи?

– Я дожидалась тебя, чтобы поехать в больницу. Вот сейчас и отправлюсь.

– Хотите, я пойду с вами?

– Еще чего, ведь это она захворала, а не я. И потом, где ты возьмешь велосипед? Больница – это не ближний свет. Жди здесь, так оно будет лучше. Я скоро вернусь.

Воспользовавшись ее отсутствием, я обследовал гостиную. Мне хотелось заглушить тревогу, и я стал изучать содержимое книжных полок. Там стояли признанные классики мировой литературы, но были также собрания сочинений авторов, познавших короткий период славы, который сменился полным забвением со стороны читающей публики. Вид этих книг навел меня на размышления об эфемерности успеха, о преходящем характере любой известности. Подобная перспектива терзала мое воображение. Да, сегодня у меня есть читатели, но останутся ли они со мной завтра? Писатели по недомыслию считают, что они избегнут забвения после смерти, оставив после себя нечто, но как долго просуществует это нечто? Если я чувствую себя способным говорить с читателем XXI века, то много ли мне известно о читателе XXIII века? Да и вообще, не самонадеянна ли такая постановка вопроса? И не лучше ли раз и навсегда отказаться от погони за славой, от притязаний на бессмертие? Жить настоящим, только настоящим и радоваться тому, что есть, а не уповать на будущее.

Не сознавая, что эти размышления, по аналогии, лишь усугубляют мое беспокойство о состоянии Эммы, я погрузился в какую-то прострацию, заставившую меня позабыть о времени.

И вздрогнул, когда Герда закричала во весь голос, с треском захлопнув за собой входную дверь:

– Ничего серьезного! Она уже очнулась. Скоро оклемается. Так что в этот раз пронесло.

– Ну, слава богу! Значит, это была ложная тревога?

– Да, врачи еще подержат ее там какое-то время, чтобы понаблюдать, а потом вернут мне.

Я разглядывал топорную фигуру Герды, ее могучие плечи, широкие бедра, усеянное рыжими веснушками лицо, короткие руки.

– Вы очень привязаны к своей тетушке?

Она пожала плечами и ответила так, словно это было очевидно:

– Да ведь у нее, бедолаги, только я одна и есть!

С этими словами она повернулась и ушла в кухню греметь своими кастрюлями.

Последующие дни не принесли ничего хорошего. Герда отмеривала мне, через час по чайной ложке, скупые новости о своей тетке, которая все еще лежала в больнице. А затем, поскольку Эмма Ван А. больше не защищала город своим тщедушным телом, в Остенде нахлынули туристы.

Пасхальные праздники всегда знаменуют собой – чего я раньше не знал – начало отпускного сезона на курортах Северного моря, и начиная со Страстной пятницы городские улицы, магазины и пляжи заполнились приезжими, говорящими на всевозможных языках – английском, немецком, итальянском, испанском, турецком, французском, – правда, нидерландский все же преобладал. В город целыми полчищами прибывали супружеские пары и семьи с детьми; я никогда еще не видел столько колясочек в одном месте: казалось, побережье служит заповедником для взращивания младенцев; пляж был забит тысячами тел, хотя термометр показывал всего семнадцать градусов, а ветер продолжал холодить кожу. Мужчины, более смелые, чем женщины, подставляли торсы бледному солнцу; они обнажали их в стремлении продемонстрировать скорее собственную отвагу, нежели красоту, и тем самым принять участие в соревновании самцов, не касавшемся самок; однако им хватало храбрости лишь на то, чтобы раздеться до пояса, предусмотрительно оставив на себе длинные штаны или шорты. Меня, всегда проводившего летний сезон на Средиземном море, больше всего удивлял цвет их кожи – белый или красный, – бронзовый загар был здесь редкостью. Никто из представителей этой северной популяции не загорал как положено: здесь либо оставались иссиня-бледными, либо обжаривались на солнце докрасна, пока кожа не слезала клочьями. Одни лишь молодые турки выделялись своими золотисто-коричневыми телами среди белых и багровых, но это их явно стесняло, и они старались держаться кучно.

Невозможно было спокойно гулять в этом хаосе, пробираясь между отдыхающими, между собаками, которых не допускали на пляж и которые все равно рвались туда, натягивая поводки, между арендованными велосипедами, застревавшими в густой толпе, и педальными автомобильчиками, которые не продвигались вовсе, – я рассматривал все это как наглое вторжение. Странное дело: по какому праву я употребил именно это слово? С какой стати позволил себе считать приезжих варварами, если сам пожаловал сюда всего несколько дней назад? Неужели тот факт, что я поселился в доме Эммы Ван А., превратил меня в горячего патриота Остенде? Ладно, пусть будет так. Мне казалось, что вместе с моей хозяйкой у меня отняли и мой Остенде.

Вот почему я с огромной радостью увидел подъезжавшую к вилле «Цирцея» машину «скорой помощи», которая доставила Эмму домой.

Санитары внесли ее в холл вместе с инвалидным креслом, Герда налетела на тетку с разговорами, и мне показалось, что старая дама тяготится этой болтовней: она то и дело поглядывала на меня, как бы прося остаться, не уходить.

Когда Герда отправилась на кухню готовить чай, Эмма Ван А. повернулась ко мне. В ней чувствовалась какая-то перемена, словно она приняла важное решение.

Я подошел ближе.

– Как вам лежалось в больнице?

– Да ничего особенного. Впрочем, тяжелее всего было слушать, как Герда звякает спицами у моего изголовья. Не правда ли, трогательно? Когда у Герды выдается свободная минутка, она, вместо того чтобы взять книгу, вышивает, орудует спицами – мучает шерсть, так я это называю. Терпеть не могу «рукастых» женщин. Да и мужчины их не выносят. Хотя, знаете ли, на севере Ирландии, на Аранских островах, живут крестьянки, которые тоже любят вязать. Их мужья-рыбаки либо совсем не возвращаются, либо возвращаются вместе с обломками своих лодок, разбухшие от воды, изъеденные солью, и тогда жены признают их только по рисунку вязки свитеров![5] Вот что случается с вязальщицами: они притягивают к себе одни только трупы!.. Мне необходимо с вами поговорить.

– Я понимаю, мадам. Вы хотите, чтобы я переехал куда-нибудь на время вашего выздоровления?

– Нет, напротив. Я хочу, чтобы вы жили здесь, подле меня, так как мне нужно побеседовать с вами.

– Я готов.

– Не хотите ли поужинать вместе со мной? Гердина стряпня ничуть не лучше, чем ее кофе, но я попрошу приготовить одно из двух блюд, которые ей удаются лучше прочих.

– С удовольствием разделю вашу трапезу. Я очень рад, что вы выздоровели.

– О нет, я не выздоровела. Это чертово сердце в конце концов не выдержит и сдастся. Вот поэтому-то мне и нужно с вами переговорить.

Я с нетерпением ждал этого ужина. Все предыдущие дни я сам себе боялся признаться, как мне не хватает моей мечтательницы, и теперь чувствовал, что она готова к откровениям.

В восемь вечера, едва Герда оседлала свой велосипед и уехала домой, а мы приступили к закускам, Эмма обратилась ко мне с вопросом:

– Вам когда-нибудь приходилось сжигать письма?

– Да.

– И что вы при этом чувствовали?

– Ярость оттого, что вынужден это делать.

Ее глаза блеснули, – казалось, мой ответ придал ей храбрости.

– Вот именно. Однажды, тридцать лет назад, мне тоже пришлось бросить в огонь слова и фотографии, относившиеся к человеку, которого я любила. Я смотрела, как сгорают в камине осязаемые следы моей судьбы, но, даже если и плакала, принося эту жертву, она не затронула моих сокровенных чувств: со мной навсегда оставались воспоминания, и я твердила себе: никто никогда не сможет сжечь мои воспоминания!

Она печально взглянула на меня.

– Как же я заблуждалась! В прошлый четверг, после этого третьего приступа, я поняла, что болезнь мало-помалу сжигает и мои воспоминания. А смерть завершит эту работу. Так вот, лежа там, на больничной койке, я и решила, что должна с вами поговорить. И что вам я расскажу все.

– Почему именно мне?

– Потому что вы пишете.

– Но вы меня не читали.

– Да, но вы пишете.

– Значит, вы хотите, чтобы я записал то, что вы мне поведаете?

– Конечно нет.

– Тогда зачем же?

– Вы пишете… это значит, что вы питаете интерес к другим людям. А мне как раз это и необходимо – немного интереса.

Я с улыбкой коснулся ее руки:

– В таком случае я тот, кто вам нужен.

Она тоже улыбнулась, чуть смущенная моей фамильярностью, слегка откашлялась, провела ногтем по краю тарелки и, опустив глаза, начала свой рассказ.

«Однажды утром, больше пятидесяти лет назад, я проснулась с твердой уверенностью, что нынче со мной должно случиться нечто важное. Что это было – предчувствие или воспоминание, весть из будущего или полузабытое ночное видение? В любом случае судьба воспользовалась моим сном и глухим шепотом предрекла мне некое событие.

Вы знаете, как глупо ведет себя человек, услышавший подобное пророчество: ему не терпится угадать, что произойдет, и он самим этим ожиданием нарушает ход вещей. Еще за утренним завтраком я построила множество приятных гипотез: мой отец вернется из Африки, где он постоянно жил; почтальон принесет мне письмо от издателя с согласием опубликовать мои полудетские стихи; я снова встречусь с самым близким другом детства…

Увы, наступивший день развеял мои иллюзии. Почтальон так и не явился. Никто не позвонил в дверь. И пароход, прибывший из Конго, не доставил в порт моего отца.

В конце концов я сама начала смеяться над своими утренними надеждами и назвала себя дурочкой. В середине дня, почти смирившись с мыслью о невезении, я вышла прогуляться вдоль берега, взяв с собой Бобби, моего тогдашнего спаниеля; но даже там помимо воли то и дело вглядывалась в горизонт, продолжая надеяться на чудо… Дул сильный ветер, и поэтому море и пляж были пусты.

Я медленно брела вперед, решив заглушить свое разочарование усталостью. Мой пес, чувствуя, что прогулка будет долгой, нашел старый мячик и принес его мне, чтобы поиграть.

Он помчался к дюне, куда я забросила его игрушку, но внезапно отпрыгнул назад, как будто его укусили, и залился лаем.

Я попыталась успокоить Бобби, осмотрела его лапы, проверяя, не ужалил ли его кто-нибудь, но он продолжал лаять; наконец мне это надоело, я оставила пса в покое и сама пошла за мячиком.

И тут из-за кустов показался человек.

Он был совершенно голый.

Заметив мое удивление, он сильной рукой вырвал из земли пучок травы и прикрыл ею низ живота.

– Мадемуазель, умоляю вас, не бойтесь меня.

Я и не думала пугаться, меня занимало совершенно другое, а именно: он выглядел таким сильным, таким мужественным, таким неотразимо привлекательным, что у меня даже дух перехватило.

Незнакомец умоляюще простер ко мне руку, словно хотел показать, что не питает враждебных намерений.

– Пожалуйста… не могли бы вы мне помочь?

Я заметила, что его рука дрожит.

– Я… я потерял свою одежду…

Значит, он дрожал не от страха, а от холода.

– Вы замерзли? – спросила я.

– Да… немного.

Эта литота ясно свидетельствовала о хорошем воспитании.

– Хотите, я раздобуду вам какую-нибудь одежду?

– О, пожалуйста, очень вас прошу…

Но мне тут же стало ясно, что это займет слишком много времени.

– Видите ли, для этого понадобится часа два – час туда, час обратно, за это время вы просто окоченеете. Тем более что ветер усиливается и скоро стемнеет.

Поэтому, не медля дольше, я распахнула накидку, которую носила вместо пальто.

– Вот что, наденьте это и идите за мной. Так будет проще всего.

– Но… но… вы же сами замерзнете.

– Ничего страшного, на мне блузка и свитер, а вы совсем раздеты. И потом, я вовсе не хочу, чтобы меня увидели на пляже рядом с голым мужчиной. Значит, либо вы возьмете эту накидку, либо останетесь здесь.

– Я лучше потерплю.

– Как же вы доверчивы! – со смехом сказала я, внезапно осознав весь комизм ситуации. – А что, если я уйду домой и не вернусь?

– Нет, вы на это не способны!

– Откуда вы знаете? Разве вам никто не рассказывал, как я обычно обращаюсь с голыми мужчинами, которых нахожу в кустах?

Он рассмеялся в свой черед.

– Ну хорошо. Давайте вашу накидку и… спасибо вам!

Я подошла к незнакомцу и сама накинула ее ему на плечи, – мне не хотелось, чтобы он поднял руки, оголив тем самым живот.

Он со вздохом облегчения закутался в эту шерстяную одежку, хотя она была явно мала для его могучего тела.

– Меня зовут Вильгельм, – объявил он, как будто теперь считал уместным перейти к знакомству.

– Эмма, – ответила я. – Но давайте не будем тратить время на церемонии, а скорее пойдем ко мне домой, пока эта стужа не превратила нас в айсберги. Вы согласны?

И мы двинулись в путь, борясь со встречным ветром.

Нет ничего противнее ходьбы, когда намечаешь себе определенную цель. Гораздо приятнее брести куда глаза глядят, так можно гулять до бесконечности.

К счастью, наша странная пара никого не повстречала по дороге. Мы оба молчали; моя робость возрастала с каждой минутой, я едва осмеливалась смотреть на своего спутника, боясь, как бы ветер не приподнял накидку, – ведь тогда мой взгляд покажется нескромным. Моя походка вдруг стала скованной, спина напряглась, шея онемела от усилия держаться прямо.

Наконец мы добрались до виллы „Цирцея“, и я закутала его в пледы, лежавшие в гостиной, а сама бросилась на кухню греть воду. Я всегда была неумехой, горе-хозяйкой, но сейчас изо всех сил старалась показать себя с лучшей стороны. Я уже начала выкладывать на блюдо бисквиты, как вдруг меня обожгла мысль, что я впустила в дом совершенно незнакомого человека, да еще именно в тот день, когда на вилле нет никого из прислуги; впрочем, я сразу же устыдилась своей низкой подозрительности и торопливо вернулась в библиотеку, неся на подносе исходящий горячим паром чай.

Он ждал меня, сидя в углу дивана, улыбаясь и все еще подрагивая от озноба.

– О, благодарю!

Я снова увидела его лицо с четкими чертами, светлые глаза, длинные золотистые вьющиеся волосы, пухлые губы, гладкую сильную мускулистую шею. Из-под пледа высовывалась его нога, и я заметила, какая она гладкая, точеная, без единого волоска, словно из мрамора. В моей гостиной нежданно-негаданно очутилась статуя античного героя, юный красавец-грек Антиной, которому поклонялся император Адриан и который некогда бросился в лазурные воды Средиземного моря, чтобы сегодня утром вынырнуть из волн Северного живым и невредимым. Я вздрогнула при этой мысли.

Он неверно расценил мою реакцию.

– Вы промерзли из-за меня! Это я виноват.

– Нет-нет, я очень быстро согреваюсь. Постойте-ка, сейчас я растоплю камин.

– Хотите, я вам помогу?

– Руки прочь! Пока вы не придумаете, как ходить в этих пледах, не рискуя оскорбить мою стыдливость, я вам рекомендую смирно сидеть на диване.

Я плохо умела разводить огонь, но на сей раз успешно справилась с этой задачей; через несколько минут буйные языки пламени уже охватили поленья, а я тем временем разливала чай.

– Я должен кое-что объяснить вам, – сказал он, с наслаждением сделав первый глоток.

– Вы ничего мне не должны, и я терпеть не могу объяснений.

– Тогда скажите сами: что же, по-вашему, со мной случилось?

– Понятия не имею. Если так, сразу, то вот мое предположение: вы родились нынче утром и, подобно Афродите, вышли из морской пены.

– А еще?

– Вы сидели вместе с другими рабами в трюме корабля, увозившего вас в Америку; судно было атаковано пиратами и затонуло на остендском рейде, но вам удалось каким-то чудом избавиться от цепей и вплавь добраться до берега.

– А каким же образом я попал в рабство?

– Это ужасное недоразумение. Судебная ошибка.

– Ага, я вижу, что вы на моей стороне!

– Конечно.

Развеселившись, он указал на тысячи книг вокруг нас:

– Вы их читаете?

– Да, несколько лет назад я освоила алфавит и теперь вовсю этим пользуюсь.

– Нет, вряд ли алфавит наделил вас такой буйной фантазией…

– О, меня столько раз корили моей фантазией. Так, словно это недостаток. А вы что о ней думаете?

– Она меня просто восхищает, – протянул он с улыбкой, которая меня смутила.

Я вдруг утратила дар речи. Мое воодушевление уступило место беспокойству. Что я делаю, сидя в своем доме одна, вернее, наедине с незнакомцем, обнаруженным в голом виде среди кустов? Логика подсказывала мне, что его следует бояться. По правде говоря, в глубине души я и впрямь испытывала ощущение надвигавшейся опасности.

Я попыталась внести ясность в ситуацию:

– Сколько же времени вы скрывались там, в дюнах, поджидая прохожих?

– Много часов. До вас я уже окликнул двух гулявших дам. Но они сбежали так быстро, что я не успел объяснить им, в чем дело. Я их ужасно испугал.

– Может, не вы, а ваш… наряд?

– Ну разумеется, мой наряд. Однако это самое простое, что я смог придумать.

И мы оба от души расхохотались.

– Я сам во всем виноват, – продолжал он. – Вот уже несколько недель я живу здесь, неподалеку, с моей семьей, и нынче утром мне захотелось поплавать. Я поставил машину за дюнами, хорошенько заприметил то место, затем, увидев, что на пляже нет ни одной живой души, сложил одежду на песок, прижал ее камнем и долго плавал. Но, вернувшись на берег, не нашел ни камня, ни одежды, ни машины.

– Улетучились? Или украдены?

– Знаете, я вовсе не уверен, что вышел в том же месте, где входил в воду, – я не очень-то наблюдателен. Да и как можно отличить одну песчаную дюну от другой?!

– Или одну скалу от другой.

– Вот именно! Потому-то я и не стал просить вас поискать мой автомобиль за дюнами, ведь я представления не имею, где он может быть.

– Вы очень легкомысленны!

– О, я так захотел поплавать в море обнаженным, что не смог побороть искушение. Морской простор звал меня.

– Я вас понимаю.

И верно, я хорошо понимала его. Мне казалось, что он так же одинок, как я, и потому природа оказывает на него такое же пьянящее воздействие. Но тут у меня зародилось одно подозрение.

– А вы были намерены вернуться на сушу?

– Вначале – да. А потом, когда плыл по течению, – нет. Мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно.

Он пристально взглянул на меня и медленно произнес:

– Но я не самоубийца, если вы это имели в виду.

– Именно это.

– Я люблю заигрывать с опасностью, в таких случаях я прямо-таки дрожу от азарта, и когда-нибудь, наверное, совершу что-то ужасно безрассудное, но не испытываю никакого желания умереть.

– Скорее, желание жить?

– Именно так.

– И бежать от чего-то…

Эти слова явно застигли его врасплох, и он плотнее закутался в плед, словно хотел отгородиться от моей, смутившей его, проницательности.

– Кто вы? – спросил он.

– А вы как думаете?

– Моя спасительница, – прошептал он с улыбкой.

– И все? А ну-ка, давайте проверим, наделены ли и вы даром фантазии.

– О, боюсь, что я освоил лишь алфавит, а с фантазией у меня плохо.

– Впрочем, разве это важно, кто мы на самом деле? Вот вы для меня – прекрасная живая статуя, которую я нашла на пляже, отогрела и сейчас одену во что-нибудь, дабы поскорее вернуть вашей жене.

Он нахмурился:

– Почему вы говорите о моей жене? Я не женат.

– Простите, недавно вы упомянули о своей…

– …семье. Я живу здесь с родными – родителями, дядями, кузенами.

До чего же я глупа! Я сболтнула, что он прекрасен, лишь потому, что считала его женатым, и теперь сгорала от стыда, как будто сама явилась перед ним неприлично обнаженной. Он внимательно разглядывал меня, склонив голову набок:

– А вы… разве ваш муж не здесь?

– Нет. Сейчас – нет.

Он явно ожидал более подробного ответа. Я же поспешила отойти к камину и начала ворошить горевшие поленья, пытаясь собраться с мыслями… Я понимала, что этот человек безумно нравится мне, и чувствовала, как меня охватывает смятение. Теперь я уже не хотела, чтобы он ушел, но в то же время никак не могла решиться сказать ему, что живу одна в доме. Вдруг он этим воспользуется… А собственно, чем этим? Соблазнит меня? Что ж, я не против. Обворует? Если вспомнить о его „костюме Адама“, то он скорее жертва воровства, нежели вор. Нападет на меня? Нет, не похоже, он не производил впечатления агрессивной личности.

Обернувшись к нему, я пошла напролом:

– Скажите, вы опасны?

– Смотря для кого… Для рыбы, для зайцев и фазанов – несомненно, поскольку занимаюсь и рыбной ловлей, и охотой. Но для всех остальных…

– Ненавижу охотников.

– Значит, вы ненавидите меня.

Он с улыбкой бросал мне вызов. Я снова уселась перед ним.

– Я заставлю вас изменить свое мнение…

– Мы знаем друг друга всего несколько минут, а вы уже намерены изменить меня?

– Мы совсем друг друга не знаем. – Запахнув поплотнее плед, он негромко продолжал: – Хочу ответить на ваш вопрос: нет, вам не стоит меня бояться. Я бесконечно благодарен вам за то, что вы вытащили меня из этой глупой переделки и храбро впустили к себе в дом. Но я не хотел бы злоупотреблять вашим гостеприимством… Возможно ли позвонить отсюда, чтобы за мной приехали?

– Конечно. Но не хотите ли сперва принять горячую ванну? Это вас согреет…

– Я не смел просить вас об этом.

Мы встали.

– И еще… если бы у вас нашлась какая-нибудь одежда…

– Одежда?

– Ну да, рубашка, брюки… Можете не сомневаться, я, разумеется, верну их вам постиранными и выглаженными.

– Видите ли… у меня здесь нет мужской одежды.

– А ваш супруг?

– Видите ли… у меня нет и супруга.

Воцарилось молчание. Он улыбнулся. Я тоже. Потом упала в кресло, бессильно, как тряпичная кукла.

– Очень сожалею, что у меня нет мужа, чтобы выручить вас, до сих пор мне никогда не приходило в голову, что от мужа может быть какая-то польза.

Он со смехом опять присел на диван:

– А ведь мужья бывают очень даже полезны.

– О, я заранее знаю, что мне не понравится то, что вы собираетесь сказать! Но все равно, говорите… Так какую же пользу мог бы принести мне муж? Не стесняйтесь, начинайте…

– Например, составлять вам компанию.

– Для этого у меня есть книги.

– Сопровождать вас на пляж.

– Я хожу туда с моим спаниелем Бобби.

– Открывать вам дверь и пропускать вперед, когда вы куда-нибудь входите.

– Я прекрасно справляюсь с дверями сама, и мне не нужен муж, который пропускает вперед других. Нет, этого мало; чем же еще он мог бы мне услужить?

– Ну, например, заключил бы вас в объятия и стал целовать в шею, в губы.

– Вот это уже лучше. А потом?

– А потом он отвел бы вас в спальню и сделал счастливой.

– Даже так?

– Он бы любил вас.

– И это ему удалось бы?

– Мне кажется, вас совсем нетрудно полюбить.

– Почему?

– Потому что вы очень милая.

И тут мы невольно, бессознательно придвинулись друг к другу.

– А разве так уж необходимо выйти замуж, чтобы испытать все это? Разве эту роль не может выполнить возлюбленный?

– Да… – почти неслышно прошептал он.

Внезапно его лицо окаменело. Он откинулся назад, туго стянул на плечах плед, вскочил с места, окинул тревожным взглядом стены, заставленные книгами, и произнес совсем другим голосом, твердо и раздельно:

– Мадемуазель, мне очень стыдно за свое неприличное поведение. Вы так очаровательны, что я забыл о ситуации, заставляющей вас слушать, а меня толкнувшей на недопустимые высказывания. Прошу простить мне эти выходки. Не могли бы вы провести меня в вашу ванную?

Его голос звучал с новой, властной силой, и я подчинилась не раздумывая.

Впустив его в ванную, я пообещала, что одежда будет ждать на табурете у двери, и бросилась в свою комнату.

Торопливо распахивая шкафы и выдвигая ящики комодов, я вспоминала всю эту сцену. Что же со мною приключилось? Я вела себя как авантюристка, льстила ему, поощряла, распаляла… да, прямо-таки вынудила его к ухаживаниям… Во мне проснулось страстное желание понравиться, оно пронизывало все мои слова, все жесты и взгляды, побуждая превратить нашу беседу во флирт. Сама того не желая, я установила между нами атмосферу эротического притяжения, вошла в образ доступной женщины и позволила ему проявить недопустимую вольность в обращении со мной; к счастью, в последний миг он вспомнил о приличиях и отреагировал должным образом.

Содержимое шкафов привело меня в полное уныние. Мало того что я не нашла в них никакой мужской одежды, но и все остальное решительно не подходило моему гостю по размерам. Вдруг мне пришло в голову подняться наверх, в комнату моей служанки Маргит, которая отличалась высоким ростом и дородной коренастой фигурой; пользуясь ее отсутствием, можно было позаимствовать что-нибудь из ее вещей.

Вспотев от волнения, я вытащила из ее сундука самую широкую одежду, какая нашлась, спустилась вниз и крикнула сквозь дверь ванной:

– Мне стыдно признаться, но это просто ужасно: я могу предложить вам только халат моей служанки.

– Сойдет и халат.

– Вы так говорите, потому что еще не видели его. Я жду вас в гостиной.

Когда он спустился по лестнице, облаченный в этот просторный наряд из белого ситца, с кружевцами на вороте и обшлагах, мы оба расхохотались. Он-то смеялся над своим нелепым видом, я же больше от смущения, ибо эта женская одежда, в силу контраста, подчеркивала его мужественный облик. Меня волновали его большие руки, длинные ноги.

– Могу ли я позвонить?

– Да, телефон вон там.

– Что мне сказать шоферу?

Удивившись тому, что он собирается говорить с шофером, а не с кем-то из родных, я не сразу поняла вопрос и ответила невпопад:

– Скажите, что ему будут здесь рады, а также угостят чаем.

Вильгельма одолел такой смех, что ему пришлось сесть на ступеньку лестницы. Я пришла в восторг оттого, что мои слова развеселили его, хотя и не понимала причины. Слегка успокоившись, он объяснил:

– Простите, мой вопрос означал совсем другое: какой адрес я должен назвать шоферу, чтобы он за мной приехал?

– Вилла „Цирцея“, дом два, улица Рододендронов, Остенде.

Стремясь взять реванш и доказать, что меня тоже хорошо воспитали, я оставила его у телефона и удалилась в кухню, где начала греметь посудой, чтобы он не думал, будто я подслушиваю его разговор, более того, даже стала что-то насвистывать под звон чайников, ложек и чашек.

– Вы готовите чай так звучно, что вам позавидовал бы симфонический оркестр.

Вздрогнув от неожиданности, я повернулась и обнаружила своего гостя на пороге кухни.

– Вы дозвонились родным? Успокоили их?

– Они и не думали волноваться.

Мы вернулись в гостиную с чайником и второй порцией бисквитов.

– Скажите, Эмма, а вы сами пишете?

– Почему вы спросили? Странно, все задают мне этот вопрос!

– Вы ведь столько читаете.

– Я сочинила несколько ужасных стихов, но думаю, что на этом и остановлюсь. Чтение и сочинительство не имеют между собой ничего общего. Это все равно что я спросила бы вас, не хотите ли вы превратиться в женщину лишь потому, что любите женщин! Ну вот, ваш вопрос звучит так же абсурдно.

– Это верно, но откуда вы взяли, что я люблю женщин?

Я прикусила язык. Попалась! Значит, я все-таки невольно придала своим словам оттенок эротики. Когда этот человек находился меньше чем в трех метрах от меня, я не могла сладить с собой и не завлекать его.

– Ну… мне так кажется, – пробормотала я, пряча глаза.

– Видите ли, я не пользуюсь репутацией женолюба, – добавил он, понизив голос. – Мои братья и кузены бегают за юбками куда больше, чем я. Они упрекают меня в благоразумии, в чрезмерном благоразумии.

– Вот как? А почему же вы так благоразумны?

– Думаю, потому, что берегу себя для одной женщины. Для настоящей. Для единственной.

Вначале я сдуру подумала, что эта фраза обращена ко мне. Но тут же осознала свою ошибку и отреагировала, попытавшись придать этой теме иной поворот:

– Вы же не станете уверять меня, что в вашем возрасте не… все еще не…

Я не договорила – мне стало безумно стыдно за себя! Ну с какой стати я мучаю этого божественно красивого мужчину, которого сперва вырядила в женские тряпки, а теперь допытываюсь, сохранил ли он непорочность?!

Его губы искривила удивленная и одновременно веселая усмешка.

– Нет, будьте покойны, к этому я приобщился. И очень доволен, что приобщился. Видите ли, меня окружало множество женщин старше меня годами и тем не менее блестящих красавиц; они с удовольствием посвятили меня в это, когда я был еще довольно молод.

– Спасибо, вы меня утешили! – ответила я с облегченным вздохом, как будто он похвастался своими успехами в гольфе.

– И тем не менее я предпочитаю долгие прогулки на природе, пешие или конные, а также многочасовые заплывы, как сегодня утром. Вот видите, мои удовольствия подчинены строгой иерархии.

– Мои тоже, – солгала я.

И отошла к камину, якобы спеша поворошить поленья, чтобы оживить угасавшее пламя.

– Почему вы мне об этом говорите? – холодно спросила я.

– О чем, простите?

– Почему вы рассказываете мне такие интимные вещи, ведь мы с вами совсем незнакомы.

Он отвернулся, задумчиво помолчал, потом серьезно взглянул на меня:

– Для меня это очевидно…

– Для меня – нет.

– Мы ведь нравимся друг другу, верно?

Наступил мой черед спрятать лицо и сделать вид, будто я размышляю, перед тем как взглянуть ему в глаза.

– Да, вы правы, это очевидно.

И мне почудилось, будто в этот миг – и на все последующие годы, подаренные нам судьбой, – воздух, окружавший нас, волшебно переменился.

Внезапно эту идиллию разорвало пронзительное дребезжание дверного звонка. Он поморщился:

– Это мой шофер…

– Уже?

Какие же удивительные сюрпризы готовит нам жизнь: в полдень я еще не знала этого человека, а сейчас, в сумерках, мне было невыносимо тяжко расставаться с ним.

– Нет, Вильгельм, вы не можете уйти так…

– В этом халате?

– В халате, не в халате – вы не можете просто взять и уйти.

– Я вернусь.

– Вы обещаете?

– Клянусь вам.

Он поцеловал мне руку, и это мгновение затмило все предыдущие двадцать три года моей жизни.

Когда он переступал порог, я сказала ему вслед:

– Полагаюсь на вас, иначе мы больше не увидимся, ведь я даже не знаю, кто вы.

Он с улыбкой сощурил глаза:

– Вот это-то и прекрасно: вы меня не узнали.

И прикрыл за собой дверь.

Я не захотела смотреть, как он уезжает, – так и осталась сидеть без сил, в глубине темной комнаты.

Оглушенная случившимся, я не придала значения его последней фразе, зато ночью, перебирая одну за другой все минуты нашей встречи, задумалась над этими словами: „Вы меня не узнали“. Разве мне уже приходилось его видеть? Нет, я бы непременно запомнила человека, наделенного столь замечательной внешностью. Может, мы жили рядом в детстве? Да, скорее всего так: детьми мы играли вместе, а потом выросли. Он меня узнал, я его нет, этим все и объяснялось.

Так кто же он?

Я долго рылась в памяти, но не нашла в своем прошлом никакого Вильгельма… И потому лихорадочно ждала его возвращения.

На следующий день он предварил свой приход телефонным звонком, спросив, можно ли прийти к чаю.

Когда он появился, меня буквально ослепил его вид: элегантный блейзер, рубашка из тончайшей ткани, дорогие туфли и множество прочих деталей костюма превратили вчерашнего дикаря в светского человека, создав ощущение, что передо мной какой-то незнакомец.

Он заметил мое смущение.

– Ну-ну, только не уверяйте меня, будто сожалеете о том, что я облачен в свои собственные вещи. Иначе я сейчас же переоденусь в халат вашей служанки, я ведь его вам принес.

И он вручил мне халат, завернутый в шелковую бумагу.

– Не нужно меня запугивать, – ответила я, – уж как-нибудь постараюсь привыкнуть к вашему новому обличью.

Я провела его в гостиную, где нас ждали чай и пирожные. Похоже, ему было приятно вновь оказаться здесь.

– Я все время думал о вас, – признался он, садясь.

– О, вы украли у меня текст: это были первые слова, с которыми я хотела к вам обратиться.

Он прижал палец к губам, затем повторил еще нежнее:

– Да, я все время думал о вас…

– Любимый мой! – воскликнула я, и меня одолели рыдания.

Я и сама не понимала, отчего веду себя так необычно, когда этот человек оказывается рядом со мной. С какой стати я вдруг залилась слезами? Чтобы укрыться в его объятиях, ибо в следующее мгновение я именно это и сделала. Сомнений не было: стоило ему приблизиться, как другая женщина, доселе дремавшая во мне, гораздо более женственная и хитрая, тотчас просыпалась и действовала столь умело и ловко, что я решила дать ей полную волю.

Он успокоил меня, отстранил, усадил в кресло, сам сел в другое, рядом, и попросил разлить чай. Он вел себя вполне разумно: слишком бурные эмоции действуют убийственно. Этот возврат к привычным жестам позволил мне вновь обрести хладнокровие и остроумие.

– Вильгельм, вчера вы узнали меня, но я вас так и не узнала.

Он недоуменно поднял брови:

– Простите, не понял. Вы сказали, что я вас узнал?

– Наверное, мы играли вместе, когда были совсем маленькими, разве нет?

– Вы так полагаете?

– А разве вы не помните?

– Нет, совсем нет.

– Тогда почему же вы упрекнули меня в том, что я вас не узнала?

Он вдруг ужасно развеселился.

– Честное слово, я вас просто обожаю!

– В чем дело? Что я такого сказала?

– Вы единственная женщина на свете, способная влюбиться в неизвестного мужчину, вышедшего из воды. Я смеюсь над тем, что вы меня не узнали, потому что я известен.

– Мне?

– Нет. Множеству других людей. Обо мне пишут газеты, они печатают мои фотографии.

– Почему? Что вы такого делаете?

– Что я делаю?

– Ну… вы играете на сцене, пишете, побеждаете в каких-нибудь соревнованиях? Вы чемпион в автомобильных гонках, в теннисе, в парусном спорте? Ведь известность достигается талантом. Так чем вы занимаетесь?

– Ничем. Я – просто я.

– Вы – просто вы?

– Да, я – просто я.

– Так кто же этот „я“?

– Принц.

Я была так мало готова к этому ответу, что попросту онемела.

Не дождавшись от меня ни слова, он слегка обеспокоился.

– Вас это шокирует?

– Меня?

– Конечно, вы имеете полное право считать монархию нелепым анахронизмом…

– Нет-нет, ни в коем случае. Просто… Мне чудится, будто я снова вернулась в детство… Ну, вы знаете, как это бывает: маленькая девочка, влюбленная в принца. Какая нелепость! Я чувствую себя полной дурочкой. Дурочкой потому, что не узнала вас. Дурочкой потому, что питаю к вам такие чувства. Словом, дурочка, и ничего больше!

– И вовсе вы не дурочка.

– Будь я еще пастушкой, – продолжала я, стараясь обернуть дело в шутку, – это имело бы хоть какой-то смысл! Принц и пастушка – прелестный сюжет, не правда ли? Увы, я очень сожалею, но у меня нет овечек, я никогда не пасла овечек, боюсь даже, что терпеть не могу овечек, во всяком случае совершенно не выношу их запаха. Перед вами безнадежный случай!

Решительно я его развлекала. Он схватил меня за руки, стараясь умерить мое лихорадочное возбуждение.

– Вот и не меняйтесь. Если бы вы знали, как меня восхищает ваша неискушенность… Я, знаете ли, привык к тому, что молодые девушки млеют при виде меня.

– Берегитесь, я очень даже способна млеть при виде вас! Более того, мне страшно хочется млеть перед вами.

И наша беседа вошла в самое что ни на есть приятное русло. Он хотел все узнать обо мне, я хотела все узнать о нем, однако мы оба чувствовали, что цель этой встречи состоит не в том, чтобы поведать друг другу наше прошлое, но в том, чтобы построить настоящее.

Теперь он приходил ко мне ежедневно после обеда.

Должна отметить, что если мы не сразу стали принадлежать друг другу, то это была его заслуга – не моя. Я – или, вернее, та чувственная женщина, что жила во мне, – отдалась бы ему со второго же раза. Но он не пожелал, чтобы это произошло так скоро. Ему, несомненно, хотелось придать этому событию волшебную окраску.

Вот отчего мы продолжали видеться еще много недель, обмениваясь лишь словами да поцелуями. Вплоть до того дня, когда, слившись в страстном объятии, уже не смогли разорвать его.

Вот тогда-то я и поняла, что, выказав мне свое уважение и помешав отдаться сразу же, он теперь ждет знака от меня.

И я подала ему этот знак, написав…»

Эмма Ван А. прервала свой рассказ. Она откашлялась и с минуту помолчала, что-то обдумывая.

– Нет ничего отвратительней дряхлой старухи, вспоминающей о былых страстях. Я не хочу подвергать вас этому испытанию. В возрасте угасания негоже затрагивать некоторые темы, – надеешься вызвать сочувствие, а вызываешь одну лишь гадливость. Нет, я возьмусь за это иначе. Может быть, мы выйдем из-за стола?

Мы вернулись в гостиную, заставленную книгами.

Она ловко подкатила свое кресло к старинному секретеру, нажала на какую-то пружину, которая выдвинула потайной ящичек, и достала из него тонкую тетрадь в оранжевой кожаной обложке.

– Возьмите. Я написала это, когда решила стать его любовницей.

– Я боюсь быть нескромным…

– Нет-нет, берите. Сядьте вот здесь, под лампой, и читайте. Это наилучший способ продолжить мою исповедь.

Я сел и открыл тетрадь.

Моему господину и будущему повелителю

АЛЬБОМ ЛЮБВИ

Эммы Ван А.

Полагая, что нет в любви ничего более угнетающего, чем внезапные, банальные, животные объятия, я дарю эти записи мужчине, который меня пленил. Пусть он рассматривает их как меню, в котором сможет выбирать, вечер за вечером, самое лакомое для него блюдо, указывая мне на него.

1. Терзания Улисса, искушаемого сиренами

Все знают, что Улисс велел своим спутникам привязать себя к мачте корабля, чтобы не поддаться чарующему пению сирен. Мой господин, подобно Улиссу, будет привязан к колонне почти обнаженным, с повязками на глазах и на губах, которые не позволят ему видеть и говорить. Сирена же станет ходить вокруг него, временами чуть задевая, но отнюдь не касаясь и нашептывая ему на ухо любострастные желания, которые хотела бы внушить ему. Поскольку сирена – а в равной степени и мой господин – наделена богатым воображением, то ее описания этих сцен произведут такой же эффект, как реальное их воплощение.

2. Утехи Прометея

Прометей, наказанный Зевсом, был прикован к скале, куда каждый день прилетал орел, чтобы пожирать его печень. Я предлагаю приковать моего господина к чему-нибудь столь же незыблемому, как скала, но пожирать у него будут нечто другое. Притом столько раз, сколько он пожелает.

3. Явления во сне

Древние греки верили, что всякий сон посещают боги. Мой господин, распростертый на спине в постели, притворится спящим, я же уверю его, что богиня сладострастия Афродита явилась ему во сне. Если он обещает не открывать глаза, не простирать руки – словом, совсем не двигаться, разве только слегка выгнет спину, я сделаю все остальное: сяду на него и с помощью нежных, умелых движений приведу нас обоих к взаимному наслаждению.

Другой вариант: я буду изображать спящую, а мой господин – бога.

4. Флейтистка

Мой господин станет флейтой, а я музыкантшей. Я виртуозно сыграю на его инструменте. Хочу заметить, что, будучи опытной исполнительницей, я так же хорошо играю на продольной флейте, как и на поперечной. Мундштук первой берут в рот, вторую ласкают губами сбоку.

5. Медведь и улей

Мой господин будет медведем, добывающим сладкий медовый нектар, а я уподоблюсь надежно скрытому улью, который так же трудно найти, как и разорить. Но как только медведь отыщет позу, которая будет удобна и ему, и мне, я позволю ему неустанно слизывать языком мой мед.

6. Первозданный шар

Аристофан уверял, что в начале творения мужчина и женщина являли собой общее тело сферической формы, которое затем разделилось на две половины – мужскую и женскую. Мы попробуем восстановить эту первичную сферу, тесно приникнув друг к другу, более того, проникнув друг в друга всюду, где это возможно.

Мы постараемся двигаться при этом как можно меньше, дабы позволить нашим ощущениям обостриться до предела и довести нас до экстаза. Тем не менее этой сфере – как и всякой другой – отнюдь не запрещено перекатываться по кровати или по ковру.

7. Перевернутые половинки шара

Здесь можно опять-таки попытаться восстановить шар, допустив при этом одну ошибку, – ведь не все же люди хорошо разбираются в геометрии. Таким образом, голова моего господина очутится между моими ляжками, а моя – у него между ног. И хотя желание соединиться в такой позе обречено на фиаско, мы все же достигнем хотя бы подобия успеха, захватывая губами любую часть тела партнера, какая попадется.

8. Смотрители маяка

Один поэт утверждал, что любить – значит смотреть вместе в одну сторону. Это-то мы и постараемся сделать, расположившись так же, как смотрители на отвесном утесе: я – впереди, мой господин – приникнув ко мне сзади.

9. Странствия Тиресия

Некоторые считают этого знаменитого грека прорицателем, другие – единственным двуполым существом на земле, ибо легенда гласит, что ему довелось быть и мужчиной, и женщиной. Мы с моим господином рискнем повторить опыт Тиресия: мой господин перевоплотится в женщину, я же уподоблюсь мужчине.

10. Кабачок и дыни

Старинный рецепт блюда с берегов Эгейского моря – кабачок между двумя дынями – позволяет пить извергнутый ими сок.

11. Ожидание в лабиринте

Что такое лабиринт? Место, где блуждают, где за любой перегородкой скрыта следующая, где ложные выходы ведут в тупики, где невозможно отыскать таинственное недосягаемое средоточие. Игра состоит в том, чтобы множить, подобно пленнику лабиринта, попытки приблизиться к его центру, то и дело сбиваясь с пути, упираясь в очередную глухую стену, шаря по боковым закоулкам – короче говоря, медленно двигаясь к источнику наслаждения. Найти его никому не возбраняется, желательно только, чтобы это произошло как можно позже.

12. Олимпийские игры

Подобно древним атлетам, мы с моим господином обнажим тела и умастим их маслом. Дальше у нас есть выбор – борьба или уход за телом. В первом случае каждый из нас попытается одержать верх над партнером. Во втором – нужно будет его массировать. Эти занятия не противоречат друг другу и могут успешно чередоваться. В борьбе дозволены любые приемы, при массаже – любые ласки и прикосновения.

13. Снега Парнаса

Когда вершина горы Парнас убелена снегами, холод оставляет на коже свои жгучие укусы; однако боги собираются именно там. Вот и мы с моим господином станем заниматься любовью подобно богам, но тела наши покраснеют не от снега, а от неистовых движений.

Потрясенный до глубины души, я закрыл тетрадь, не решаясь поднять глаза на Эмму Ван А. Я даже представить себе не мог, что она способна написать такое.

– Ну что вы об этом думаете? – спросила она.

Вот уж вопрос, который мне не хотелось услышать! К счастью, я не успел ответить, так как она взяла у меня из рук тетрадь со словами:

– Не стану говорить вам, что именно он выбирал. Важно другое: объятия наши с первого же раза опьянили нас до безумия. С тех пор, хлебнув этой сладкой отравы, он уже не мог обходиться без меня, а я без него. До этого мне и представить было невозможно, как приятны любовные игры с мужчиной, который выказывал себя сладострастным, чувственным неустанным охотником за наслаждениями… Больше всего ему нравилось прийти ко мне и с жадным блеском в глазах указать на ту или иную строчку в моем альбоме. Кто же из нас главенствовал над другим? Его ли пылкость возбуждала мою, или он угадывал мои желания? Этого я так и не узнала. В минуты отдыха мы беседовали о литературе…

Она погладила тыльной стороной руки кожаную обложку.

– Однажды он подарил мне такой же альбом, где было «меню» на мой выбор. Увы, позже мне пришлось его сжечь.

Она замолчала, углубившись в это воспоминание, а я тем временем с вожделением раздумывал о том, что мог написать ей Вильгельм. Какие новые любовные изыски изобрел он для нее? Каких пределов достиг благодаря дерзкому воображению своей любовницы? Наряду с учтивыми фразами и обращением на «вы», эти любовники ушедшей эпохи отважились на неслыханную свободу действий: каждый из них безбоязненно поверял другому свои эротические фантазии, вовлекая его в новые и новые игры, не опошляя свои объятия механическим повторением, но возвышая их до вдохновенного, поэтического акта любви.

– После того как Вильгельм прочел мой альбом, – продолжала Эмма, – он с изумлением обнаружил, что был первым мужчиной, который обладал мною.

– Что вы сказали?

– Да-да, вы не ослышались. Ему понадобилось вполне вещественное доказательство, чтобы убедиться, что до него я была девственницей.

– Признаться, эти записи не очень-то похожи на изречения непорочной девственницы.

– Я была девственницей, но вовсе не непорочной. Иначе как бы я смогла измыслить эти строки, а затем реализовать их на деле?! Нет, я освоила эту науку еще раньше, в Африке.

– В Африке?

– Да, именно так я объяснила и Вильгельму.

«Я провела детство в черной Африке, на просторной вилле с колоннами, где слуги пытались уберечь нас от жары с помощью штор и вентиляторов, что, впрочем, создавало в комнатах лишь теплую тень. Я и родилась там же, в Конго, – эта страна была алмазом в венце бельгийской колониальной империи. Мой отец приехал туда в качестве преподавателя литературы для белой буржуазии Киншасы; в гостиных местного высшего света он познакомился с богатой молодой девицей, влюбился в нее и, хотя не имел никакого состояния, а был всего лишь образованным молодым человеком, добился брака с ней. Мое появление на свет убило мою мать: она умерла сразу после родов, и я знаю ее только по фотографии в коричневых тонах, стоявшей на фортепиано, на котором она некогда играла; после ее кончины инструмент заперли, и он стоял в гостиной эдаким немым величественным саркофагом; снимок же довольно скоро выцвел, и я, достигнув отрочества, различала на нем всего лишь хрупкий призрачный силуэт. Отец стал вторым призраком моего детства: он то ли винил меня в гибели своей жены, то ли просто презирал, но не уделял мне ни внимания, ни заботы. Получив богатое женино наследство, он истратил все деньги на покупку тысяч книг, после чего заперся у себя в библиотеке, выходя оттуда лишь в часы лекций.

Однако я, как всякий ребенок, находила свою повседневную жизнь вполне нормальной. Конечно, мне случалось завидовать подругам, у которых были матери, но я вовсе не считала себя обездоленной, поскольку меня окружали няньки с плавной поступью и бархатными голосами и веселые служанки, питавшие ко мне любовь с примесью жалости. Что же касается отца, то его одиночество и безразличие только усугубляли мою тягу к этому загадочному человеку. Все мои усилия тех лет были направлены на одну-единственную цель – найти доступ к отцу, сблизиться с ним!

Я решила полюбить книги так же, как он. Еще только обучаясь чтению, я спрашивала себя, какую радость доставляет ему это головоломное занятие – разбирать мелкие черные буковки? Нужно сказать, что для начала я сделала неудачный выбор, взявшись за пятнадцатитомный трактат по римской истории; впрочем, скоро я случайно наткнулась на романы Александра Дюма, влюбилась по уши в Атоса, Арамиса и д’Артаньяна и с тех пор уже не изображала прилежную читательницу, а действительно стала ею. Прошло несколько лет, и отец, убедившись, что я способна проглотить тысячи страниц за неделю, начал время от времени указывать мне на тот или иной корешок, устало бросая: „Ну-с, можешь попробовать прочесть вот это“; я тотчас же погружалась в означенный текст с таким восторгом, словно отец сказал, что любит меня.

Когда мне исполнилось двенадцать лет, я заметила нечто странное: убедившись, что я легла спать, отец куда-то исчезал в сумерках, в тот час, когда никак не мог вести занятия. Куда же он уходил? И откуда возвращался два-три часа спустя, умиротворенный, почти веселый, иногда даже насвистывая игривый мотивчик? Я вообразила, что он ухаживает за какой-нибудь женщиной, которая, вероятно, станет моей второй мамой.

Я была не так уж далека от истины: мне предстояло в самом скором времени узнать, что он готовит мне целую когорту мамочек! С этим дамским батальоном меня связала самая нежная дружба… Но я забегаю вперед; нужно рассказать все по порядку.

Однажды, увидев, как он тайком вытащил цветок из букета в столовой и вставил его в петлицу своего нового костюма, я решила проследить за ним. И как же я была разочарована, когда он прошел каких-нибудь сто метров, свернул за угол и позвонил в дверь виллы „Фиалка“.

Я приступила с расспросами к служанкам: кто живет на этой вилле? Они долго хихикали, уклоняясь от ответа, затем, видя, что я не отстану, назвали это место своим именем – бордель.

К счастью, Мопассан, один из моих самых любимых авторов, уже познакомил меня с существованием таких заведений, где женщины доставляли удовольствие мужчинам за деньги; более того, он совсем не осуждал проституток за их занятия, напротив, с большим сочувствием описывал их, например, в „Пышке“ или в „Заведении Телье“. Одним словом, Мопассан внушил мне уважение к этим женщинам. А тот факт, что гений посвятил свой талант этим падшим созданиям, и вовсе облагораживал их, почти освящал.

Вот в таком-то состоянии духа я и отправилась в бордель мадам Жорж. Интересно, что подумала при виде двенадцатилетней девчонки эта рыжая толстуха с золотыми зубами, затянутая в платье, сшитое задолго до того, как она набрала вес? Этого я так и не узнала. Как бы то ни было, она оказала мне ледяной прием, и я с большим трудом убедила ее в своей добропорядочности: нет, я пришла не в поисках работы у нее; нет, я не собираюсь из ревности следить за своим отцом; нет, я не намерена записывать имена ее клиентов, дабы сообщить их добродетельным женам Киншасы.

– Тогда зачем ты к нам явилась? С чего это тебя сюда потянуло? Ради порочного любопытства?..

– Да, мадам, ради любопытства, но я вовсе не считаю его порочным. Мне просто интересно, как доставляют удовольствие. Ведь вы именно этим тут занимаетесь?

– Да, здесь доставляют удовольствие – за деньги. Однако есть много других мест, где тебе следовало бы поучиться.

– Ах вот как? Где же? У нас дома женщин нет, ведь моя мама умерла; служанки обращаются со мной как с маленькой, и никто не желает меня просвещать! А мне нужны настоящие женщины, такие как вы и ваши девицы.

К счастью, мадам Жорж обожала романы. С тех пор как она перестала отдаваться мужчинам, вернее, с тех пор, как они перестали требовать ее услуг, она с утра до вечера читала запоем. Я начала приносить ей книги, которых у нее не было, обсуждала их с ней, задобрила ее этим и превратилась, в ее темном воображении, в кого-то вроде дочери, о которой она когда-то мечтала. Я же, со своей стороны, искренне увлеклась этой игрой, до такой степени меня зачаровала мадам Жорж, а вернее, мир мадам Жорж.

Поскольку она торговала утехами для мужчин, она их совершенно не боялась.

– Не бойся мужиков, моя крошка, они нуждаются в нас так же, как мы в них. Стало быть, не стелись перед ними, никогда не стелись, запомни это!

Со временем я получила доступ в Голубую гостиную – комнату, куда не впускали ни одного мужчину. Здесь девицы отдыхали в перерывах между клиентами и болтали друг с дружкой; через несколько недель они привыкли ко мне, перестали следить за выражениями, и тогда я наконец узнала, что происходит между мужчиной и женщиной, со всеми подробностями, во всех видах и вариантах. Я переняла у них искусство любви, как поваренок перенимает искусство гастрономии у шеф-повара, работая на кухне.

Одна из девиц, чисто по-дружески, разрешила мне пользоваться «окошечком мадам» – дырочкой, просверленной в стене каждой комнаты, чтобы хозяйка борделя могла наблюдать за подозрительными клиентами.

Таким образом, с двенадцати до семнадцати лет я усердно посещала бордель мадам Жорж, ставший моим вторым домом. Ибо, как это ни удивительно, нас с мадам Жорж связывала такая нежная дружба, что она хранила мои визиты в тайне. Мы обе испытывали острое любопытство к окружающим, любопытство, которое она удовлетворяла сначала во время своих занятий проституцией, а затем чтением. Впрочем, она сразу же внушила мне, что я не должна ей подражать – ни ей, ни ее девицам, – и частично занялась моим воспитанием.

– Ты должна привыкнуть держаться как порядочная, как эдакая девственница-недотрога, только современная. И даже если будешь краситься, то лишь слегка, чтобы никто не заметил.

Вот почему, несмотря на ежедневное общение с моими приятельницами-проститутками, я выглядела в высшей степени респектабельно.

Неприятности начались в тот день, когда один из моих кузенов увидел, что я вхожу на виллу „Фиалка“, и донес на меня отцу.

Это пришлось как раз на мое семнадцатилетие; отец вызвал меня в свой строго обставленный кабинет и потребовал объяснений.

Я откровенно рассказала ему все без утайки.

– Поклянись мне, Эмма, что… что… что… ну, ты понимаешь… что ты не… не отдалась кому-нибудь из…

Он был не в силах договорить… Думаю, в эту минуту он впервые осознал, что он мой отец и что у него есть передо мной отцовские обязанности.

– Папа, клянусь тебе, что нет. И потом, ты же знаешь мадам Жорж, с ней шутки плохи! Уж если она что сказала, то с ней не поспоришь.

– Это… это верно… – пробормотал он, залившись краской, донельзя сконфуженный тем, что я вожу знакомство с той самой мадам Жорж, которая скрашивала его жизнь тайными, как он надеялся, утехами.

Потом я заверила его, что не стыжусь того, что провожу там время, что считаю сводницу своей лучшей подругой и что только такой осел, как мой кузен, мог понять все это превратно.

– Да, конечно… – вымолвил отец, к собственному своему удивлению.

Он был поражен не только обнаруженным проступком своей дочери, но еще и тем, что я начала ему нравиться. Этот разговор, грозивший обернуться бурной ссорой, но не перешедший в нее, стал началом моих новых отношений с отцом, нескольких счастливых лет, проведенных с ним вместе… И до тех пор, пока мы не покинули Конго, отец и я так и жили – вдвоем и на два дома, наш и виллу „Фиалка“».

– Вот почему Вильгельм обнаружил во мне опытную девственницу, женщину, которая никому не принадлежала, но при этом не боялась ни мужчин, ни их тел, ни их членов. Однако проблемы со здоровьем вынудили меня уехать в Бельгию, и после курса лечения я поселилась в этом семейном гнезде. Мой отец решил жить вместе со мной, перевез сюда свою библиотеку, продержался с полгода, а потом так затосковал по Конго – а может, по вилле «Фиалка», – что вернулся обратно. Вильгельм встретился со мной здесь в тот год, когда мне исполнилось двадцать три. Вначале наша связь была тайной для всех. Из соображений осторожности, конечно. И соблюдения приличий. И удовольствия оттого, что никто ни о чем не подозревает. Позже наша скрытность просто вошла в привычку, так оно все и осталось. Кроме своего ординарца, секретарей и слуг, посвященных в дело силой обстоятельств, оно так и не вышло на свет божий. Мы благополучно избежали сплетен, фотографов, мы никогда не появлялись на людях вдвоем. Если не считать нескольких коротких путешествий за границу, где Вильгельма считали обыкновенным безвестным туристом, мы скрывались здесь, на вилле.

– Но почему?

Я впервые осмелился прервать ее.

Эмма Ван А. медлила с ответом, ее губы дрогнули, словно она изо всех сил удерживала готовые вырваться наружу слова. Она обвела взглядом комнату и после долгого молчания наконец ответила:

– Я выбрала мужчину, а не принца. Выбрала удел любовницы, а не супруги и, уж конечно, не придворной дамы, с теми обязанностями, которые накладывает это положение.

– Вы отказались от брака с ним?

– Он мне его не предлагал.

– А вы надеялись, что предложит?

– Нет, ведь это означало бы, что он ничего не понял ни во мне, ни в наших отношениях, ни в своем долге. И потом, скажу вам откровенно, дорогой мой: наследный принц, каковы бы ни были его шансы занять трон, не должен вступать в брак с женщиной, неспособной иметь детей.

Вот и прозвучало то самое признание, которое ей так трудно было выговорить. Я сочувственно кивнул, и она, слегка успокоившись, продолжала:

– Мы не принимали никаких мер предосторожности во время объятий. И по прошествии пяти лет я вынуждена была признать жестокую истину: мое чрево оказалось бесплодным, как пустыня Гоби. До сих пор не знаю, что тому причиной – то ли физиологические нарушения, то ли мои внутренности иссушило воспоминание о матери, умершей в родах.

– Что же было дальше?

– Поначалу как будто ничего особенного. Но затем он признался мне, что его донимает упреками королевское семейство, да и пресса, наблюдавшая за спортивными успехами принца, стала подвергать сомнению его мужские качества. В таких династиях с голубой кровью встречается достаточно много гомосексуалистов, и потому настоящие любители женщин прямо-таки вынуждены производить на свет потомство, дабы успокоить народ и укрепить монархию. Таков был и его долг мужчины и принца. Он пытался избегать этого, елико возможно… Но я заставила его действовать.

– То есть?

– Заводить любовниц и открыто демонстрировать свои связи с ними.

– Значит, вы расстались?

– Вовсе нет. Мы по-прежнему были вместе, по-прежнему были любовниками, просто теперь он изображал любителя женщин. Он имел право на короткие приключения и всякий раз намеренно вел себя настолько неловко, настолько неосторожно, что его фотографии в обществе этих временных пассий неизменно появлялись в прессе.

– Но как же вы переносили эти его измены?

– Очень просто, ведь это я сама выбирала для него любовниц.

– Как?!

– Да, вы не ослышались. Я выбирала женщин, с которыми он заводил интрижки.

– И он на это соглашался?

– Таково было мое условие. Я делилась лишь с теми женщинами, которым хотела отдать его. Поскольку он был от меня без ума, он принимал мое решение.

– И каких же любовниц вы ему выбирали?

– Всегда очень красивых.

– Неужели?!

– Очень красивых и очень глупых. Существует немного возможностей быть красавицей, но масса возможностей быть дурочкой – дурочкой косноязычной, дурочкой занудной, дурочкой, которая интересуется только тем, что волнует женщин, но не мужчин, дурочкой, воображающей себя умнее, чем на самом деле, дурочкой, зацикленной на какой-то навязчивой идее. Бедняжка Вильгельм – я заставила его исследовать всю страну дураков, вернее, дурочек!

– Похоже, вас это забавляло.

– И еще как! К тому же я была к нему добра и сводила только с самыми декоративными дурочками; будь я стервой, я бы подыскивала ему лишь таких, кто и глуп и уродлив одновременно!

– И как же он это принимал?

– Прекрасно. Он сходился с ними ради их достоинств и бросал из-за недостатков. Он быстро покидал меня, чтобы так же быстро вернуться.

– И вы можете поклясться, что он не винил вас в этом?

– Мы обсуждали каждую пикантную кретинку, прошедшую через его руки, а поскольку я выбирала для него самых завидных красоток, у него всегда находилось что порассказать мне. Иначе… Да, должна признаться, что мы развлекались вовсю. Может, это было и цинично, но ведь мы жили под двойным гнетом: с одной стороны, общество вынуждало нас прятаться, с другой – оно же заставляло его доказывать, что он женолюб; делать нечего, пришлось идти у него на поводу. Но в наших интимных отношениях ровно ничего не изменилось: мы обожали друг друга, как и прежде, нет, больше прежнего, поскольку преодолевали эти трудности вместе.

– И вам никогда не случалось ревновать?

– Я не позволяла себе выказывать ревность.

– Ага, значит, вы все-таки ревновали?

– Разумеется. Сколько раз я представляла себе всех этих красоток рядом с ним, столько же раз мне хотелось покончить…

– С собой?

– О нет, с ними – убить их всех! Мысленно я их и убивала. А в действительности они сами уничтожали себя, уничтожали собственной глупостью. К счастью, они были непроходимо глупы. И только однажды… однажды я чуть не ошиблась!

Она всплеснула руками, словно ей до сих пор грозила опасность.

– Эта проклятая Мириам – она едва не обвела меня вокруг пальца. Никогда еще не видела женщину, которая так ретиво старалась казаться безмозглой… Время от времени Вильгельм тайком проводил меня во дворец, где я, укрывшись за портьерой, наблюдала за трапезами, чтобы убедиться в правильности моего выбора очередной дурочки. Я сразу приметила эту Мириам, – она строчила глупостями как пулемет, но в какой-то момент у меня словно пелена с глаз упала: я поняла, что все эти глупости в ее устах звучат не скучно и не вульгарно, а весело и остроумно; пришлось констатировать, что она обладает чувством юмора, а это уже означало, что она, как минимум, довольно умна. Я вслушалась еще внимательнее и поняла, что к каждому мужчине она находит особый подход: напыщенного дурака аттестовала убийственно фамильярным «ну до чего же он забавный, этот петушок, просто прелесть что такое!», честолюбца осыпала похвалами и пела дифирамбы его так называемым достижениям, тупоголового любителя охоты слушала с благоговейным восторгом, взирая на этого истребителя зайцев как на героя нескольких мировых войн; короче говоря, передо мной была великая мастерица обольщения, искусно скрывавшая свою игру. Во время десерта она подобралась к Вильгельму и завела с ним беседу о спорте, уверяя, что давно мечтает о прыжках с парашютом. Отъявленная ложь! – однако эта авантюристка была вполне способна решиться на такой опыт, лишь бы затащить его в постель! Я запретила приглашать ее во дворец. Коварная хищница изображала легкомысленную кокетку, чтобы легче вертеть мужчинами… Впоследствии она сделала блестящую карьеру, выходя замуж только за очень важных господ, и, представьте себе, каждый раз ей ужасно не везло: все они, как на подбор, оказывались богачами!

– Неужели Вильгельм так и не увлекся ни одной из них?

– Нет. Знаете, мужчины не очень-то вникают в женские речи перед тем, как лечь в постель с любовницей, потому что главное для них – получить вожделенную награду; зато после объятий человек, наделенный вкусом и образованностью, весьма придирчиво относится к тому, что слышит, не так ли?

Я кивнул, обезоруженный этой непререкаемой логикой.

Она провела ладонями по коленям, разглаживая складки своей юбки.

– Впрочем, тот период – «период любовниц», – даром что тяжелый, оказался довольно увлекательным: он позволил мне выступить экспертом в искусстве разрыва с женщинами. Еще бы! Ведь это я подсказывала ему, что следовало говорить в тот момент, когда он их бросал. Ах, что за фразы я сочиняла! Услышав их, эти дамы буквально столбенели, теряли дар речи. Расставание должно было пройти мгновенно и гладко, бесследно и безвозвратно, без «слюней» и самоубийств.

– И что же?

– Нам и это удалось.

Я уже догадывался, что близится самая грустная часть этой истории, а именно та, что содержала ее развязку. Эмма Ван А. тоже чувствовала это.

– Хотите рюмочку портвейна?

– Не откажусь.

Мы на минуту отвлеклись, и эта передышка оказалась очень кстати: Эмма не спешила возвращаться к своему повествованию, она медленно смаковала терпкое вино, оттягивая рассказ о конце своего романа, грустя о том, что подошла к нему так быстро.

Внезапно она повернулась и мрачно взглянула на меня:

– И вот я наконец поняла, что дальше отступать некуда. До сих пор нам удавалось отодвигать разлуку, обходить препятствия, но близилось время, когда он должен был вступить в брак и произвести на свет детей. Я предпочла отвергнуть его первой, а не ждать, когда он начнет отстраняться от меня. Гордость… Как же я страшилась того мгновения, когда стану для него не возлюбленной, а матерью. Да, его матерью… Кто же, как не мать, побуждает мужчину завести жену и детей, хотя мечтает сохранить его для себя одной?!

Ее глаза увлажнились. Спустя многие десятилетия ею овладело былое смятение.

– О, я была совсем не готова стать Вильгельму матерью!.. Я никогда не питала к нему ни тени материнских чувств, ведь я страстно, безумно его любила. И все-таки я решила сделать то, что сделала бы для него настоящая мать.

Она судорожно проглотила слюну. Ей было так же мучительно трудно говорить об этом сейчас, как свершить тогда, много лет назад.

– Однажды утром я объявила, что хочу отвести его в дюны, туда, где нашла несколько лет назад, и оставить там. Он тотчас все понял. И отказался, умоляя меня подождать еще. Он плакал, становился передо мной на колени. Но я была тверда. Мы отыскали то место, где увиделись впервые, расстелили на песке пледы и, невзирая на сырость и ненастье, слились в прощальных объятиях. И впервые мы сделали это, не прибегая к помощи нашего альбома наслаждений. Невозможно назвать наши ласки приятными: они были жгучими, почти яростными, полными отчаяния. Затем я протянула ему питье, куда добавила снотворного.

Когда он уснул, я собрала его одежду и сунула ее в корзину вместе с пледами, а потом вынула диктофон, который стянула у него.

Лаская взглядом это тело, такое же безупречно прекрасное, как в день нашей первой встречи, – длинные ноги, вздрагивавшие от холода, упругие ягодицы, загорелую спину, светлые, разметавшиеся по шее волосы, – я записала свое прощальное послание: «Вильгельм, я сама выбирала тебе любовниц, теперь ты сам должен выбрать себе жену. Мне хочется предоставить решать тебе одному, как ты поступишь, оставшись без меня. Либо наша разлука причинит тебе такую боль, что ты возьмешь в жены полную мою противоположность, чтобы бесследно вычеркнуть меня из памяти. Либо ты захочешь, чтобы я незримо присутствовала в твоей будущей жизни, и выберешь женщину, похожую на меня. Любимый мой, я не знаю, что лучше, знаю только, что мне не понравится ни то, ни другое, но так нужно. Умоляю тебя: что бы ни было, мы не должны больше видеться. Представь себе, что Остенде находится где-то на краю света, что туда нет пути… Не мучь меня надеждой на встречу. Я никогда не открою тебе дверь, я повешу трубку, если ты позвонишь, я буду рвать письма, которые ты мне пришлешь. Нам придется страдать так же сильно, как мы любили – пылко, безумно, безгранично. Я ничего не сохраню от тебя: нынче же вечером я уничтожу все. Да и какое это имеет значение, ведь мои воспоминания никто у меня не отнимет. Я люблю тебя, и наша разлука не убьет мою любовь. Благодаря тебе моя жизнь исполнена высшего смысла. Прощай!»

И я убежала. Вернувшись домой, я позвонила его ординарцу и попросила, чтобы он приехал за своим хозяином туда, на берег, до наступления темноты. Затем собрала наши письма, фотографии и все бросила в огонь.

Помолчав, она добавила:

– Нет, это неправда. В последний момент у меня не хватило духу сжечь его перчатки. Понимаете, у него были такие руки…

И ее искривленные пальцы зашевелились, словно гладили невидимую руку…

– На следующий день я отослала ему одну из перчаток, а вторую спрятала к себе в ящик. Перчатка подобна воспоминанию. Она хранит форму руки, как воспоминание хранит форму реальной жизни; с другой стороны, перчатка так же далека от руки, как воспоминание – от ушедшего времени. Перчатка – это воплощение ностальгии…

И она снова замолкла.

Ее рассказ увлек меня в такие заповедные дали, что не хотелось опошлять его банальными словами.

Мы долго сидели молча, затерянные среди тысяч книг; время остановилось и застыло вокруг нас в темноте, местами слабо позолоченной огоньками ламп. Снаружи яростно ревел и стонал океан.

Потом я подошел к ней, взял ее руку, коснулся ее поцелуем и прошептал:

– Благодарю.

Она ответила мне улыбкой, душераздирающей улыбкой агонии, в которой угадывался вопрос: «Моя жизнь была прекрасна, не правда ли?»

Я ушел в свою комнату и с наслаждением растянулся на постели; рассказ Эммы до такой степени наполнил мои ночные грезы, что поутру я даже усомнился, впрямь ли мне довелось спать этой ночью.

В половине десятого Герда протопала по коридору и вторглась в мою спальню с твердым намерением подать мне завтрак в постель. Одним взмахом руки она раздвинула занавески, затем поставила поднос на одеяло.

– Тетя вчера рассказывала тебе свою жизнь?

– Да.

Герда прыснула со смеху:

– И на это понадобился целый вечер?

Тут я понял, чем объяснялась ее услужливость: она сгорала от любопытства.

– Извините, Герда, я поклялся ей ничего никому не рассказывать.

– Жалко.

– Во всяком случае, вы напрасно считаете свою тетушку старой девой, ничего хорошего не узнавшей в жизни.

– Да ну?! А я-то все думаю: этой бедолаге не повезло встретить волка в лесу; небось так и помрет девушкой!

– Нет, вы ошиблись.

– Вот тебе и на! Вы меня удивили…

– А почему вы были так уверены?..

– Да куда ей – она же калека!

– Погодите! Но ведь инсульт, который приковал ее к инвалидному креслу, случился всего пять лет назад…

– Нет, я не про это, а про другую хворь. Тетя Эмма еще до своего инсульта не очень-то могла ходить, бедная! Она заболела костным туберкулезом, а в те времена о таких лекарствах, как сейчас, еще и не слыхивали. Он ей повредил бедренные суставы. Сколько ж ей тогда было – лет двадцать, что ли? Поэтому она и уехала из Африки, чтоб в здешнюю больницу лечь… А ведь тогда как лечили – отправили в санаторий, а там положили на деревянный щит, да на целых полтора года! Когда она поселилась на вилле, тут, в Остенде, ей уже стукнуло двадцать три, и она могла ходить только на костылях. Ребятишки на улице дразнили ее «хромушей»: дети – они ведь злые, глупые, никого не жалеют! Хотя тетка моя в молодости была пригожая, очень даже пригожая. Да что с того, разве кому нужна хромая жена?! Страшно было глядеть, как она переваливается с боку на бок при каждом шаге. Сказать по правде, после инсульта, когда пришлось сесть в кресло на колесах, жить ей стало куда легче! А в ту пору… ну как посадишь в инвалидную коляску девушку двадцати трех лет… Одно слово – беда, да и только! И коли нашелся такой храбрец, что взял да пожалел ее, тем лучше…

Брезгливо передернув плечами от одной этой мысли, Герда удалилась.

Я задумчиво расправился с обильным фламандским завтраком, наскоро принял душ и спустился к Эмме Ван А., которая сидела у окна с книгой на коленях, устремив взор в облака.

При виде меня она залилась румянцем – типичная реакция женщины, отдавшейся вам накануне. Я почувствовал, что должен успокоить ее.

– Знаете, я провел чудесную ночь, вспоминая вашу историю.

– Приятно слышать. А я уж было начала жалеть, что досаждала вам своими глупостями.

– Скажите, а почему вы умолчали о том, что были калекой?

Она вся сжалась, напрягла шею, с усилием вздернула подбородок.

– Потому что никогда не считала себя калекой и никогда не была ею.

Внезапно она устремила на меня снизу вверх пристальный, подозрительный, почти враждебный взгляд.

– Я вижу, моя безмозглая племянница наболтала вам обо мне бог весть что…

– Это вышло случайно, а главное, она вовсе не хотела насмехаться над вами, напротив, говорила о ваших трудностях с сочувствием.

– С сочувствием? Ненавижу, когда на меня так смотрят. К счастью, мужчина моей жизни никогда не оскорблял меня жалостью.

– Он не обсуждал с вами вашу болезнь?

– Лишь однажды, в тот день, когда решил обнародовать нашу связь, жениться на мне… Я ужасно растерялась! И ответила ему, что народ еще мог бы смириться с простолюдинкой, но ни в коем случае не с калекой. Тогда он рассказал мне историю одной французской королевы – Хромой Жанны[6]. И даже звал меня этим именем несколько недель подряд. Мне понадобилась вся моя выдержка, чтобы принять это как милую шутку.

– Не потому ли вы решили хранить в тайне ваш роман? Ведь если вдуматься, он мирился с вашей немощью куда легче, чем вы сами…

Она оторвала голову от спинки кресла, и ее глаза затуманили слезы.

– Возможно…

Ее голос пресекся. Потом губы нерешительно приоткрылись, и я понял, что она готова поведать мне еще какую-то тайну.

– Что вы хотите сказать? – мягко спросил я.

– Туберкулез – вот что было причиной моего бесплодия. Из-за того, что болезнь поразила кости, из-за того лечения, которое мне потребовалось, я утратила способность к деторождению. Если бы не это, я, может статься, и отважилась бы на брак с Вильгельмом…

Она пристально взглянула на меня и сердито воскликнула:

– А впрочем, что за глупости я говорю – «если бы не это», «если бы не моя болезнь»! Жалкие увертки, они только усугубляют страдания! «Если бы не это», моя жизнь сложилась бы совсем иначе. Никогда не следует поддаваться искушению пересмотреть свою судьбу, это ловушка, откуда не выбраться и где вас ждет одна лишь боль. Я познала и счастье и несчастье, но мне не на что жаловаться! Несчастье – моя болезнь. Счастье – любовь Вильгельма.

Я улыбнулся ей, и она успокоилась.

– Мадам, меня мучит один вопрос, но я не смею вам его задать.

– Рискните все-таки.

– Вильгельм… он все еще жив?

Она судорожно вдохнула и крепко стиснула губы, словно принуждала себя молчать. Развернув кресло, она направила его к журнальному столику, открыла лежавшую на нем плоскую серебряную коробочку, убедилась, что там не осталось сигарет, и раздраженно оттолкнула ее. Потом с досадой схватила пустой перламутровый мундштук и вызывающим жестом поднесла его ко рту.

– Извините, месье, но я не отвечу на ваш вопрос: любые дополнительные сведения помогут вам выяснить, о каком человеке идет речь, а я этого не хочу. Знайте же, что Вильгельм – не настоящее его имя, а просто псевдоним, которым я воспользовалась для своего рассказа. Заметьте также, что я не уточнила его очередность на право престолонаследия. И наконец, вспомните, что я ни единым словом не указала, к какой королевской семье он принадлежит.

– Простите, но разве вы говорили не о бельгийской династии?

– Я этого не сказала. Это в равной степени мог быть королевский дом Голландии, Швеции, Дании или Англии.

– Или Испании, – воскликнул я, уязвленный до глубины души.

– Или Испании, – подтвердила она. – Я открыла вам мою тайну, но не его.

У меня гудела голова. Как же я был наивен, проглотив эту вчерашнюю историю и поверив во все ее перипетии! Но больше всего меня поразило, что волнение не помешало Эмме контролировать каждое свое слово, и на поверку она оказалась совсем другой – расчетливой и хитрой.

Я пожелал ей приятного дня и отправился на прогулку.

Пока я слонялся по городу, в голове у меня шевелилась какая-то смутная, ускользающая мысль или скорее неотвязное, мучительное воспоминание, неуловимое, как слово, что вертится иногда на языке. Сбитый с толку откровениями Герды, а затем самой Эммы, я брел по длинной безлюдной набережной, терзаясь этой напастью, которой даже имени не мог подобрать. Несколько раз я останавливался и смотрел на волны; наконец у меня голова пошла кругом, так что пришлось сесть.

Был уже вторник, все туристы разъехались, оставив мне прежний Остенде – безлюдный, нетронутый. И тем не менее я задыхался.

Обычно, когда я попадал на берег моря, мне казалось, что морская ширь незаметно тает на горизонте, в бескрайних далях; однако здесь, на севере, она вставала стеной. Я находился не перед морем, по которому можно уплыть куда угодно, но перед морем, в которое упираешься, как в препятствие. Оно не звало к бегству, оно преграждало путь. Не по этой ли причине Эмма Ван А. провела здесь всю жизнь в плену – или в убежище – своих воспоминаний?

Я облокотился на перила, ограждавшие набережную. Покидая виллу, я в какую-то долю секунды ощутил нечто вроде укола; меня пронзило загадочное ощущение или воспоминание из прошлого, оставившее горький привкус во рту. Но что же это было?

Я направился в кафе, чтобы выпить чего-нибудь, и в тот самый миг, как увидел стулья на террасе, проснувшаяся память внезапно явила мне четкий образ – сумасшедшая из Сен-Жермена!

Двадцать лет назад я зеленым юнцом приехал в Париж, чтобы продолжать учебу, и встретил это странное существо однажды вечером, когда мы с друзьями сидели на террасе кафе перед началом киносеанса.

– Дамы и господа, сейчас я исполню для вас танец!

Бродяжка с жидкими волосами неопределенного цвета – одни пряди желтые, другие седые – пропустила группу людей, направлявшихся в зал, сложила свои пакеты у дверей и, не спуская с них глаз, встала между столиками.

– Музыка Шопена!

Напевая пронзительным фальцетом, она начала изображать танец на пуантах некогда белых балетных туфель; ее движения сковывала розовая шаль, покрывавшая платье в цветочек, драный берет то и дело съезжал на глаза, грозя свалиться на пол. Забавно было наблюдать, с какой царственной небрежностью она исполняла свой номер, никак не попадая в ритм мелодии, которую напевала, безбожно фальшивя, а временами, когда у нее сбивалось дыхание, и вовсе о ней забывая; что же до самих па, то они весьма отдаленно напоминали балет. Так могла бы танцевать четырехлетняя девочка, изображающая балерину перед зеркалом. Мне казалось, что она и сама это понимает, более того, уверена, что она единственная, кто способен на подобную интерпретацию. По ее презрительной гримасе видно было, что она считает нас весьма посредственными знатоками искусства: «Я танцую как бог на душу положит, они этого не замечают, значит, лучшего и не заслуживают».

– Вуаля, я кончила!

И она удостоила нас медленным торжественным реверансом, подобрав обеими руками воображаемую широкую юбку с невидимым шлейфом.

Те, кто уже привык видеть ее здесь, разразились аплодисментами. То ли из жалости, то ли из жестокости мы вздумали организовать для нее триумф, восхищенно свистя и вопя, подзуживая остальных зевак вызывать ее снова и снова; наконец она взмокла и выбилась из сил от поклонов, венчавших ее танец, и объявила едким тоном:

– Даже не мечтайте, бисировать не буду! – И пошла между столиками, протягивая нам свой красный берет. – За мой танец, дамы и господа! Подайте, пожалуйста, артистке! Благодарю от имени искусства!

Впоследствии я часто встречал ее. Однажды она подошла к очереди в кинотеатр совершенно пьяная, шатаясь, с красным носом и мутными глазами. Бросив наземь свои кошелки, она хрипло пропела несколько тактов, попыталась поднять ногу, но скоро поняла, что на сей раз ей не удастся довести до конца свой так называемый балет.

Это привело ее в ярость. Она обвела нас грозным взглядом.

– Ага, значит, смеетесь над бедной старухой? А ведь я не всегда была такая, я была красивая, очень даже красивая, вон у меня в сумке есть фотографии. И к тому же я должна была выйти за короля Бодуэна! Да-да, за самого Бодуэна, за бельгийского короля, потому что эти бельгийцы – у них правят не какие-нибудь дурацкие президенты, как у нас, у них правят настоящие короли! Ну так вот, я чуть не стала бельгийской королевой, ей-богу, не вру! Бельгийской королевой, потому что король Бодуэн – молодой король, – он был от меня без ума. И я тоже. Ей-богу, не вру! Мы были так счастливы. Очень счастливы. А потом явилась эта интриганка, эта… эта…

И она несколько раз плюнула на землю, дрожа от горечи, от ярости, от ненависти.

– Потом явилась эта… Фабиола!

Она торжествовала: ей наконец удалось выговорить имя своей соперницы. Гневно вытаращив глаза и вытянув шею, она заорала, обращаясь к нам:

– Фабиола… она-то его и украла у меня! Да, украла! А он был влюблен по уши. Но что поделаешь, эта испанка… ей все нипочем… она решила окрутить его, женить на себе… она его околдовала. И он отвернулся от меня. Пиф-паф, и нет короля!

Она прислонилась к стене, чтобы перевести дух.

– Фабиола! Конечно, чего уж проще, если ты родилась в сорочке, если вокруг тебя прыгают няньки да гувернантки из Англии, из Германии, из Франции, из Америки да обучают тебя всяким языкам! Пф-ф-ф… Подумаешь… я бы тоже так смогла, кабы не родилась под забором. Воровка! Воровка! Украла у меня Бодуэна!

Окончательно выдохшись, бродяжка умолкла, оглядела нас так, словно только сейчас заметила наше присутствие, метнула взгляд на свои пожитки, проверяя, всё ли на месте, затем, решив на сей раз ограничить свое представление верхней частью тела, прохрипела какую-то арийку, потрясла несколько секунд руками и внезапно отдала поклон:

– Вуаля!

Пока она обходила зрителей, я слышал, как она бормочет сквозь зубы, сбиваясь с одного сюжета на другой:

– Подайте танцовщице… интриганка… авантюристка… воровка… благодарю от имени балета… сволочь Фабиола!

Вот кого напомнила мне мечтательница из Остенде – ни больше ни меньше как эту нищенку, вечно таскавшую при себе дюжину целлофановых пакетов; студенты Сорбонны окрестили ее сумасшедшей из Сен-Жермен, потому что в каждом парижском квартале имелся свой юродивый[7].

Так чем же моя хозяйка была лучше? В мгновенном озарении я постиг все неправдоподобие ее рассказа. Роман калеки с принцем! Власть калеки над принцем, богатым и свободным человеком, простиравшаяся до того, что она сама выбирала ему любовниц! Начало и развязка этого романа на пляже, в дюнах, – романтично донельзя… Все это выглядело слишком надуманно, слишком неестественно! Вполне понятно, почему от их связи не осталось ни единого следа, – она попросту никогда не существовала.

Теперь я пересматривал ее рассказ в свете своих сомнений. «Любовное меню» в тетради с оранжевой кожаной обложкой – разве не напоминало оно лучшие эротические тексты, написанные женщинами?! И разве такие шедевры, пронизанные дерзкой чувственностью, не принадлежали иногда перу безмужних страдалиц, которые, будучи отброшены судьбой на обочину жизни и лишены радостей материнства, находили свое призвание в литературе?!

Подходя к дому Эммы, я приметил одну деталь, которая окончательно разъяснила мне эту загадку: над навесом крыльца серебряной и золотой мозаичной вязью было выложено название – «Вилла „Цирцея“»! Судя по виду этого панно, оно появилось уже после строительства дома.

Все разъяснилось: вдохновителем Эммы Ван А. был Гомер! Она сочинила эпизоды этой истории по канонам своего любимого автора. Встреча с Вильгельмом, якобы предсказанная во сне, повторяла встречу Улисса с Навсикаей – юной царевной, нашедшей обнаженного мужчину на морском берегу. Вот и виллу свою она назвала «Цирцеей», желая уподобиться обольстительной волшебнице из «Одиссеи», державшей мужчин в плену с помощью своих магических чар. Она презирала женщин, умеющих вязать или ткать, этих Пенелоп, к которым мужья, подобные Улиссу, не очень-то спешат вернуться. Что же до ее эротического меню, она и его почерпнула в античной Греции. Короче говоря, все ее так называемые воспоминания родились из литературных реминисценций.

Одно из двух: либо Эмма разыграла меня, либо она была мифоманкой. Но в обоих случаях мне было очевидно – принимая во внимание искалечившую ее болезнь, которую она от меня скрыла, – что эта история не имеет ничего общего с правдой.

Я толкнул дверь, твердо решив доказать ей, что не так-то прост. Однако все мое раздражение мгновенно испарилось при виде хрупкой фигурки, сидевшей в инвалидном кресле, лицом к морю.

Меня охватила теплая жалость к ней. Герда была права, называя свою тетку «бедолагой». Этой несчастной калеке не пришлось зарабатывать себе на жизнь, но что это была за жизнь при таком теле, пусть некогда и очаровательном, но потом безжалостно исковерканном болезнью?! И можно ли сердиться на нее за то, что она воспользовалась единственным подарком судьбы – фантазией, чтобы бежать от действительности или расцветить ее своими измышлениями?!

Так по какому же праву я, романист, собираюсь упрекнуть ее в этой поэтической импровизации?

Я подошел к ней. Она вздрогнула, улыбнулась, показала мне на стул.

Сев напротив нее, я спросил:

– Почему бы вам не описать все, что вы мне рассказали? Ведь это так увлекательно. Напишите книгу и назовите ее романом, а героям дайте вымышленные имена…

Она поглядела на меня снисходительно, словно разговаривала с младенцем.

– Я не гожусь в писательницы.

– Кто знает?! Стоило бы попробовать.

– Я знаю, что не гожусь, ведь я все свое время трачу на чтение. В литературе и без меня хватает самозванцев…

Я ответил на слово «самозванцы» иронической усмешкой: как спокойно она его произнесла – она, которая лгала мне весь вчерашний вечер; это было в некотором роде признание.

Она заметила мою гримасу и мягким жестом взяла меня за руку:

– Ради бога, не обижайтесь, я имела в виду вовсе не вас.

Меня позабавило ее заблуждение. По моей улыбке она заключила, что я ее прощаю.

– Я уверена, что вы настоящий художник слова.

– Но ведь вы меня не читали.

– Это верно! – ответила она, рассмеявшись в свой черед. – Но зато вы так замечательно слушаете.

– Я слушаю, как ребенок слушает сказку, веря каждому слову. Так что, если бы вы вчера поведали мне вымышленную историю, я бы этого даже не заметил.

Она кивнула – опять так снисходительно, словно я продекламировал ей считалочку. Тогда я рискнул пойти дальше:

– Каждое измышление есть признание, каждая ложь – сокровенная исповедь. И если бы оказалось, что вчера вы ввели меня в заблуждение, я бы на вас не рассердился, напротив – поблагодарил бы за то, что для этой сказки вы назначили меня своим слушателем, сочли достойным ее, открыли свое сердце и одарили своей фантазией. Есть ли на свете что-либо выше творчества? Можно ли наградить людей чем-нибудь столь же драгоценным? Вы отличили меня. Я стал вашим избранником.

Ее лицо дрогнуло, я понял, что она начала угадывать мою мысль, и торопливо продолжал:

– Да, вы не ошиблись, я ваш собрат, товарищ по лжи, человек, избравший, как и вы, путь исповеди через фантазию. В современной литературе больше всего ценится правдивость повествования. Какая нелепость! Правдивость – качество, потребное лишь при составлении протокола или свидетельстве в суде, – да и в этих случаях ее скорее можно назвать долгом, нежели качеством. Построение сюжета, способность заинтриговать читателя, дар рассказчика, умение приблизить самое далекое и чуждое, упомянуть о чем-то, не вдаваясь в детали, создать иллюзию действительности – все это идет вразрез с так называемой правдой жизни и ничем ей не обязано. Более того, рассказ, основанный не на реальности, а на фантазии, на несбыточных мечтах, на неутоленных желаниях, на неизбывной духовной жажде, волнует меня так сильно, как никогда не взволнует никакой газетный отчет о любом происшествии.

Она закусила губы и впилась в меня взглядом.

– Вы… вы мне не поверили?

– Ни на йоту, но это не имеет никакого значения.

– Что?!

– Я все равно вам благодарен.

Откуда у нее взялись силы толкнуть меня так свирепо? Она ударила меня в грудь, и я опрокинулся вместе со стулом.

– Глупец! – Она кипела от ярости. – Убирайтесь прочь! Немедленно покиньте эту комнату! Прочь! Я не желаю вас больше видеть!

В библиотеку, всполошенная этими криками, ворвалась Герда:

– Что у вас тут стряслось?

Эмма увидела племянницу и растерянно замолчала, не зная, что ответить. Между тем толстуха обнаружила меня лежащим на ковре и бросилась поднимать.

– Ай-ай-ай, как же это тебя угораздило, месье? Надо же так упасть! Об ковер запнулся, что ли?

– Именно так, Герда, он запнулся о ковер. Я потому тебя и звала. А теперь прошу вас оставить меня в покое, я хочу отдохнуть. Одна!

В голосе этой тщедушной старухи звучала такая стальная воля, что мы с Гердой покорно очистили помещение.

Укрывшись на втором этаже, я начал корить себя: зачем мне понадобилось приводить Эмму в такую ярость? Прежде я считал ее лгуньей, но не помешанной. Однако ее бурная реакция доказывала, что она верит в собственные бредни. И вот теперь, по моей вине, страдает больше, чем прежде. Как же быть?

Герда наведалась ко мне под тем предлогом, что хочет подать чай; на самом деле ей ужасно хотелось разузнать подробности сцены, которую она застала лишь в конце.

– Что ты ей наговорил? Она прямо вся кипит от злости.

– Я сказал, что не очень-то верю ее вчерашнему рассказу…

– Ах вон как… ну тогда понятно…

– И еще я добавил, что эта история меня увлекла и не важно, если она ее придумала. За это она меня и ударила!

– Ой-ой-ой!

– Я даже не подозревал, что она так искренне верит в свои измышления. Это уже за гранью душевного равновесия. Мне казалось, что она либо лгунья, либо мифоманка; я и предположить не мог, что она…

– Сумасшедшая?

– Ну, это слишком сильно…

– Не хочу тебя огорчать, месье, но ты должен понять, что у тети Эммы и впрямь с головой не все в порядке. Вот ты сам пишешь романы, – разве ты думаешь, что там все правда? Нет, не думаешь! Поэтому я и говорю, что тетя моя свихнулась. Да что там, об этом вся наша родня знает… Дядя Ян всегда это говорил. И тетя Эльетта тоже!

Я умолк. Мне было тягостно признавать правоту этой неотесанной бабы: когда здравомыслие вещает устами такой вот крутолобой коровы в кошмарном цветастом платье и желтых резиновых перчатках, с корявой речью и бедным словарным запасом, оно меня только отвращает. Тем не менее я был вынужден согласиться с ее диагнозом: Эмма Ван А. покинула мир реальности ради мира химер, даже не осознав, насколько безвозвратно она в него ушла.

Герда отправилась на кухню готовить обед.

Меня же по-прежнему терзали угрызения совести. Остаться при своем мнении или успокоить Эмму? Нет, не мог я причинить горе этой женщине. Лучше уж было солгать ей, чем оскорбить недоверием.

В семь часов вечера, дождавшись ухода Герды, я спустился в гостиную.

В тусклом свете угасавшего дня, посреди библиотеки, погруженной в полумрак, она сидела на своем обычном месте; глаза ее были красны от слез. Я медленно подошел.

– Мадам Ван А., – мои слова затерялись в мертвой тишине комнаты, – вы позволите мне сесть?

Полное отсутствие реакции. Мне почудилось, будто я стал невидимым и неслышимым.

Она не удостоила меня ни словом, ни взглядом, однако по тому, как судорожно сжимались ее губы, как упрямо она смотрела в сторону, я чувствовал, что она знает о моем присутствии и что оно ей неприятно.

Нужно было как-то выйти из этого положения, и я решился на вдохновенную импровизацию:

– Мадам Ван А., я крайне огорчен недавним инцидентом и считаю себя полностью виноватым в нем. Сам не знаю, что на меня нашло. Скорее всего, это была зависть. Да, несомненно, зависть. Ваше прошлое так ослепительно прекрасно, что мне захотелось доказать его нереальность, доказать, что вы его придумали. Поймите: простым людям, таким как я, трудно смириться с тем, что на свете бывают столь… необычные вещи. Примите мои извинения. Меня попросту обуял дух противоречия. Мне захотелось растоптать ваше счастье, объявив, что оно выдумано. Вы слышите меня?

Она повернула ко мне голову, и ее лицо медленно озарилось торжествующей улыбкой.

– Вы позавидовали? Правда позавидовали?

– Правда. Да и кто бы не позавидовал, слушая ваш рассказ…

– Об этом я не подумала.

И она взглянула на меня с искренней симпатией. Я решил упрочить атмосферу доверия, возникшего между нами.

– Не сомневаюсь, что именно поэтому вы никого не посвящали до сих пор в свою тайну: вы хотели избавить себя от злобных завистников.

– Нет. Меня удерживало только одно – данная клятва. И еще боязнь, что меня сочтут сумасшедшей.

– Сумасшедшей? Но отчего же?

– На земле есть множество несчастных, которые ведут такое жалкое, унылое существование, что начинают фантазировать и в результате искренне верят в собственные бредни. Впрочем, я их хорошо понимаю.

Загадочная власть слов… Они точно птицы – садятся на ветку дерева, которое даже не замечает их. Вот так и Эмма Ван А. изобразила свой случай, даже не осознав, что приписывает другим «несчастным» собственную болезнь.

Я почувствовал, что она утешилась. И, как ни странно, на меня тоже снизошел душевный покой.

Вот так, в тишине, я и покинул Эмму Ван А.

На следующее утро, в половине девятого, меня разбудили вопли Герды: она обнаружила свою тетку мертвой в постели.

Санитары, врач, сирены, звонки полицейских, хлопающие двери, суета и гвалт весь день напролет напоминали нам о том, что мы увидели, войдя в ее спальню: Эмма Ван А. скончалась от очередного сердечного приступа.

Герда оказалась на высоте положения: печаль не помешала ей сделать все необходимое, заняться организацией похорон и при этом еще спросить меня, не собираюсь ли я сократить срок пребывания на вилле, – ведь я уплатил вперед за две недели. Я ответил, что остаюсь, и она поблагодарила меня от себя и от имени тетки так горячо, словно я оказал им большую милость, тогда как мне попросту некуда было деваться.

Эмму Ван А. обмыли, загримировали и уложили на кровать в ожидании доставки гроба.

А я продолжал ходить на прогулки, которые приносили мне непонятное утешение.

Теперь от моря, окутанного серой дымкой, веяло сдержанной печалью. Я приехал в Остенде, желая излечиться от любовной раны, воображая этот город нежным, ностальгическим, размытым – эдаким туманным приютом, в недрах которого хотел укрыть свое горе. Как же я ошибся! Остенде вовсе не был туманным – во всяком случае, не более туманным, чем, например, поэзия, – и все же я здесь исцелился. Эмма Ван А. одарила меня бурными чувствами и на свой причудливый манер вернула к жизни.

И я наслаждался, как незаслуженной привилегией, этими последними днями на вилле «Цирцея», где ее дух еще витал надо мной и Гердой.

В пять часов племянница принесла мне чай, недовольно бурча:

– Меня нотариус вызывал, сообщил, что у него есть тетино распоряжение относительно похорон: напечатать извещения о смерти в двух бельгийских ежедневных газетах, в двух нидерландских, в двух датских и в двух английских. Нет, она и впрямь была чокнутая!

– Вы сделали это?

– Да нотариус сам уже все сделал.

– А кто наследник?

– Я. Она мне давно уж обещала все оставить, я про это знала. Да, вот еще что: она велела, чтобы гроб стоял в доме трое суток – ну, оно так и положено, – зато есть другое, совсем уж диковинное желание: чтоб вместе с ней похоронили перчатку.

Я вздрогнул. Герда продолжала, закатив глаза в потолок:

– И эта перчатка вроде бы лежит в ящичке красного дерева в углу ее гардероба.

Я-то знал, о какой перчатке идет речь, но не захотел лишний раз порочить Эмму перед племянницей, повторяя ее измышления.

Спустя несколько минут Герда вернулась, опасливо держа перед собой открытую шкатулку и подозрительно изучая ее содержимое.

– Глянь-ка, перчатка-то мужская, верно?

– Да.

Племянница плюхнулась на стул и трудно задумалась, – это занятие было ей явно не под силу.

– Значит, выходит, у нее все-таки был мужчина?

– Перчатка мужчины, – мягко возразил я.

Она улыбнулась, поняв смысл моих слов.

– Ага, ясное дело.

– Какая-нибудь невинная встреча на балу. А все остальное она придумала. Незнакомый красавец, у которого она ее стянула, так никогда и не узнал, что произошло… Вот как я думаю, Герда.

– Да и я то же самое.

Подняв голову, я снял с полки томик, стоявший на самом виду.

– И мне нетрудно угадать, что за книга подсказала ей этот сюжет.

Я открыл изящное издание «Сказок» Перро и отыскал нужную страницу.

– «Золушка»! Она оставляет туфельку на лестнице, убегая с бала. Принц поднимает туфельку и пытается отыскать ее владелицу.

Я взял в руки перчатку.

– Вот она – перчатка принца, которая вполне стоит Золушкиной туфельки.

– Бедная моя тетя! Не удивляюсь, что она вычитывала свои любовные романы в сказках. Судьба обошлась с ней слишком круто, верно я говорю? Тетя Эмма была мало что калекой, она к настоящей жизни была не приспособлена. Только и умела, что мечтать.

Я молча кивнул.

– Ну ладно, посмеялись, и будет, – решительно сказала Герда. – Я уважу тетину последнюю волю. Откуда бы ни взялась эта перчатка, я положу ее в гроб.

– Я помогу вам.

Мы вошли в комнату умершей, где царила торжественная тишина, и должен признаться, что был искренне растроган, вкладывая эту перчатку – именно потому, что видел в ней воплощение грез, – в руки старой женщины, сложенные на груди, на сердце, которое жило только мечтами.

На третий день мы все – Герда, ее муж, дети и я – вошли в комнату, где покоилась Эмма Ван А., чтобы отдать ей последние почести, а затем, в ожидании похоронного катафалка, сели играть в карты Таро.

Когда в дверь позвонили, я крикнул Гер-де, которая вышла в кухню:

– Не беспокойтесь, я сам открою.

Отворив дверь, я с удивлением увидел перед собой только одного человека.

– Здравствуйте. Вы… один?

– Простите, месье, это дом госпожи Эммы Ван А.?

Его слова разъяснили мою ошибку: посетитель вовсе не был гробовщиком, тем более что в этот момент из-за угла с торжественной медлительностью выплыл катафалк.

– Извините, я принял вас за служащего похоронного бюро. Вы, конечно, знаете, что мадам Эмма Ван А. скончалась?

– Да, месье, я пришел сюда именно по этому поводу.

Обернувшись, он взглянул на людей, выходивших из кабины катафалка.

– Я рад, что подоспел вовремя. Могу ли я побеседовать с вами наедине?

Он был одет в элегантный, темный, безупречно скроенный костюм с галстуком, и в его голосе звучала спокойная властная уверенность человека, привыкшего устранять препятствия на своем пути. Я безбоязненно провел его в гостиную.

– Надеюсь, вы меня простите, месье, если я сразу приступлю к делу, – сказал он на хорошем, почти без акцента, французском. – Я пришел сюда со странной миссией, суть которой непонятна мне самому. Прежде всего позвольте представиться: Эдмонд Уиллис.

И он помахал передо мной визиткой с гербом, которую я не успел рассмотреть, поскольку он снова заговорил, понизив голос:

– Вот уже пять лет я служу секретарем по общим поручениям во дворце королевского семейства. Когда мне разъясняли мои обязанности, я получил от моего предшественника – который, в свою очередь, получил его от своего предшественника, и так далее, уходя назад во времени, – одно весьма туманное предписание. Не знаю, утратило ли оно смысл в процессе передачи от поколения к поколению, или же его специально сделали таковым, чтобы запутать следы, но факт остается фактом: сегодня в королевском доме никому не известно, кто именно его отдал… В любом случае приказ есть приказ, и он гласит следующее: если секретарь дворца узнает о кончине госпожи Эммы Ван А., проживавшей на вилле «Цирцея», дом два, по улице Рододендронов, в Остенде, ему следует доставить туда эту перчатку и положить ее на грудь покойной, перед тем как гроб этой дамы будет закрыт.

И он протянул мне белую перчатку, под пару той, что Эмма, на своем смертном ложе, прижимала к сердцу.

Совершенное преступление

Если все пойдет хорошо, через несколько минут она убьет своего мужа.

Узкая тропинка извивалась по круто вздымавшемуся над долиной склону. Еще сотня метров, и любое неловкое движение окажется смертельным. Оступившемуся не за что будет ухватиться: ни дерева, ни куста, ни уступа, только острые камни, готовые пронзить своими зубьями падающее тело.

Габриэлла замедлила шаг и огляделась. На дороге ни одного любителя горных прогулок; долины, раскинувшиеся на другой стороне ущелья, тоже безлюдны. Итак, свидетелей нет. Не считая, конечно, кучки баранов, пасшихся на лугу в пятистах метрах южнее и жадно поглощавших траву.

– Что, старушка, устала?

В ответ она скорчила гримасу: «„Старушка“ – вот чего тебе не следовало говорить, если дорожишь своей шкурой».

Муж обеспокоенно оглянулся:

– Ну же, соберись с силами. Здесь слишком опасно останавливаться.

В голове Габриэллы какой-то злобный голосок высмеивал каждое слово будущего покойника. «Ты сам это сказал „опасно“. Так опасно, что ты отсюда не выберешься живым, старичок!»

Раскаленное добела солнце заливало ярким светом притихшие, жаждущие хоть легкого дуновения ветерка Альпы, словно хотело испепелить и людей, и растения, уничтожить все живое, чего коснулись его палящие лучи.

Габриэлла догнала мужа и пробурчала:

– Иди вперед, все в порядке.

– Дорогая моя, ты уверена?

– Ну, я же сказала.

Он будто мысли ее читает. Возможно, она, сама того не замечая, ведет себя необычно? План оказался под угрозой, и Габриэлла постаралась беззаботно улыбнуться, чтобы успокоить мужа:

– Правда, прекрасно, что мы сюда поднялись. Я в детстве тут часто бывала с отцом.

Муж обвел взглядом крутые склоны:

– Здесь чувствуешь себя таким маленьким!

Внутренний голос проскрипел: «А скоро станешь еще меньше».

Они продолжили подъем, он впереди, она за ним.

Только не давать слабины. В нужный момент без колебаний толкнуть его. Не вызвать подозрений. Не встретиться с ним взглядом. Вложить все силы в точно рассчитанный бросок. Важен результат, только результат. Решение Габриэлла приняла уже давно и не отступится.

Он приблизился к опасному повороту. Габриэлла незаметно, стараясь даже не дышать, чтобы не привлечь его внимания, ускорила шаг. Она была так напряжена, что второпях чуть не поскользнулась на некстати подвернувшемся под ногу камешке. «Нет, только не ты! – раздался в ее сознании насмешливый голос. – Не хватает самой убиться, когда свобода так близко». В этом внезапном упадке сил она почерпнула мощный заряд энергии, кинулась на маячившего впереди мужа и изо всех сил толкнула его в спину.

Он изогнулся, потерял равновесие, и тогда она довершила дело ударом по щиколоткам.

Тело взмыло с тропинки и рухнуло в пропасть. Габриэлла в страхе отпрянула и прижалась к скале, чтобы не упасть и чтобы не видеть того, что она натворила.

Ей достаточно было слышать…

Исполненный ужаса удаляющийся крик, потом удар, еще удар, вопль боли, новые удары, хруст ломающихся костей, грохот камнепада и, наконец, полная тишина.

Ну вот! Получилось. Теперь она свободна.

Вокруг нее простирались величественные и приветливые Альпы. В чистом, омытом дождями небе парила над долинами птица. Ни обличающего визга сирен, ни размахивающего наручниками полицейского. Казалось, сама царственно безмятежная природа была ее сообщницей и защитницей.

Габриэлла оторвалась от скалы и склонилась над пропастью. Лишь через несколько секунд она увидела разбившееся тело – оно лежало не там, где она ожидала. Кончено! Габ не дышал. Все оказалось так просто. Она не чувствовала вины, только облегчение. Впрочем, ее уже давно ничто не связывало с лежащим внизу трупом.

Она опустилась на землю, сорвала бледно-голубой цветок и стала его пожевывать. Теперь у нее будет время понежиться, поразмышлять и ее больше не будут мучить дела и секреты Габа. Она возвращалась к жизни.

Сколько минут прошло?

Далекий звон колокольчиков прервал ее блаженные мечтания. Бараны. Ах да, нужно спускаться, разыгрывать комедию, звать на помощь. Проклятый Габ! Не успел умереть, а она опять вынуждена посвящать ему свое время, заставлять себя что-то делать ради него! Отвяжется он от нее когда-нибудь?

Немного успокоившись, она гордо выпрямилась. Главное сделано, теперь пути назад нет и до долгожданного покоя всего несколько шагов.

На обратном пути она освежила в памяти свой сценарий. Забавно было вспоминать об этом плане, который она составляла в прошлой жизни, еще обремененной присутствием Габа. В другой жизни, уже такой далекой.

Она шла бодро, быстрее, чем обычно, – одышка поможет ей убедить всех в том, что она потрясена, а заодно и скрыть неистовую радость оттого, что наконец окончились эти три года, три года мучительной ярости и жгучего негодования, вонзивших ей в голову свои стрелы. Он больше не назовет ее «старушкой», не посмотрит с жалостью, как совсем недавно, когда протягивал ей руку, и больше не будет притворяться счастливым. Он умер. Аллилуйя. Да здравствует свобода!

Через два часа она заметила туристов и бросилась к ним:

– На помощь! Мой муж! Прошу вас! Помогите!

Все прошло как нельзя более удачно. Подбегая, она упала, поранилась, расплакалась и рассказала о несчастном случае.

Ее первые зрители клюнули и проглотили наживку – поверили и в выдуманную историю, и в изображаемое горе.

Группа разделилась: женщины с Габриэллой отправились в долину, а мужчины на поиски Габа.

Вероятно, кто-то позвонил в отель «Бельвю», потому что служащие в полном составе встретили ее с соответствующими ситуации лицами. Жандарм с бесцветной физиономией сообщил, что на место трагедии вылетел вертолет с бригадой спасателей.

При слове «спасатели» она вздрогнула. Неужели они рассчитывают найти Габа живым? А вдруг он и вправду спасся? Она тут же усомнилась в этом, вспомнив, как он кричал, затем смолк и наступила тишина.

– Вы… вы думаете, что ему удалось выжить?

– Надеемся, мадам. Он был в хорошей физической форме?

– В прекрасной форме, но он упал с высоты в несколько сотен метров, его тело билось о скалы.

– Нам доводилось видеть много удивительного. Пока ничего не известно наверняка, наш долг – сохранять оптимизм, мадам.

Немыслимо! Или она сумасшедшая, или он. Почему он так говорит? Получил какие-то сведения или повторяет стандартные фразы? Второе предположение более вероятно… Габ не мог выжить. Но даже если произошло такое чудо, то у него многочисленные переломы и ушибы, обильные внутренние и внешние кровотечения, потеря речи!

Если он еще не умер, то умрет в ближайшие несколько часов. Успеет ли он сказать что-нибудь санитарам, перед тем как его перенесут в вертолет? Выдаст ли он ее? Невозможно. Да и сумел ли он что-то понять? Нет! Нет, нет, нет и тысячу раз нет!

Она опустила голову на руки, и все подумали, что она молится, сдерживая слезы; на самом деле она безбожно ругала жандарма. Хотя она была уверена в своей правоте, этот тупица вселил в нее сомнения. Дрожи теперь от страха!

Вдруг кто-то положил ей руку на плечо. Она подскочила.

Командир бригады спасателей смотрел на нее как побитая собака.

– Крепитесь, мадам.

– Как он? – в тревоге вскричала Габриэлла.

– Он мертв, мадам.

Габриэлла взвыла. Десять человек разом бросились к ней, чтобы утешить, успокоить. А она безудержно кричала и рыдала, решив выплеснуть эмоции: отлично, он не выкарабкался, он ничего не расскажет, этот дурень жандарм только зря ее напугал!

Все вокруг жалели ее. Как приятно убийце изображать жертву… Габриэлла упивалась этим сладостным чувством до самого ужина, от которого она, естественно, отказалась.

В девять вечера полицейские вернулись и объяснили, что ее необходимо допросить. Она разыграла удивление, хотя ожидала вызова, ведь смерть при невыясненных обстоятельствах в первую очередь ставит под подозрение супругу погибшего. Свидетельство, которое должно было убедить полицию в том, что произошел несчастный случай, было многократно отрепетировано.

Ее отвели в комиссариат. В сем розовом здании она изложила свою версию событий, не сводя глаз с календаря, изображающего троих очаровательных котят.

Хотя допрашивающие стражи порядка извинялись, задавая тот или иной вопрос, Габриэлла продолжала отвечать так, будто ни на секунду не представляла, что ее могут в чем бы то ни было заподозрить. Она всех очаровала своей любезностью, подписала протокол и вернулась в гостиницу, где мирно уснула.

На следующий день прибыли две ее дочери в сопровождении благоверных и сын, что весьма осложнило положение. При виде горя любимых детей ей стало по-настоящему стыдно – стыдно за то, что она причинила им боль, а не за то, что убила Габа. Как жаль, что он их отец! Как глупо, что она не родила их от кого-нибудь другого! Теперь бы им не пришлось оплакивать погибшего. Но прошлого не изменишь. Почувствовав свою беспомощность, Габриэлла погрузилась в молчание.

Присутствие детей все же было полезно: они избавили ее от тягостной необходимости идти в морг на опознание тела. Она это оценила.

Они попытались также воспрепятствовать появлению в местной прессе статей о трагическом падении, не подозревая, что заголовки «Нелепая смерть туриста» или «Жертва собственной неосторожности» несказанно радовали Габриэллу. В них она лишний раз видела неопровержимое подтверждение как смерти Габа, так и своей невиновности.

Однако одна деталь ей не понравилась: возвратясь, вся заплаканная, из бюро судебно-медицинской экспертизы, ее старшая дочь сочла необходимым прошептать на ухо матери: «Знаешь, папа даже в смерти очень красив». Во что вмешивается эта девчонка? Красота Габа касается только Габриэллы! Исключительно Габриэллы! Разве она недостаточно из-за этого страдала?

Выслушав замечание дочери, Габриэлла замкнулась в себе до конца похорон.

Когда она вернулась домой, в Санлис, соседи и друзья вереницей потянулись к ней выразить свои соболезнования. Первые визиты были ей приятны, но она быстро устала повторять один и тот же рассказ и выслушивать одни и те же избитые фразы. Под маской печали и смирения она кипела гневом: стоило ли избавляться от мужа, чтобы теперь бесконечно о нем говорить! К тому же ей не терпелось пробраться на четвертый этаж, проломить стену, распотрошить тайник Габа и увидеть то, что ее так мучило. Побыстрее бы ее оставили одну!

Особняк четы Сарла располагался рядом с крепостной стеной и походил на сказочный замок, – весь увитый розами, он очаровал бы Александра Дюма или Вальтера Скотта бесчисленными башенками, зубцами, бойницами, резными балконами и галереями, декоративными розетками, крутыми лестницами, стрельчатыми окнами и многоцветными витражами. По восклицаниям гостей Габриэлла научилась со временем определять степень их невежества и распределила всех по четырем категориям от просто неуча до зануды. Просто неуч неприязненно осматривал стены и бурчал: «Какое тут все старое»; неуч, считающий себя образованным, шептал: «Средние века, да?»; действительно образованный неуч обнаруживал подвох: «Здание девятнадцатого века, построенное в средневековом стиле?»; а зануда восклицал: «Виолле-ле-Дюк!» – и надоедал всем комментариями к каждой детали, которую знаменитый архитектор и сотрудники его мастерской могли видоизменить, восстановить или придумать.

В Санлисе такое здание не вызывало удивления (этот уазский городок, что к северу от Парижа, приютил множество исторических построек), но рядом со стенами времен Жанны д’Арк или постройками XVII и XVIII веков выглядело сомнительного вкуса новоделом, ведь ему было всего полторы сотни лет. Габриэлла получила дом в наследство от отца, и с тех пор, как они обосновались здесь, она тут же попала в разряд скороспелых богачей. Ее это забавляло – она-то никогда не считала себя ни скороспелой, ни богатой.

Верх был отдан полностью в распоряжение Габа. После свадьбы они договорились, что Габ устраивает в ее доме жилье по своему вкусу. Габриэлла никогда не посягала на эту территорию и имела право заходить сюда только в его присутствии, в экстренных случаях.

Продавленные кожаные кресла, книги, курительные трубки, географические карты соответствовали непритязательным представлениям Габа о комфорте. На первый взгляд здесь не было ничего необычного, но в стене, в отверстии за деревянной планкой, находился тайник. Габ сделал его двадцать лет назад, вынув несколько кирпичей. Когда он что-нибудь клал туда, то каждый раз штукатурил стену заново, дабы ниша не привлекала внимания. Эти предосторожности не позволяли вторгнуться в святая святых, не оставив следов. Сначала любовь, а потом опасения выдать себя заставляли Габриэллу проявлять к секрету мужа уважение. Габ частенько посмеивался над ней и поддразниваниями проверял ее терпение на прочность…

Но теперь ничто не помешает ей сбить штукатурку.

Хвататься за молоток и лом в первые три дня пребывания дома она считала неприличным, да и, учитывая толпу посетителей, у нее на это не было времени. На четвертый день телефон и дверной колокольчик затихли, и Габриэлла решила, что удовлетворит любопытство, как только наведается в свой антикварный магазин (он находился неподалеку, в трехстах метрах).

При въезде в город выдержанная в строгом стиле вывеска с выпуклыми золотыми буквами «Г. и Г. де Сарла» сообщала о существовании антикварного магазина, в местном понимании, то есть такого магазина, где торговали и массивной мебелью – буфетами, столами, шкафами, предназначенными для меблировки просторных загородных домов, – и изящными вещицами – лампами, зеркалами, статуэтками, достойными украсить любой интерьер. Санлисские антиквары не отдавали предпочтения какому-то конкретному стилю и не чурались подделок, лишь бы им было не менее ста лет.

Служащие магазина доложили хозяйке о том, чтó было продано за время ее трагической поездки в Савойю, затем Габриэлла отправилась в кабинет бухгалтера. По окончании разговора она обошла магазин, где было полно местных сплетниц, – прознав о ее приходе, они слетелись со всех окрестных улочек поглазеть на «несчастную мадам Сарла».

Габриэлла вздрогнула, увидев среди них Полетту.

– Бедняжка моя! – вскричала Полетта. – Такая молодая и уже вдова!

Полетта безуспешно поискала пепельницу, с риском для линолеума затоптала окаймленный оранжевой помадой окурок зеленым каблуком, театрально раскинула руки и бросилась к Габриэлле:

– Милочка, так тяжело, что ты несчастна!

Габриэлла, содрогнувшись, дала себя обнять.

Кроме Полетты, она никого не боялась – так хорошо эта женщина умела читать правду в человеческих сердцах. Настойчивый взгляд ее выпученных глаз, словно лазер, проникал в мысли собеседника, а ядовитый язык мог навсегда разрушить самую безупречную репутацию.

Габриэлла чуть не подавилась жесткими, истощенными десятилетиями окраски и завивки желтыми волосами Полетты и наконец, почти совсем задохнувшись в дружеских объятиях, решилась взглянуть ей в лицо, щедро намазанное темным тональным кремом.

– Тебя допрашивали? Полиция, конечно, интересовалась, не ты ли его убила?

«Ну вот, – подумала Габриэлла, – она уже меня подозревает. И времени не теряет, напала сразу».

Она кивнула.

Полетта взвыла:

– Мерзавцы! Подвергнуть тебя этому! Тебя! Ты же была без ума от своего Габа, пресмыкалась перед ним! Безропотно исполняла все его желания! Поверить не могу! Сволочи! Да они все подлецы! Мне они знаешь что устроили? Когда мой средний, Ромуальд, был еще маленький, он упал в ванной, наставил себе синяков, и я пошла с ним к врачу. Так, представляешь, полицейские заявились прямо в больницу, чтобы выяснить, не я ли избила ребенка! Да-да! Сволокли меня в участок! Меня! И двое суток продержали в предвариловке. Я сама привела сына в больницу и оказалась виноватой! Свиньи! С тобой так же обошлись? Габриэлла с облегчением поняла, что Полетта сочувствовала ей как жертве полицейского произвола и была далека от подозрений. Всякую женщину, подвергшуюся допросу, она считала невиновной и безоговорочно принимала ее сторону, поскольку сама прошла через это испытание.

– Да, и меня допрашивали в участке. В тот же вечер.

– Шакалы! И сколько времени ты там просидела?

– Несколько часов!

– Свора крысиная! Цыпленочек мой, какое унижение!

В порыве жалости и к себе самой, и к Габриэлле Полетта снова сдавила подругу в объятиях.

Успокоенная Габриэлла позволила ей поругаться вволю, а затем отправилась домой, чтобы заняться тайником Габа.

В полдень, прихватив инструменты, она поднялась на четвертый этаж и приступила к взлому. Деревянная планка отскочила, за ней обнаружилось углубление с четырьмя поставленными друг на друга ящичками.

Габриэлла перенесла их на журнальный столик. Пребывая в неведении относительно содержимого коробок, она узнала эти большие жестянки из-под сладостей; на поблекших от времени и сырости этикетках еще виднелись надписи: «Пирожные „Мадлены“», «Мятные леденцы», «Подушечки».

Она уже приподняла первую крышку, когда раздался звонок в дверь.

Не докончив дела, она заперла комнату, оставив ключ в замке, и спустилась на первый этаж, полная решимости поскорее спровадить помешавшего ей посетителя.

– Полиция, мадам! Мы можем войти?

На крыльце выстроились несколько мужчин с сурово сжатыми челюстями.

– Конечно входите. Что вам угодно?

– Вы Габриэлла де Сарла, супруга покойного Габриэля де Сарла?

– Да.

– Прошу следовать за нами.

– Зачем?

– Вас вызывают в комиссариат.

– Но о несчастном случае меня уже допрашивали ваши коллеги в Савойе.

– Речь больше не идет о несчастном случае, мадам. Вас подозревают в убийстве. Один пастух видел, как вы толкнули мужа в пропасть.

Через два часа после задержания Габриэлла уже не знала, кого ненавидит больше – комиссара полиции или своего адвоката. Возможно, комиссара она бы извинила… Он мучил ее по долгу службы, бесстрастно соблюдал правила и честно старался доказать, что она виновна. Адвокат же терзал ее, потому что хотел знать, виновна ли она. Но ему платили за веру, а не за уверенность. Габриэлла покупала его знание законов и судебной процедуры, его способность выстроить действенную систему защиты; ей было все равно, знает он правду или нет.

Оставшись наедине с клиенткой, мэтр Плиссье, сорокалетний представительный брюнет, наклонился к ней с важным видом и, понизив голос (так говорят бесстрашные ковбои в дублированных вестернах), произнес:

– Теперь, мадам Сарла, скажите мне правду. Только мне. Ваше признание не покинет этих стен. Вы столкнули вашего мужа?

– Зачем мне это было делать?

– Не отвечайте вопросом на вопрос. Вы его столкнули?

– Таков мой ответ: «Зачем мне это было делать?» Меня обвиняют в бессмысленном поступке. Я любила мужа. Мы счастливо прожили тридцать лет. Трое наших детей могут это подтвердить.

– Защита может сослаться на ревность.

– Ревность? В сорок восемь лет? После тридцати лет брака?

– Почему бы и нет?

– Если еще любишь в сорок восемь лет, то любовью ясной, гармоничной, безмятежной, спокойной, уравновешенной.

– Мадам Сарла, прекратите поучать меня, лучше откройте мне свои мысли. Возможно, вы ревновали.

– Смешно!

– Он вам изменял?

– Не пытайтесь его очернить!

– Кто наследует вашему мужу?

– Никто, у него ничего не было. Весь капитал принадлежит мне. К тому же, согласно брачному контракту, мы раздельно владеем имуществом.

– Но, судя по фамилии, он из знатной семьи…

– Да, Габриэль де Сарла, это впечатляет. Можно подумать, что я вышла замуж за денежный мешок, а на самом деле получила я только дворянскую приставку. У моего мужа не было ни гроша, он вообще никогда не умел зарабатывать деньги. Все, что мы имеем, принадлежит мне, то есть моему отцу, Полю Шапелье, дирижеру. Смерть мужа не улучшает моей финансовой ситуации, более того – я терплю убытки, ведь именно мой муж перевозил на грузовике антикварные вещи, которыми мы торговали, и теперь, если я не решу отойти от дел, мне придется нанимать нового служащего.

– Вы не ответили на мой вопрос, мадам.

– Я только это и делаю, месье.

– Мэтр…

– Не будьте смешны. Я ничего не выигрываю от смерти мужа. Скорее ему было бы выгоднее овдоветь.

– Поэтому он попытался вас столкнуть?

– Вы с ума сошли?

– Подумайте. Мы могли бы утверждать, что вы боролись. На горной тропинке он решил вас устранить, чтобы завладеть вашими деньгами. Вы столкнули его, защищаясь.

– Раздельное пользование! Он бы ничего не получил после моей смерти, так же как и я после его смерти. Зачем что-то придумывать?

– Затем, что вас видели, мадам! Пастух утверждает, что вы кинулись на мужа и столкнули его в пропасть.

– Он лжет!

– Зачем ему лгать?

– Потрясающе! Когда я говорю, что мне незачем было убивать любимого мужа, вы сомневаетесь, но верите какому-то пастуху, потому что ему незачем лгать! Двойной стандарт! Кто вас нанял? Пастух или я? Чудовищно! Да у него сто причин для лжи! Привлечь к себе всеобщее внимание, стать героем кантона, отомстить в моем лице какой-нибудь женщине или всем женщинам, напакостить ради самого удовольствия напакостить! И потом, на каком расстоянии от меня он находился? Пятисот метров? Восьмисот метров? Двух километров?

– Мадам де Сарла, не импровизируйте мою защитительную речь. Он свидетельствует против вас, он вас видел.

– А я его не видела.

Мэтр Плиссье уставился на Габриэллу. Он сел рядом с ней и озабоченно провел рукой по лбу.

– Могу ли я считать это признанием?

– Что именно?

– Прежде чем толкнуть мужа, вы осмотрелись и никого не заметили. Вы ведь это имели в виду?

– Месье, я имела в виду, что, после того как мой муж упал, я кричала и металась в поисках помощи. Ваш пресловутый пастух ни носа не высунул, ни голоса не подал. Кстати, любопытно! Если бы он пошел за проводниками или спустился бы к моему мужу, тогда, может быть… Возможно, он свидетельствует против меня, чтобы отвести обвинения от себя самого?

– Обвинения в чем?

– В неоказании помощи находящемуся в опасности человеку. В помощи нуждался прежде всего мой муж. Но и я, конечно, тоже.

– Неплохой способ представить ситуацию в ином свете! Однако предоставьте это мне. В ваших устах подобный аргумент будет звучать двусмысленно.

– Вот как! Меня обвиняют в чудовищном преступлении, а я должна разыгрывать простушку! Мило!

Она притворялась раздраженной, но в глубине души была довольна, что научилась манипулировать своим адвокатом.

– Да я этого пастуха по судам затаскаю!

– Пока что судят вас, мадам.

– Я несколько часов шла по горам, пока не встретила туристов и не вызвала бригаду спасателей. Если ваш пастух видел, как мой муж упал, то почему он не оказал ему помощь? Почему никого не предупредил? Если бы он среагировал вовремя, возможно, муж был бы жив…

Устав работать за своего адвоката, Габриэлла сочла себя вправе поплакать и рыдала добрых десять минут.

К концу нервного приступа мэтр Плиссье был готов верить всем ее словам. За бесхребетность Габриэлла стала презирать его еще больше: поддаться женским слезам, ну и болван! Действительно, нет на земле такого мужчины, которого не перехитрит решительная женщина.

Вернулся комиссар и начал допрос. Он вертелся вокруг тех же пунктов; Габриэлла не изменила сути своих ответов, лишь смягчила тон.

Поскольку комиссар был находчивее адвоката, то, быстро исключив корыстные мотивы, обратился к семейной жизни Габа и Габриэллы.

– Скажите откровенно, мадам Сарла, не хотел ли ваш муж вас покинуть? Не было ли у него любовницы? Нескольких любовниц? Не испортились ли за последнее время ваши отношения? Не давал ли он вам повода для упреков?

Габриэлла поняла, что на кону ее судьба, и пустила в ход долго сберегаемый козырь:

– Я скажу вам правду, господин комиссар: мы с Габом были самой счастливой парой в мире. Он мне никогда не изменял. Я ему никогда не изменяла. Вы не найдете никого, кто утверждал бы обратное, это невозможно. Я любила мужа больше всего на свете, и его смерть для меня стала тяжким ударом.

Если бы Габриэлла знала, куда через несколько месяцев заведет ее эта линия защиты, она бы так собою не гордилась.

Два с половиной года.

Габриэлла провела в камере предварительного заключения два с половиной года, ожидая судебного процесса.

Дети неоднократно подавали прошение о временном освобождении, ссылаясь на презумпцию невиновности, но каждый раз получали отказ – во-первых, из-за свидетельства пастуха, во-вторых, из-за раздуваемых прессой толков о проявлениях халатности среди работников судебного ведомства.

Несмотря на суровые условия тюремного заключения, Габриэлла не пала духом. Она столько ждала освобождения от мужа, подождет и освобождения от обвинения; терпения ей было не занимать – это необходимое в антикварном бизнесе качество. Временные трудности ее не сломят.

В камере она часто думала о тех четырех коробках, которые оставила на журнальном столике, – в них заключался секрет Габа… Нелепо! Она так старалась их достать, а ей даже крышку приподнять не дали. Как только ее оправдают, она тотчас проникнет в тайну коробок из-под печенья. Это будет ее наградой.

Мэтр Плиссье прогнозировал благоприятное течение судебного процесса: кроме пастуха, все свидетели перешли на сторону защиты; в ходе следствия обнаруживались все новые факты в пользу Габриэллы; она сумела всех убедить в своей невиновности, от комиссара до следователя.

Ведь Габриэлла прекрасно знала главный закон лжи: говорить правду. Ее научил этому отец, талантливый и знаменитый дирижер Поль Шапелье, которого она в детстве сопровождала во всех разъездах. Когда он сам не стоял за пультом, а слушал концерт из зрительного зала, громкое имя часто обязывало его в закулисных беседах с музыкантами давать оценку их игре. Чтобы не обидеть своих коллег, с которыми он играл или мог играть в будущем, он уклонялся от критики и говорил лишь о том, что заслуживало одобрения; он замечал всякий удачный пассаж, с удовольствием его анализировал, причем существенно преувеличивал его достоинства. Таким образом, он никогда не лгал, а лишь умалчивал правду. Все исполнители чувствовали искренность его суждений, но далеко не все чувствовали недоговоренность. Самодовольные музыканты считали его восторженным, а здравомыслящие ценили его учтивость. Поль Шапелье повторял своей дочери: «У меня слишком плохая память, чтобы хорошо лгать». Высказывая лишь лестные истины, никого не осуждая, он избегал споров и сумел завоевать множество друзей среди театральных людоедов.

Габриэлла применяла отцовский метод в течение этих двух с половиной лет. Говоря о Габе, она вспоминала радостный период их жизни, период сильной и взаимной любви. Его звали Габриэль, ее Габриэлла; поженившись, они стали Габом и Габи. Благосклонный случай и акты гражданского состояния даровали им почти одинаковые имена. Для Габриэллы эта общность символизировала силу и нерушимость их союза. И вот она рассказывала чиновникам, слушающим ее по долгу службы, как влюбилась с первого взгляда; Габ показался ей слишком скромным, потом она поняла, что он просто хорошо воспитан. Она рассказывала о долгом флирте и бурном романе, о предложении руки и сердца, о смущении жениха перед громким именем будущего тестя, о венчании в церкви Св. Магдалины под звуки симфонического оркестра, играющего в полном составе. Хотя ее никто об этом не просил, она рассказала и о своем неугасаемом влечении к Габу, к его гладкому стройному телу, остававшемуся аристократически изящным и в пятьдесят лет. Она перебирала нескончаемые четки их счастливой жизни: рождение детей, свадьбы детей, рождение внуков и красота Габа, неувядающая, как и его любовь к жене, его предупредительность и уважение. Время от времени Габриэлла замечала признаки смущения и зависти на лицах своих слушателей; следователь однажды даже вздохнул:

– Мадам, это слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

Она сочувственно посмотрела на него и прошептала:

– Признайтесь, это слишком прекрасно для вас, месье.

Он не осмелился возразить. К тому же любовную идиллию подтверждали и друзья семьи, дети, зятья, невестка, соседи. Успешная проверка обвиняемой на детекторе лжи завершила следствие.

В камере Габриэлла познала настоящее одиночество, от которого ее спасали лишь воспоминания. Ее новая тюремная жизнь целиком оказалась заполнена Габом: о нем, только о нем были ее мысли и речи; он все время находился рядом с ней, благожелательный, ободряющий. Верный.

Однако многократно повторяемая истина стала для Габриэллы камнем преткновения. Скрывая горечь трех последних лет своей жизни с Габом, рассказывая лишь о двадцати семи годах счастья, Габриэлла все меньше и меньше понимала, что же произошло, что же ее изменило. Она помнила только о «щелчке», об одной встревожившей ее фразе… Лучше об этом не думать, да и к чему? Габи-убийца, погубившая своего мужа из-за «щелчка», не должна появляться до вынесения оправдательного приговора; Габриэлла утопила ее в колодце забвения, отрешилась от причин, побудивших ее прикончить Габа, и плотно закрыла дверь в эту комнату своего сознания.

Она вновь стала любящей и любимой Габриэллой, неспособной причинить мужу вред. Как актриса, после многих перевоплощений полностью слившаяся с персонажем и потрясающая зрителей жизненностью своей игры, Габриэлла вступила в зал суда в роли безутешной жертвы гнусного обвинения.

В первый же день слушаний оказалось, что перевес симпатий был явно на ее стороне. На второй день репортеры говорили о безосновательном обвинении. На третий день сидящие на последнем ряду переполненного зала женщины плакали горючими слезами над судьбой оклеветанной бедняжки. На четвертый день ее дети выступили по всем телеканалам с выражением боли и возмущения.

Отвечая на вопросы и слушая свидетелей, Габриэлла была предельно собранна; она следила за тем, чтобы ничье неосторожное слово не поколебало выстроенной ею версии, – так композитор с партитурой на коленях тщательно следит на репетициях за исполнением своего произведения.

Как и следовало ожидать, выступление пастуха провалилось. Он не только поразил всех своим косноязычием – а в этих краях, возведших французский язык в национальный культ, синтаксическая или лексическая ошибка есть не только проявление невежества, она воспринимается как дерзкий вызов всему обществу и кощунство, – но еще четверть часа распространялся о том, что потратился на билет до Компьени. Затем он допустил ошибку, заявив, что узнал Габриэллу де Сарла «по фотографии в газетах», а уж ответ на вопрос мэтра Плиссье, почему он сразу не поспешил на помощь пострадавшему, был просто отвратительным – «с такой высоты упасть, да от него ж одни ошметки остались, я что, дурак, ходить проверять».

Кроме свидетельства пастуха, все подтверждало невиновность Габриэллы. В предпоследний день слушаний она немного расслабилась. И уж совсем не ожидала, что ее подкосят показания семейного врача.

Доктор Паскаль Ракан, верный друг четы Сарла, поведал о множестве милых деталей из жизни Габа и Габи, в том числе и о следующей:

– Я редко видел столь влюбленных супругов. Они жили интересами друг друга. Габи хотелось нравиться мужу, поэтому она занималась спортом и спрашивала у меня советов по правильному питанию. А Габ, хотя был сухощав и строен, страдал повышенным давлением и постоянно принимал лекарства, но не сама болезнь его пугала, а побочные эффекты лечения. Как известно, бета-блокаторы подавляют половое влечение, уменьшают сексуальный аппетит. Габ часто говорил мне, что опасается, как бы жена не подумала, что он меньше ее желает, хотя на самом деле наблюдалось лишь снижение потенции. Я никогда не видел, чтобы мужчина так тревожился, так беспокоился о супруге. В подобных случаях большинство мужчин заботятся только о себе, о своем здоровье; когда они замечают, что влечение уменьшилось, они успокаиваются, прекращают внебрачные связи и поздравляют себя с переходом к добропорядочной жизни по медицинским показаниям, не стоившим им никаких усилий. Но Габ думал только о чувствах Габи.

Услышав об этом ранее неизвестном ей факте, Габриэлла не смогла сдержать слез. Ей так и не удалось прийти в себя, и судья был вынужден удовлетворить ходатайство мэтра Плиссье о переносе заседания.

Все присутствующие сочли понятным волнение Габриэллы. Она же, как только обрела дар речи, ничего не объяснила адвокату, лишь обратилась к нему с просьбой:

– Простите, мне так тяжело, у меня больше нет сил… Может ли моя старшая дочь оказать мне одну услугу?

– Какую?

– Пусть она принесет мне сегодня вечером четыре коробки из-под печенья, которые стоят на журнальном столике в комнате ее отца. Она поймет, о чем речь.

– Не думаю, что ей позволят вам их передать.

– О, я вас умоляю, мне так тяжело…

– Ну же, осталось не более двадцати четырех часов. Завтра последний день слушаний, состоятся прения. К вечеру вердикт будет оглашен.

– Я не знаю, какое решение завтра примут присяжные, и вы не знаете, несмотря на вашу уверенность в победе и ваш талант. Пожалуйста, мэтр, я не выдержу, я совершу какую-нибудь глупость.

– Но чем коробки из-под печенья могут…

– Умоляю. Я едва держусь и за себя не отвечаю.

Он понял, что это откровенная угроза покончить с собой. Убедившись, что Габриэлла крайне расстроена, и опасаясь, что она сорвется и тем самым испортит ему победоносный процесс, по всем приметам обещающий стать жемчужиной его адвокатской карьеры, мэтр Плиссье пообещал, что сам принесет банки. Придется взять риск на себя!

Он не привык к излияниям чувств со стороны своей клиентки и был весьма удивлен, когда она схватила его за плечи и поцеловала.

Заседание возобновилось, но Габриэлла ничего не слышала. Она думала только о свидетельстве врача, о таинственных коробках, о «щелчке», о том, что обходила молчанием два с половиной года.

Полицейский фургон привез ее обратно в тюрьму, и Габриэлла, вытянувшись на койке, стала размышлять.

Она выслушала стольких людей, разглагольствовавших о ее семейной жизни, не зная истинного положения вещей, что теперь в голове ее царил полный хаос.

Почему она убила мужа?

Из-за «щелчка»… А что, если она ошиблась?

Она попросила разрешения помыться в душе. По причине ее примерного поведения и благосклонного освещения процесса в средствах массовой информации такое право было ей дано.

Она встала под обжигающие струи воды. Вымыться! Очиститься от глупостей, которые она сказала и услышала за последние дни. Вновь и вновь думать о том, что произошло, о «щелчке»…

«Щелчок» спровоцировала Полетта… Когда эта нескладная, мужеподобная женщина поселилась с супругом в Санлисе, она стала часто приходить в магазин Габриэллы за мебелью для своего нового дома. Поначалу Габриэлла сочла ее вульгарной из-за кричащей, пестрой, как оперение попугая, одежды и резкой манеры говорить, но позже прониклась симпатией к этой клиентке и оценила ее дерзость, презрение к слухам, остроумные замечания, бестактные, но меткие. Неоднократно ей приходилось защищать Полетту от своих служащих или от разозленных покупателей. Габриэлла предоставила ей особый кредит: недоверчивая и проницательная Полетта за версту чуяла махинации. Однажды она привлекла внимание Габриэллы к спекуляциям с поддельным опалом, в другой раз к шайке, промышляющей разборкой старинных каминов; но главное – вновь прибывшая умела с первого взгляда распознавать грехи и секреты местных жителей, их тайные пороки, о которых Габриэлла и не подозревала или годами их не замечала. Ослепленная ясновидением Полетты, Габриэлла полюбила беседовать с ней, расположившись на предназначенных для продажи креслах.

Однажды Габриэлла заметила, что Полет-та, как хищная птица, неотрывно следит за вошедшим в магазин Габом, еще с ней незнакомым. Габи чрезвычайно заинтересовалась результатами осмотра и ни словом не обмолвилась о том, что это ее любимый муж.

Не прерывая разговора, Полетта изучала каждый шаг, каждый жест, каждый взгляд Габа.

– Что ты о нем думаешь? – внезапно спросила Габриэлла, незаметно кивнув в сторону мужа.

– Об этом? Лжец. Слишком вежлив, чтобы быть порядочным. Лицемер из лицемеров. Образцовый экземпляр в подарочной упаковке.

Габ подошел к ним, поцеловал жену и поздоровался с Полеттой, а онемевшая от изумления Габриэлла все не могла прийти в себя.

Полетта, поняв свою оплошность, конечно, на следующий же день извинилась за неуместную характеристику, но было уже поздно: червь проник в плод.

С этого момента Габи стала смотреть на Габа по-другому. Полетта никогда не высказывала безосновательных мнений и никогда не ошибалась. Габи стала наблюдать за Габом как за посторонним, стараясь забыть все, что она знала о нем или считала, что знает. Хуже того, она постаралась найти подтверждение суждению Полетты.

К ее крайнему удивлению, это оказалось несложно.

Габ де Сарла, вежливый, учтивый, одетый с небрежным изяществом джентльмена-фермера, всегда готовый прийти на помощь, прилежно посещающий церковь, сдержанный в высказываниях и мыслях, он мог и очаровать, и ужаснуть. Традиционалист в чувствах, словах и поступках, даже во внешнем облике, он чаще привлекал, чем отталкивал, но по одной и той же причине: он был совершенен, безупречен.

Доверяя инстинкту свирепой Полетты, Габриэлла подвергла сомнению подлинность этого идеала. Она смотрела на него как на антикварную мебель – а вдруг он поддельный? Либо он порядочный человек, заботящийся о ближних, либо обманщик.

За несколько недель Габриэлла убедила себя, что жила с мошенником. Она словно в кривом зеркале видела достоинства Габа. Его спокойствие? Панцирь лицемера. Его галантность? Похоть и способ завлечь будущих жертв. Его снисходительность к внезапным переменам настроения, мучившим Габриэллу? Глубочайшее равнодушие. Его брак по любви, смелый союз аристократа и простолюдинки? Выгодная сделка. Его приверженность католицизму? Еще один твидовый костюм, маска респектабельности. Его нравственные ценности? Слова, скрывающие инстинкты. Габриэлла вдруг стала подозревать, что и помощь, которую он оказывал ей в магазине, – перевозка приобретаемой или продаваемой мебели, – не более чем алиби, позволяющее свободно распоряжаться своим временем и ездить куда вздумается. А если он использует эти поездки, чтобы встречаться с любовницами?

Почему после двадцати семи лет любви и доверия Габриэлла позволила отравить себя сомнением? Ядовитый укус Полетты не объяснял всего; возможно, Габриэлле было тяжело принимать возрастные изменения своего тела, непобедимую полноту, все резче и глубже обозначающиеся морщины, гнетущую усталость, вздувшиеся вены, изуродовавшие ее красивые ноги… Она стала сомневаться в Габе, потому что сомневалась в себе, в своей привлекательности. Она злилась на него потому, что он выглядел моложе своих лет, потому, что он все еще нравился, и потому, что девушки улыбались ему искреннее, чем юноши Габриэлле. На светских вечерах, на рынке, на пляже, на улице все смотрели на него, а Габриэлла оставалась незамеченной.

Через четыре месяца после «щелчка» Полетты Габриэлла уже ненавидела Габа. Себя она ненавидела еще больше. Каждое утро она лицезрела в зеркале отвратительную незнакомку с жирной шеей, кожей в красных прожилках, потрескавшимися губами, дряблыми руками и жуткой складкой внизу живота. Габриэлла морила себя голодом, чтобы похудеть, но безуспешно, диета только портила ей настроение. Габ не мог любить эту толстуху! А кто мог бы ее любить? Да никто!

Неусыпная нежность Габа, его улыбки, предупредительность, сердечность, забота ранили Габриэллу. Какой лицемер! Полетта попала в самую точку: лжец высшей пробы, товар сертифицирован. Он стал ей отвратителен. Как можно быть таким слащавым?

Он не притворялся, только когда, пусть ласково, называл ее «старушка». С его стороны это было весьма неосмотрительно! Габриэлла каждый раз вздрагивала, будто под ударом кнута.

Она подумывала о разводе, однако понимала, что не сможет представить ни адвокату, ни детям приемлемых аргументов. Начнутся возражения: Габ такой чудный, не делай глупостей! А старшая дочь, пожалуй, потащит ее к психиатру, как своих собственных детей. Тут нужно действовать по-другому.

Она решила собрать против Габа улики. Согласно категоричному заявлению Полетты, чтобы узнать, что движет мужчиной, нужно его хорошенько допечь. И вот Габриэлла стала методично выводить мужа из себя: поминутно меняла мнение обо всем, назначала и отменяла поход в ресторан, время и место отдыха, придумывала все новые капризы. Бесполезно! Он не терял самообладания и каждый раз покорялся очередному требованию. Самым отвратительным поведением ей удавалось добиться лишь вздоха и усталого взгляда. «Что он скрывает?» – спросила бы Полетта. Габриэлла тоже задала себе этот вопрос. В постели между супругами уже давно ничего не происходило, они лишь обменивались нежными прикосновениями; большего ей и не хотелось. За прошедшие десятилетия они столько раз совокупились, что возврат к прежним отношениям казался Габриэлле таким же скучным, как отпуск в одном и том же месте. Она уже привыкла к этому воздержанию, но вдруг заинтересовалась его истинными причинами. А что, если Габ изменяет ей, когда перевозит мебель на грузовике? Она напросилась ездить с ним. Он был в восторге. За несколько недель они преодолели сотни километров, и Габ без устали развлекал жену веселой болтовней. Дважды он предложил ей заняться любовью, один раз на заднем сиденье, в другой раз прямо на траве. Она хоть и согласилась, но пришла в ужас. Вот доказательство измены! В дороге он привык удовлетворять свои сексуальные потребности.

С поездками было покончено. Габриэлла стала мрачной, никуда не ходила, не общалась ни с кем, кроме Полетты – неиссякаемого источника рассказов о мужских обманах.

– Этих кретинов можно поймать, проверяя мобильник. Я все жду, когда частные детективы устроят демонстрацию против сотовой связи, – такой убыток их торговому обороту в делах о супружеских изменах.

– А если у мужчины нет мобильника? – спросила Габриэлла, памятуя об отказе мужа принять сотовый телефон в подарок.

– Мужчине без мобильника вообще доверять нельзя. Ни в коем случае! Он-то и есть самый гнусный лжец, самый главный обманщик. Работает по старинке и, чтобы его не обнаружили, пользуется телефонными кабинами, звонки из которых невозможно отследить. Он знает, что адюльтер существует дольше, чем мобильники, и пользуется проверенными, отточенными годами методами. Он как Джеймс Бонд: сколько за ним ни гоняйся, поймать его не удастся.

С этого момента у Габриэллы развилась навязчивая идея узнать, что находится в тайнике на четвертом этаже. Там заключался секрет Габа и доказательства его развращенности. Габриэлла неоднократно подходила к тайнику с инструментами и собиралась взломать дверцу, но каждый раз ее удерживал стыд. Неоднократно пускала она в ход женские чары, чтобы заставить Габа открыть тайник, но каждый раз он увиливал: «Там ничего нет», «Ты будешь надо мной смеяться», «Еще не время», «Разве я не вправе иметь свои маленькие секреты?», «Это касается тебя, но я не хочу, чтобы ты знала». Эти отговорки, одна противоречивее другой, безумно раздражали Габриэллу, пока однажды Габ не произнес: «Ты все узнаешь после моей смерти, да и тогда будет слишком рано».

Такой приговор возмутил ее. Десять, двадцать, тридцать лет ждать доказательств его измены и притворства! Он ее провоцирует или что?

– Какая-то ты сегодня молчаливая, – сказала Полетта, когда они пили чай.

– Я никогда не говорю о неприятностях. Меня так воспитали. Отец вбил мне в голову, что надо говорить только о хорошем, а остальное держать в себе.

– Вздор! Нужно выражать свои чувства, милочка, а то заболеешь раком. Все молчуньи заболевают раком. Вот у меня рака не будет, потому что я весь день ору и ругаюсь. Тем хуже для других, главное, что мне хорошо.

Вот так и сформировался план – избавиться от сомнений, то есть от Габа, – план, осуществившийся в Альпах.

Когда Габриэллу привели в камеру, она, не высушив волос, бросилась на койку и вновь погрузилась в размышления. Вот что происходило у нее в голове в последние три года, вот что она ото всех скрывала, вот как ее жизнь, потеряв вкус и смысл, превратилась в непрерывный кошмар. Решившись на убийство Габа, она, по крайней мере, стряхнула с себя оцепенение и освободилась от невыносимого беспокойства. Она не раскаивалась. Но показания врача ошеломили ее и поколебали ее убежденность в своей правоте: она поняла, почему Габ стал менее чувственным, поняла, как он от этого страдал.

Почему она узнала об этом только сейчас? Какая безответственность со стороны доктора Ракана не предупредить ее! Она-то думала, что муж ее избегает, дабы поберечь силы для любовниц.

– Габриэлла де Сарла, в приемную. Вас ждет ваш адвокат.

Весьма своевременно!

Мэтр Плиссье поставил на стол четыре жестяные коробки:

– Вот. Теперь извольте объяснить…

Габриэлла не ответила. Она сорвала крышки, пальцы ее наткнулись на какие-то бумажки, она стала их рассматривать, одну, другую…

Через несколько минут она, задыхаясь, упала на пол. Мэтр Плиссье позвал надзирательниц, они помогли ему поднять узницу, велели ей сделать несколько глубоких вздохов. Ее на носилках перенесли в лазарет и дали успокоительное.

Часом позже она пришла в себя и спросила, где ее адвокат. Ей сказали, что он ушел готовиться к завтрашнему слушанию и забрал с собой коробки.

Выпросив еще одну порцию успокоительного, Габриэлла погрузилась в беспамятство. Все что угодно, лишь бы не думать о содержимом жестянок.

На следующий день состоялись прения. Габриэлла была сама на себя не похожа – блуждающий взгляд, заплаканные глаза, пересохшие губы, в лице ни кровинки. Если бы она хотела разжалобить присяжных, то лучшего бы не могла придумать.

Заместитель прокурора произнес обвинительную речь, не столь строгую, сколь суровую и никого не впечатлившую. По ее окончании мэтр Плиссье расправил трепещущие рукава адвокатской мантии и выступил вперед, словно вызванный на аплодисменты солист.

– Что произошло? Человек погиб в горах. Отвлечемся от самого факта гибели и рассмотрим две противоположные версии случившегося, которые собрали нас всех в этом зале: несчастный случай, говорит вдова; убийство, утверждает неизвестный пастух. Отвлечемся еще больше, отойдем как можно дальше, так же далеко, как и пастух, если на таком расстоянии возможно что-либо различить, и поищем причины убийства. Чаще всего мне тяжело исполнять обязанности адвоката, так как моего клиента обвиняют все и вся. Но в данном случае ничто не обвиняет Габриэллу Сарла, ничто! У нее нет ни мотива, ни причины. Деньги ни при чем. Семейные конфликты ни при чем. Измена ни при чем. Только один-единственный человек обвиняет вдову. Человек, живущий в окружении животных, не умеющий ни читать, ни писать, взбунтовавшийся против школьной системы и способный вписаться в социум только в качестве изолировавшегося элемента. Короче, пастух – служащий, которого мне легко было бы дискредитировать, так как его многократно увольняли, работник, которым не был доволен ни один работодатель, мужчина неженатый и бездетный, вот этот-то пастух ее и увидел. На каком расстоянии он находился? Трудно что-либо различить уже на расстоянии двухсот или трехсот метров, а он находился за полтора километра от места трагедии согласно результатам следственного эксперимента. Задумайтесь, дамы и господа, что вы увидите с такого расстояния? Я – ничего. А он увидел преступление. Невероятно! Более того, став свидетелем нападения, он не бросился к жертве, не позвал на помощь, не обратился в полицию. Почему? По его утверждению, он не мог оставить стадо. Перед вами человек, который видел убийство ближнего своего и продолжает больше ценить жизнь ожидающих вертела животных… Я не понимаю его, дамы и господа. Это еще полбеды, но он указывает на чудесную женщину, безупречную жену, превосходную мать, обвиняя ее в том, чего она менее всего могла бы пожелать, в смерти ее Габриэля, Габриэля, прозванного Габом, любви всей ее жизни.

Мэтр Плиссье гневно повернулся к скамье присяжных:

– Вы возразите мне, уважаемые присяжные заседатели, что не бывает дыма без огня. Внешние проявления сильной любви супругов де Сарла видел всякий, но ведь чужая душа – потемки. Может быть, голова этой женщины, Габриэллы де Сарла, была битком набита подозрениями, ревностью, сомнениями? Кто докажет нам, что муж не стал причиной параноического невроза? Ко всем тем свидетельствам, которые вы выслушали и которые не дают ни малейшего основания для подобного умозаключения, я хочу добавить и свое свидетельство. Знаете ли вы, что эта женщина сделала вчера вечером? О какой единственной за два с половиной года предварительного заключения привилегии она меня попросила? Она умолила меня принести ей четыре коробки из-под печенья, куда она тридцать лет складывала письма мужа и свои письма к нему, а также другие знаки их любви – билеты на спектакли и концерты, меню свадебных и именинных обедов, записочки, которые они оставляли друг другу по утрам на кухонном столе, – все, от возвышенного до ничтожного! Тридцать лет. До последнего дня. До трагической поездки в Альпы. Надзирательницы подтвердят, что, просмотрев содержимое этих коробок, моя подзащитная несколько часов проплакала, думая о том, кого она потеряла. Я задаю вам вопрос и завершу им свою речь: так ли ведет себя убийца?

Габриэлла была на грани обморока, ее дети и наиболее чувствительные из присутствующих с трудом сдерживали слезы.

Присяжные удалились на совещание.

Сидя в коридоре на скамейке рядом с мэтром Плиссье, Габриэлла думала о прочитанных накануне письмах. О том письме, в котором Габ называл ее «старушкой», он и в молодости ее так называл, как можно было забыть это прозвище и принимать его за жестокую насмешку? О том письме двадцатипятилетней давности, в котором он обращался к ней «моя неистовая, моя неукротимая, моя таинственная, моя непредсказуемая», – вот что он думал о своей убийце, «неистовая и непредсказуемая», как он был прав, бедняжка. Значит, Габ действительно любил ее такой, как она есть, с ее вспыльчивым характером, приступами ярости, гнева, хандры, занудства, и все ее выходки не могли сокрушить его спокойствия и благодушия.

Значит, секретом Габа была она сама.

В своем воображении она разрушила их любовь. Но, увы, в пропасть она столкнула мужа не в своем воображении.

Почему она придала такое значение суждению Полетты? Как она могла опуститься до уровня этой отвратительной женщины, видящей в окружающем мире только грязь и пошлость? Нет, обвинять Полетту слишком просто. Виновата Габриэлла, только она, и никто другой. Она вооружилась мощным аргументом против Габа: «Мужчина не может любить одну и ту же женщину в течение тридцати лет». Теперь она понимала, что в действительности руководствовалась совсем другим: «Я не могу любить одного и того же мужчину в течение тридцати лет». Габриэлла де Сарла – виновна!

Звонок. Шум шагов. Гул голосов. Перерыв окончился. Все возвращаются на свои места, словно зрители на ипподроме после антракта.

На вопрос судьи: «Считаете ли вы, что обвиняемая умышленно посягнула на жизнь своего мужа?» – присяжные единогласно ответили: «Нет».

По залу пробежал одобрительный шепот.

– С Габриэллы де Сарла снимаются все обвинения. Мадам, вы свободны, – заключил судья.

Все остальное для Габриэллы потонуло в тумане. Ее обнимали, поздравляли, дети плакали от радости, вокруг нее гарцевал мэтр Плиссье. В качестве благодарности она сказала ему, что глубоко проникла в смысл его защитительной речи: невозможно, немыслимо, чтобы столь счастливая в браке женщина совершила подобное преступление. А про себя прибавила, что это преступление совершила какая-то другая женщина, чужая, незнакомая, не имеющая к ней никакого отношения.

Она ничего не отвечала тем, кто спрашивал ее о планах на ближайшее время. Отныне ее жизнь должна стать трауром по чудесному человеку. Неужели они не знают, что два с половиной года назад какая-то сумасшедшая отняла у нее мужа? Сможет ли она жить без него? Пережить это насилие?

Через месяц после освобождения Габриэлла де Сарла покинула свой дом в Санлисе, отправилась в Альпы и сняла номер в отеле «На солнечном склоне», неподалеку от отеля «Бельвю», где она в последний раз останавливалась со своим мужем.

Вечером, за узеньким бюро из некрашеной сосны, она написала письмо.

Мои дорогие дети,

суд признал меня неспособной убить такого чудесного человека, каким был ваш отец, Габриэль, единственный мужчина, которого я любила, но оправдательный приговор лишь усугубил мои страдания. Жизнь без Габриэля невыносима. Поймите мою боль. Простите мне мой уход. Я ухожу к нему.

На следующий день она поднялась на Орлиный перевал и с той же тропинки, откуда два с половиной года назад столкнула своего мужа, бросилась в пропасть.

Выздоровление

– Повезло, меня лечит красивая женщина…

В первый раз, когда он пробормотал эти слова, она решила, что ослышалась, и даже рассердилась на себя. Вот выдумала: принять хрип больного за комплименты! Если подсознание будет и дальше играть с ней такие шутки, придется сходить к психоаналитику. Не хватало еще, чтобы комплексы мешали работать. Довольно и того, что они мешают ей жить…

Настроение у Стефани было скверное, и, как только выдавалась минута передышки, она пыталась сообразить, что же на самом деле сказал пациент из 221-й палаты. Начало фразы, похоже, она разобрала правильно: «Повезло, меня лечит…» – а вот что дальше? «Красивая женщина»? Никто и никогда не называл Стефани красивой. Что и понятно, считала она.

Вечером, уже выйдя за ворота больницы Сальпетриер, медсестра продолжала ломать голову над этой загадкой. Она задумчиво брела под набрякшим черными тучами небом мимо высотных домов, фасады которых резко уходили вверх, а улицы у их подножий, окаймленные чахлыми акациями, казались плоскими и пустынными. Она жила в китайском квартале на юге Парижа, в царстве зеленовато-серых стен и алых вывесок. В этом районе, среди худеньких миниатюрных китайских женщин, шустрых муравьишек, спешащих с работы, она представлялась себе великаншей. Даже ее рост – самый обычный, впрочем, – казался там огромным, что уж и говорить о пышных формах, которые подчеркивались соседством с тоненькими фигурками китаянок.

Дома она тщетно пыталась сосредоточиться на какой-нибудь из передач, которые выплевывал ей в лицо телевизор, потом отбросила пульт и сказала себе, что так зацикливаться – это уже странно.

«Повезло, меня лечит красивая женщина»! Бедняжка Стефани, делаешь вид, что хочешь разобраться, что же он вправду сказал, а самой просто нравится повторять фразу, которая тебя зацепила. Только ее ведь не было. И ни в чем ты не разберешься, так, зря мусолишь одно и то же, обольщаешься, морочишь себе голову.

Тут она загрузила машину стирки – это ей всегда помогало – и начала гладить скопившееся белье. По радио передавали песни ее детства, она прибавила звук и с утюгом в руке во весь голос вторила знакомым припевчикам.

К полуночи, когда выглаженная одежда была сложена в несколько ровных стопок, она так напелась, что у нее кружилась голова, а в глазах рябило; она уснула, совершенно успокоившись, – кажется, дневные дела забылись.

Однако назавтра она с трепетом переступила порог 221-й палаты.

Красота этого мужчины ее смущала.

Карл Бауэр уже неделю провел в реанимации после комы. В автокатастрофе ему раздробило позвоночник, и врачи сомневались, что он выкарабкается, но пока ничего не говорили: сейчас они стимулировали нервные окончания, пытаясь определить, насколько все серьезно.

Он лежал под простыней, глаза прикрывала повязка, но и то немногое, что было видно, волновало Стефани. Перво-наперво руки: длинные пальцы, изящные овальные ногти, чуть ли не отполированные, эти руки были созданы, чтобы перебирать драгоценности, гладить длинные волосы… А цвет: смуглая кожа, темные волоски, выше – крепкие мускулы и сияющая чернота завитков под мышками. И губы: четко очерченные, выпуклые, они так и притягивали… А особенно – нос, клинок плоти, точеный, сильный, внушительный, чарующий, полный такой мужской силы, что, задержав на нем взгляд, Стефани ощутила покалывание внизу живота…

Он был высокий. Заметно даже в лежачем положении. Пришлось привезти из подсобки специальную кровать, чтобы не свисали ноги. Он лежал в неподвижности, дышал через трубочку и все равно заворожил Стефани: он казался ей воплощением мужественности.

«Он мне так нравится, что я ничего не соображаю. Будь он некрасивым, мне бы вчера не послышались те слова».

Сегодня она держала ушки на макушке, чтобы все разобрать. Пока она готовила капельницу, отсчитывала таблетки, он проснулся и почувствовал ее присутствие.

– Вы здесь?

– Здравствуйте, меня зовут Стефани.

Крылья его носа задрожали. Пользуясь тем, что он не может ее видеть, Стефани разглядывала его ноздри, жившие какой-то своей самостоятельной жизнью.

– Вы ведь уже были тут вчера утром?

– Да.

– Я очень рад, что вы снова пришли, Стефани.

И его губы расплылись в улыбке.

Стефани не знала, что сказать: ее тронуло, что человек, которого мучают боли после тяжелейшей травмы, находит в себе силы говорить приятное. Этот пациент не похож на других.

«Наверное, он и вчера это сказал, – решила она, – какую-нибудь любезность в этом духе. Да, конечно, тут и думать нечего».

Успокоившись, она поддержала разговор: они поболтали о том о сем, о предстоящем лечении, о больничном распорядке и о том, что с завтрашнего дня к нему начнут пускать посетителей. Прошло несколько минут, Стефани перестала смущаться и совсем освоилась. А потом – она так и застыла – он опять сказал:

– Повезло, меня лечит красивая женщина…

На этот раз Стефани была уверена, что не ослышалась. Ну не с ума же она сошла. Одна и та же фраза – вчера, сегодня. И обращается именно к ней.

Стефани наклонилась, чтобы рассмотреть выражение его лица: чувственность разгладила его черты, подтверждая сказанное, губы набухли; и хотя глаза были закрыты повязкой, казалось, он с удовольствием смотрит на медсестру.

Что делать? Она не могла продолжать разговор. Ответить на комплимент? Но мало ли что он тогда еще прибавит? И куда это их заведет?

Все эти вопросы ставили ее в тупик, и она просто выскользнула из палаты.

В коридоре Стефани расплакалась.

Ее коллега, Мари-Тереза, чернокожая мартиниканка, увидев, что Стефани сидит на полу, помогла ей встать, дала платок и отвела в каморку, где хранили перевязочный материал, – это было тихое местечко.

– Ну, рассказывай, милая, что случилось?

Неожиданное участие вконец расстроило Стефани: она разрыдалась, уткнувшись в пухлое плечо напарницы, и, наверно, так и рыдала бы без конца, но ее успокоил аромат ванили, исходивший от кожи Мари-Терезы, – это напоминало детство, праздники у бабушки с дедушкой или йогуртовые вечеринки у подруги Эммы, жившей по соседству.

– Ну что с тобой, что такое страшное приключилось?

– Не знаю.

– Работа или личное?

– И то, и другое, – вздохнула Стефани, хлюпая носом.

И чтобы привести себя в порядок, с шумом высморкалась.

– Спасибо, Мари-Тереза, мне уже лучше, правда.

Но хотя остаток дня глаза ее оставались сухими, лучше не становилось; главное, она не могла понять, что такое с ней было.

К двадцати пяти годам Стефани постигла немало премудростей, чтобы стать медсестрой, а вот саму себя она знала плохо. Почему? Она как-то побаивалась себя, держала дистанцию – как ее мать, которая не слишком благоволила к дочери. Да и могла ли она себя ценить, если даже человек, который дал ей жизнь и уж точно должен был любить собственного ребенка, ругал ее при каждом удобном случае? Ее мать, Леа, не считала дочку ни красивой, ни умной и даже никогда не давала себе труда это скрывать; каждый раз, наорав на нее, она добавляла: «А что? Если я ей мать, то что же, я врать, что ли, должна?» Материнская оценка, хоть и слегка видоизмененная, передалась дочери. По части ума Стефани обошла мать: у Леа не было образования и она всю жизнь торговала одеждой, а Стефани сдала экзамены на аттестат, потом получила диплом медсестры; но что до красоты, тут она просто переняла материнские взгляды. У красивой женщины обязательно худощавая фигура, узкие бедра, острые грудки – все, как у самой Леа. Стефани же не была красивой, она ведь толстая – это часто повторяла ее мать. «Двенадцать лишних килограммов, а ростом-то она всего на семь сантиметров выше!»

Понятно, что Стефани всегда отказывалась, когда Леа предлагала ей «заняться собой»: боялась выставить себя на посмешище. Она была уверена, что кружева, шелк, прически, шиньоны, кольца, колье, браслеты, серьги или бусы будут выглядеть на ней так же нелепо, как на переодетом мужчине; хоть она и родилась женщиной, но женственной себя совершенно не ощущала. Белый халат и брюки – это ее устраивало, и, когда она расставалась с ними в больничной раздевалке, их сменяло нечто похожее, только черное или темно-синее, да и с обувью все обстояло примерно так же: в больнице – сандалии без каблуков, для улицы – массивные белые кроссовки.

Что же принесло ей происшествие в палате 221? Радость или разочарование? Радость, что тебя считают красивой? Разочарование, что так может думать только слепой?

Похоже, все эти непонятные чувства возникли из-за того, что пошатнулись самые основы ее представлений о себе, – рассуждала Стефани, укрывшись одеялом с головой, – слова Карла выводили ее на рынок привлекательности, огромное залитое солнцем пространство, где женщины нравились мужчинам; но ведь она считала, что к ней это не относится, держалась в стороне, она уже сказала себе, что на нее никогда никто не посмотрит, никому не придет в голову объясняться ей в любви. Стефани уже совершенно образумилась, если можно назвать «образумившейся» девушку, которая никогда и не совершала ничего безумного. Ее сдержанность происходила от комплексов, она не позволяла себе ничего: избегала праздников, ни разу не была ни в баре, ни в ночном клубе. Конечно, ей случалось, в кино или читая роман, размечтаться о романтических отношениях, но она знала: все это только фантазии. В жизни ничего такого быть не могло.

Во всяком случае, в ее жизни.

Как старушка, давно вышедшая на пенсию, она считала, что все в ее жизни уже определилось, она никому не интересна, собственное тело казалось ей чуть ли не мертвым, и вдруг ее сбивают с толку, говорят, что она хороша собой. Это было неожиданно, невероятно и жестоко.

На следующее утро по дороге на работу она решила, что, если Карл опять возьмется за свое, придется его осадить.

Медицинская рутина заполняла ее жизнь. Едва шагнув в ворота больницы Сальпетриер, которую охраняли, словно казарму, она попадала в другой мир, в город внутри города – ее собственный. Здесь, за высокими стенами, ограждавшими это царство медицины, было все: газетный киоск, кафе, часовня, аптека, столовая, социальные службы, кабинеты администрации, залы для собраний, ну и множество отделений, где лечили все болезни на свете; в садиках стояли скамейки для тех, кто устал прогуливаться, на клумбах пестрели самые разные цветы, в траве прыгали птички; здесь, так же как и снаружи, сменялись времена года: зимой был снег, летом – жара; праздники отмечали течение времени: Рождество, день летнего солнцестояния; люди здесь появлялись на свет, лечились, умирали, иногда сюда попадали даже знаменитости. Своя маленькая вселенная внутри большого города. Тут Стефани не просто существовала, но и была кому-то нужна. Дневные часы спрессовывались, запечатывались обходами, процедурами, походами в сестринскую, измерениями температуры: зачем ей какая-то еще жизнь, жизнь вне больницы?

Ощущение, что она кому-то нужна, наполняло ее гордостью и заменяло все, чего ей недоставало. «Некогда думать о себе, дел и без того хватает», – твердила она себе, когда наваливалось одиночество.

– Здравствуйте, Стефани, – улыбаясь, произнес Карл, хотя она только вошла и еще не успела даже рта раскрыть.

– Здравствуйте. С сегодняшнего дня к вам будут пускать посетителей.

– Боюсь, что так.

– Почему боитесь? Вас это не радует?

– Да уж, будет жарко.

– Что значит «жарко»?

– Вам это, наверное, покажется забавным. А вот моим посетительницам, думаю, придется несладко, да и мне тоже.

– Каким посетительницам?

– Не догадываетесь?

– Нет.

– Тогда потерпите немного – скоро развлечетесь.

Стефани не хотела продолжать этот разговор и принялась за работу.

Он улыбался. Пока она крутилась у кровати, его улыбка делалась все шире.

Она поклялась себе не задавать вопросов, но в конце концов не выдержала и воскликнула:

– Что это вы так улыбаетесь?

– Мной занимается красивая женщина…

– Откуда вам знать? Вы же меня не видите!

– Я вас слышу и чувствую.

– Как это?

– По голосу, по вашим движениям, по тому, как колеблется воздух, когда вы ходите, а главное – по запаху, я чувствую, что вы красивая женщина. Я в этом уверен.

– Скажете тоже! А если у меня на носу бородавка или фиолетовое пятно?

– Вряд ли.

– Все шутите!

– Ладно, отвечайте, есть у вас на носу бородавка?

– Нет.

– А фиолетовое пятно?

– Тоже нет.

– То-то и оно! – заключил он, довольный, что оказался прав.

Стефани рассмеялась и вышла.

В отличие от вчерашней смены, сегодня остаток дня она провела в хорошем настроении, к ней вернулась природная веселость.

К вечеру, переходя из палаты в палату, она поняла, о чем ее предупредил Карл (забавно, кстати, что его имя пишется на немецкий лад, с «K», а не «Ch»)… В холле больницы семь молодых женщин, одна краше другой, с ненавистью пожирали друг друга глазами, роскошные, как манекены в витрине или кинодивы, пробующиеся на главную роль. Ни одна из них не могла подтвердить официальных родственных связей с Карлом, кроме высокой ослепительно-рыжей девицы, которая чванливо представилась старшей медсестре как «экс-супруга» и получила право первенства. Она удалялась по коридору, а остальные шесть – любовницы, – пожав плечами, продолжали обмениваться ледяными взглядами. Может, они только сейчас узнали о существовании друг друга? Интересно, эти романы происходили по очереди или одновременно?

Стефани находила повод пробегать через холл как можно чаще, но ей все равно было мало. Когда дамы вставали, чтобы идти в палату Карла, каждая проделывала один и тот же трюк: уже в коридоре их злобный вид начисто исчезал, лицо становилось тревожным, в глазах – слезы, в руке – платочек… Ну и актрисы! Кстати, когда именно они играют? Когда держат себя в руках перед остальными или когда с трепетом направляются к своему другу? И вообще, бывают они искренними хоть когда-нибудь?

Последняя зашла в палату в четыре часа дня и через минуту выскочила оттуда с криком:

– Он мертвый! Боже мой, он умер!

Стефани рванулась из-за сестринского стола, вбежала в палату, нащупала пульс Карла, взглянула на мониторы, шикнула на посетительницу:

– Да замолчите вы! Он заснул, вот и все. Визиты его утомили. В его состоянии…

Любовница села, обхватив себя за колени, будто хотела успокоиться. Она закусила ноготь на большом пальце, длинный, покрытый ярко-красным лаком, потом разразилась бранью:

– Эти шлюхи нарочно так подстроили! Укатали его, чтобы мне ничего не досталось.

– Слушайте, девушка, вы в палате больного, который получил тяжелейшие травмы, кажется, вы этого не понимаете. Думаете только о себе и о своих соперницах, это же просто неприлично!

– Здрасте, приехали, вам деньги платят за то, что вы его лечите, или за то, чтобы нам морали читать?

– За то, что я его лечу. Поэтому прошу вас выйти из палаты.

– Да пошла ты. Я тут четыре часа ждала!

– Хорошо. Я вызову охрану.

Ругаясь себе под нос, манекенша уступила силе и вышла, покачиваясь на высоченных платформах.

Стефани беззвучно бросила ей в спину: «Дура крашеная!» – потом занялась Карлом: поправила его постель, взбила подушки, проверила капельницу – как хорошо опять остаться с ним наедине.

– Наконец-то можно работать, – вздохнула она.

Ей даже в голову не пришло, что она ведет себя как ревнивая жена.

На следующий день Карл встретил ее с улыбкой:

– Ну как, хорошо повеселились вчера?

– Что ж тут веселого?

– Женщинам, которые ненавидят друг дружку, пришлось встретиться и ждать всем вместе… Честно говоря, обидно, что я тут лежал и не видел, как они там провели время. Не подрались?

– Нет, зато превратили холл в настоящий морозильник. Вы слышали, как я выпроваживала последнюю?

– Последнюю? Нет. А кто был после Доры?

– Брюнетка в туфлях на платформе.

– Саманта? Ох, жалко, я был бы рад ее видеть.

– Вы не смогли.

– А что случилось?

– Вы заснули. Она решила, что вы умерли.

– Саманта всегда преувеличивает.

– Вот и я позволила себе сказать ей это.

Пока она хлопотала вокруг него, тысяча вопросов роилась у нее в голове. Которая из шести любовниц – последняя? Любил ли он какую-то из них? Чего он ждет от женщины? Может, его носит от одной к другой из-за того, что он выбирает только по внешности, не требуя большего? Получается, ему нужна только сексуальная связь, а длительных отношений он не хочет? Активен ли он с женщинами? Уверен в собственной привлекательности или не совсем? И как он ведет себя в постели?

Карл будто догадался об этой свистопляске у нее в голове:

– Гм, похоже, вы сегодня чем-то озабочены!

– Я? Да нет.

– А вот и да! Поссорились с мужем?

– Я не замужем.

– Ну, значит, с парнем, с которым вы вместе живете.

– Я живу одна.

– Тогда с другом?

– Да, так и есть. Поссорилась с другом.

Она не решилась признаться мужчине, который считал ее очаровательной, в своем безнадежнейшем одиночестве и выдумала себе жениха: по крайней мере здесь, в 221-й палате, у нее все будет как у нормальной женщины.

– Чем он вам не угодил?

– Ну… Так, ничего особенного… Но я не уверена… Думаю, не слишком ли он засматривается на других.

– А вы ревнивая?

Стефани не знала, что и ответить. Никогда в жизни ей не задавали таких вопросов, к тому же до нее вдруг дошло, что она ревнует Карла.

Она молчала. Он рассмеялся:

– Так, значит, вы ревнивая.

– Ну, все ревнуют.

– Я – нет, хотя об этом лучше говорить не будем. Вернемся к вам. Как его зовут?

Стефани пыталась что-то придумать, но в голову приходили одни собачьи клички: Рекс, Медор, Томми… В панике она выпалила:

– Ральф!

Вообще-то это тоже была собачья кличка, так звали соседского добермана, но она надеялась, что Карл об этом не догадается. Ральф – так ведь могут звать и человека, верно?

– Если хотите знать мое мнение, этот Ральф – изрядный дурень.

Уф, проглотил ее выдумку.

– Но вы же его совсем не знаете!

– Когда встречаешь такую роскошную женщину, как вы, с таким запахом, то первым делом надо с ней съезжаться! А вы говорите, что не живете вместе.

– Не вините его! Может, это я против…

– Правда, это вы против?

– Да нет.

– Тогда подтверждаю вам свой вывод: Ральф – идиот. Он вас не стоит. Не ценить женщину с таким запахом…

Стефани была просто в шоке. С каким запахом??? За свои двадцать пять лет она ни разу не думала о том, что может иметь какой-то свой запах… Инстинктивно она поднесла руку к носу. Какой еще запах? Она ничего не чувствовала. О чем это он? Она не покупала ни духов, ни туалетной воды. Запах мыла? Но он так быстро выветривается… Стиральный порошок? Кондиционер для одежды? Нет, всему больничному персоналу стирает халаты одна и та же прачечная. Ее запах? Ее собственный запах??? Так он приятный или нет? И главное, чем же, собственно, она пахнет?

Она ухитрилась вытерпеть полминуты, но потом все-таки спросила с замирающим сердцем:

– Чем же я таким пахну? Пóтом?

– Какая вы смешная! Нет, я не чувствую вашего пота. Впрочем, тем лучше, это, должно быть, потрясающий запах, он бы меня слишком возбудил.

– Шутите, да?

– Я утверждаю, что у вас опьяняющий запах, и если Ральф вам никогда этого не говорил, то он просто придурок.

Вечером дома Стефани стала экспериментировать.

Она задернула шторы, разделась и, сидя на кровати, попробовала себя понюхать. Она обследовала свое тело всюду, куда смогла дотянуться. После этой гимнастики она приняла душ и попробовала снова. Ничего!

Тем не менее, хотя ей жутко не нравилась собственная нагота, она не стала одеваться, а провела еще один опыт – попыталась уловить свой запах в воздухе: делала пару шагов, разворачивалась и, принюхиваясь, шла назад по своему следу – ей казалось, что она танцует балетную партию. И хотя ей опять не удалось ничего унюхать, выяснилось, что ужасно приятно ходить вот так, освободив бедра и грудь.

Садиться за стол голой было как-то неловко, поэтому, собираясь ужинать, она набросила пеньюар; однако, пока ела, она его распахнула, а потом и вовсе скинула, еще надеясь уловить свой запах.

Наконец Стефани перешла к изучению шкафа: нюхала белье, которое уже носила, сравнивала его с тем, которого еще не надевала, потом опять возвращалась к ношеному… Вроде бы что-то обнаружилось, но запах был почти неуловимый и мгновенно исчезал, как только ей казалось, что она его чувствует.

Она легла спать голой. Чтобы утром уловить свой запах на простынях. Прокрутившись час с боку на бок, ощупывая себя, обследуя свое тело, она заключила, что нагота приводит ее в какое-то ненормальное состояние, натянула пижаму и провалилась в забытье.

На следующий день она молча вошла в палату и, не поздоровавшись с Карлом, двинулась к кровати.

Через полминуты он улыбнулся. Через минуту пробормотал с легкой тревогой:

– Стефани, это вы?

Она хотела немного растянуть игру, но шприц покатился по металлическому поддону и выдал ее присутствие.

– Да.

Он вздохнул с облегчением:

– Вы давно тут?

– Всего минуту. Не хотела вас будить.

– Я не спал. Теперь я понимаю, почему все время думал о вас. Будто наваждение какое-то.

Пока они разговаривали, Стефани проверяла состояние больного. Она осмелилась на новый опыт. Стефани заметила, что, если, проходя у него за спиной, она приподнимала руки, он улыбался. Она подошла ближе и наклонилась так, что ее грудь оказалась над его лицом. Сработало! Удовольствие разлилось по лицу Карла. Она поняла, что он не врет, – у нее действительно есть какой-то свой запах, который ему нравится.

Ее это заинтересовало, и она подошла ближе. В какой-то момент ее волосы коснулись щеки Карла. Что подумали бы ее коллеги, увидев, как она склонилась к больному! Да какая разница.

Она умилялась, глядя на его чудесное лицо, освещенное радостью.

Потом, когда, наклонившись так, чтобы вырез халата был поближе к его ноздрям, она объявила, что ей необходимо заняться другими пациентами, он снова пробормотал, как в бреду:

– Вот счастье, что меня лечит такая красивая женщина…

– Поверьте, я вовсе не женщина-мечта, даже ничего похожего!

– Женщина-мечта – это не то, чем мечтает быть женщина, а то, что видит мужчина.

В субботу и воскресенье у нее были выходные. Она скучала по Карлу. Миновала разные стадии. Во-первых, она продолжала расхаживать по квартире голой, чтобы привыкнуть к этому новому качеству, о котором она раньше ничего не знала: у ее тела был собственный аромат! Во-вторых, много плакала, потому что смелая вылазка в китайский магазин шелковой одежды с вышивкой развеяла в прах все ее надежды, столкнув с суровой реальностью: ей по-прежнему ничего не шло, она, как и раньше, была некрасивой и толстой.

Она заперлась в квартире, чтобы не показываться на глаза людям, жевала консервы и разговаривала только с пультом от телевизора. Почему другие мужчины не такие внимательные, как Карл? Почему люди считают зрение главным из чувств? Если бы мир был устроен иначе и первенство отдавали обонянию, все бы ею восхищались. В таком мире она могла бы околдовывать. Но она знала одно место, где она была красивой женщиной. И она ждала утра понедельника, словно спасения.

«Да ты сама хоть понимаешь, что несешь, бедняжка Стефани? Ты – лакомый кусочек только для слепого паралитика. Это же кошмар!»

И надежда сменялась унынием.

Так она провела два дня, в метаниях: то печалилась, то бодрилась, то жалела себя, то радовалась… И когда в воскресенье вечером ей позвонили из больницы с просьбой выйти в понедельник пораньше, она охотно согласилась.

На рассвете бригады пересекались в кафетерии: там за чашкой капучино, последней в это дежурство для одних и первой для других, ночная смена уступала место дневной. То был особый пограничный час в серо-голубых тонах, когда в корпусах еще стояла тишина, но вот-вот все должно было преобразиться; как раз хватало времени сделать несколько обжигающих глотков, перекинуться парой слов, и вот уже наступал день: скрип носилок, хлопанье дверей, топот, беготня на всех этажах, жужжание пылесосов на лестничной клетке, потом служащие бюро пропусков открывали свое окошечко у проходной. И коридоры наполнялись другими ритмами: сестры будили больных, измеряли им температуру, раздавали лекарства, слышалось позвякивание чашек и блюдец.

В семь тридцать свежая, бодрая и радостная Стефани влетела в палату Карла:

– Доброе утро!

– Как? Вы, Стефани, так рано? – удивился мужчина с повязкой на глазах.

– А вот так. Одна медсестра заболела; знаю, знаю, всегда кажется странным, что медсестра или врач тоже могут заболеть. Я вышла в ее смену.

– Ну а я выйду в свою: буду изображать больного. Кажется, у меня неплохо выходит.

– У вас выходит отлично.

– Увы…

– Я хотела только сказать, что вы никогда не жалуетесь.

– А что бы это изменило?

За окнами еще стоял утренний туман.

Стефани записала температуру, сменила капельницу, сделала ему укол. Потом просунула голову в дверь, чтобы позвать санитарку:

– Мадам Гомес, помогите мне вымыть больного.

Карл у нее за спиной бурно запротестовал:

– Вы не можете мне это навязывать!

– Что?

– Умывание.

Недоумевающая Стефани подошла ближе.

– А что такое?

Он морщился, раздосадованный, мотая головой из стороны в сторону, словно искал помощи:

– Я… Мне это не нравится!

– Да вы не волнуйтесь, я привыкла.

Когда вошла мадам Гомес, он замолчал. Стефани, считая, что уговорила его, взяла губку и флакон жидкого мыла.

Откинув простыню, мадам Гомес выставила тело Карла на обозрение, и Стефани бросило и в жар и в холод сразу. Он был красив, весь целиком. Ничего не отталкивало ее в этом теле. И все волновало.

В результате аварии оно было парализовано, но выглядело здоровым.

Она отвела глаза. В первый раз за время работы ей пришло в голову, что она не имеет права смотреть на обнаженного мужчину без его согласия; жест мадам Гомес, безразличие, с которым она сдернула с его тела простыню, показалось ей жестокостью.

Откуда начать?

Все эти движения были у нее наработаны за сотни раз, но сейчас это был Карл, и она смутилась. Ей надо было прикасаться к его бедрам, туловищу, животу, плечам… Обычно она мыла пациентов, словно клеенку на столе протирала; с ним же все было по-другому, он ее зачаровывал. Без этой встречи в больнице ей бы никогда не увидеть его голым. Хотя он и наградил ее особым запахом, но в любовницы-то он бы ее не выбрал, ведь так?

Мадам Гомес без всяких колебаний принялась тереть со своей стороны.

Стефани не хотела, чтобы ее замешательство стало заметным, и тоже принялась за работу. Однако ее движения были нежнее, чем всегда, будто поглаживания.

«О чем ты только думаешь, идиотка! – одернула она себя. – Он же парализован. Парализован! Значит, он не чувствует твоей руки. Ущипнешь ты или погладишь, это не вызовет ровным счетом никакого эффекта».

Осмелев от этой мысли, она сосредоточилась на всяких мелочах и торопилась быстрее закончить, только по неосторожности взглянула на его лицо и заметила, что он сжал зубы, челюсти у него были сведены и подрагивали. Когда она протирала его шею, он еле слышно прошептал:

– Мне очень жаль.

Она почувствовала в этом шепоте такую тоску, что услала мадам Гомес разобраться с вызовом из 209-й палаты.

– А здесь я сама закончу, мадам Гомес, не беспокойтесь.

Как только они остались вдвоем, Стефани наклонилась и ласково спросила:

– Жаль? Почему?

– Мне очень жаль, – повторил он, мотая головой из стороны в сторону.

Она задумалась, о чем это он говорит, опустила глаза и поняла.

У него была эрекция.

Стефани не могла не восхититься его внушительным пенисом с тонкой кожей, который поднялся в ее честь и казался ей одновременно сильным и нежным; тут она вспомнила о работе, встряхнулась и сообразила, что должна успокоить Карла.

– Не волнуйтесь. Мы привыкли. Это автоматический рефлекс.

– Нет!

– Да-да, не тревожьтесь, я знаю, почему так происходит.

Он яростно воскликнул:

– Да нет же, вы не знаете! Ничего подобного! И не говорите чушь: автоматический рефлекс… Когда меня трогают ниже подбородка, я ничего не чувствую. Когда ваша напарница Антуанетта мной занимается, я не волнуюсь, мне не приходится сжимать зубы. Почему? Да потому, что у Антуанетты и мадам Гомес не такой запах, как у вас. Я пытался вас предупредить…

– Успокойтесь… это не имеет значения…

– Если это не имеет значения, то что тогда имеет? – Голос у него прервался.

– Не обращайте внимания, меня это не беспокоит, – соврала она.

– Вас это не беспокоит? Ну спасибо! Только сейчас понял, что теперь я просто калека.

Стефани заметила, что повязка у него на глазах промокла от слез. Ей хотелось прижать Карла к груди, утешить его, но она не имела права. Вдруг кто-то войдет: а тут голый пациент в объятиях медсестры, да еще в подобном состоянии… И потом, если она его окружит своим запахом, все станет только хуже.

– Что я наделала, господи, что же я наделала! – воскликнула она.

В Карле что-то изменилось. Его тело затряслось. Из горла раздался стон. Стефани хотела позвать на помощь и тут сообразила, что с ним.

– Вы… вы смеетесь?

Он кивнул, продолжая трястись от смеха.

Увидев, что, пока он смеется, эрекция спадает, Стефани успокоилась и тоже хихикнула за компанию.

Она прикрыла Карла простыней, села рядом и ждала, пока он переведет дух.

Когда он наконец отсмеялся, Стефани спросила:

– Что вас так развеселило?

– То, что вы кричали: «Что я наделала!» – а наделали вы то, что у меня случилась эрекция. Разве не дурацкая история?

Еще несколько секунд они хохотали как ненормальные.

– Теперь давайте серьезно. Больше, пожалуйста, меня не мучайте. Никаких умываний с вашим участием. Понятно?

– Понятно.

На самом деле Стефани было не совсем понятно; все, что она осознала, – это ее способность, новая и ошеломляющая способность вызывать у мужчины желание. Да не у какого попало! У этого мужчины, вот у этого мужчины, потрясающего, обвешанного женщинами, у мужчины, за которого дерутся невероятные любовницы! Это она-то, толстуха, уродина!

В тот день она больше не заходила в палату 221: ей казалось, что коллеги догадываются, что там произошло, – так странно они на нее поглядывали. И сама она, помимо своей воли, чувствовала себя другой, стала более разговорчивой, возбужденной, по малейшему поводу на щеках у нее проступал румянец.

– Слушай, Стефани, а ты, случайно, не влюбилась? – спросила Мари-Тереза своим милым певучим акцентом: она проглатывала «л» и сладко растягивала гласные.

Почувствовав, что ее бросает в жар, Стефани не стала возражать, а улыбнулась и пошла за лекарствами.

– Влюбилась, – заключила Мари-Тереза, качая головой.

Однако она ошиблась: Стефани не влюбилась, она просто почувствовала себя женщиной.

В тот вечер она разделась и не шарахнулась от зеркала, как всегда, а встала прямо перед ним.

– Ты нравишься. Ты можешь нравиться!

Она объявила это своему телу, как благую весть или даже похвалу.

– Это тело возбуждает мужчину, – сообщила она своему отражению.

Но вид у отражения был не слишком уверенный.

– Да-да! – настаивала она. – Не далее как сегодня утром…

И она рассказала своему отражению, что случилось сегодня утром, какая привлекательность кроется в аромате ее тела…

После этого рассказа она накинула пеньюар, поужинала и юркнула в постель, чтобы прокрутить все это в голове еще и еще раз.

С утра во вторник, еще в раздевалке, Стефани поговорила с мадам Гомес, и она, за несколько мелких услуг, согласилась заниматься туалетом пациента из 221-й палаты одна, ни о чем не догадавшись.

Потом, когда Карл уже был вымыт, Стефани заглянула к нему.

– Спасибо, что не приходили, – шепнул он.

– Первый раз слышу, чтобы за это благодарили!

– Странно, правда? Есть люди, при которых забавно говорить непристойности, а при других как-то не решаешься. Может, потому что хочешь им понравиться.

– Вы хотите мне понравиться? – К горлу у нее подкатился ком.

Дожидаясь ответа, она чуть не потеряла сознание.

– Да, хотелось бы. Мне это было бы приятно.

– Вам удалось! Вы мне нравитесь.

Она наклонилась и коснулась его губ.

– Я брежу или вы меня поцеловали?

– Бредите!

Весь день она чувствовала на губах отпечаток этого прикосновения. Даже странно, насколько это было приятно.

Хотя она и заставляла себя заниматься другими больными, но все-таки проводила больше времени в палате Карла, а может, там просто время пролетало быстрее. Перешагнув порог 221-й, она словно переступала невидимый барьер и оказывалась в ином мире.

Днем, когда разговор у них шел о каких-то невинных вещах, Карл вдруг сменил тему:

– А как вы одеваетесь, когда не на работе?

Она решительно отбросила мысль ответить правду – о тех бесформенных тряпках, которые ждали ее в раздевалке и в шкафу дома, – и начала врать:

– Ношу юбки…

– О, вот хорошо.

– Ну да, юбки, блузки. Обычно шелковые… Иногда юбку с пиджаком. Летом – легкие платья…

– Прекрасно. А зимой?

Стефани аж покраснела от той невероятной лжи, которую собралась произнести:

– Я люблю кожаные вещи. Не такие, как у рокеров, а что-нибудь поизящнее, стильное, ну, знаете, всякие модные кожаные штучки?

– Обожаю это! Как жаль, что я не могу вас увидеть!

– В больнице мы ходим в брюках и халате. Не очень-то сексуально.

– Даже на вас?

– Даже на мне.

– Не уверен. И потом, вы берете свое после работы.

– Вот именно… Я беру свое…

Вечером, выйдя из больницы, она решила реализовать то, что еще утром было ложью, и направилась в сторону больших магазинов на бульваре Османн.

Она даже села в метро, что с ней бывало редко: Стефани всюду ходила пешком. Она уже много лет жила «сзади, за больницей». Человек новый в Париже не понял бы этой фразочки «сзади, за больницей», потому что у больницы Сальпетриер было два одинаковых входа, с двух бульваров, ограничивающих ее территорию: как решить, какой из них сзади, а какой спереди? Чтобы это понять, надо привыкнуть к особой геометрии Парижа – город вписан в круг, но у него тем не менее есть задняя и передняя часть… «Спереди» – считается то, что ближе к центру, к Нотр-Дам, а «сзади» – то, что ближе к внешней кольцевой дороге. То есть Стефани, которая жила в китайском квартале, в верхнем этаже высотного дома, неподалеку от пригородной зоны, оказывалась «сзади».

Спуститься под землю, сесть в набитый вагон, вариться там в сутолоке и запахе пота, вывалиться на нужной станции и опять нырнуть в толпу – для нее это было целым приключением. На бульваре, в этом торговом царстве, каждое здание имело какую-то свою специализацию; несколько раз она попадала не туда и вот наконец, слегка одурев от поисков, очутилась в магазине женской одежды.

Преодолев смущение, она попросила совета у продавщиц и после одной-двух неудачных попыток обзавелась несколькими нарядами, похожими на те, что она описала Карлу; к ее большому удивлению, они как будто даже были ей к лицу…

В среду утром Стефани вошла в раздевалку в кожаном пиджаке; коллеги засыпали ее комплиментами. Она раскраснелась, набросила свой всегдашний халат, но, чувствуя себя теперь немного иначе, оставила незастегнутыми две верхние пуговицы.

В кабинете старшей сестры Стефани узнала, что Карла Бауэра, пациента из 221-й, готовят к операции.

Когда она вошла, Карл сиял от счастья.

– Представляете, Стефани? Наконец-то я смогу видеть!

У Стефани перехватило горло. Видеть – да, конечно, но тогда он увидит и ее! И все, пиши пропало, конец их отношениям, катастрофа…

– Эй, Стефани, вы меня слышите? Вы еще тут?

Она попыталась говорить весело:

– Да-да, слышу. Я очень рада, что вы будете видеть. Это замечательно. Рада за вас.

Про себя она добавила: «А за себя – нет». Но больше она не позволяла своей тоске прорываться наружу и поддерживала, как могла, наивную радость Карла.

Вечером она сменилась с дежурства в четыре часа – как раз в этот момент его, под наркозом, ввезли в операционную.

В четверг утром, после ночи, проведенной почти без сна, она с тяжелым сердцем направлялась к больнице.

Шел дождь.

Утром Париж шумно сбрасывал с себя ночное оцепенение. Улицы заполняли гиганты, которые днем где-то прятались: грузовики, мусоровозы. Проезжая, они обливали ее водой из луж.

Но ей не было дела до капризов погоды. Она шагала под дрожащими опорами наземной линии метро, здесь дождь ее не мочил, а она бормотала себе под нос: «Какая разница! Какой бы он меня ни увидел: сухой, промокшей, – все равно это его оттолкнет. Нечего и стараться». Не сводя глаз с мокрого асфальта, она думала о том, что теперь ей придется вернуться в свое никчемное тело, которое никому не могло нравиться. Ее красота просто мыльный пузырь. Тоже мне «Завтрак на траве»! Была уродина и осталась, только уродство ее как будто съездило в отпуск, но какой недолгий…

И в то же время она ругала себя за эту тоску. Эгоистка! Вместо того чтобы думать о нем, о его счастье, думает только о себе. Выискалась любовница: страхолюдина и медсестра никудышная, нет, правда, недоразумение, да и только. Вообще все в ней сплошное недоразумение!

Разбитая, измотанная, она толкнула дверь больницы – шла, опустив плечи, раздавленная неизбывной печалью.

Сумрачный коридор, ведущий к 221-й, никогда не казался ей таким длинным.

Снаружи косой дождь лупил по стеклам.

Переступив порог, она сразу заметила, что Карлу еще не сняли повязку. Она подошла, он вздрогнул:

– Стефани?

– Да, это я. Как дела?

– Похоже, операция не удалась.

Она вспыхнула. Какое счастье: он не увидит ее никогда! Теперь она готова посвятить ему всю жизнь, если он этого захочет. Да-да, она станет его личной медсестрой, особенно если время от времени оттуда, из своей слепоты, он будет говорить ей, что она красива.

В следующие дни она чего только не придумывала, чтобы утешить, – в ней ключом била энергия: после краха она вновь обрела надежду.

Больше недели она ходила в приподнятом настроении, так что ей даже удавалось облегчить его страдания.

Как-то раз, это было в среду, он вздохнул:

– А знаете, что меня здесь, в больнице, больше всего мучает? То, что я не слышу стука женских каблуков.

– У нас такие правила.

– Но они не дают мне поправиться, эти ваши правила! Не могу я выздоравливать под шебуршание тапочек и бахил. Мне надо, чтобы со мной обращались не просто как с человеческой особью, а как с мужчиной.

Она сразу испугалась его следующей просьбы, потому что предчувствовала, что отказать не сможет.

– Стефани, пожалуйста, не могли бы вы нарушить правила и несколько минут побыть тут в палате в ваших обычных туфельках, а не в этих, больничных, – ну ради меня?

– Но ведь… Даже не знаю…

– Вас могут за это выгнать?

– Нет…

– Умоляю вас, доставьте мне такое удовольствие.

– Я подумаю.

Стефани действительно не переставая думала – но прежде всего о том, что, собственно, она могла бы надеть. Если она влезет в свои всегдашние кроссовки, вряд ли Карла это порадует.

В свободную минуту она расспросила самых элегантных медсестер, и они посоветовали ей несколько магазинов.

Ее сослуживицы почти все были родом с Мартиники, поэтому Стефани, выйдя из больницы, спустилась в метро и поехала на север Парижа, на Барбес, в африканский район столицы, где в витринах теснилось множество туфель – попроще и поизысканнее, – и все не слишком дорогие.

Несколько раз ей хотелось развернуться и уйти: очевидно было, что многие из здешних магазинов рассчитаны только на проституток, – такие в них царили откровенные, агрессивно-броские формы, материалы и расцветки.

Как ей и советовали, она зашла в «Grand chic parisien» – неоновые лампы, нагромождение обувных коробок, продавленные, с вытершейся обивкой банкетки, залатанный линолеум выглядели непрезентабельно: магазин явно недотягивал до своего гордого названия.

Она все же настроилась, что не уйдет отсюда без покупки; правда, необходимость примерять туфли на каблуках пугала ее так же, как если бы пришлось, к примеру, отправиться на стажировку на дальние пастбища департамента Ланды. Однако с помощью продавщицы ей удалось подобрать каблуки такой высоты, чтобы ее не качало, и она решила купить две пары.

– Как вам эти?

Стефани прошлась в очередной паре.

– Эти не понравятся мужу.

– Не любит лакированную обувь?

– Нет, он слепой. Звук не подходит… они стучат так, будто школьница спешит к первому причастию… мне нужен более сексуальный звук.

Заинтригованная продавщица принесла несколько пар туфель более изысканной формы.

– Отлично, – похвалила Стефани, ошеломленная тем, что обнаружилась связь между видом туфель и звуком их каблуков. – Теперь мне нужно только подобрать цвет.

– С цветом будет проще, вы же его выбираете только для себя.

Эта идея подбодрила Стефани, подходящая модель уже была выбрана, и она купила две пары: черные и красные. Конечно, покупка лодочек карминного цвета ее немного смущала: Стефани сомневалась, что решится их носить, но в тот день благодаря Карлу она позволила себе запретное удовольствие, словно девочка, которая мечтает тайком от матери прогуляться в ее вечернем платье.

В четверг она сложила свои обновки в старую спортивную сумку и отправилась в больницу.

В десять минут одиннадцатого – момент, когда, она была уверена, ни один врач не зайдет в палату, – Стефани объявила на ухо Карлу:

– Я принесла.

Она прикрыла дверь, поставила у входа свои сандалеты-размахайки, чтобы можно было быстро в них запрыгнуть, если кто-то войдет, и надела черные лодочки.

– Займемся процедурами.

И она принялась за дело, порхая вокруг его кровати. Острые каблучки энергично постукивали по полу, замирали, когда она останавливалась, а потом легко скользили дальше.

Карл улыбался во весь рот.

– Какое счастье, – прошептал он.

Вдруг Стефани захотелось попробовать красную пару:

– Подождите-ка, я принесла еще одни. Они не так уж отличаются, но все-таки…

Она надела (на этот раз – для себя самой) другую пару, алые лайковые лодочки, и продолжала работать – радостная, немного возбужденная.

Неожиданно Карл спросил:

– У этих ремешки тоньше?

– Да нет.

– Они больше открывают ногу? Вырез глубже?

– Тоже нет.

– Может, они из змеиной кожи?

– Нет.

– Тогда какого цвета? Случайно, не красные?

Стефани, опешив, подтвердила, что он прав. Глазные нервы Карла пострадали в аварии, да и на глазах у него толстая повязка. Как же он догадался?

Ей стало не по себе, она пошла к двери, сняла лодочки и опять надела свои обычные рабочие сандалии, а туфли спрятала в сумку.

– Спасибо, – прошептал Карл, – вы меня побаловали.

– Но как вы угадали?

– Конечно, я не мог видеть, чем отличаются туфли, но в вас я почувствовал что-то такое… вы сами в них очень переменились: двигались по-другому, покачивали бедрами… Держу пари, что именно эти туфли вы надеваете, когда хотите произвести впечатление на Ральфа. Я прав?

– Ну…

– И голос мне ваш ужасно нравится, такой насыщенный, певучий, ровный. Странно, такие звучные голоса обычно у чернокожих женщин! А вы ведь не чернокожая?

– Нет. Но у меня много общего с нашими медсестрами-мартиниканками.

– Да, это я тоже слышу. Широкий крепкий таз, упругая кожа чуть полноватой богини… Я не ошибся?

– Но как вы это узнали?

– По вашей походке в лодочках и по голосу тоже. У очень худых женщин редко красивый голос. Похоже, нужно внушительное тело, чтобы голос звучал насыщенно… И широкий таз, чтобы голос был густым, сочным… Говорят же о голосе, что он – полнозвучный. И если голос такой, то и сама женщина – не худышка. Какое счастье!

– Вы сами-то верите в то, что говорите?

– Еще как! Для голоса нужны пышное тело и резонанс. Если тела нет и резонировать негде, голос суховат. Как и сама женщина. Согласны?

– Судя по вашим подругам, которые здесь были на днях, вас интересуют только худые дамы.

– Стечение обстоятельств: я фотограф и часто работаю с моделями, делаю снимки для модных журналов. Но я так люблю женщин, что мне в худых нравится худоба, а в полных – полнота.

В пятницу конец смены застал Стефани врасплох. Как она проживет эти три дня без Карла?

Раз уж так вышло, надо посвятить это время ему; и она несколько часов провела в косметическом салоне, сходила в парикмахерскую, не без труда записалась к маникюрше, а потом, дома, открыла шкаф, чтобы устроить строгий досмотр своей одежде.

«Что бы ему понравилось? Что бы ему не понравилось? Разложу-ка я все на две кучки».

Она пообещала себе не лукавить – в результате полки опустели, и в субботу несколько мешков одежды отправились на сборный пункт Красного Креста.

В воскресенье она еще раз отправилась на Барбес, чтобы пополнить свой гардероб и подумать над тем, что Карл рассказал ей о полных женщинах. Если они ему нравятся, то и она тоже должна понравиться. Стефани сидела на террасе кафе и разглядывала прохожих.

Какой контраст между Барбесом и китайским кварталом! Здесь все было не похоже на ее район! Там – улицы азиатские, а здесь – африканские, в них отличалось абсолютно все: зеленовато-желтые ароматы китайского квартала, запахи корней и трав сменялись здесь багряными, пряными, резкими запахами Барбеса, духом жареной баранины, шипящих в масле колбасок-мергез; и толкотня на тротуарах Барбеса контрастировала с пустынными проспектами Чайна-тауна, но главное – женщины… Женщины отличались и ростом, и походкой, и одеждой, а прежде всего – своим представлением о женственности. Женщина с Барбеса подчеркивала свои формы эластичной лайкрой или придавала им больше пышности, облачаясь в роскошную африканскую тунику-«бубу» – яркую и просторную, а женщина из Чайна-тауна хоронила себя под бесформенной курткой, маскировала грудь прямым безыскусным кроем – на мужской лад, застегивалась на все пуговицы, а ее бедра и ляжки были задрапированы прямыми брюками.

Величественные африканки в широких платьях или обтягивающих лосинах плыли вразвалочку под страстными мужскими взглядами. Ни на секунду они не сомневались в своей привлекательности. Им и в голову не приходило принять за насмешку, если им свистели или подмигивали. Они держались раскованно, залихватски, даже нагло, настолько уверенные в своем непреодолимом очаровании, что и в самом деле одерживали победу. Стефани, так же как и все мужчины вокруг, решила, что они выглядят роскошно.

А ведь окажись здесь сейчас ее мать, она взирала бы на все это с тоской, словно ее затащили на парад бронетехники, в дом инвалидов или на балет китов. Стефани поняла, что ее недовольство собственным телом навязано матерью, которая слишком далеко зашла в самолюбовании и объявила себя каноном красоты. Мало того, когда Стефани наконец разъехалась с Леа, ее угораздило переселиться в китайский квартал, в среду милых, но миниатюрных моделей, что только усугубило ее комплексы.

Тут мимо прошла рыжеволосая женщина, худенькая, анемичная, точь-в-точь похожая на Леа. Стефани прыснула: вот картинка, стрекоза в царстве крольчих. Здесь, среди этих великанш, миниатюрность выглядела худосочностью и женщина с плоским животом казалась костлявой.

Так Стефани заключила, что привлекательность – понятие относительное, и вернулась домой умиротворенная, что-то напевая себе под нос. Проходя по авеню Шуази, от супермаркета «Тань» к заведению «Утка по-пекински», она вдруг почувствовала, что и ее рост, и весь облик – то, что надо, она выглядит просто ослепительно.

Дома в высоком зеркале она обнаружила новую женщину. В отражении не так уж много изменилось: только одежда, прическа и поза, но внутренний свет и уверенность в себе сделали ее другой – красивой пышной девицей с роскошной грудью. Она поблагодарила Карла и с нетерпением ждала следующего дня.

В понедельник она переступила порог 221-й и рассердилась, обнаружив там консилиум, – ей хотелось выгнать их всех, как она выставила его любовницу, и остаться с Карлом наедине. Врачи выглядели встревоженными – она испугалась. Стефани проскользнула в палату и встала в уголок, за спинами интернов, скромно, как и положено медсестре.

Профессор Бельфор – маска на подбородке, волосатые руки – казался очень обеспокоенным. Он немного пошептался с ассистентами и увел врачей совещаться в зал для собраний, потому что, как и многим светилам больницы Сальпетриер, ему было проще иметь дело с болезнями, чем с самими больными.

Стефани пошла со всеми. Врачи обсуждали результаты анализов, и она в ужасе поняла, насколько серьезно состояние Карла. Прошло несколько недель, но, как и в тот день, когда его привезли в больницу, врачи не слишком рассчитывали, что пациент выживет, пожалуй, прогнозы стали даже менее оптимистичными. Вся надежда только на операции, которые скоро должен сделать профессор Бельфор.

На нее навалился страх и еще – сильнейший стыд. В той самой 221-й палате, куда она так спешила по утрам, где прошли самые захватывающие минуты ее жизни, Карл, наоборот, переживал свои худшие дни, а возможно – последние. Один, в этих угрюмых стенах, обездвиженный, опутанный трубочками капельниц, в окружении банок с растворами, брошенный на милость интернов и студентов-медиков, которые смотрели на экраны и отпускали свои комментарии, – а ведь у него здесь не было ничего для души, он ничем не мог заняться, ему было нечем жить, и его существование поддерживалось только с помощью приборов. Она разозлилась на себя за эгоизм: надо же, она такая же бессмысленная, инфантильная, пустая кокетка, как и подруги Карла.

В тот день в наказание она запретила себе входить в его палату: договорилась, чтобы процедуры ему сделала другая сестра.

Во вторник она увидела, что Карл выглядит хуже. Да и вообще, он спит или… Она приблизилась, нагнулась к его лицу: ноздри не шевелились. Она прошептала:

– Карл, это я, Стефани.

– Наконец-то…

Голос доносился откуда-то из самой глубины его тела и подрагивал от волнения. Карл выглядел измученным.

– Четыре дня без вас – это слишком много. – Хоть он и не мог видеть, но повернулся к ней. – Я все время думал о вас. Я ждал.

– Каждый день?

– Каждый час.

Он говорил серьезно, без ехидства и преувеличений. Она заплакала.

– Простите меня. Я больше не уйду.

– Спасибо.

Она знала, что в этом абсурдном диалоге все было непрофессионально: она не должна давать таких обещаний, а больной не имеет права их требовать. Но этот странный разговор помог ей осознать чувства, которые их связывали. Может, это и не любовь, но уж точно, что они нужны друг другу.

– Стефани, сделайте мне одолжение.

– Да, Карл, чего вы хотите?

– Возьмите зеркало и опишите мне ваши глаза.

«Вот дурацкая мысль, – расстроилась она, – у меня банальнейшие карие глаза». Жалко, что он не попросил об этом ее мать, которая так гордилась своими голубыми.

Стефани принесла круглое зеркальце с увеличивающим эффектом и села на край кровати, разглядывая свое отражение.

– Белок глаза чисто-белый, – сказала она.

– Как яичный белок?

– Нет, белый, как старинная эмаль, глубокая и густая, или как взбитые сливки.

– Замечательно. Продолжайте…

– Черная каемочка, как будто чуть закрученная нить, она отделяет белок от радужной оболочки и подчеркивает переливы цвета.

– О, расскажите какие.

– Каштановый и потемнее, бежевый, рыжеватый, красный и чуть зеленого. Тут гораздо больше оттенков, чем кажется на первый взгляд.

– Подробности – для меня самое важное. А зрачок?

– Очень черный и очень чувствительный. Он округляется, сужается, застывает, потом расширяется снова. Очень разговорчивый зрачок и эмоциональный.

– Потрясающе… Теперь веки.

Игра продолжалась. Ресницы, брови, линия роста волос, мочки ушей… Стефани, следуя за взглядом слепого, открывала мельчайшие подробности зримого мира, неизвестные сокровища своего тела.

В раздевалке перед уходом она увидела у своего шкафчика букет розовых и лиловых пионов, изящно обрамленных бледно-зелеными листьями. Она подняла букет, чтобы отнести в регистратуру, – ей ни на секунду не пришло в голову, что это ей, но тут из букета выпала карточка, на которой каллиграфическим почерком значилось: «Для Стефани, самой потрясающей из медсестер».

От кого этот букет? Напрасно она изучала папиросную бумагу, в которую он был обернут, трясла его, раздвигала стебли – ни записки, ни даже малейшего намека.

Дома она поставила букет у кровати, чтобы все время его видеть; она не сомневалась, что цветы от Карла.

Назавтра она обнаружила еще один букет: под вечер у шкафчика ее опять ждали пионы, только на этот раз желтые и красные. Карточка с тем же комплиментом. И даритель опять, с такой же скромностью, не подписался.

Она вернулась в палату 221: ей хотелось удостовериться, что роскошные букеты были именно от Карла. Но никаких подтверждений в разговоре не возникало, и она спросила напрямик:

– Скажите, это вас я должна благодарить за сегодняшний и вчерашний букеты?

– Жалко, но я до этого недодумался. Нет, я здесь ни при чем.

– Это точно?

– К сожалению, да.

– От кого же тогда букет?

– Как это? Вы не знаете, кто за вами ухаживает?

– Понятия не имею.

– Вы, женщины, странные существа! Чтобы вы заметили мужчину, нужно столько времени… Повезло нам, что в природе хоть цветы есть…

Стефани была раздосадована: все это не обрадовало ее, а, наоборот, огорчило; знаки внимания между тем не прекращались: каждый день у ее шкафчика появлялся новый букет.

Из-за этой истории Стефани повнимательней взглянула на мужчин, окружавших ее в больнице Сальпетриер, и с удивлением обнаружила, что многие из них ей улыбаются.

Сначала она просто испугалась. Ничего себе! Вокруг столько соблазнителей, столько мужчин, которые смотрят на нее как на женщину! Выходит, она их просто раньше не замечала? Или это они ее заметили только после того, что у нее произошло с Карлом? Все это обрушилось как снег на голову, и непонятно было, что теперь делать: то ли жить как раньше, ходить опустив голову, ни с кем не встречаясь взглядом, никаких улыбочек, то ли вести себя по-новому: весело, свободно, так что чуть ли не каждый шаг превращался в приключение, на каждом шагу она встречалась с сотней глаз, и тут же возникал десяток поводов на мгновение остановиться…

Так в группе санитаров она выделила лицо Рафаэля. Трудно сказать, что раньше привлекло ее внимание: блеск в глазах юноши или пион, который был приколот на лацкан его халата. Стефани вздрогнула и догадалась, что это и есть ее тайный обожатель.

Она замедлила шаг, опустила ресницы и уже собиралась заговорить с ним, но не нашла подходящих слов, ничего не приходило в голову; она усомнилась в своей догадке, решила, что ошиблась, и, смутившись, побыстрее ушла.

Вскоре она снова увидела Рафаэля в компании других санитаров; каждый раз, когда их глаза встречались, его взгляд обжигал ее.

И что делать дальше? Как себя вести? Стефани абсолютно не знала, как реагировать, тем более что раньше она вообще не замечала этого юношу, и вся ситуация ее стесняла. Ну что, вот просто подойти к нему и сказать: «Спасибо вам, но больше так не делайте»?

По дороге в столовую Мари-Тереза высказалась на этот счет:

– Слушай, Стефани, этот Рафаэль, санитар, так и ест тебя глазами.

– Правда? Он ничего…

– Ничего? Ты даешь! Самый красивый парень во всей больнице! У него ресницы как у египетской принцессы. Все женщины в Сальпетриер по нему сохнут. Они все просто позеленеют от зависти, если ты его подцепишь.

– Я? Почему я?

– А цветы? Все же видят эти букеты. Он совсем спятил от тебя.

– Тебе не кажется, что он слишком молоденький?

– Молоденький для кого? Он же твой ровесник.

Мари-Тереза была права. Стефани обнаружила, что может кому-то нравиться, благодаря Карлу, которому было лет сорок, поэтому и сама она представлялась себе старше: она автоматически причисляла себя к категории сорокалетних, и ей сначала показалось дерзким, чуть ли не неприличным принять ухаживания молодого мальчика.

Эта неделя прошла в волнениях. Стефани теперь меньше времени проводила у Карла, который после очередной операции быстро утомлялся, тем более что она увидела мимоходом, как он себя ведет с другими медсестрами, и поняла, что только при ней он отчаянно старается выглядеть веселым, остроумным, беззаботным, тратя на это безумное количество сил, которых у него так мало. К тому же она избегала проходить через вестибюль: там можно было встретиться с Рафаэлем.

В субботу и воскресенье, хотя это были ее выходные, она пришла в больницу. Выбрала наряд покрасивее, уверенная, что Карл это оценит, даже надела купленное на днях кружевное белье. Однако в вестибюле она заметила подруг Карла, развернулась, сменила в раздевалке блузку из индийского шелка и юбку джерси на брюки и халат и уже в роли медсестры поднялась на свой этаж.

Удивленным коллегам она объяснила, что взяла дополнительные часы для подработки – в глазном отделении, которое располагалось в соседнем корпусе, – а потом, улучив момент, когда они не видели, проскочила в палату 221. Оттуда только что вышла последняя подруга, и Карл мог поговорить со Стефани.

– Вы заметили? Каждую неделю посетительниц становится все меньше. Я им был нужен только здоровый, сильный, веселый, когда со мной было не стыдно показаться.

– Вы на них сердитесь?

– Нет. Наверно, этим они мне и нравились – своим ненасытным желанием соблазнять, побеждать, да просто жадностью к жизни.

– И сколько их теперь приходит?

– Две. На следующей неделе останется одна. Они умудрились договориться, хотя на дух друг дружку не переносили: организовались навещать меня по очереди, чтобы ходить сюда пореже. Забавно, да? В глубине души им не терпится меня оплакать. Они будут потрясно выглядеть на моих похоронах. И искренне страдать. Правда, правда.

– Не говорите так, вы поправитесь! Мы будем вместе стараться вас вытащить.

– Мои подруги в это не верят.

– Даже ругать их и то неохота. Наверно, невелика заслуга в вас влюбиться, вы такой красивый.

– Мужская красота – вещь бесполезная. Привлекательность мужчины не в том, чтобы самому быть красивым, а в том, чтобы убедить женщину, что она красива с ним рядом.

– Это вы только так говорите.

– Никчемная штука, поверьте. Безупречная внешность только мешает, иногда вообще все портит.

– Да уж ладно!

– Ну вот смотрите: вы меня считаете эдаким красавцем, и что дальше, что это у вас вызывает, доверие или страх?

– Желание!

– Спасибо. Теперь давайте по-честному: доверяете или нет?

– Не очень.

– Вот видите! Опасение номер один: считается, что красивый мужчина не может быть искренним. Номер два: красивый мужчина вызывает ревность. Вокруг меня всегда были только ревнивые женщины.

– И что, зря ревновали?

– На первых порах – точно зря. Потом – не зря. Они начинали меня подозревать раньше, чем я давал повод, и я чувствовал себя обязанным оправдать их ожидания.

Тут оба рассмеялись, будто старые приятели.

– Я объясню вам, Стефани, почему никогда не стоит ревновать. Если у вас с человеком близкие отношения, они не могут повториться с кем-то еще. Вот скажите, как вам кажется, мог бы я вести этот разговор с другой женщиной?

– Нет.

– Тогда согласитесь, Стефани, что в отношениях со мной у вас нет соперниц.

Она улыбнулась, наклонилась к его губам и прошептала:

– Есть.

Он вздрогнул:

– Кто?

– Смерть. Она может однажды отобрать у меня то неповторимое, что происходит между нами.

– То есть вы злитесь на смерть?

– Так вот же я и стала медсестрой. Почему, вы думаете, я так стараюсь за вами ухаживать? Я помогу вам поправиться.

И они замерли на некоторое время, молча, рядышком, охваченные одним и тем же чувством. Потом Стефани быстро поцеловала его и вышла.

В понедельник утром в раздевалке ее ждал уже не букет, а сам Рафаэль.

С отчаянностью, какая бывает у стеснительных людей, он неловким движением сунул ей в руки охапку роз:

– Здравствуйте, меня зовут Рафаэль.

– Я знаю.

– Это я… для вас… уже давно… и теперь… Вы, наверное, догадались.

– Да, я догадалась.

Они сели на кушетку, рядом с больничной раковиной.

Санитар пробормотал, словно в бреду:

– Ты такая красивая.

При этих словах Стефани осознала, что это уже не в мире слепых, это сказал зрячий юноша, который смотрел на нее во все глаза.

– Рафаэль, я не свободна.

Лицо парня исказилось от боли.

– Не может быть, – пробормотал он.

– Да, я не свободна.

– Выходишь замуж?

Ошарашенная таким конкретным вопросом, Стефани еле слышно ответила:

– Может быть. Не знаю. Я… я его люблю. Это как болезнь.

Стефани чуть не призналась, что речь идет об их пациенте, но в последний момент из осторожности перевела разговор на себя, чтобы санитар ни о чем не догадался. Она повторила:

– Ну да, я им как будто заболела. И не знаю, когда вылечусь и вылечусь ли вообще.

Он задумался, заглянул ей в глаза:

– Стефани, конечно, я понимаю, я не единственный, кто за тобой ухаживает, само собой, у меня полно соперников, вообще полно мужчин, которые хотят разделить с тобой жизнь. Но все-таки этими цветами я хотел спросить тебя, есть ли у меня шанс, ну хоть самый маленький?

Тут Стефани вспомнила о невеселых прогнозах врачей, о той тревоге, которая охватывала ее каждое утро, когда она входила в палату к еле живому Карлу… В горле запершило, и она разрыдалась.

Озадаченный Рафаэль ерзал на кушетке, бормотал: «Стефани, Стефани…» – не зная, что предпринять, чтобы остановить этот поток слез. Он неуклюже обхватил ее рукой за плечи, надеясь, что она захочет прислониться к нему. И пока она рыдала, он улыбался: он впервые почувствовал ее запах и словно захмелел. Тем временем Стефани, уткнувшись в его грудь, обнаружила, что у парня невероятно нежная кожа, к тому же от других санитаров несло куревом, а от Рафаэля исходил пьянящий ореховый аромат. Смутившись, она отстранилась. Чтобы привести мысли в порядок, она подумала об операциях, которые планирует профессор Бельфор, представила себе, как она будет помогать Карлу встать, сделать первые шаги… Она встряхнула головой и взглянула своему поклоннику в глаза:

– Забудь меня.

– Я тебе совсем не нравлюсь?

– У нас ничего не получится, Рафаэль, слышишь? Ничего.

Перешагнув порог 221-й, она расстегнула верхние пуговицы халата, взглянула на Карла и заметила, что он побледнел и выглядит изможденным. Как и прежде, он ни на что не жаловался. Она быстрым движением сунула руку под простыню, чтобы сменить ему судно, и едва узнала его бедра и колени, настолько они исхудали. Только бы профессор Бельфор поскорей приступил к своим решающим операциям…

– Кстати, Стефани, вы давно не рассказывали мне о Ральфе…

– С ним покончено.

– Ну и хорошо, все равно он кретин. И кто ваш новый друг?

Стефани хотелось заорать: «Да вы же, идиот, я люблю только вас, никто мне не нужен, кроме вас», но она чувствовала, что это не вяжется с их отношениями, что он считает ее независимой, счастливой, обворожительной. И она ответила:

– Рафаэль.

– Повезло же этому Рафаэлю! Он хоть понимает это?

Стефани вспомнила недавнюю сцену и подтвердила:

– Да, понимает.

Карл выслушал эту новость и сделал свои выводы:

– Очень хорошо. Тогда пообещайте мне одну вещь, Стефани… Вы ведь мне не откажете?

– Нет.

– Наклонитесь поближе, эту просьбу я могу только прошептать вам на ухо, а заодно еще раз вдохну ваш аромат.

Стефани склонилась к обметанным губам Карла и внимательно выслушала его шепот. Едва он закончил, она воскликнула:

– Нет! Я не хочу! И не говорите мне об этом!

Но он настаивал. Она приблизила ухо к его губам и через некоторое время, со слезами на глазах, согласилась.

Бригада врачей начала решающую операцию. Стефани шагала взад-вперед перед дверями операционной и молилась, чтобы все обошлось, хотя и не слишком верила в успех. Вышел, потирая руки, профессор Бельфор, вид у него был довольный. Стефани обрадовалась этому знаку, дававшему ей повод надеяться.

Через четыре дня состояние Карла ухудшилось. Ночью он впал в кому, и к утру пятого дня врачи стали сомневаться, что его удастся вытащить. Стефани сжала зубы, запрятала подальше свое горе и вместе с другими медиками пыталась отогнать смерть, бродившую у дверей 221-й палаты.

К вечеру ее отправили с поручением в дальний корпус на другом конце парка.

Над головой сияло голубое весеннее небо, прохладное и безоблачное. Свежий воздух наполнил легкие. Птицы щебетали так, словно сообщали какую-то радостную весть.

Пробили часы на колокольне.

К Стефани возвратилась робкая надежда; она ускорила шаг, чтобы побыстрее вернуться в отделение реанимации.

Открыв дверь операционного блока, она почувствовала: что-то случилось.

В конце коридора хлопала дверь его палаты, сновали врачи.

Она побежала, шагнула внутрь.

Карл только что умер.

Она оперлась о стену и тихо сползла на пол. Так она сидела на корточках, молча, без единого стона или всхлипа, только глаза наполнялись слезами.

Остальные смотрели на нее неодобрительно: медикам не полагается давать волю эмоциям или надо искать другую работу.

В полном ступоре она вдруг вспомнила о том, что Карл говорил ей на ухо: она же обещала!

Стефани вскочила, быстрым шагом миновала коридор, на ходу вытирая глаза, спустилась на первый этаж в отделение скорой помощи и направилась к Рафаэлю, который курил вместе с другими санитарами.

– У тебя когда смена кончается?

– Через десять минут.

– Тогда давай выйдем вместе. И поехали к тебе.

Он обалдел и не знал, что ответить. Его замешательство ее обескуражило, но она настаивала:

– Сейчас или никогда!

– Конечно сейчас! – воскликнул Рафаэль, выбрасывая сигарету.

Он взял ее за руку, и они спустились в раздевалку. По дороге она почувствовала, что должна объяснить все это:

– Знаешь, я пришла за тобой, потому что… потому что…

– Я понял. Ты выздоровела?

– Точно. Я выздоровела.

Через час после смерти Карла Стефани, выполняя свое обещание, была в постели с Рафаэлем. Она предавалась любви безоглядно и раскованно. Рафаэль даже не заметил, что она девственница. И когда юноша обнимал ее, она обхватывала ногами бедра Рафаэля, но ее слова «я тебя люблю» были обращены только к Карлу.

Скверное чтение

– Чтобы я читал романы? Да никогда!

Он жил в окружении тысяч книг, под которыми прогибались стеллажи, загромождавшие стены его темной квартиры с полу до потолка, и приходил в негодование при мысли, что кто-то мог подумать, будто он способен убивать время на чтение романов.

– Факты, только факты! Факты и их осмысление. Пока не исчерпана реальность, я ни единой секунды не потрачу на вымышленный мир.

К нему мало кто был вхож, поскольку Морис Плиссон не любил принимать гостей. Меж тем, когда время от времени кто-либо из учеников проявлял подлинную страсть к его предмету, Плиссон в конце учебного года даровал ему в качестве вознаграждения особую милость – возможность провести с преподавателем часок за кружкой пива со скудной закуской – угощение выставлялось на низком круглом столике в гостиной. И всякий раз пораженный обстановкой ученик, понурившись, сдвинув коленки, обегал взглядом ряды книг, убеждаясь в том, что все заполонили эссе, исследования, биографии, энциклопедии и не осталось даже щели, куда могла бы втиснуться беллетристика.

– Разве вам не нравятся романы, господин Плиссон?

– Это все равно что спросить, ценю ли я беспочвенные выдумки.

– До такой степени?

– Послушайте, мой юный друг, с тех пор как я полюбил историю, географию и право, я на протяжении сорока пяти лет, читая по нескольку томов в неделю, каждый раз узнаю нечто новое. Но что способны поведать мне романисты, отдающие предпочтение фантазии? Нет, вы объясните, что?! Если они сообщают о неких объективно существующих вещах, то мне это уже известно, а если выдумывают небылицы, так мне на это просто плевать.

– Но литература…

– Мне бы не хотелось ни поносить коллег, ни подрывать ваш энтузиазм; тем более что вы блестяще учитесь и способны поступить в Эколь нормаль. Однако если мне дозволено высказаться начистоту, то я бы заявил следующее: хватит пудрить нам мозги литературой! Чушь и пустословие!.. Чтение романов – типично женское занятие, к тому же вязание или плетение кружев приносят больше пользы. Писать романы – значит обращаться к лишенному творческого начала женскому полу, не более того, и жаждать одобрения этих особ. Вспомните, такой почтенный интеллектуал, как Поль Валери, отказывался писать тексты, начинавшиеся с фраз вроде «Маркиза выехала в пять часов». Как он был прав! И если он отказывался писать подобные вещи, то я отказываюсь их читать: «Маркиза выехала в пять часов»! Прежде всего, какая именно маркиза? Где она живет? Какая это эпоха? Кто может доказать, что в момент ее выезда было ровно пять часов, а не десять минут шестого или пять тридцать? Впрочем, что изменится оттого, что выезд совершится в десять утра или десять вечера, если это все равно неправда? Как видите, в романе царит произвол и бог весть что еще. Я человек серьезный. У меня нет ни сил, ни возможности, ни времени заниматься подобной чушью.

Доказательства казались оратору неопровержимыми, и в этом году, как и прежде, это вновь сработало: собеседнику было нечем крыть. Морис Плиссон вновь одержал верх.

Но если бы он мог проникнуть в мысли гостя, то был бы разочарован: сие молчание вовсе не означало победы. Юноша, смущенный безапелляционным тоном преподавателя, счел эту теорию недостаточно последовательной для человека мыслящего, он задавался вопросами: отчего тот дистанцируется от воображаемого мира и что побуждает его презирать искусство или чувства? А кроме того, его удивляло, что презрение по отношению к «женскому полу» исходит именно от «одинокого представителя мужского пола», поскольку в лицее было хорошо известно, что господин Плиссон – старый холостяк, закоренелый одиночка, которому так и не довелось обзавестись спутницей.

Морис Плиссон предложил открыть еще одну бутылку пива – это был способ положить конец визиту. Ученик понял намек, рассыпался в благодарностях и в сопровождении преподавателя двинулся к выходу.

– Желаю хорошо провести каникулы. И не забудьте, что для вас было бы весьма полезно уже в августе приступить к повторению курса истории Древнего мира, ведь в следующем году у вас перед поступлением совершенно не будет времени.

– Конечно, господин профессор. С первого августа засяду за историю Древней Греции и Рима. Непременно последую вашему совету. Хорошо бы родители согласились прихватить в отпуск чемодан с книжками.

– А куда вы едете?

– В Прованс, у нас там домик. А вы?

Этот машинально заданный вежливый вопрос почему-то озадачил Мориса Плиссона. Он беспомощно заморгал, пытаясь подыскать ответ:

– Э-э… э-э… в этом году в Ардеш[8].

– Обожаю Ардеш. А куда именно?

– Э-э… слушайте, я не знаю, дом сняла подруга. Обычно мы прибегаем к услугам турфирм, но этим летом решили просто отдохнуть в Ардеше. Она так решила и все сама устроила… я даже не помню, как называется деревня.

Студент благожелательно воспринял смущение преподавателя. Обменявшись с ним рукопожатием, он помчался по лестнице, перескакивая через четыре ступеньки разом, – ему не терпелось увидеть друзей, чтобы объявить новость века: у Плиссона, оказывается, есть любовница! Те, кто распускал сплетни на его счет, угодили пальцем в небо: и те, кто объявил его гомосексуалистом, и те, кто заверял, что он посещает шлюх, и те, кто считал его вообще девственником… Оказывается, в жизни преподавателя, отнюдь не блиставшего красотой, есть женщина! Вот уже много лет они разъезжают по свету, вместе проводят отпуска, а может, даже встречаются вечерком в пятницу. Отчего они не живут вместе? Тут возможны два варианта: или она не местная, или же у нее есть муж… Да, держись, Плиссон, учащиеся подготовительных курсов этим летом ему точно перемоют косточки.

Закрывая дверь, Плиссон досадливо кусал губы. И кто тянул его за язык? За тридцать с лишним лет преподавательской работы он еще ни разу не позволял заглянуть в свою частную жизнь. И как это он оступился… Должно быть, это вышло из-за вопроса: «В Ардеш? А куда именно?» Он вдруг сообразил, что забыл, как называется это место… это он-то с его стальной памятью, которая удерживала все… Это его настолько смутило, что, стремясь сгладить свою оплошность, он вдруг упомянул Сильвию…

Что же он сказал? Да не важно… Болезни, которых он страшился, именно так и проявлялись – неловкостью, оговоркой, ускользающим воспоминанием… Теперь у него застучало в висках. Похоже, и впрямь заболел! Вдруг это новый симптом? Может ли мозг так скоро деградировать?

Он набрал номер Сильвии и, слушая гудки на другом конце провода, вдруг испугался, что безотчетно набрал неверный номер, – обычно она брала телефонную трубку скорее…

Все куда хуже, чем я думал. Если окажется, что я перепутал цифры и попал не туда, – кладу трубку и немедленно отправляюсь к врачу.

На десятом гудке в телефоне прозвучало удивленно:

– Да?

– Сильвия? – уточнил он упавшим голосом, учащенно дыша.

– Да.

Плиссон вздохнул с облегчением: все не так скверно, по крайней мере номер он набрал правильно.

– Это Морис.

– О, прости, Морис, я тебя не узнала. Просто я не могла подойти к телефону, я была далеко… А что, случилось что-нибудь? Обычно ты звонишь в другое время…

– Сильвия, а где именно мы будем в Ардеше этим летом?

– В доме одной приятельницы… Ну, приятельницы одних моих друзей…

– А как называется это место?

– Понятия не имею…

Ошеломленный, Морис, поморгав, стиснул телефонную трубку. Так, у нее те же симптомы! Похоже, мы оба деградируем.

– Представляешь, я тоже! – воскликнул он. – Когда меня спросили, то я так и не вспомнил, какую деревню ты мне называла.

– Но, Морис, не понимаю, каким образом ты мог вспомнить то, чего я тебе не говорила. Эта приятельница… ну, в общем, приятельница друзей… короче, владелица дома нарисовала мне, как туда добраться, дом стоит отдельно, и участок расположен в сельской местности, и поблизости нет населенных пунктов.

– Вот как? Так ты мне ничего не говорила?

– Нет.

– Это точно?

– Да.

– Значит, я ничего не позабыл и все в порядке! – воскликнул Морис.

– Погоди, – проговорила Сильвия, не подозревавшая о том, какие страшные опасения собеседника ей удалось успокоить, – сейчас отыщу, где я это записала, и отвечу на твой вопрос.

Плиссон опустился в вольтеровское кресло, доставшееся по наследству от двоюродной бабушки, и улыбнулся, обведя взглядом гостиную: квартира показалась ему столь же прекрасной, как Версальский дворец. Спасен! Избежал опасности! Цел и невредим! Нет, он еще не скоро расстанется с дорогими книжечками, болезнь Альцгеймера еще не прокралась внутрь черепной коробки, не затронула извилин. Долой грозные предзнаменования и мрачные фантазии!

По шуршанию в телефоне он догадывался, что Сильвия перебирает бумаги; наконец раздался победный возглас:

– Ага, вот оно! Ты слушаешь, Морис?

– Да.

– Дом расположен в ардешском ущелье, к нему ведет дорога, названия я не знаю. Значит, так: надо проехать деревню Сен-Мартен-де-Фоссе, затем свернуть на Шатенье; после перекрестка, где стоит статуя Девы Марии, третий поворот направо, и потом надо проехать пару километров. Как тебе такой ответ?

– Вполне подходит.

– Ты хочешь, чтобы тебе туда пересылали почту?

– Какой смысл, всего две недели.

– Согласна. Тем более с таким адресом!

– Ладно, Сильвия, я еще успею тебе надоесть. Ты же знаешь, для меня эти телефонные разговоры… Значит, в субботу?

– Да, в субботу, в десять.

В последующие дни радостные ощущения, возникшие у Плиссона после этой беседы, не развеялись: он пребывал в отличной форме, к тому же скоро ему предстояло отправиться в отпуск!

Как многие одинокие люди, лишенные сексуальной жизни, он тщательно заботился о своем здоровье. Стоило ему услышать, что люди говорят о какой-нибудь болезни, как он тотчас обнаруживал ее у себя и принимался следить за тем, как она якобы прогрессирует. Чем более размытыми и не слишком характерными оказывались симптомы болезни, например утомляемость, головные боли, потливость, расстройство желудка, тем более укреплялись опасения Плиссона, что его постиг именно этот недуг. Обыкновенно он появлялся в кабинете лечащего врача под конец приема – возбужденный, с трясущимися руками и пересохшим ртом, желая, чтобы доктор подтвердил смертоносный диагноз. Каждый раз врач внимательно его осматривал – или по крайней мере делал вид, – успокаивал пациента и отправлял его домой осчастливленным, будто тот и впрямь избежал реальной болезни.

В такие вечера, вечера, ознаменованные избавлением от опасности, выходом из тюрьмы на волю после вынесения смертного приговора, Морис Плиссон раздевался и в большом зеркале – в спальне стоял внушительный шкаф (память о бабушке) с закрепленным на внутренней стороне дверцы зеркалом – удовлетворенно разглядывал себя. Разумеется, красавцем его не назовешь, хотя он и прежде не мог претендовать на это, – но все же он здоров. Совершенно здоров. И это тело, коего никто не домогался, выглядит куда более чистым, чем многие другие, более привлекательные тела, а впереди – долгие годы жизни. В такие вечера Плиссон себе нравился. Кто знает, возникало бы без лелеемых им приступов страха это сладостное ощущение? Впрочем, куда это его могло завести?

В субботу в десять утра он просигналил у дверей дома, где была назначена встреча.

Грузная, безвкусно одетая Сильвия вышла на балкон – настроение у нее было прекрасное.

– Привет, братец!

– Привет, сестричка!

Сильвия и Морис сдружились еще в детстве. Морис был единственным ребенком в семье, Сильвия тоже, они были влюблены друг в друга и даже мечтали о свадьбе – когда-нибудь. Увы, дядя, которому они доверились, разъяснил им, что двоюродные брат и сестра не могут пожениться, так что возможность брака отпала сама собой; это притормозило их матримониальные планы, но не омрачило взаимопонимания. Однако не исключено, что тень этой предотвращенной помолвки предотвратила и прочие попытки вступить в другой брачный союз. Быть может, оба они навсегда отказались от мысли образовать иную пару, нежели та, что была определена изначально. Теперь у обоих к пятидесяти годам за спиной тянулась цепь любовных неудач, они смирились с тем, что обречены на безбрачие. Как и прежде, кузены проводили вместе отпуск, причем с тем же, если не с большим удовольствием; казалось, что их встречи неподвластны времени и неумолимым жизненным законам. Раз в году они выделяли пару недель, чтобы вдвоем отправиться в Египет, Италию, Грецию, Турцию, Сирию, Ливан или Россию. Морис ценил туры с насыщенной культурной программой, Сильвия просто любила путешествия.

Ее корпулентная фигура показалась на пороге дома в вихре шелка и развевающихся шарфов. Перейдя тротуар, Сильвия бросила взгляд на Мориса. Она перешла тротуар, направляясь к гаражу, чтобы затолкать в багажник крохотного авто последний чемодан. Морис спросил себя, почему эта тучная женщина систематически выбирает маленькие автомобили? Они подчеркивали ее полноту, к тому же были не слишком практичны.

– Морис, о чем задумался?

Подойдя, она смачно расцеловала его. Прижатый к монументальному бюсту, Морис попытался встать на цыпочки, чтобы дотянуться до щеки и нанести ответный поцелуй, и вдруг увидел себя со стороны, на моментальном снимке рядом с Сильвией и ее «фольксвагеном»-мини: Плиссону показалось, будто он входит в ее коллекцию.

– Я тут взглянула на парковку и вспомнила, что на нашей улице есть два чернокожих джентльмена, разъезжающих на белых лимузинах. Черное. Белое. Контраст. Ты их видел?

Она расхохоталась.

– Нет, – ответил Плиссон. – Но это мне напомнило, что у моей коллеги из мэрии, мадам Н’Да, есть кремовый пудель, которого она обожает до безумия.

Наметившаяся улыбка сползла с лица Мориса, он с испугом осознал, что его длинный, высокий, прочный автомобиль американских размеров вполне вписывается в этот закон притяжения противоположностей. Он даже не подозревал, что подобный выбор тоже свидетельствует о попытке компенсировать внутренний комплекс.

– Морис, ты, похоже, не выспался…

– Да нет, все нормально. А ты-то как? Мы месяц не виделись, общались только по телефону.

– Отлично! Как всегда, мой дорогой Морис!

– Ты изменила прическу?

– Да, есть немного… Как тебе? Так лучше?

– Да, лучше, – не задумываясь, ответил Морис.

– Кстати, мог бы заметить, что я похудела на пять кило. Только никто не обратил на это внимания.

– Правда, я как раз спрашивал себя…

– Лгунишка! Но в любом случае потерянные мною пять кило – это за счет мозга, а не жира, а такая потеря не сказывается на внешности, это можно лишь услышать!

Она села в авто со сдавленным смешком.

Морис, хоть он и не расхохотался вместе с ней, все же отнесся к Сильвии снисходительно. Со временем его чувство было подкреплено ясным пониманием, что кузина сильно отличается от него: не слишком образованная, чересчур общительная, обожающая раблезианские трапезы, вульгарные шутки и разбитных молодчиков, но он не желал в ней перемен; поскольку эта женщина была единственной, к кому Плиссон относился с любовью, то он решил любить ее такой, какая есть. Даже жалость, которую он ощущал при виде ее нелепой внешности – а с годами ее недостатки выявились ярче, – лишь усиливала его нежность. По сути, сочувствие, которое он испытывал к некрасивой Сильвии, было эрзацем отношения к самому себе.

Покинув Лион с его запутанными транспортными развязками, они несколько часов ехали, держась друг за другом. По мере продвижения на юг жара становилась иной: плотная, парализующая, неподвижная в лионской котловине, будто раскаленный свинцовый щит над головами смертных, – в долине Роны она начала развеиваться приятным ветром, а затем, когда они въехали в Ардеш, обрела суховатый минеральный привкус.

В середине дня, несколько раз свернув не туда, что немало развеселило Сильвию, они наконец наткнулись на заброшенную пыльную грунтовку, что вела к вилле.

Морис тотчас понял, что достоинства этого места чреваты недостатками: к дому вела каменистая тропа, вдоль которой росли редкие иссохшие кусты, умудрившиеся как-то прижиться здесь; возведенный из камня, того же охристо-желтого оттенка, что и окрестные склоны, он изрядно возвышался над деревней, до соседних строений было несколько сотен метров.

– Бесподобно! – воскликнул Морис, стремясь вызвать одобрение Сильвии, на лице которой было написано сомнение. – Просто идеальное место для отдыха!

Она улыбнулась, решив, что кузен, пожалуй, прав.

Как только они выбрали себе по комнате и перенесли вещи – у Мориса были в основном книги, – Сильвия, убедившись, что радио и телевизор работают нормально, предложила поехать за продуктами в соседний торговый центр.

Морис отправился с ней. Зная неуемный темперамент кузины, он опасался, что она накупит массу лишнего, причем без оглядки на цены.

Подталкивая перед собой тележку, он продвигался вдоль рядов супермаркета вслед за Сильвией, которая, похоже, решила скупить полмагазина. Она болтала без умолку, сравнивая продукты с теми, что продавались в ее районе, поругивала продавцов. Ему удалось избежать наибольшей опасности и удержать кузину, которая намеревалась опустошить мясной отдел. Они подошли к кассам.

– Постой здесь, я только прихвачу книгу! – воскликнула Сильвия.

Морис, не желавший портить отпуск, сдержал порыв раздражения, хотя мысленно готов был пригвоздить злосчастную сестрицу к столбу позора. Покупать книги в супермаркете! Ни разу в жизни он не купил там ни единого тома! Книга – это священный, бесценный предмет, о существовании которого вначале узнают из библиографического списка, наводят справки, затем – при необходимости – выписывают данные в блокнот и отправляются в книжный магазин, достойный такого названия, чтобы отыскать либо заказать вожделенный том. Во всяком случае, совершенно недопустимо брать в руки книгу среди колбас, овощей и моющих средств.

– Грустные времена… – пробормотал Плиссон себе под нос.

Сильвия, не отягощенная комплексами, порхала среди книжных развалов, будто у нее разыгрался аппетит. Окинув взглядом отдел, Морис тотчас понял, что там представлены, естественно, сплошь романы, и с мученическим видом возвел очи горе, решив стоически дожидаться, а Сильвия, обнюхав обложку одного романа, вдыхала запах другого, взвешивала третий, перелистывала страницы, будто стремясь удостовериться, что салат хорошо промыт.

Она вдруг испустила вопль:

– Супер! Последний Крис Блэк!

Морис понятия не имел о том, кто такой этот Крис Блэк, даровавший его кузине предчувствие оргазма, и поэтому не соизволил обратить внимание на фолиант, который она водрузила на гору провизии.

– Ты что, не читал Криса Блэка? Правда, ты вообще не читаешь романов. Слушай, это просто невероятно. Проглатываешь на одном дыхании, у тебя на каждой странице просто слюнки текут, ты не в силах оторваться, пока не закончишь.

Морис подумал, что Сильвия говорит о книге как о кулинарном блюде.

В конечном счете эти торговцы правы, выкладывая книги рядом с продуктами, подумал он, для такого потребителя все едино.

– Послушай, Морис, если хочешь доставить мне радость, то прочти Криса Блэка.

– Послушай, Сильвия, чтобы доставить тебе радость, я и так выслушиваю про Криса Блэка, о котором не имею ни малейшего представления. С меня достаточно. Не рассчитывай, что я буду это читать.

– Ну и глупо, дураком и помрешь.

– Это вряд ли. По крайней мере не из-за Криса Блэка.

– О, ты считаешь, что у меня скверный вкус… Но ведь когда я читаю Блэка, то вполне отдаю себе отчет, что это не Марсель Пруст, я не настолько невежественна.

– А что, ты прочла Пруста?

– Да ты просто злюка! Тебе отлично известно, что, в отличие от тебя, я не читала Пруста.

С чувством оскорбленного достоинства, ни дать ни взять святая Бландина[9] на ниве культуры, Плиссон усмехнулся, будто его наконец увенчали наградой, на кою скупились прежде. В глубине души он упивался мыслью, что кузина, как и его ученики, считает, что он прочел Пруста от корки до корки, хотя он и не помышлял об этом, – у него была аллергия на беллетристику. Что ж, тем лучше. Он не станет разуверять Сильвию. В конце концов, он столько всего прочел… к тому же естественно, что одолжения делают лишь богачам.

– Морис, я вполне сознаю, что это не шедевр всех времен и народов, но зато это чтение заставляет меня пережить потрясающие моменты.

– Но тебя никто не ограничивает, ты вправе развлекаться, как тебе угодно, меня это не касается.

– Если тебе станет скучно, положись на меня. Крис Блэк так же знаменит, как Дэн Уэст!

Плиссон не преминул раскудахтаться:

– Крис Блэк, Дэн Уэст… Даже имена у них звучат одинаково, по два слога, почти ономатопея, запомнить легче легкого. Любой техасский дебил, чавкающий жевательной резинкой, в силах произнести это, не запнувшись. Ты что, думаешь, что их и вправду так зовут? Их пришлось окрестить заново, чтобы потрафить законам маркетинга.

– Не понимаю…

– Я говорю о том, что такие имена, как Крис Блэк или Дэн Уэст, на обложке воспринимаются куда лучше, чем какой-нибудь Жюль Мишле.

Сильвия собиралась что-то сказать в ответ, но вдруг разразилась радостными восклицаниями при виде трех матрон, столь же представительной наружности, как у нее. Телеса, напоминающие телячьи колбасы, затряслись от рукопожатий.

Морис не без досады взирал на эту сцену. Сильвия освободится не раньше чем через полчаса – минимальный для нее срок, чтобы перемолвиться словечком.

Решив смириться с неизбежностью, он издалека кивнул подругам кузины, давая понять, что не собирается присоединяться к импровизированному коллоквиуму. Опершись локтями на бортик тележки, он рассеянно посмотрел на продукты. Взгляд его уперся в обложку книги. Какая вульгарность! Красное на черном, выпуклые золотые буквы, избыточно экспрессивная графика, призванная создать впечатление, что внутри содержится нечто жуткое, будто на книгу наклеили этикетку, призывающую к бдительности: «Осторожно, яд!» или «Стой, высокое напряжение! Смертельно опасно!» Один заголовок чего стоил: «Комната мрачных тайн». Трудно придумать более идиотское название! Готика и современность, наложение безвкусицы! К тому же, не ограничившись названием, издатель добавил: «Когда вы закроете книгу, вам по-прежнему будет страшно!» Что за ничтожество… Даже нет смысла открывать книгу, чтобы удостовериться, какая это гадость.

Крис Блэк… Да он скорее удавится, чем станет читать такое! Она к тому же увесистая, пухлая, как сама Сильвия, впрочем, так и положено за ваши денежки.

Убедившись, что Сильвия и ее подруги погружены в беседу и не смотрят в его сторону, он незаметно перевернул этот кирпич. Сколько же здесь страниц? Восемьсот! Какой ужас! Подумать только, сколько деревьев загубили, чтобы напечатать эту макулатуру. Мир, должно быть, наводнен миллионами экземпляров творений этого мерзавца Криса Блэка… Каждый его бестселлер равносилен гибели леса, простоявшего три сотни лет. Удар топора – и плакали березы… Эти типы губят природу, площадь лесов – а это легкие планеты – сокращается, рушится экосистема, кислорода становится все меньше – и все для того, чтобы толстухи получали свои увесистые тома, чья ценность равняется нулю! Это просто отвратительно…

Поскольку Сильвия и ее приятельницы болтали, начисто позабыв о Плиссоне, он склонился, чтобы прочесть, что написано на обороте тома.

«Если бы Ева Симплон, агент ФБР, знала, куда ее заведет это приключение, она и минуты не задержалась бы в Дарквеле. А между тем этот дом она унаследовала после кончины тетки, которую едва знала. Ева поселилась здесь временно, чтобы встречать возможных покупателей. Наверное, следовало бы отказаться от коварного наследства, ведь это было для нее чревато таинственными и тревожными сюрпризами… Кто вчера в полночь расхаживал в глубине дома, в той недоступной комнате, которую ей так и не удалось обнаружить? Что означало разносившееся в ночной тишине пение псалмов? И кто были те странные покупатели, с ходу предложившие миллионы долларов за нелепое здание на пустыре? О какой такой рукописи шестнадцатого века однажды упоминала покойная тетка? Видимо, в ней содержались некие взрывоопасные сведения, что и объясняло подобное поведение.

А между тем для агента Евы Симплон испытания только начинались, и читатель рискует вместе с ней лишиться сна».

Прелестно… Кретинский сюжет – просто готовый киносценарий. Аллергия Мориса Плиссона распространялась и на фильмы: вечно эти пронзительные скрипки, голубоватое свечение экрана и светловолосая шлюха, бредущая во мраке… Поразительно вовсе не то, что находятся имбецилы, готовые читать подобный бред, а то, что есть бедняги, которые пишут это. Всякое ремесло заслуживает почтительного отношения, но все же есть более достойные способы наскрести денег на оплату жилья. К тому же, должно быть, писателю потребовалось несколько месяцев, чтобы родить эти восемьсот страниц. Вариантов два: либо этот Крис Блэк самодовольная свинья, либо он раб, к виску которого издатель приставил пистолет: «Старина, восемьсот страниц, и ни единым словом меньше!» – «Но почему именно восемьсот?» – «Да потому, бедный шизик, жалкий бумагомарака, что средний американец может выделить на литературу двадцать долларов и тридцать пять часов в месяц, ясно? Поэтому в романе должно быть восемьсот страниц, ни больше ни меньше. Это нормальное соотношение цены и качества, таков закон рынка. Ясно? И кончай цитировать Достоевского, я ненавижу коммунистов».

Плиссон, держась за тележку, весь сотрясался от насмешливой радости, воображая себе эту сцену. В сущности, злополучному Крису Блэку стоило посочувствовать.

Случилось то, чего он боялся: Сильвия, настояв на своем, представила ему подруг:

– Вот, Морис, это благодаря им мне удалось снять виллу. Грейс, Одри и София поселились неподалеку от нас, в трех километрах. Мы сможем встречаться.

Морис с внешне любезным видом пробормотал несколько фраз, гадая про себя, отчего парламент не примет специальный закон, воспрещающий давать имена столь прекрасных женщин, как Грейс, Одри, София, таким коровищам. Потом они, условившись выпить оранжаду, поиграть в шары, совершить прогулки, расстались, возглашая: «До скорого!»

На обратном пути, пока за окном проплывали пустынные деревенские улочки, у Мориса не выходила из головы «Комната мрачных тайн» – поистине дикое название! – одна деталь пробудила его любопытство. Что это за рукопись шестнадцатого века, вокруг которой закрутилась интрига? Вероятно, речь идет о какой-то существующей рукописи, ведь литераторы, коллеги Плиссона, уверяли, что американским романистам недостает воображения. Может, это алхимический трактат? Записки тамплиеров? Список постыдных родственных связей? Считавшийся утраченным текст Аристотеля? Морис невольно продолжал громоздить догадки. И что, если Крис Блэк или тот, кто скрывается за этим псевдонимом, вовсе не напыщенная посредственность, возомнившая себя гением, а честный исследователь, эрудит, один из тех блестящих, не слишком щедро оплачиваемых интеллектуалов, коими славятся американские университеты… Может, это писал кто-то вроде него, Мориса Плиссона? Честный ученый, который подрядился изготовить это гнусное варево, так как было необходимо рассчитаться с долгами или кормить семью. И может, это не такая уж скверная книга…

Морис решил, что стоит отпустить бедному писателю грехи и переключить мысли на более серьезные темы. Так что, едва ли сознавая, что он делает, Плиссон, выкладывая из дорожной сумки провиант, в считаные секунды стянул книгу и, по пути от машины в свою комнату, незаметно опустил ее в керамическую подставку для зонтиков.

Сильвия, хлопотавшая на кухне над приготовлением ужина, ничего не заметила. Опасаясь, чтобы она не вспомнила о своем романе, Морис снизошел до того, что предложил включить телевизор, не преминув уточнить, что сам он не станет менять привычек и, отужинав, сразу отправится спать.

Стоит ей устроиться в кресле перед телевизором, книга вылетит у нее из головы – она будет сидеть как приклеенная до последнего метеопрогноза.

Расчет оправдался. Сильвия, осчастливленная тем, что кузен не чурается столь обыденных радостей, как вечерний фильм по телику, провозгласила, что им предстоят великолепные каникулы, они были совершенно правы, отказавшись в этом году от путешествий, – это благая перемена.

Отсидев полчаса перед экраном, Морис, который так и не понял сюжета, демонстративно зевнул и уведомил, что отправляется спать.

– Не беспокойся, не приглушай звук, я так устал с дороги, что тотчас засну. Спокойной ночи, Сильвия.

– Спокойной ночи, Морис.

В прихожей он выудил припрятанную книгу, сунул ее под рубашку и быстро поднялся к себе, наскоро умылся, закрыл дверь и устроился в кровати с «Комнатой мрачных тайн».

Я только узнаю, что это за рукопись шестнадцатого века, решил он.

Через двадцать минут этот вопрос его уже не волновал; критическое отношение к тексту продержалось лишь несколько страниц; дочитав первую главу, он не переводя дух приступил ко второй; по мере чтения сарказм его таял, как сахар в чае.

К своему громадному удивлению, он узнал, что агент ФБР Ева Симплон, оказывается, лесбиянка; это открытие настолько поразило его, что он утратил способность судить о поступках и мыслях изображенной автором героини. К тому же маргинализация, на которую была обречена героиня из-за своей сексуальной ориентации, напомнила Плиссону о его собственной физической ущербности и связанном с этим одиночестве, так что он незамедлительно ощутил прилив симпатии к Еве Симплон.

Услышав, как Сильвия выключила телевизор и, грузно ступая, поднялась по лестнице, он сообразил, что ему положено спать. Устыдившись, он погасил лампу у изголовья кровати. Нельзя допустить, чтобы кузина проведала о его бодрствовании! Не говоря уже о том, что он стянул ее книгу! Ведь она может забрать ее…

Минуты, которые он был вынужден провести в темноте, показались ему нескончаемо долгими. Дом был наводнен тысячами непонятных звуков. Позаботилась ли Сильвия о том, чтобы закрыть на ночь двери? Конечно же нет! Она доверчива по натуре. Вряд ли она отдает себе отчет в том, что они поселились в странном доме, возведенном на отшибе, в диких местах. Кто поручится, что этот район не кишит бродягами, негодяями, подозрительными типами, которые без малейших угрызений совести прикончат любого из-за кредитной карточки?! Может даже, здесь орудует маньяк, который проникает на виллы, чтобы прикончить их обитателей… Серийный убийца. Кровавый Мясник ардешских ущелий. Или целая банда… Конечно, в этих краях об этом знают все, кроме них, они только что прибыли, и никто не предупредил их, так что они с Сильвией представляют собой легкую добычу! Его пробила дрожь.

Вот дилемма: встать и проверить, все ли закрыто, потревожив Сильвию, или же позволить подозрительным типам проникнуть в дом, а самому забраться в шкаф или спуститься в подвал. В этот момент тишину ночи прорезал какой-то мрачный звук.

Сова?

Ну да, конечно.

Или же человек, который подражает крику совы, чтобы подозвать сообщников? Классический преступный прием, не так ли?

Нет! Конечно, это сова.

Крик повторился.

Морис покрылся испариной, вдоль позвоночника пробежали мурашки. Что могло означать повторение крика? Свидетельствует ли оно о том, что это действительно сова, или же это откликнулся сообщник?

Он встал, надел растоптанные домашние туфли. Нельзя терять ни минуты. Не важно, что подумает Сильвия, банда психопатов тревожила его куда больше, чем реакция кузины.

Рванувшись в коридор, он различил звук льющейся воды, доносившийся из душа, и успокоился: Сильвия не услышит, что он спускается.

Оглядев внизу залитые призрачным светом гостиную и столовую, он с ужасом понял, что она вообще все оставила открытым. Ни задвижки на окнах, ни стеклянные двери, выходившие на террасу, не были закрыты – достаточно разбить стекла, чтобы попасть внутрь. Ключ торчал во входной двери, она даже не повернула его! Вот дурочка! С такими людьми может случиться все что угодно, вплоть до резни.

Он поспешно вышел из дому и, не теряя ни секунды, принялся закрывать деревянные ставни, перебегая от окна к окну, не смея взглянуть на дальние деревенские дома, серевшие где-то за спиной; ему было страшно, казалось, что в любой момент неведомая рука может обрушить удар на его затылок и оглушить.

Плиссон вернулся в дом, повернул ключ в замке, закрыл оконные задвижки и щеколды, затем предпринял новый рейс, блокируя деревянные решетки.

После ночной пробежки пришлось присесть, чтобы отдышаться. Учащенный пульс постепенно пришел в норму, поскольку вокруг все было спокойно. Плиссон осознал, что приступ острой паники прошел.

Да что с тобой такое, бедняга Морис?! Когда ты в последний раз переживал такие страхи?! – подумал он.

Ему вспомнилось, каким боязливым он был в раннем детстве, но он здраво рассудил, что подобная хрупкость осталась в тех давних временах, в том исчезнувшем мире вместе с маленьким Морисом, которого больше нет. Но ведь страхи порой возвращаются?

Должно быть, это все из-за книги, решил он.

– Гордиться тут, пожалуй, нечем, – процедил он сквозь зубы.

Плиссон поднялся к себе.

Протянув руку, чтобы погасить свет, он заколебался.

Может, пробежать еще пару страниц?

Но если не погасить лампу, Сильвия, выйдя из комнаты, увидит, что из-под двери кузена выбивается свет, удивится, что он до сих пор читает, хотя предупредил, будто его клонит ко сну.

Пошарив, он вытащил из бельевого шкафа пуховую перинку, придвинул ее под дверь, чтобы ликвидировать щель, зажег свет и вновь открыл книгу.

Эта Ева Симплон его не разочаровала. Она рассуждала в точности как он, высказывала критические замечания, рискуя потом пострадать из-за своих умонастроений. Да, все как у него. Эта женщина производила сильное впечатление.

Перевалив за двухсотую страницу, он ощутил, что отяжелевшие веки смыкаются, и решил, что на сегодня хватит. Взбивая подушку и устраиваясь поудобнее, он припомнил многочисленные постраничные отсылки к прежним приключениям, которые пришлось пережить героине. Какое счастье! Он сможет раздобыть другие книги о Еве Симплон.

По сути, Сильвия была недалека от истины. Конечно, это не великое литературное произведение, зато сколько переживаний! Как бы там ни было, он вовсе не дорожил так называемой высокохудожественной литературой. Надо будет завтра подстроить так, чтобы где-нибудь засесть с книгой и продолжить чтение.

Плиссон уже задремал, но внезапно пришедшая мысль заставила его подняться и сесть на постели.

Сильвия… ну конечно…

Но почему он раньше об этом не подумал?

Ну да… Именно поэтому она обожает романы Криса Блэка. Когда она призналась мне в этом, она говорила не об авторе, а о Еве Симплон. Никаких сомнений: Сильвия лесбиянка!

Вся жизнь кузины пронеслась перед его взором, будто он стремительно перелистал альбом с фотографиями: обостренная любовь к отцу, который вообще-то хотел сына, в отношениях с мужчинами сплошь неудачи и разрывы, в ее окружении мужчин теперь не встретишь, зато вот уже лет пятьдесят на ее днях рождения сплошь приятельницы, коллеги-женщины, подруги… А эти три женщины, которых Сильвия приветствовала с таким энтузиазмом – не слишком ли подозрительным энтузиазмом? – с их короткими мальчишескими стрижками, мужеподобной манерой одеваться, резкими жестами, – разве они не напоминают начальницу Евы Симплон, Йозефу Кац, жирную лесбиянку, не вылезающую из розовых ночных клубов Лос-Анджелеса, разъезжающую в «шевроле» с сигарой во рту? Похоже, его догадка верна…

Морис удовлетворенно хмыкнул. Подобное открытие смущало его лишь тем, что прозрение оказалось таким запоздалым.

Она могла бы сказать мне об этом. Должна была сказать. Я способен понять подобные вещи. Надо будет поговорить об этом завтра, если…

На полуслове он провалился в сон.

Увы, назавтра все сложилось иначе, чем он планировал. Сильвия, признательная кузену, милостиво дозволившему скромно скоротать вечерок у телевизора, предложила культурный марш-бросок; вооружившись гидом, она проложила туристический маршрут, объединявший осмотр первобытных пещер и пробег по романских церквям. Морис не посмел оказать сопротивление, тем более что не представлял, как признаться кузине, что единственное, чего бы ему хотелось, – это остаться на вилле и читать Криса Блэка.

Когда они, выйдя из очередной церкви, прогуливались меж средневековых укреплений, он решил продвинуться в другом направлении – добиться правды.

– Скажи, Сильвия, ты была бы шокирована, узнав о моих гомосексуальных наклонностях?

– О господи, Морис, ты что, гомик?

– Да вовсе нет.

– Тогда зачем ты меня спрашиваешь об этом?

– Ну, чтобы дать тебе понять, что не был бы шокирован, узнав, что ты лесбиянка.

Сильвия побагровела, от возмущения она не могла ни выдохнуть, ни вдохнуть.

– Морис, что ты несешь?

– По сути, речь идет о том, что когда действительно любишь человека, то принимаешь в нем все.

– Да, с этим я согласна.

– Значит, ты можешь довериться мне.

Багровый оттенок сменился темно-лиловым. Она заговорила лишь после долгой паузы:

– Тебе кажется, что я что-то скрываю от тебя?

– Да.

Метров сто они шли молча, потом Сильвия остановилась и, посмотрев в лицо кузену, взволнованно произнесла:

– Ты прав. Скрываю, но пока я еще не могу тебе признаться, слишком рано.

– Можешь на меня положиться.

Доверительный флегматизм, с которым Морис произнес эти слова, потряс Сильвию. Кузина больше не сдерживала слез.

– Я… я… не ожидала от тебя такого… Это замечательно…

Он великодушно улыбнулся.

За ужином, доев сочное филе утки, он попытался вернуться к затронутой теме:

– Скажи, Сильвия, эти твои подруги – Грейс, Джина и…

– Грейс, Одри и София.

– Ты давно с ними общаешься?

– Нет. Недавно. Несколько месяцев.

– Ах вот как? Но вчера мне показалось, что вас связывают близкие отношения.

– Есть вещи, которые сближают…

– А где ты с ними познакомилась?

– Это… сложно объяснить… не хотелось бы…

– Слишком рано?

– Да, слишком рано.

– Ну как хочешь.

Точно, в лесбийском клубе, как в романе! Что-нибудь вроде «Смеси» или «Ворчливой кошечки», вроде тех ночных клубов, где любит болтаться Йозефа Кац… Сильвия не посмела признаться в этом. Морис счел, что проявил к кузине достаточно внимания и заслужил теперь право погрузиться в книгу, которую ловко стянул у нее.

Следуя вчерашнему сценарию, он включил телевизор, сделав вид, что его заинтересовал нелепый сериал, затем широко зевнул, будто его внезапно клонит ко сну, и сбежал к себе.

Очутившись наверху, он ограничился тем, что почистил зубы, заткнул щель под дверью и набросился на роман.

Начиная с блистательной первой реплики, он тотчас ощутил, что Ева Симплон весь день томилась, дожидаясь возвращения. Через несколько секунд он вновь оказался в Дарквеле, таинственном, полном опасностей доме тетушки Агаты, затерянном где-то в горах. При мысли о песнопениях, раздававшихся там каждую ночь, он вздрогнул.

На сей раз он так увлекся чтением, что даже не слышал, как Сильвия выключила телевизор и легла спать. Лишь в полночь крик ночной птицы заставил его оторваться от книги.

Сова!

Или человек, подражающий ее крику!

Плиссон скрипнул зубами.

Он помедлил несколько минут.

Крик повторился.

На сей раз было совершенно очевидно: это не животное, это человек.

Страх леденил затылок. Дверь! – подумал Плиссон.

Сильвия, так же как и накануне, должно быть, не закрыла дом. Тем более что утром, проникнув в ванную первым, он открыл ставни, желая избежать расспросов.

Прежде всего не надо поддаваться панике. Хладнокровие. Надо держать себя в руках, избегая повторения вчерашнего.

Он погасил лампу, отбросил перинку, положенную перед дверью, и двинулся вниз по лестнице, стараясь ступать потише.

Дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

На повороте лестницы Плиссон в испуге замер.

Отступать было поздно.

В гостиной в рассеянном лунном свете неторопливо расхаживал мужчина. Страшнее всего было видеть, как скользит по стене его огромная тень, очерчивая твердый подбородок, мощные челюсти и странные, заостренные уши. Он двигался молча, методично поднимая каждую подушку, накидку, на ощупь обшаривая полки.

Морис задержал дыхание. Спокойствие незнакомца поражало куда сильнее, чем сам факт вторжения. Лучи серебристого лунного света по временам высвечивали лысый череп, гладкий, как у японского бонзы. Продолжая обследовать каждый уголок, по два-три раза возвращаясь к одному и тому же месту, гигант ловко двигался среди мебели, будто дом был ему знаком. Но что он искал?

Профессиональное спокойствие, с которым держался грабитель, передалось Плиссону. Морис застыл, стараясь держаться в тени, но вчерашней паники не было. Да и что тут можно предпринять? Зажечь свет, чтобы напугать его? Вряд ли его остановит свет лампочки… Призвать на помощь Сильвию? Женщины тут ни к чему… Подкрасться к грабителю, оглушить и связать его? Но атлет легко справится с ним. К тому же грабитель, возможно, вооружен. Вдруг у него есть пистолет или холодное оружие…

Морис так громко сглотнул, что побоялся выдать свое присутствие.

Но гигант не отреагировал.

Морис понадеялся, что переоценил громкость издаваемых им звуков, так же как и свирепое бурчание в своем животе…

До него донесся вздох грабителя. Тому не удалось отыскать то, за чем он пришел.

Может, он собирается подняться наверх? Морис ощутил сердечные перебои при одной мысли об этом.

Неизвестный поколебался, задрав массивную голову, оглядел потолок, затем, будто приняв решение отказаться от дальнейших поисков, направился к двери и вышел.

Звук шагов раздавался где-то перед домом.

Через несколько метров поскрипывание прекратилось.

Он выжидает? Собирается вернуться?

Что предпринять?

Навалиться на дверь и закрыть замок на два оборота? Но, обнаружив это, гигант попросту вломится в стеклянные двери веранды.

Лучше дождаться, когда он удалится.

И убедиться в этом.

Морис с предельной осторожностью поднялся по лестнице, вошел к себе, затворил дверь и приблизился к окну.

Через узкую щель между створками ставен мало что можно было разглядеть. Из осмотра безлюдного пустыря вокруг дома было невозможно заключить, удалился незнакомец или нет.

Около часа Морис провел наблюдая за окрестностями и прислушиваясь. Временами ему казалось, что на вилле никого нет и все спокойно, то чудилось, что обыск возобновился. Просторный дом был наводнен различными собственными шумами: поскрипывали балки и пол, погромыхивали водосточные трубы, на чердаке пробегали мыши, – Плиссон утомился, опознавая эти глухие отголоски ночной жизни.

Все же было необходимо вновь спуститься на первый этаж. Нельзя же провести всю ночь с незапертыми дверями и окнами! Этот тип может вернуться. Он не стал подниматься наверх лишь потому, что знал: на втором этаже есть люди, но ведь он может передумать?! Что, если он воротится, думая, что все уже спят, и попытается обшарить верхний этаж? И вообще, что он искал?

Нет, Морис, не будь глупцом, не примешивай сюда книгу, которую читаешь. В отличие от «Комнаты мрачных тайн» здесь явно нет манускрипта со списком детей, что родились у Иисуса и Марии Магдалины. Не путай явь и вымысел! Но между тем за этим все же что-то кроется, некая уникальная вещь, которую пытается найти этот странный гигант, который явно не впервые обыскивает дом, – с такой легкостью он ориентируется здесь… Но что же именно?

Пол в коридоре скрипнул.

Вернулся этот тип?

Опустившись на колени, Морис скользнул к двери и приник к замочной скважине.

Уф, это была Сильвия.

Он открыл дверь, кузина подпрыгнула от неожиданности:

– Морис, ты что, не спишь? Я тебя, наверное, разбудила…

Морис произнес бесцветным голосом:

– Почему ты на ногах? Ты что-нибудь заметила?

– Прости, ты о чем?

– Ты заметила что-нибудь необычное?

– Нет… Мне не спалось, и я подумала, не заварить ли чай из трав. Прости, я тебя напугала?

– Нет-нет…

– Тогда что же? Ты видел нечто странное?

Глаза Сильвии тревожно расширились.

Морис заколебался, подбирая ответ. Не стоит поддаваться панике. Вначале надо выиграть время. Выиграть время, чтобы заняться тем чужаком, который может вернуться.

– Скажи, Сильвия, – произнес он, стараясь говорить обыденным тоном, – может, лучше закрывать ставни на ночь? А дверь – уверен, что ты не повернула ключ в замке.

– Ба, да чего тут бояться, здесь совсем безлюдно. Вспомни, как нам было трудно отыскать дорогу!

Везет же некоторым с такой глупостью, подумал Морис. А что бы она сказала, если бы он разбудил ее час назад, когда незнакомец обследовал гостиную… Нет уж, пусть лучше пребывает в счастливом неведении. Ему будет не так страшно испытывать страх в одиночку.

Она шагнула к нему, вглядываясь в лицо:

– Ты что-нибудь видел?

– Нет.

– Что-то необычное?

– Нет. Просто предлагаю запереть двери и ставни. Разве это для тебя неприемлемо? Это идет вразрез с твоими принципами? С твоими религиозными убеждениями? Ты категорически против? Тебе не удастся заснуть, если мы отгородимся от мира? У тебя разыграется бессонница, если мы примем элементарные меры предосторожности? Разве не для этого придуманы замки и ставни?

Сильвия поняла, что кузен вот-вот выйдет из себя. Она примирительно улыбнулась:

– Ну разумеется, нет! Давай я спущусь с тобой. Нет, лучше я сама все закрою.

Плиссон вздохнул с облегчением: ему не придется выходить ночью из дому, когда где-то рядом бродит этот гигант.

– Спасибо, – откликнулся он. – Давай я пока заварю травяной чай.

Они спустились вниз. Морис, видя, с какой беззаботностью Сильвия отправилась закрывать снаружи ставни, мысленно благословил ее неведение.

Закрыв дверь на два оборота и задвинув засовы, она вернулась в кухню.

– Помнишь, каким пугливым ты был в детстве?

Эта фраза задела Мориса, она прозвучала настолько неуместно.

– Я вовсе не был пугливым, я был благоразумным, – заявил он.

Этот ответ не имел ни малейшего отношения к прошлому, он был связан с теперешней ситуацией. Не важно! Сильвия, пораженная властным тоном кузена, не стала оспаривать это утверждение.

Пока готовился липовый отвар, она напомнила ему школьные каникулы, прогулки на лодке, пока взрослым случалось вздремнуть после обеда на берегу Роны; рыбок, которых они стащили из рыболовных садков, чтобы выпустить их обратно в реку; хижину на острове, рассекавшем надвое течение реки, они называли ее Маяком…

Пока Сильвия предавалась ностальгии, память увлекла Мориса к иным воспоминаниям той поры, когда их родители снова начали сбегать по вечерам в кино или в дансинг, сочтя, что их десятилетние отпрыски уже достаточно благоразумны и могут остаться одни в квартире. Тогда он часами испытывал ужас, чувствуя себя под четырехметровым потолком совсем маленьким и заброшенным. Он ревел, тоскуя по покинувшим его родителям, по их родному присутствию, успокаивающим запахам, по утешительной музыке речи; слезы лились в три ручья, физически он помнил, что его плач вызывал появление матери и отца. Но тщетно. Ни одно из тех средств, которые долгие годы помогали ему избежать смятения, боли или одиночества, больше не действовало. Он утратил всякую власть. Уже не ребенок. И еще не взрослый. В итоге, когда родители возвращались, глубоко за полночь, оживленные, веселые, под хмельком, их голоса и жесты были уже чужими. Он ненавидел родителей и клялся себе, что никогда не будет взрослым, таким как они, – чувственным, похотливым, насмешливым, падким на удовольствия, доставляемые едой, вином, плотью. Он повзрослел, но повзрослел иначе – развивая свой ум. Рассудочность, наука, культура, эрудиция. Но отнюдь не передок или желудок. Морис стал взрослым, это так, но превратившись в ученого, а не в животное.

Не по этой ли причине он отказался от романов? Потому что каждый вечер, предательски покидая его, мать, чтобы занять мальчика, раскладывала книги, которые просто обожала, на ночном столике. Или потому, что первые прочтенные им книги, казавшиеся ему истиной в последней инстанции, обернулись для него унижением, так как родители, помирая со смеху, объяснили ему, что все это выдумки?

– Морис, Морис… Ты меня слышишь? Ты ведешь себя как-то странно.

– Сильвия, но ведь все странно. Все. Странно и чуждо. Вот смотри, мы с тобой знаем друг друга с самого детства, а между тем у каждого из нас есть свои тайны.

– Ты намекаешь на…

– Я намекаю на то, о чем ты умалчиваешь, но, надеюсь, однажды мне расскажешь.

– Клянусь, расскажу.

Она бросилась к нему, обняла и тотчас смутилась своего порыва.

– Спокойной ночи, Морис. До завтра.

Назавтра события складывались настолько странно, что у них обоих недостало смелости их охарактеризовать.

Тщетно попытавшись заснуть после пережитых эмоций, Морис вновь зажег свет и взялся за «Комнату мрачных тайн». Чтение романа не принесло успокоения его чувствительной натуре, задетой за живое вторжением незнакомца: Ева Симплон – ему решительно нравилась эта женщина, на нее можно было положиться – противостояла давлению не слишком щепетильных покупателей дома, подстраивавших смертельные ловушки, поскольку она отказывалась продавать им Дарквел. Каждый раз, когда ей в последний момент удавалось ускользнуть от замаскированной опасности, Ева Симплон сталкивалась с новой, не менее сложной проблемой: она не могла отыскать вход в таинственную комнату, откуда каждую ночь доносились песнопения. Простукивание стен, поиски в подвале и на чердаке ничего не дали. Изучение хранившегося в мэрии кадастра, анализ поэтажных планов дома в архиве нотариуса позволили предположить, что в доме есть скрытые помещения. Но как туда попасть? И кто проникает туда по ночам? Ева отказывалась верить в существование духов и призраков. К счастью, эта мерзавка Йозефа Кац направила к ней молодого архитектора для перепланировки дома. Хоть Йозефа Кац и являлась адским созданием, продолжавшим домогаться Еву Симплон после тысячекратных отказов, ее посланец оказался недурным профессионалом, он умудрился предположить вполне разумное объяснение, начисто отметавшее сверхъестественные гипотезы. А между тем… Короче, в восемь утра Морис, которому ни на минуту не удалось сомкнуть глаз, встал, ощущая усталость, раздражение и ярость оттого, что приходилось расстаться с Дарквелом и Евой Симплон, чтобы таскаться с кузиной по ардешским дорогам. К тому же в этот понедельник им предстоял пикник с приятельницами Сильвии, встреченными в супермаркете… Провести день в компании лесбиянок, крепко скроенных и куда более мужественных, чем он, – вот уж спасибо!

Он попытался сослаться на то, что неважно себя чувствует и предпочитает остаться в доме. Сильвия охотно пошла навстречу:

– Ничего страшного?! Если ты немного расклеился и можешь разболеться, я буду ухаживать за тобой. Словом, или я остаюсь с тобой, или мы едем вместе.

Осознав, что почитать точно не удастся, он последовал за кузиной.

Часы тянулись мучительно медленно. Солнце садистски палило, обжигая каменистые тропинки, по которым они бродили до изнеможения. Когда они достигли излучины зеленоватых вод, где бурный исток речки Ардеш смирял напор, Морис отважился окунуть в ледяную воду лишь палец. Завтрак на траве обернулся западней, поскольку Морис начал с того, что уселся в муравейник, где суетились красные муравьи, а кончил тем, что его укусила пчела, облюбовавшая тот же абрикос, что и он. Он перетрудил легкие до головокружения, раздувая огонь, на котором запекались колбаски, а после трапезы ощущал тяжесть в желудке – сказывалось яйцо, сваренное вкрутую.

На обратном пути Сильвия с приятельницами решили во что-нибудь поиграть. Морис, решив избежать этой участи, попытался было уединиться, чтобы окунуться в благодетельный сон, но, узнав, что речь идет об игре, требующей исторических и географических познаний, не смог устоять и принял в ней участие. Поскольку он сплошь выигрывал, то с каждой победой держался по отношению к партнершам все более презрительно. Когда он сделался вовсе невыносимым, дамам наскучила игра, и они решили сервировать аперитив. После проведенного на солнцепеке дня пастис окончательно сокрушил его хрупкое равновесие, так что, когда они с Сильвией вернулись на виллу, Плиссон не только чувствовал себя совершенно разбитым, но и страдал от томительной головной боли.

В девять вечера, едва дожевав последний кусок, он затворил ставни и дверь и поднялся к себе.

Откинувшись на подушки, он колебался между двумя противоречивыми желаниями: доставить себе удовольствие, присоединившись к Еве Симплон, или подвергнуться опасности, поджидая чужака. Перевернув несколько страниц, он начисто забыл об этой дилемме, трепеща в унисон с героиней.

В половине одиннадцатого он услышал, что Сильвия выключила телевизор и, грузно ступая, направилась в спальню.

В одиннадцать он, подобно Еве Симплон, начал задавать себе вопрос: если призраков не существует, то как объяснить тот факт, что люди проходят сквозь стены? Настал момент, когда иррациональное более не воспринимается как таковое, поскольку становится единственным рациональным решением.

В одиннадцать тридцать какой-то шум заставил его оторваться от книги.

Шаги. Легкие, едва слышные. Вовсе не похожие на шаги Сильвии.

Выключив лампу, он направился к двери. Отодвинув перинку, он приотворил створку.

Внизу кто-то был.

Едва он осознал это, как на лестнице показался мужчина. Лысый гигант, держась настороже, поднимался на второй этаж, чтобы продолжить свои поиски.

Морис закрыл дверь и навалился на нее, чтобы воспрепятствовать, если чужак попытается проникнуть к нему в комнату. В какую-то долю секунды он взмок и почувствовал, как капли пота стекают по затылку и спине.

Неизвестный остановился перед его дверью, а затем двинулся дальше.

Прижав ухо к дверной панели, Плиссон различил шум, подтвердивший, что тот удаляется.

Сильвия! Он направился к ней!

Что делать? Бежать! Скатиться по лестнице и ринуться в ночь. Но куда? Морис был незнаком с окрестными местами, в то время как этот тип знал здесь все закоулки. И потом, нельзя было пожертвовать кузиной, подло бросив ее в руках негодяя…

Приотворив дверь, он увидел тень, проникшую в комнату Сильвии.

Если я опять впаду в нерешительность, то уже не сдвинусь с места.

Нужно действовать! Морис прекрасно понимал, что с каждой секундой промедления он утрачивает возможность что-то предпринять.

Вспомни, Морис, это как на вышке в бассейне: если ты сразу не прыгнул в воду, ты никогда не прыгнешь. Спасение в том, чтобы действовать безотчетно.

Вдохнув поглубже, он выскочил в коридор и рванулся к комнате:

– Сильвия, берегись!

Неизвестный закрыл за собой дверь, Морис распахнул ее.

– Беги! – крикнул он.

Комната была пуста.

Живо! Посмотреть под кроватью!

Морис распростерся на полу. Под сеткой кровати никто не прятался.

Шкаф! Гардероб! Скорее!

За считаные секунды он открыл все дверцы.

Окончательно сбитый с толку, он возопил:

– Сильвия! Сильвия, где ты?

Дверь ванной отворилась, оттуда вышла встревоженная Сильвия в наспех наброшенном халате, держа в руке щетку для волос.

– Что происходит?

– В ванной больше никого нет?

– Морис, ты спятил?

– Там никого нет?

Она покорно вернулась в ванную комнату, оглядела ее, а потом, нахмурив брови, в замешательстве заявила:

– Само собой, в моей ванной, кроме меня, никого нет. А с кем я там должна быть?

Сраженный, Морис рухнул на кровать. Сильвия, подойдя вплотную, приникла к нему и спросила:

– Морис, что с тобой стряслось? Тебе приснился какой-то кошмар? Скажи, скажи мне, Морис, что тебя тревожит!

С этого мгновения он решил молчать, иначе его, как Еву Симплон в романе, просто примут за сумасшедшего и будут прикидываться, что готовы выслушать, не слыша, что он говорит на самом деле.

– Я… Мне…

– Да скажи мне, Морис. Скажи.

– Мне… мне, должно быть, приснился дурной сон.

– Ну вот. Все хорошо. Ничего страшного. Пойдем спустимся в кухню, и я заварю чаю.

Она повлекла его вниз, не переставая говорить, – самоуверенная, бесстрашная, невозмутимая. Морис, понемногу оправившийся при виде подобной безмятежности, подумал, что правильно поступил, не проговорившись о своих страхах. Успокаивающее воздействие Сильвии придало ему сил для того, чтобы в одиночку довести дело до конца. К тому же он всего лишь обычный преподаватель истории, а не какой-нибудь агент ФБР, поднаторевший в экстраординарных ситуациях, вроде Евы Симплон.

Сильвия болтала, а он размышлял, нет ли сходства между этим домом и Дарквелом. Быть может, где-то в этих стенах есть потайная комната, снабженная каким-нибудь секретным тайником, скрытым в стене, убежище, где нашел приют этот тип?

Его пронизала дрожь. Это означало, что чужак все время находился рядом с ними… Не лучше ли поскорее съехать?

Это открытие окончательно лишило его сна. Ну конечно! Разумеется. Как иначе этот тип мог проникнуть в дом, ведь попасть сюда с улицы невозможно!

Он и не входил: он уже был здесь. Действительно, мужчина жил на вилле, он поселился здесь уже задолго до них. Облюбовал место, которого они из-за некоторых странностей архитектуры не обнаружили.

Наш приезд его потревожил.

Кто он? И что он разыскивает по вечерам?

Если только…

Нет.

Да! Призрак! Почему бы и нет! В конце концов, о призраках с давних пор ходит столько рассказов. Как заявила Йозефа Кац, раскуривая сигару: нет дыма без огня. Что же…

Морис, лишенный возможности действовать, не мог решить, что страшнее: гигант, без их ведома поселившийся где-то в доме, или витающий здесь призрак…

– Морис, меня беспокоит твое состояние. Ты явно не в себе.

– Мм… Может, это последствия инсоляции…

– Может быть… Если тебе завтра не будет лучше, я вызову врача.

Морис подумал: завтра нас обоих уже не будет в живых, но благоразумно промолчал.

– Ладно, я поднимусь к себе, – произнес он.

– Еще чайку?

– Нет, спасибо, Сильвия. Иди спать, пожалуйста.

Пока Сильвия преодолевала первые ступеньки, Морис, воспользовавшись тем предлогом, что нужно погасить свет на кухне, прихватил висевший на стенном крючке здоровый нож для разделки мяса.

На верхней площадке они пожелали друг другу спокойной ночи.

Морис уже закрывал дверь в свою комнату, когда Сильвия задержала его, подставляя щеку.

– Стой, хочу тебя поцеловать. Чтобы ты окончательно успокоился.

Она смачно поцеловала его в висок. В тот момент, когда она разомкнула захват, в ее глазах мелькнуло удивление: за спиной Мориса она узрела нечто странное, да, в комнате было нечто ошеломившее ее!

– Что? Что там? – воскликнул он, в панике вообразив, что сзади стоит чужак.

Сильвия, замявшись на секунду, рассмеялась:

– Да нет, мне просто показалось, ничего такого. Морис, хватит беспокоиться, портить кровь. Все хорошо.

Она со смехом удалилась.

Морис посмотрел ей вслед со смешанным чувством зависти и жалости. Блаженны тупицы! Она ни о чем не подозревает, ее забавляет моя тревога. Быть может, призрак или потенциальный убийца находится прямо за стеной, возле которой стоит ее кровать, а она предпочитает насмехаться надо мной. Держись как герой, Морис, не разрушай ее заблуждений, не стоит обижаться на это.

Он прилег, чтобы обдумать положение, но размышления лишь усилили его тревогу. Тем более что для него было непривычно ощущать, что у бедра, под одеялом, лежит нож, ледяное лезвие скорее внушало ему беспокойство, нежели воодушевляло.

Он вновь открыл знакомый том, как возвращаются к себе после тяжелых испытаний. Быть может, «Комната мрачных тайн» подскажет ему решение?

В час ночи, когда он, затаив дыхание, напряженно следил за развитием событий в романе, когда до развязки оставалось полсотни страниц, Плиссон почувствовал, что в коридоре кто-то есть.

На сей раз он, ни секунды не колеблясь, погасил свет и нащупал под одеялом рукоятку ножа.

Несколько мгновений спустя дверная ручка медленно, миллиметр за миллиметром, повернулась.

Чужак пытался проникнуть в комнату.

С крайними предосторожностями, томительно медленно незнакомец открыл дверь. Когда он показался на пороге, сероватый свет из слухового окна в коридоре высветил лысую голову.

Морис затаил дыхание, притворно закрыл глаза, сквозь крошечную щель меж ресниц подглядывая за продвижением гиганта.

Тот подошел к кровати и протянул к Морису руку.

Он собирается задушить меня?

Зажав нож, Морис отбросил одеяло и с воплем ужаса вонзил нож в чужака, так что брызнула кровь.

Было необычно оживленно. В действительности подобные события нечасто случаются в ардешских деревнях, как правило абсолютно спокойных.

К полицейским машинам добавились автомобили мэра, местного депутата и ближайших соседей. Хотя вилла одиноко возвышалась над скалистой округой, сюда стеклись несколько десятков зевак, каким-то образом прознавших о случившемся.

Пришлось ограничить доступ к вилле с помощью символического ограждения из пластиковой ленты и выставить трех жандармов, чтобы охладить нездоровое любопытство.

Пока грузовая машина увозила труп, полицейские и представители мэрии недоверчиво поглядывали на грузную женщину, в десятый раз повторявшую свой рассказ, то и дело прерывавшийся икотой, всхлипами и сморканием.

– Прошу вас, позвольте войти сюда хотя бы моим подругам. Ах, вот они.

Грейс, Одри и София приблизились к Сильвии, чтобы поцеловать ее и утешить. Потом они расселись на соседних диванчиках.

Сильвия пояснила полицейским:

– Я сняла эту виллу благодаря им. Мы с ними познакомились этой зимой, когда лежали в больнице в отделении профессора Милло. Ах, господи боже, если бы я знала…

Специально для приятельниц она опять начала сначала:

– Не понимаю, как это случилось. В этом году Морис держался так любезно. Был куда покладистее, чем обычно. Проще. Мне кажется, он понял, что мне нужно оправиться от болезни, что мне пришлось пройти курс химиотерапии по поводу рака. Может, ему кто-то сказал об этом? Или же он догадался? Все последние дни он протягивал мне руку помощи, уверяя, что он любит меня такой, какая я есть, что не следует ничего скрывать от него. Правда, мне было нелегко заговорить об этом. Я так и не смирилась с тем, что после лечения у меня выпали волосы и пришлось скрыть лысину под париком. В первый вечер он увидел меня внизу, в пижаме, без парика, – я пыталась отыскать книжку, купленную в супермаркете, а она куда-то запропастилась. Вчера вечером, после того как мы выпили липовый чай, стоя у двери и желая ему спокойной ночи, я вдруг поняла, что эта треклятая книга лежит у него в комнате на кровати. И вот уже за полночь, а я все ворочаюсь с боку на бок и не могу заснуть – я скверно засыпаю, с тех пор как заболела, – я решила, что мне удастся, не потревожив Мориса, забрать книжку. Морис уже задремал. Чтобы не будить его, я двигалась потихоньку, стараясь не шуметь, но в тот момент, когда я протянула руку к книге, он вдруг набросился на меня. Я ощутила страшную боль, мелькнуло лезвие ножа, я закричала, оттолкнула его, он откинулся назад, ударился о стену и упал на бок, и вот тут – бах! – смертельный удар! Он стукнулся затылком о ночной столик! Упал замертво!

Рыдания возобновились.

Комиссар, недоверчиво хмыкнув, потер подбородок и принялся советоваться с командой. Объяснение случившегося казалось ему малоправдоподобным. Если этот мужчина не опасался нападения кузины, то зачем он держал при себе в постели нож?

Потом, несмотря на протесты женщин, поддерживавших приятельницу, он объявил Сильвии, что той будет предъявлено обвинение, поскольку не обнаружено никаких следов борьбы и к тому же она, по ее собственному признанию, является единственной наследницей жертвы. Надев на запястья наручники, ее увели в участок.

Комиссар без сопровождающих вновь поднялся на второй этаж; надев резиновые перчатки, он опустил в пластиковые пакеты две главные улики: громадный кухонный нож и книгу «Комната мрачных тайн» Криса Блэка. И то и другое было залито кровью.

Укладывая роман, он бегло прочел текст от издательства, проступавший под бурыми разводами на обороте книги, и, не сдержавшись, со вздохом пробормотал:

– Вот уж правда, бывают люди, охочие до скверного чтения…

Женщина с букетом

На третьей платформе цюрихского вокзала каждый день, вот уже пятнадцать лет, стоит женщина с букетом в руке.

Сначала я думал, что мне показалось. Чтобы ее заметить, мне понадобилась не одна поездка к Эгону Амману, издателю моих переводов на немецкий, и не скоро я понял, что именно меня удивляет, – ведь эта немолодая дама выглядела такой нормальной, достойной и благородной, что на нее не обращали особого внимания. На ней был черный драповый английский костюм с длинной юбкой, туфли на низком каблуке и темные чулки; из кожаной сумки торчала ручка зонта, вырезанная в форме утиного клюва; узел волос удерживался на затылке перламутровой заколкой, а руки, обтянутые перчатками, сжимали скромный букет полевых цветов, большей частью оранжевых. Ничто не позволяло отнести ее к разряду сумасшедших или эксцентричных особ, и я считал наши встречи случайными.

Но как-то весной Улла, сотрудница Аммана, встречала меня у дверей вагона, и я кивнул ей на незнакомку.

– Мне показалось любопытным, что я часто вижу эту женщину. Какое совпадение! Она, верно, ждет моего двойника, кого-то, кто едет всегда тем же поездом и в то же время, что и я.

– Вовсе нет! – воскликнула Улла. – Она стоит на этом месте каждый день и высматривает.

– Кого?

– Кого-то, кто все не едет… потому что каждый вечер она уходит одна, а назавтра приходит снова.

– Неужели? И давно это началось?

– Я вижу ее лет пять, но однажды мы беседовали с начальником вокзала, так он заметил ее впервые лет пятнадцать назад!

– Невероятно! Улла, ты меня разыгрываешь!

Улла покраснела – от малейшего волнения она становится пунцовой, – что-то промямлила, смущенно засмеялась, покачала головой:

– Клянусь тебе, все именно так. Каждый день. Вот уже лет пятнадцать. Но на самом деле наверняка дольше, потому что каждый из нас долгие годы не замечал ее здесь… Да и первый, кто обратил на нее внимание, тоже не сразу… Ты, например, ездишь в Цюрих три года, а заговорил о ней только сегодня. Она ждет, возможно, лет двадцать или тридцать… Кто бы ее ни спрашивал, она никогда не отвечала, кого она ждет.

– Она права, – заключил я, – кто же может ответить на такой вопрос?

Мы оставили эту тему – у нас начиналась встреча с прессой.

И я не думал о женщине с букетом до моего следующего приезда. Но как только громкоговорители объявили «Цюрих», я вспомнил про нее и спросил себя: неужели и на этот раз снова…

Она была на своем обычном посту, на третьей платформе.

Я разглядывал ее. Светлые глаза, почти цвета ртути – исчезающе светлые. Бледная, чистая кожа, изборожденная резкими отметинами времени. Сухое, энергичное тело, бывшее когда-то полным жизни и сильным. Начальник вокзала обменялся с ней парой фраз, она кивнула ему, любезно улыбнулась, затем невозмутимо продолжила наблюдать за путями. Мне удалось подметить лишь одну странность: она приносила с собой складное холщовое кресло. Но может, это всего лишь проявление практичности?

Я дождался трамвая и, едва войдя в издательство Аммана, решительно приступил к расследованию.

– Улла, умоляю тебя, я должен больше узнать про женщину с букетом.

Ее щеки стали малиновыми.

– Я была уверена, что ты спросишь о ней, и постаралась кое-что разведать. Я сходила на вокзал поболтать с персоналом, и теперь мы закадычные друзья со служащим камеры хранения.

Зная за Уллой умение внушить симпатию, я не сомневался, что она вытянула из нового знакомого максимум подробностей. Внезапная вспышка властности, приправленная острым взглядом, сверлящим собеседника, – и тут же Улла разрушает свою резкость столь же неожиданным всплеском юмора и доброго веселья. Если она легко сходится со всеми, то лишь потому, что ей не удается скрыть свою доброжелательность – и любопытство – ко всему на свете.

– Женщина с букетом вовсе не бродяжка, пусть она и проводит на вокзале дни напролет. Она живет в солидном доме на бульваре, живет одна, и ей помогает по хозяйству турчанка лет пятидесяти. Зовут женщину госпожа Штейнмец.

– Госпожа Штейнмец? А от турчанки-то можно выведать, кого ее хозяйка поджидает на вокзале?

– Турчанка убегает, стоит к ней приблизиться. И еще одна подробность, ее сообщил мой приятель, живущий на соседней улице: служанка эта не говорит ни по-немецки, ни по-французски, ни по-итальянски.

– И как же она с хозяйкой общается?

– По-русски.

– Турчанка говорит по-русски?

– Госпожа Штейнмец тоже.

– Это забавно, Улла. А удалось тебе что-нибудь узнать о семейном положении госпожи Штейнмец?

– Пыталась. Но не узнала ничего.

– Есть ли муж? Дети? Что-то о родственниках?

– Ничего. Вернее, так: я не утверждаю, что у нее нет и никогда не было мужа, что нет детей, я просто ничего о них не знаю.

В перерыве, когда сотрудники издательства Эгона Аммана собрались на чай с миндальным печеньем, я подкинул им волновавший меня сюжет.

– Как, по-вашему, кого ждет женщина с букетом?

– Сына, – ответила Клаудия. – Мать всегда надеется, что сын вернется.

– Почему сына? – возмутилась Нелли. – Скорее уж дочку!

– Мужа, – возразила Дорис.

– Любовника, – поправила Рита.

– Может, сестру, – предположил Матиас.

Отвечая, каждый проговаривался о себе. Клаудия страдала от разлуки с сыном, преподававшим в Берлине; Нелли скучала по дочке, вышедшей замуж за новозеландца; Дорис тосковала по мужу-коммерсанту, бывшему в постоянных разъездах; Рита меняла любовников как трусики; что касается Матиаса, молодого пацифиста, который в свое время отказался от армейской службы, предпочтя гражданскую, то ему попросту не хватало семейного кокона.

Улла поглядела на коллег с сожалением, как на умственно отсталых.

– Да нет же, она ждет кого-то, кто умер, но чью смерть она не признает.

– Это ничего не меняет, – воскликнула Клаудия, – это может быть ее сын.

– Дочь.

– Муж.

– Любовник.

– Сестра.

– Или брат-близнец, умерший при рождении, – предположила молчаливая, нелюдимая Роми.

Мы глянули на нее с интересом: если она и не раскрыла тайны дамы с букетом, то, возможно, раскрыла свою тайну и причину своей вечной грусти.

Чтобы внести в спор свежую струю, я обратился к Эгону Амману:

– Ну а ты как думаешь, Эгон, кого она ждет?

Даже участвуя в чайных посиделках, Эгон был немногословен – вероятно, находил нашу болтовню пустой. Он все прочел, все разгадал в свои шестьдесят. Вставая утром в пять, он жадно закуривает, открывает рукописи, пролистывает романы, проглатывает эссе. Тонкий изгиб бровей, породистый нос, длинные седые волосы – весь его облик наводит на мысли о прошлом, богатом приключениями, запахами дальних стран, табачным дымом, замыслами публикаций. Хоть он никого не поучает и ничего не утверждает, он поражает меня вечной любознательностью, жаждой открытий, способностью к языкам; рядом с ним я чувствую себя всего лишь любителем.

Эгон пожал плечами, понаблюдал за синицами, порхавшими над цветущей липой, и обронил:

– Может, первую любовь?

Но, спохватившись, негодуя на свою внезапную откровенность, он нахмурился и строго посмотрел на меня:

– А сам ты что думаешь, Эрик?

– Свою первую любовь, которая не вернется, – пробормотал я.

Воцарилось молчание. Мы все поняли, в какую угодили ловушку. Говоря о незнакомке, мы выдали свои сокровенные желания, признаваясь в том, чего каждый из нас втайне ждал. Мне хотелось проникнуть поглубже в эти головы, но так, чтобы моя осталась непроницаемой! Сколько боли хранит моя бедная черепная коробка, вместилище несказанных слов, угрюмый алтарь, зажатый висками! Есть слова, которые стоит мне произнести, и я сразу слабею. Лучше уж молчать. Разве каждый из нас не черпает силы в молчании?

Вернувшись домой, я все думал о женщине с букетом. Поскольку следующие мои путешествия в Цюрих пролегали воздушным путем или автотрассой, у меня не было случая побывать на вокзале.

Прошло два или три года.

Дама с букетом обладала странным свойством: я забыл ее, никогда о ней не забывая, вернее, думал о ней в часы уединения, когда не с кем было перекинуться словом… Ее образ посещал меня в минуты замешательства. Однако мне случилось как-то упомянуть о ней в телефонном разговоре с Уллой.

– Да, да, уверяю тебя, она все там же. Каждый день. На третьей платформе. Конечно, она не всегда бодра; временами начинает дремать в своем кресле, но потом вздрагивает, подхватывает букет и снова упорно смотрит на рельсы.

– Она меня заинтриговала.

– О чем тут говорить! Хоть она и кажется абсолютно нормальной, это душевнобольная, бедная сумасшедшая. В конце концов, сегодня, в век телефона и Интернета, человека не разыскивают на перроне, ведь так?

– Мне интересно не почему она ждет на перроне, а кого она ждет. Кого можно ждать годы и даже всю жизнь?

– Писатель Беккет ждал Годо.

– Да это ж литература! Он-то хотел показать, что мир абсурден, что в нем нет Бога, что мы заблуждаемся, ожидая чего бы то ни было в этой жизни. Беккет – это чистильщик, он подметает небо, как метут землю, он отправляет в мусорную корзину все твои надежды, как ненужный хлам. Ну а в этой истории меня интересуют две вещи. Во-первых, кого ждет женщина с букетом? Во-вторых, имеет ли смысл ее ожидание?

– Хорошо, передаю трубку шефу, который слышал наш разговор. Он хочет кое-что зачитать.

– Эрик? У меня есть для тебя одна фраза. «В загадке интересна не истина, которую она скрывает, а тайна, которую она хранит»[10].

– Спасибо за цитату, Эгон.

Я повесил трубку, подозревая, что на другом конце провода надо мной смеются.

Прошлой весной я приехал на конференцию в Цюрих поездом. И конечно, стоило мне войти в купе, я тотчас вспомнил о моей незнакомке. Я радовался, что скоро ее увижу, спокойную, улыбающуюся, верную, равнодушную к окружающим, внимающую чему-то, что нам неведомо. Эта женщина, которую мы наблюдали мгновения и о которой говорили часами, стала нашим сфинксом, хранителем тайны, стойким ферментом для нашего воображения.

Приближаясь к Цюриху, я осознал единственный очевидный факт: ни один из нас не был тем, кого она ждала. Наше молчание, лень навести справки, порой забывчивость – не коренились ли они в унижении, ведь она смотрела сквозь нас, будто мы невидимы?

– Цюрих!

Едва ступив на перрон, я тотчас ощутил ее отсутствие. Последние пассажиры расходились с третьей платформы, оставляя за собой девственное пространство.

Что с ней случилось?

Пересекая на трамвае Цюрих, я не позволил себе строить гипотезы. Улла должна знать, Улла знает, Улла мне все расскажет. Я довольствовался тем, что разглядывал этот необычный город, и богатый, и скромный, мечту любой старушки, город, где дома будто возведены вокруг гераней, восседающих на каждом окне, мирный город, который кажется таким же сонным, как и озеро, что прикорнуло у него под боком, хотя за его толстыми стенами вершатся миллионные сделки. Цюрих всегда для меня таинствен тем, что в нем нет тайны: тогда как мы, романские народы, находим захватывающим то, что нечисто, двусмысленно, обильно, – Цюрих, благонравный, чистый и аккуратный, странен своим полным отсутствием странности. Ему свойственна обольстительность элегантного кавалера, в галстуке и смокинге, примерного сына и безупречного зятя, но готового предаться самому дикому разгулу, едва покинув домашний очаг.

В издательстве Аммана я сначала занимался делами – дискуссии, программа, – затем воспользовался паузой и поймал Уллу в дверях:

– Куда пропала женщина с букетом?

Улла растерянно округлила глаза:

– Когда будет минутка, я тебе расскажу.

Вечером после выступления, раздачи автографов и ужина мы, измотанные, вернулись в отель. Без лишних слов зашли в бар, ткнули пальцем в карту коктейлей; я отключил телефон, а Улла зажгла сигарету.

– Ну? – спросил я.

Мне не нужно было уточнять. Она знала, о чем я.

– То, чего ждала женщина с букетом, свершилось. Потому ее и нет на месте.

– Что же произошло?

– Мой приятель, из камеры хранения, все мне рассказал. Три недели назад женщина с букетом внезапно поднялась – лицо счастливое, глаза светятся. Помахала рукой человеку, выходившему из вагона, тот ее сразу заметил. Она бросилась к нему. Они долго простояли обнявшись. Носильщики и те растрогались – так она сияла. Высокий мужчина в длинном темном плаще никому из персонала не был знаком, да и лицо его было почти скрыто надвинутой фетровой шляпой. О нем сказали только одно: он вовсе не был удивлен встрече. Потом он взял ее под руку, и они ушли. В последний момент она проявила кокетство: оставила холщовое кресло на перроне, будто и не таскала его сюда каждый день. Да, я забыла еще одну подробность: у приезжего не было никакого багажа и он держал в руке только подаренный ему оранжевый букет.

– А потом?

– Мой друг рассказал мне завершение истории. Я же говорила тебе о нем? Он живет по соседству с госпожой Штейнмец.

– Да, да, прошу тебя, продолжай.

– В тот вечер приезжий вошел с ней в дом. Она отпустила служанку, велев ей до завтрашнего дня не возвращаться. Турчанка подчинилась.

– И дальше?

– Она вернулась наутро.

– И?

– Хозяйка была мертва.

– Что-что?

– Умерла естественной смертью. Остановилось сердце.

– А может, это он…

– Нет. Никаких сомнений. Остановка сердца, диагностированная и подтвержденная врачами. Он вне подозрений. Тем более что он…

– Да?

– Исчез.

– Что?

– Фьють! Улетучился! Будто его и не было. Турчанка уверяет, что вовсе его не видела.

– Однако ты мне…

– Да. Мой приятель с соседней улицы свидетельствует, что незнакомец вошел в дом, но служанка категорически это отрицает. Во всяком случае, полиция ничем тут не заинтересовалась, ведь в этой смерти нет ничего подозрительного. Мой друг уже и не пытается никого убеждать: чем больше он настаивал, тем больше соседи смотрели на него как на чокнутого.

Мы поудобнее устроились в кожаных креслах, чтобы наконец пригубить наши коктейли. Мы пытались понять.

– И никаких его следов? Ничего не выяснилось?

– Ничего.

– Из какого города прибыл его поезд?

– Никто не знает.

Мы попросили бармена повторить коктейли, будто алкоголь приручал тайну.

– А где турчанка?

– Уехала. Вернулась на родину.

– А кто унаследовал дом?

– Он отошел городу.

Об убийстве с целью ограбления речи идти не могло. Был необходим третий заход по коктейлям. Бармен начинал с беспокойством поглядывать на нас.

Мы молчали.

Мы с Уллой не продвинулись ни на шаг в понимании этой истории, но оба испытывали удовольствие, думая о ней. Обычно жизнь выступает убийцей сюжетов: иным утром чувствуешь, что вот-вот что-то начнется, цельное, чистое, исключительное, но звонит телефон – и все кончается. Жизнь нас крошит, дробит, расщепляет на атомы, она отказывает нам в чистоте линий. Необычным в истории женщины с букетом было то, что жизнь ее обретала форму, судьба ее наделялась литературной ясностью, стройностью произведения искусства.

В два часа мы разошлись по своим номерам, но я долго не мог заснуть и до утра думал, кого все-таки ждала женщина с букетом на третьей платформе вокзала в Цюрихе.

И наверное, я до конца моих дней буду спрашивать себя: кто же сошел с того поезда – Любовь или Смерть?

Примечания

1

(Le) bois fort (фр.) – дремучий лес. – Здесь и далее прим. перев.

2

Champigny (от фр. (le) champs) – поле.

3

Pierrefonds (фр.) – можно перевести как «строительный камень».

4

Dieulefit (фр.) – «Господь сотворил это».

5

В аранских узорах, вязанных крючком и спицами, встречаются затейливые элементы кельтских орнаментов, и у каждой вязальщицы есть свой «личный» узор.

6

Имеется в виду Жанна Бургундская (1293–1349), королева Франции с 1328 по 1349 год.

7

Намек на пьесу французского драматурга Ж. Жироду «Сумасшедшая из Шайо».

8

Ардеш – департамент в центральной части юга Франции, часть региона Рона-Альпы.

9

Св. Бландина (II в.) – христианская мученица, претерпевшая немалые страдания за веру: ее пытали, бросали к диким зверям, держали на раскаленной сковороде.

10

Фраза из пьесы Шмитта «Загадочные вариации» (1995), которую произносит, говоря о своем творчестве, писатель Абель Знорко в беседе с другим персонажем, Эриком Ларсеном.

Content

Эрик-Эмманюэль Шмитт
Мечтательница из Остенде (сборник)

Мечтательница из Остенде

Совершенное преступление

Выздоровление

Скверное чтение

Женщина с букетом

Примечания