Эстель Альенде

Когда сбываются мечты

Глава 1. Знамение

Знамение. В пору, когда ничего не случается, знак того, что что-либо случится.

«Шокирующие подробности гибели беспомощного человека! Была ли эта смерть случайной? Кто в ответе за преступление?» – Тимон вздохнул и отложил газету.

– Как нравится газетчикам всегда задавать одни и те же вопросы! Разумеется, смерть никогда не бывает случайной, – он снова вздохнул и погладил французского бульдога тигрового окраса, уютно примостившегося на его коленях. – Или я чересчур циничен? Что скажешь, Пуло? Когда каждый день сталкиваешь со странными обстоятельства ми и пытаешься объяснить людям необъяснимое, поневоле становишься холоднее и рассудочнее. Грустно, когда тебе не верят и считают сумасшедшим, но быть помешанным было бы куда легче, чем переносить такую действительность.

Тимон вспомнил, как начал свой путь в мире магии. Быть не таким, как все, стать сильным, или даже всемогущим, вот чего он хотел больше всего. Он стремился научиться читать чужие мысли, видеть сквозь время и расстояния, передвигать предметы, не дотрагиваясь до них. Сейчас он улыбнулся этим воспоминаниям, но тогда, когда ему было двадцать, он отчаянно пытался развивать в себе сверхспособности. Он дотронулся рукой до оголенных проводов, чтобы пережить клиническую смерть, и открыть в себе дар ясновидения. Все было напрасно, и он махнул рукой на свою болезненную одержимость и решил просто жить и получать от этого максимум удовольствия. И самым обыкновенным образом, всего лишь открыв свое сердце миру, он получил дар предвидения и объяснения прошлого. Он не мог объяснить, как это произошло, он не зафиксировал тот момент, когда стал более внимательным и восприимчивым. Но в то чудесное мгновение для него не стало преград, все его желания осуществлялись сами собой. Он погладил бульдога и снял мирно дремавшее животное с колен, а затем встал и подошел к окну.

– Погода опять поменялась, мой друг, теперь на три дня зарядит дождь, Луна в Водолее. Не люблю дождь, он делает действительность расплывчатой. Есть у меня предчувствие, дорогой Пуло, что очень скоро нам придется с тобой восстанавливать четкость картинки, нельзя больше ходить вокруг да около. Давай-ка внимательно прочитаем, как это видят обычные люди. Но сначала я заварю себе чая.

Проходя на кухню, Тимон мельком взглянул на свое отражение в зеркале. «Определенно усталый вид, синева под глазами и бумажная бледность», – отметил молодой человек, – желтый цвет мне определенно не к лицу». Он скорчил недовольную гримаску и отвернулся от зеркала. Как и свойственно людям его возраста, двадцатипятилетний Тимон следил за собой и за модой, хотя для ясновидящего выбор одежды не мог быть удовольствием. Люди привыкли видеть прорицателей одетыми в черное, но юный маг позволял себе частенько выходить из привычного амплуа и надевать что-то яркое и радостное, повторяющее естественные природные цвета. Нередко работая дома, он надевал небесно-синюю рубашку, которая подчеркивала цвет его проницательных глаз, или терракотовый кардиган, в котором он чувствовал себя особенно уютно, будто расположившись у огня. Сегодня он экспериментировал. По совету друга-дизайнера, он приобрел солнечно желтый пуловер, который кутюрье рекомендовал носить в дождливые дни, чтобы компенсировать отсутствие яркого света. «Нет, я выгляжу даже не как цыпленок, что было бы мило и трогательно, в этом пуловере у меня кислый вид, как у лимона».

Он еще немного повертелся вокруг огромного трюмо. Все зеркала в его доме были достаточно большими, чтобы он мог видеть себя в полный рост. Он был уверен, что невидимые ноги, а еще хуже – голова, которую мы не видим в зеркальном отражении, разрушают энергетическую целостность человека. Это неблагоприятно для любого из нас, а для экстрасенса такая расчлененка абсолютно недопустима. Лишив себя какой-нибудь части тела в угоду зеркалам, можно поставить под угрозу свою ауру. Улыбнувшись себе, смотрящемуся в зеркало, Тимон нажал на клавишу электрического чайника и достал свою любимую чашку с блюдцем.

Вернувшись в гостиную с чашкой чая с молоком, ясновидящий снова взялся за газету и подвинулся, освободив место для Пуло, который тотчас же снова забрался на кресло рядом с хозяином и устремил свой взгляд на печатный текст.

«Необъяснимая сила будто толкнула старика на рельсы трамвая, – свидетельствовали очевидцы. Трамвай ехал быстрее обычного, буквально несся, зловеще звеня, будто желая задавить беднягу», – процитировал Тимон статью с первой страницы. – Ничего конкретного, похоже, все свидетели были очарованы какой-то неведомой силой. Что скажешь?

– От этой статьи пахнет гневом, – наконец проговорил до сих пор безмолвствовавший Пуло, втягивая воздух своим вздернутым носом. Иногда, смотря на себя в зеркало, он думал, что в нем что-то есть от Кинг-Конга. «Наверное, это грозное и суровое выражение лица», – говорил себе он. – «В нас обоих есть мужественность, или даже брутальность».

– Думаешь, водитель трамвая рассердился на старика? – вернул его мысли к беседе Тимон. – С чего бы? Разве он мог ему чем-то насолить? Попавший под трамвай был простым бродягой, одетым в тапочки, нижнее белье держалось на шнурках, а карманы его одежды были набиты орехами.

Мужчина рассмеялся, глядя в задумчивые глаза Пуло:

– Нет, я определенно не верю в преднамеренное жестокое убийство.

– Иногда очень непросто поверить в истину, так старательно отвергаемую нашими знаниями о реальности, – заметил бульдог.

– Хотя, – Тимон несколько раз провел рукой над газетой, устремив взгляд в какую-то далекую точку за окном, – должен согласиться с тобой, от всего этого идет очевидный фон агрессии. Постой, а, может быть, этот пожилой джентльмен увидел нечто такое, что заставило его поторопиться перейти через трамвайные пути, не обращая внимания на приближающийся трамвай?

– Ищите женщину, хотя человек не любит убеждаться в такого рода вещах, – многозначительно изрек Пуло.

Казалось, ясновидящего это потрясло: такая простая, лежащая на поверхности мысль не пришла ему в голову.

– О, друг мой, ты как всегда не оригинален! – с деланной беспечностью воскликнул Тимон, не желая показать, что заинтересовался подкинутой идеей. – Все дело во влиянии твоих французских генов. Ты уже столько лет живешь в Англии, но никак не истребишь в себе эти похотливые замашки, везде ты видишь женщин.

Пуло покосился на хозяина, который не упускал случая упомянуть о стране его происхождения с некоторой насмешкой, но он решил пропустить язвительное замечание мимо своих огромных ушей. Весь его вид как бы говорил, что очень скоро Тимон убедится, что его четвероногий компаньон прав, и будет сожалеть о своем пренебрежительном тоне, поэтому сейчас он предпочел промолчать.

– Однако, я боюсь, что все гораздо хуже, чем банальный шерше ля фам, – после некоторого раздумья заключил ясновидящий.

– Может быть, нам стоит сходить на это место и осмотреть его своими глазами? Уж очень часто репортеры упускают очень важные детали, мы не раз с этим сталкивались, как ты помнишь, – произрек Пуло.

– О, да, Пуло, конечно, здесь много неясного. Но если мы хотим в этом разобраться, то таинственный туман скоро рассеется, – ясновидящий потер руки, глаза его блестели в предвкушении захватывающего расследования. – Ты тоже чувствуешь, скоро нас попросят этим заняться вплотную? Хватит ли у тебя смелости отправиться со мной? – Тимон взглянул в огромные цвета темно-шоколадные глаза собаки.

Тот недовольно фыркнул, явно обиженный недоверием своего молодого покровителя.

– Я не вижу ничего невероятного в смерти этого бедняги, – холодно заметил бульдог, противопоставляя свою способность рассуждать таланту видеть сквозь время и пространство, которым обладал его хозяин. – Моя логика очень проста. Все дело в безграничном людском безразличии. Неужели ты думаешь, что если бы старику вовремя была оказана медицинская помощь, он бы не выжил?

– Ты прав, дружище, – признал Тимон. – Ох, что за снобы эти испанцы! Если человек неряшливо одет, немыт и нечесан, значит, он недостоин их внимания и помощи, его можно без зазрения совести оставить умирать в больнице для бедняков.

– Ну вот, не все вам, англичанам, слыть снобами, – едва слышно пробормотал Пуло.

– Ты прав, – повторил маг. – Дело очень запутанное. Если то, что я предчувствую, в действительности окажется неправдой, то доказательства этого принесут облегчение моему другу. Согласись, в любом случае, они не повредят. Как бы я его не любил и не доверял ему, я не могу рассказать ему обо всем. Я так боюсь его ранить, но думаю, Дэн Кэдден – сильный и мужественный человек, он не перед чем не остановится, – продолжал Тимон, – он захочет докопаться до истины, уж я-то знаю его настойчивость. Тогда нам с тобой точно покоя не будет.

– А если это правда? Это будет поистине ужасно? – бульдог прикрыл глаза, скользнув по дате на газете, которую они изучали – седьмое июня тысяча девятьсот двадцать шестого года.

«Опять надо будет перемещаться во времени», – подумал Пуло и сердце его оборвалось. Он чувствовал, что впереди их ждет невероятное испытание. Но отказаться от участия в очередном расследовании хозяина верный пес не мог.

– Даже ужас в такой ситуации будет полезен, по крайней мере, одной неразрешенной загадкой станет меньше, – задумчиво произнес Тимон. – Мне надо немедленно встретиться с Дэном и изложить ему свой план.

Тимон потянулся за телефоном, лежавшим на столике у зеркала, и снова взглянул на себя. Пуло проследил за его взглядом: «Расследование еще не началось, а хозяин уже выглядит измученным: этот лихорадочный блеск глаз, почти бескровные щеки, все говорит о том, что его энергию полностью поглощает страшная смерть старика в далекой Барселоне. Но ради своего друга, этого одержимого архитектурой Кэддена, Тимон, похоже, готов на все».

– Отлично, договорились, – бульдог услышал обрывок телефонного разговора, – мы с Пуло ждем тебя дома. Миссис Нэйппер приготовила изысканный ужин…

Пес печально смотрел в окно. Из услышанного он понял, что сейчас придется проститься с уютным креслом и отправиться на нежеланную прогулку. Тимон любит подниматься по лестнице из тысячи ступенек, ведущей к аббатству Уитби и подолгу стоять и смотреть на море с утеса или бродить там, восстанавливая свою энергетику среди зловещих руин. Перспектива сопровождать его не была радужной. Да еще этот дождь! Он безжалостно смывает информацию, говорит Тимон, даже почти вековой давности. Почему в Англии постоянно идет дождь?

Закончив разговор, экстрасенс подошел к окну. «Я думаю, в прошлой жизни я был кошкой, – пронеслось в его голове. – Я готов часами напролет сидеть на окне и, не двигаясь, наблюдать за жизнью через стекло. Это так спокойно и безопасно. Ты можешь сосредоточиться на том, что тебя интересует в данный момент или наоборот – следить за происходящим по ту сторону твоего убежища. И этот дождь не повлияет на твое настроение, ведь ты не вымокнешь до нитки… Хотя я люблю воду. Вода – это мощный передатчик энергии и информации. Ей только надо уметь пользоваться…»

Он открыл окно, и в комнату ворвалась торопливая скороговорка дождя: «Тук-тук, в окно стук, это ты идешь, надоедливый дождь». Пуло вздрогнул, вдохнув прохладный влажный воздух, а Тимон, выставив руку, стал ловить капли в ладонь. «Кап-кап, новый расклад, ищешь ответ, его здесь нет», – дождь не собирался выдавать ни свои, ни чужие тайны. Экстрасенс следил за маленькой лужицей на своей руке, пытаясь настроиться на вибрацию ужасного происшествия. Он мысленно представлял себе трамвайные пути в центре Барселоны, мирно едущий по ним трамвай. Вдруг он услышал приятный и тихий женский голос, который позвал его. Минутку, голос не называл его по имени, но Тимон отчетливо слышал призыв. Невидимая сила гнала его вперед, будто подталкивала, обещала радостную встречу. И вдруг отчаянный звон, крики, визг тормозов…

Оглушенный какофонией звуков, Тимон отпрянул от окна. Он снова был в своей гостиной вдвоем с Пуло, который не мог его звать мелодичным женским голосом, ибо обладал чуть хрипловатым басом. Почему он решил, что неразличимая женщина звала его? Может быть, она ехала в трамвае и, высунувшись из окна, приглашала прокатиться с ней? «Нет, это уже логические заключения, домысливание ситуации, – остановил себя ясновидящий. – Так я просто запутаюсь. Мне надо снова успокоиться и вернуться в сегодняшний день».

Молодой человек потер руками усталые глаза. Нет, как он не пытался увидеть эту картину, вода упорно смывала любые штрихи этого наброска. Он поднес мокрую ладонь поближе к глазам, и внезапно отшатнулся, будто увидел в отражении какое-то чудовище. «У-бий-ца, нет кон-ца, воде нет конца, здесь убийца», – услышав эти слова дождя, Тимон быстро стряхнул воду с руки и захлопнул окно. Обернувшись, он посмотрел на собаку. Пуло стоял совсем рядом с ним и настороженно смотрел на хозяина. «Все правильно, он тоже слышал эти слова. Я не ошибся. Значит, все-таки убийство». В это мгновение Тимон снова взглянул в окно. За стеклом стояла девочка лет десяти. Ее длинные черные волосы, мокрые от дождя, облепили ее лицо и плечи. Она дрожала и плакала. Экстрасенс снова распахнул окно и увидел то, что и ожидал. Во внутреннем дворике, куда выходили окна его гостиной, никого не было. А дождь продолжал предавать магические сигналы, но сейчас Тимон слишком устал и не мог их разобрать, и это заставляло его нервничать.

Глава 2. Историк

Историк. Крупнокалиберный сплетник.

– Как я люблю романтические истории! Просто дух захватывает! Вот бывают же настоящие мужчины! Вроде бы великий царь, потомок ужасного Чингисхана, этого злодея, беспощадного варвара, и испытывает такие нежные чувства к жене! – все это на одном дыхании выпалила длинноногая блондинка. Солнце палило нещадно, и Селеста сидела в самом сердце величественного творения талантливого архитектора, Тадж-Махале, и делала наброски. Она подняла голову и оценила длину ног восторженной девицы. Та стояла в туфлях на высоких каблуках и вместе со своим спутником, мужчиной лет тридцати с небольшим, закинув голову, любовалась беломраморным мавзолеем. Художница, хоть и не без некоторого раздражения, что ее отвлекают, поневоле стала свидетельницей их разговора, так как вставать и менять место своей ей не хотелось. Она расположилась у фонтана, откуда открывался прекрасный вид на здание головокружительной красоты.

– Да, действительно по дошедшим до нас с тех времен – а это, кстати, был семнадцатый век – сведениям Шах-Джахан боготворил свою жену, – задумчиво произнес мужчина.

– Я читала в каком-то путеводителе, что этот Шах-Джахан познакомился со своей будущей женой, когда им было пятнадцать, и они сразу же полюбили друг друга. Здорово, правда? Ты веришь в это?

– Так и было. Он потом даже дал своей возлюбленной новое необыкновенное имя – Мумтаз-Махал.

– По-моему, звучит довольно смешно – Мумтаз, – по слогам произнесла блондинка.

Услышав эти слова, Селеста недовольно поморщилась. «Ничего смешного, Мумтаз-Махал означает «избранница двора». Что может быть лучше такого царственного имени? Интересно, а как тебя зовут, великолепное невежество?»

– Я уверена, это и есть любовь с первого взгляда! – тараторила восторженная блондинка, – Милый, а ты веришь в любовь с первого взгляда?

– А тебе бы этого хотелось? – насмешливо спросил мужчина, не отводя взгляда от изысканных каменных узоров, которыми украшены стены здания. – Подумай, если бы я верил в любовь с первого взгляда, то я тогда бы влюблялся во всех симпатичных девушек, которых когда-либо видел. Нет, дорогая Мина, в эту чушь я не верю. Я – историк, и верю только фактам.

– Габриэль Крамер, иногда ты бываешь занудой, – надул губки Мина, – но я все равно люблю тебя.

– Сильно? – мужчина повернул лицо блондинки к себе. – Также как Мумтаз-Махал любила Шах-Джахана?

Он кивнул в сторону усыпальницы, белевшей на фоне лазоревого неба. – И родишь мне четырнадцать детей?

Такая перспектива, судя по всему, не вдохновляла обладательницу длинных ног, и она умолкла, наверное, пытаясь представить себя матерью-героиней. Селеста была очень благодарна этому историку, припомнившему такую немаловажную деталь семейной жизни царственных супругов. Воспользовавшись перерывом в болтовне словоохотливой Мины, Селеста внимательно стала изучать таинственный план, копию которого она раздобыла в Британском Музее в Лондоне. Достав свое сокровище, она бросила быстрый взгляд на Габриэля и его спутницу, которые уже отправились по аллее прекрасного сада к мраморному мавзолею.

Селеста облегченно вздохнула и посмотрела по сторонам. Какое странное, но приятное чувство! Кругом полно народу, мужчины и женщины всех возрастов и национальностей, находящиеся здесь, очарованы архитектурным сооружением, которое называют одним из чудес света. Они неспешно разгуливают по прекрасному саду, райскому саду, отдыхают в тени деревьев, издали любуясь белоснежным мавзолеем. «Жаль, – подумала Селеста, – что в двадцать первом веке нам уже не увидеть задуманный Шах-Джаханом Эдем, который поражал всех приходивших сюда буйством ярких цветов и многообразием диковинных деревьев. Остается только фантазировать. И все же мне трудно поверить, но это так. В книгах есть записи, что сдержанный и идеально постриженный английский газон был разбит здесь лишь в прошлом веке».

Сам Тадж-Махал возвышается не в центре сада, а на высокой террасе с северной стороны. Углубившись в загадочную историю этой постройки, Селеста узнала, что такое расположение мавзолея отнюдь не случайно, а имеет глубокий, но сокрытый от большинства глаз смысл. Немногие знают, что приходя сюда и разглядывая затейливый восточный орнамент, вырезанный в камне над воротами комплекса, на самом деле вы видите цитату из Корана, приглашающую читателя войти в райский сад. А войдя в райские сады, первое, что вы видите – это Тадж-Махал. Надписи на нем тоже подобраны таким образом, что не остается сомнений в его тайном значении.

Художнице не терпелось самой найти доказательства идеи, которую Шах-Джахан воплотил, построив усыпальницу для своей жены. Она вертела перед собой копию рисунка и сравнивала его с устройством комплекса, пытаясь уловить тайный смысл, до конца не разгаданный на протяжении уже четырех столетий. Этот рисунок был создан великим мистиком Ибн Аль Араби. Он имеет форму диаграммы, повествующей о судном дне. Описание этих событий появляется в сочинениях Аль Араби, а если внимательно изучить обозначения на рисунке, то можно увидеть, что они соответствуют плану всего комплекса. Расположение мавзолея в конце садов, а не в центре соответствует расположению трона аллаха, описанному в Коране. Согласно этим сведениям, трон аллаха имеет восьмиугольную форму, также как и усыпальница Мумтаз-Махал. В обоих случаях есть пруд изобилия.

– Вот это да! – воскликнула Селеста. – Расположение элементов схемы и места трона настолько совпадают с планом Тадж-Махала, что можно подумать, будто он был выстроен по ней. Честолюбивый Шах-Джахан, считавший себя посланником аллаха, так как родился он в год тысячелетия ислама, построил свой собственный рай на земле! Невероятно!

Она была поражена собственным открытием, и ей не терпелось с кем-нибудь этим поделиться, но любимый брат был далеко, в Риме, а друзей, с которыми она училась в художественной школе, уже и вообще не сыщешь, всех разбросало по свету. Селесте нравились исторические загадки, ее волновали тайны, сокрытые художниками и архитекторами в их творениях, поэтому она много путешествовала, чтобы своими глазами увидеть творения великих мастеров. Она рассматривала их, пытаясь уловить детали стиля каждого автора, хотела научиться их приемам. Ей, девятнадцатилетней художнице, слава знаменитостей кружила голову, манила в совершенно другой мир идеального искусства. День и ночь девушка много рисовала, стараясь подражать стилю художников, которые ей особенно нравились, – Матисса, Миро, Дали.

Приехав в Индию, она несколько дней провела в горах, любуясь на заснеженные вершины Гималаев, проехала по нескольким штатам, осматривая древние храмы, места сосредоточения энергии, привлекающие паломников со всего света, и вот, наконец, она добралась до конечной точки своего путешествия, Агры.

На следующий день после своего открытия, которое восхитило девушку, она сидела на берегу реки Джанмы позади великолепной усыпальницы любимой жены Шах-Джахана. Ей казалось, что здесь она укрылась от чужих глаз, поэтому она была спокойна и расслаблена, ее работа спорилась. Глядя на отражение белокаменного здания в быстрых водах реки, она быстро делала эскиз.

– Черный мавзолей? – услышала она за своей спиной удивленный голос. Она оглянулась и увидела своего вчерашнего знакомца, историка Габриэля, который рассказывал блондинке о несметных богатствах царя, построившего Тадж-Махал. – Почему черный? Вы видите жизнь в черном свете или это своеобразный художественный ход? Или Вы полагаете, что именно таким видел Шах-Джахан, избранник всевышнего, способ дать своей почившей супруге бессмертие?

– Вы хотите напомнить мне о том, что известно каждому школьнику? Я знаю, что мрамор, который был привезен из Раджастана, белоснежный, именно поэтому и мавзолей похоже на лебединое крыло, – едва улыбнувшись, ответила Селеста, вновь возвращаясь к своей работе.

Габриэль с интересом посмотрел на черноволосую художницу: совсем юная, с огромными темными глазами и копной вьющихся волос, стянутых в хвост. Она поймала на себе его внимательный взгляд.

– Кстати, я, как и Вы, не верю в любовь с первого взгляда, – добавила она с некоторым лукавством.

– Не понимаю Вас, – заинтересовался историк. В его голосе слышалось недоумение.

– Я должна признаться, что вчера слышала Вашу беседу об истории создания комплекса. Но я не думаю, что Тадж-Махал – всего лишь роскошная усыпальница богатого и могущественного человека, – сказала девушка. – Кстати, а где Ваша спутница? Почему она не с Вами? Вчера мне показалось, что она была потрясена Тадж-Махалом, таким невероятным признанием в любви. Похоже, она никогда не представляла, что камни, которые дарят женщине, могут быть не только драгоценными.

– Мина осталась в гостинице. Нездоровье, обычное для европейцев, не имеющих привычки жить в Индии, – объяснил Габриэль.

– Хорошо, что она не слышит меня. Мне кажется, что Мине бы такая легенда не очень понравилась. Ведь вчера Вы так ей убедительно рассказывали о Шах-Джахане, который был в отчаянии после смерти любимой жены и даже поседел от постигшей его утраты.

Мужчина усмехнулся:

– Да, есть многочисленные свидетельства его глубокой скорби, несмотря на рождение прекрасной здоровой дочери, родами которой и умерла Мумтаз-Махал. Но, как я понимаю, Вам известны какие-то другие факты, раскрывающие тайну этого сооружения? Не возражаете, если я присяду рядом с Вами? – сказал он, улыбаясь самым обворожительным образом, и расположился рядом с художницей.

Он, нисколько не стесняясь, рассматривал правильные черты ее лица, черные волнистые волосы и не мог решить, что его больше влечет к этой девушке: профессиональный интерес, ее привлекательность или тонкий аромат пряных духов, окутавший его, будто мягкий платок восточной красавицы, когда он оказался в нескольких сантиметрах от нее.

Селеста ничего не ответила, только кивнула. Ей было не по себе от его присутствия; она чувствовала, что разглашает тайну, которую ей удалось узнать, внимательно изучив древние манускрипты. Однако этот мужчина ей был симпатичен: высокий лоб и прямой нос делали его профиль похожим на профиль римлянина, что делало Габриэля ближе ей. Его осведомленность об истории Тадж-Махала также заставила сердце Селесты распахнуть объятия ему навстречу. После окончания художественной школы, ей отчаянно не хватало сведущего в искусстве собеседника, общаясь с которым она могла бы обсуждать волновавшие ее вопросы. Ей было одиноко, и ее душа постоянно искала во всех людях отцовского тепла и заботы, которых она так рано лишилась. Внезапно ей захотелось рассказать Габрэлю о своем вчерашнем открытии, но она передумала, боясь, что он сочтет ее выдумщицей и посмеется над ее выводами.

– Вы делаете копию этого чудесного здания, пусть и в черном цвете, – тихо сказал мужчина, не отрывая глаз от ее рисунка. – Кто-нибудь предупреждал вас, что такие действия опасны?

– Для жизни? – рассмеявшись, уточнила Селеста, не прерывая работы.

Габриэль невольно залюбовался ее задорным взглядом, полуоткрытым от старания ртом и блестяще выполненным эскизом. «Нет, так не бывает, – ему хотелось даже ущипнуть себя, чтобы поверить в реальность происходящего, – чтобы такая прелестная девочка была настолько умелой художницей, к тому же изучавшей историю искусств. Настоящее сокровище!»

– Вполне возможно, что в том числе и для жизни, но для здоровья уж точно, – желая не выдать своей заинтересованности в ее работе, да и в ней самой, в первую очередь, произнес Крамер. Голос его звучал торжественно и печально одновременно. – Известно ли вам, что, щедро наградив архитектора, создавшего Тадж-Махал, Шах-Джахан приказал отрубить ему руки, чтобы он никогда не смог повторить эту конструкцию или создать что-то подобное?

– Да, создавать копию не всегда безопасно, а часто неразумно, – медленно думая о чем-то своем, проговорила Селеста.

– Полностью согласен, – ответил Габриэль. – К тому же, если бы Шах-Джахан построил именно такой черный мавзолей для себя на противоположном берегу реки, то это означало бы разлуку с любимой. Вряд ли история вечной любви в таком случае покоряла бы сердца людей всего мира.

– Мужчины бывают эгоистичны, – заметила Селеста.

– Впрочем, как и женщины, – закончил ее фразу Габриэль. – Но я верю, что мне повезло, и Вы – исключение. Ведь Вы не откажетесь выпить со мной по чашечке чудесного чая со специями, в приготовлении которого жителям Агры нет равных?

Глава 3. Компромисс

Компромисс. Форма улаживания спора, удовлетворяющая каждого из противников мыслью: он получил то, что ему не причиталось, а потерял лишь то, что полагалось ему по праву.

Дэн Кэдден катил во взятом напрокат Мини из Лондона в Уитби. «Городок, конечно, очень тихий, необыкновенно красивый, безусловно мистический», – думал он, крутя баранку. – Но это же почти в середине неизвестности! Почему бы Тимону не перебраться в Лондон, ну, или в Сассекс. Все-таки тридцать километров от столицы в десять раз ближе, чем ехать сюда, в северный Йоркшир.

Миллионер Дэн Кэдден часто приезжал в Европу, хотя штаб-квартира его корпорации находилась в Чикаго, и он предпочитал быть там и держать руку на пульсе своего быстро растущего детища, могущественной торгово-производственной империи в буквальном смысле. Те, кто знал, что он начал работать продавцом и подсобным рабочим в небольшом магазинчике в Небраске, понимали, почему Кэдден иногда работает сутками напролет, не выходя из своего офиса. Наверное, чудо его трудолюбия и упорства сделали его владельцем магазина. Так он научился выращивать свое состояние, терпеливо заботясь о каждом центе. Теперь, когда центов у него были миллиарды, и он себе ни в чем не отказывал, он довольно часто и безо всяких опасений покидал Штаты и поручал заботу о постоянно растущем организме второму родителю, своему партнеру и совладелецу компании «Кэдден энд Гарднер», Рону Гарднеру. Этих двух бизнесменов некоторые считали братьями, а злые языки даже связывали их любовные узами, но на самом деле они были просто друзьями и деловыми партнерами.

Они оба помнили, но избегали говорить об этом вслух, как однажды Рон, начинающий юрист, помог молодому предпринимателю Кэддену выпутаться из передряги с налоговой полицией и казначейством. Кэдден прокладывал свой путь в большой бизнес не брезгуя методами, балансировавшими на грани закона. Те, кто когда-то вставал на эту дорожку, знают, что все-таки сколотить стартовый капитал не всегда удается, всего лишь честно отрабатывая сорокачасовую неделю. Вот Кэдден и придумывал различные способы, как приумножить средства в короткий срок. Разумеется, с криминалом он никогда не связывался. Откровенное мошенничество, такое как строительство финансовых пирамид или скрытое убийство – наркотики и оружие – были не его профилем. Однако сокращение налоговых выплат Дэн считал отличным способом преуспеть. Но и на старуху бывает проруха, и ему пришлось нанимать адвоката.

Гарднер, выпускник Гарварда, обладал не только блестящими знаниями в своей области, но и феноменальным логическим мышлением, позволявшем ему выстраивать хитроумные ходы и выходы из любой ловушки. После того случая, когда они сумели оценить деловую хватку друг друга, Дэн и Рон не теряли друг друга из виду. И всего пять лет спустя, когда Кэдден смог наладить крупномасштабное производство медицинской аппаратуры, он предложил Гарднеру возглавить юридическое управление в своей корпорации, а затем в рамках холдинга и организовать отдельное направление, собственную адвокатскую контору.

Кэдден ехал по графству Йоркшир не впервые, но всякий раз любовался пейзажем. Ясным днем, который был счастливой случайностью весной в этой части Англии, бескрайние пустоши выглядели очень уютными, будто покрытыми пушистым ковром лилового вереска. Когда-то здесь были зловещие топкие болота, а теперь сейчас распростерлись мирные пастбища. Сочная изумрудная зелень лугов, нежный фиолетовый цвет вересковой пустоши, поля с цветущей золотой люцерной казались картинкой из детской книжки-раскраски. Забавнее всего было наблюдать за поселениями свиней, раскинувшимися недалеко от дороги, по которой он ехал. Довольно щедро фермеры обходились со своей землей. Каждому хрюкающему питомцу выделялся внушительный кусок земли, площадью около трех квадратных метров. На этой площадке, заботясь об их беззаботной и приятной жизни, а главное, о своем будущем доходе, фермер предоставлял каждому поросенку собственный домик, небольшое укрытие, сложенное из листов фанеры на манер карточного домика. В таком одноместном номере свинка была защищена от солнца и дождя и полностью независима от остальных соплеменников. «Наверное, даже свинье необходимо иногда побыть в одиночестве, поразмыслить над чем-нибудь, а главное – успокоиться и начать наслаждаться происходящим», – подумал Кэдден, проезжая мимо уносящихся вдаль бесчисленных поросячьих коттеджей. Самому ему нечасто удавалось остаться одному, поэтому, хотя он и ворчал, что дорога к Тимону из Лондона занимает около четырех часов, он был рад возможности быть предоставленным самому себе.

Тимон не любил покидать Уитби, поэтому, когда Кэддену было необходимо поговорить с другом-экстрасенсом с глазу на глаз, он сам приезжал в небольшой приморский городок, стоящий на берегу Северного моря. Прозрачный морской воздух, зеленая долина реки Эск, впадающей в море у гавани, два маяка, бессменные часовые, указывающие путь морякам и рыбакам – все это делало Уитби живописным и романтичным местом. Говорят, что в этом городке двух– и трехэтажные дома под красными черепичными крышами когда-то все были исключительно белого цвета, поэтому и место стало называться Уитби, от английского слова “white” – белый.

Излюбленным местом Тимона в городе, куда он и приводил Кэддена на прогулку, когда им надо было что-то обсудить, не опасаясь быть услышанными, были руины аббатства Уитби, прорезающие небесную синеву остроконечными готическими арками. Дэну нравилось это величественное и таинственное место, но чтобы добраться сюда, каждый раз было необходимо преодолеть взлетающую вверх лестницу из более ста ступеней. Он вспомнил, как впервые Тимон привел его сюда утром весеннего дня несколько лет тому назад.

– Скорее, бегом, – поторапливал тогда Дэна Тимон, – Пуло, давай же поворачивайся. Кэдден с сочувствием посмотрел на бульдога, который, тяжело дыша, взбирался по ступенькам на высокий утес, где находится церковь и старое кладбище. Когда впервые видишь полные таинственного величия руины аббатства, тебя охватывает жгучее нетерпение и желание скорее рассмотреть их поближе. Охваченный этим порывом, ты устремляешься туда, и никак не ожидаешь, что подняться наверх будет не так уж и просто.

– Давайте, друзья, поторопимся. Мы непременно должны оказаться в этом месте между десятью и одиннадцатью часами, – нетерпеливо повторял Тимон, шагая своими длинными ногами через две ступеньки.

– Почему именно в это время? – переводя дыхание, поинтересовался Дэн.

– Скоро сам поймешь, – ясновидящий загадочно улыбнулся.

Когда они поднялись, то, к удивлению Кэддена, обнаружилось, что кроме них здесь было много народу. Он понял, что они не одни торопились в назначенное место в назначенный час. Толпа туристов стояла с западной стороны полуразрушенного храма, запрокинув голову вверх. Дэн проследил направление их взглядов: все не сводили глаз с самого высокого окна, выходящего на север. Кэдден тоже посмотрел в ту сторону, но ничего необычного не увидел. В его глазах читался немой вопрос, когда он взглянул на экстрасенса и его бульдога, усевшихся на зеленой траве неподалеку и приготовившихся ждать.

– Ну и? – нетерпеливо спросил американец. – Мы опоздали или пришли слишком рано?

Тимон приложил палец к губам и указал взглядом на заветное окно. Досадуя на мистическую натуру своего друга, Дэн полагал, что зря теряет время. Чего ради они стоят здесь и смотрят на камни пусть даже тринадцативековой давности? Он достал свой мобильный, чтобы скоротать время, проверяя почту. Но вдруг он услышал возглас изумления и ужаса, вырвавшийся у некоторых из собравшихся у развалин аббатства. В дальнем северном окне, куда минуту назад он посмотрел, возник образ женщины в белом саване. От удивления Дэн тоже ахнул и перевел глаза на Тимона.

– Теперь ты ее видишь? Это леди Хильда, первая аббатиса Уитби, – тихо ответил Тимон на вопрос, который Кэдден не успел задать. – Она жила в седьмом веке и была племянницей первого короля Нортумбрии Эдвина. Ей первой было поручено управлять этим монастырем. Да, согласно сохранившимся летописям, то были светлые времена для этого места, монастырь процветал. Все историки сходятся во мнении, что с тех пор лучше нее никто не заботился об Уитби.

Кэдден понимающе кивнул, и они еще несколько минут в молчании смотрели на величественный образ Белой Дамы, по-хозяйски взиравшей на свое владение. Наконец, по-прежнему не говоря ни слова, двое мужчин и собака двинулись в обратный путь. Через несколько минут бизнесмен, потрясенный встречей с призраком посреди бела дня, проговорил:

– Я не верю. Это никакая не Хильда, это просто игра света, оптический обман.

Тимон пожал плечами, а Пуло сочувственно фыркнул. Оглядываясь на таинственное окно в поисках логического объяснения происходящему, Дэн споткнулся и едва не упал.

– Осторожнее, – экстрасенс поддержал его за руку. Тимон и Пуло с усмешкой посмотрели на своего заморского гостя. «Здесь не все так просто, – говорили эти взгляды. – В этом месте действительность совсем не такая, как видится».

– Откуда здесь эти камни? У нас в Америке такого бы не допустили, – рассерженный Дэн смотрел под ноги, а Пуло бессовестно пометил один из множества тут и там разбросанных продолговатых камней. – Тут же полно туристов. Неужели их не могут убрать, чтобы люди не расшибли себе носы?

Тимон многозначительно улыбнулся:

– Это не камни, это змеи, их нельзя приручить, убрать или истребить.

Миллионер недоуменно посмотрел на него и переспросил:

– Змеи?

– Да, змеи. Они жили здесь испокон веков, и с ними было очень трудно справиться. Так вот, аббатиса Хильда истово молила Господа Бога об избавлении здешних мест от этих опасных животных. И вот однажды Всевышний услышал ее просьбу, и все эти змеи, досаждавшие местным жителям, превратились в большие камни.

Кэдден ничего не ответил, лишь покачал головой.

– Ты усомнился во власти Белой Дамы, – объяснил Тимон, – так вот она предоставила еще одно доказательство не только своего существования, но и могущества.

После этого случая, даже если происходящее казалось совершенно неправдоподобным, удачливый американец предпочитал подумать о реальном мире и о том, что происходит за его границами, прежде чем принимать какие-либо решения. Сейчас Кэдден гнал свой маленький, но мощный автомобиль по дорогам графства Йоркшир и смотрел на развалины других монастырей, разрушенных в шестнадцатом веке королем Генрихом VIII, тем самым, который имел шесть жен. Из истории Дэн помнил, что Генрих был глубоко оскорблен тем, что Папа Римский не принял его сторону в разводе с первой женой Екатериной Арагонской. Ослепленный гневом и желанием жениться на молодой красавице Анне Болейн, монарх приказал уничтожить католические храмы по всей стране. Его придворные бросились выполнять волю короля, и графство Йоркшир, славившееся своим мятежным духом и оказавшее сопротивление, особенно пострадало.

Сейчас Кэдден поймал себя на том, что испытывает столь же бурные чувства, как и Генрих много веков назад, хотя в его случае это был не гнев, а страсть охотника. Думая о том, сколько дров наломал знаменитый король-злодей в пылу страсти, Дэн не хотел принимать поспешного решения. Он решил все обсудить с Тимоном, который мог увидеть за фактами дня настоящего развитие ситуации в будущем.

Притормозив у небольшого придорожного кафе приблизительно в десяти километрах от Уитби, Кэдден решил передохнуть, выпить горячего кофе и съесть сэндвич. Был четверг, будний день, вокруг было почти пусто. Дэн взял еду и устроился за столиком около кафе, с удовольствием наблюдая неспешную провинциальную жизнь. Он пытался расслабиться и переключиться на что-то другое, но мысли его точно шарик на резинке, упорно возвращались к неожиданному предложению известного историка и телеведущего Габриэля Крамера, о котором он и собирался поговорить с Тимоном. На душе у него было не спокойно, и он надеялся, что если в этой затее действительно есть нечто подозрительное, экстрасенс непременно это почувствует.

Внезапно внимание Дэна привлекла большая черная собака, бежавшая по дороге и замедлившая шаг напротив него. Он невольно вспомнил, как Тимон говорил ему, что его бульдог Пуло всякий раз с некоторым душевным трепетом вспоминал историю о зловещей черной собаке. В маленьком Уитби только ленивый не рассказывал всем туристам о том леденящем кровь происшествии, случившемся в городе больше века назад. История о том, как в тихую гавань Уитби вошла шхуна, управляемая мертвецом, привязанным за руки и за ноги к мачте, передавалась из уст в уста из поколения в поколение. Очевидцы свидетельствовали, что как только судно пристало к берегу, с него спустился на берег лохматый черный пес и побежал в сторону города. Когда моряки поднялись на борт, чтобы осмотреть судно, там не было ни живых людей, ни съестного, ни питьевой воды. Люди, видевшее единственное, сошедшее на берег живое существо, долго гадали, как собаке удалось выжить на корабле без пищи и воды. Многие хотели поймать и рассмотреть диковинное животное, судя по всему, обладавшее феноменальной способностью выжить в экстремальных условиях, но тот как сквозь землю провалился. Тимон многократно повторял бульдогу, что это всего лишь легенда из книги про графа Дракулу, но, тем не менее, Пуло всякий раз вздрагивал, когда мимо него случалось пробежать любой большой черной собаке.

Наблюдая за псом, Кэдден тоже вздрогнул и поежился. От взгляда темных глаз собаки ему стало не по себе. Залпом допив кофе, он зашагал к своей машине, бросив недоеденный сэндвич четвероногому наблюдателю. До Уитби оставалось совсем немного, в гостях у Тимона Дэн чувствовал себя спокойно, ведь юный маг умел держать всякую чертовщину под контролем. Он доказал это в их самую первую встречу.

Как часто Дэн вспоминал то, как он познакомился с Тимоном, тот благотворительный вечер в Нью-Йорке! Разумеется, это было не первое мероприятие подобного формата, в котором он принимал участие. Кэдден, будучи одни из самых богатых людей Америки, присутствовал на нем в качестве спонсора детской больницы. Обычно он, как и остальные крупные бизнесмены, на подобных собраниях был в центре внимания прессы. Но не в этот раз. Он намеренно скрывался от объективов камер и докучливых расспросов. В тот день ему было тоскливо, и он хотел просто выпить виски. Стакан-другой-третий, он не считал. Он думал о жене и дочери, которые остались в Чикаго. Хотя в последнее время между ним и супругой возникла некое безразличие, он надеялся, что так сказывается его загруженность и ее усталость от его постоянных отлучек. Вот и сейчас он был в Калифорнии, а они – за сотни километров от него. Он жестом указал бармену на опустевший стакан и пообещал себе, что завтра, когда вернется в Чикаго, возьмет отпуск на несколько дней и поедет с женой и дочкой на их виллу в Майами.

Он сделал большой глоток виски и вдруг почувствовал, как чья-то рука опустилась на его плечо. Он обернулся, и увидел молодого человека с внешностью модели или актера, высокого, темноволосого, голубоглазого.

– Я – Тимон, – коротко представился незнакомец.

Кэдден поискал в своей расслабленной алкоголем памяти это имя, но оно буквально ничего ему не говорило. Он никогда раньше не видел этого человека и не слышал о нем.

– А я – Дэн, – ответил миллионер, стараясь быть вежливым.

– Да, я знаю, кто Вы, – Тимон пожал протянутую руку. – Я наблюдаю за Вами около часа, и это третий стакан виски, который Вы пьете. Не слишком ли Вы увлеклись?

Кэдден посмотрел на него широко открытыми глазами:

– А Вы, собственно говоря, почему этим интересуетесь? Даже моя законная супруга не так бдительна и сурова.

– Думаю, у Рэйчел еще не было поводов оберегать Вас от обильных возлияний, – ответил молодой человек.

– Вы, пронырливый газетчик, вынюхиваете о моей личной жизни, – губы Дэна искривила презрительная ухмылка. – Так вот, проваливайте, нечего Вам здесь делать, а то я вызову полицию и Вас привлекут за…

– Я не журналист, и Вы в этом скоро убедитесь, – спокойно ответил Тимон. – Я хочу помочь Вам. Я чувствую, что над Вашей дочерью сейчас нависла смертельная опасность, но спасти ее в Ваших силах. Однако если Вы не отодвинете стакан и не поторопитесь домой, то может произойти самое худшее.

– Я никак не возьму в толк, кто ты такой? – продолжал недоумевать миллионер. – Откуда ты все знаешь и по какому праву поучаешь меня?

– Нам с тобой надо будет еще о многом поговорить, Дэн, но сейчас не самое подходящее время. Ты сильно выпил, я отвезу тебя в аэропорт, и ты полетишь в Чикаго. Я себе никогда не прощу, если ты опоздаешь!

Тимон буквально сгреб высокого и статного Кэддена в охапку и увел с вечера. Он усадил его в свою машину и погнал к аэропорту, где самолет бизнесмена уже был готов к вылету. Обо всем этом Кэдден позже узнал из рассказа Тимона, сам он не помнил этой части их знакомства, зато все последующие события буквально стояли у него перед глазами даже спустя годы.

Когда они подъехали к дому Кэддена в Чикаго, Дэн обратил внимание на машину скорой помощи, стоявшую у калитки. Беспокойство, охватившее его, заставило его немного протрезветь. Как только он вышел из машины Тимона, ему навстречу бросилась Рэйчел.

– Марта! – кричала она, заливаясь слезами.

– Что?! Что с Мартой?..

Рэйчел указала на скорую:

– Они забирают ее в больницу!

В это мгновение к ним подошел врач:

– Мистер Кэдден, Вы биологический отец девочки?

– Да, конечно, какие могут быть сомнения!

– Это хорошо, у нее очень редкая группа крови…

– Я знаю, такая же, как и у меня, четвертая, резус отрицательный, – пробормотал Дэн.

– Вы поедете с ней в машине, возможно, ей понадобится срочное переливание, – объяснил врач и жестом указал на открытую дверь.

Дэн побежал к машине, потом оглянулся в поисках своего нового знакомого, который привез его из Нью-Йорка домой.

– Я здесь, – где-то совсем рядом он услышал голос Тимона. – Не волнуйся, Дэн, мы успели вовремя. Твоя дочь играла в саду, упала и ударилась головой о камень. Рана небольшая, но потеря крови существенная, поэтому ты должен быть с ней рядом, у вас одинаковая группа крови.

Кэдден не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на голубоглазого брюнета и не знал, что ему сказать и как отблагодарить.

– Да что ты, благодарить меня не надо, – казалось, Тимон прочел его мысли. – Марта скоро пойдет на поправку, вот тогда и увидимся. Удачи! А мне пора обратно в Нью-Йорк, там есть существо, которое без меня пропадет.

– У тебя тоже есть дочь?

– Нет, у меня есть верный друг, и я забочусь о нем. Увидимся!

Он протянул Дэну прямоугольник визитной карточки и пошел к своей машине.

«Тимон, ясновидящий», – прочитал он. На обратной стороне был телефон с кодом Великобритании и еще два слова, написанные от руки: «Живи осмысленно».

Глава 4. Будущее

Будущее. Тот период времени, когда дела наши процветают, друзья нам верны и счастье наше обеспечено.

Габриэля разбудил телефонный звонок. Он попытался понять, который час. Традиционно все пытаются разглядеть стрелки на циферблате, если звонок раздается среди ночи. Неужели в такой момент нужна точность? Зачем, интересно? Чтобы отругать наглеца, нарушившего твой покой с точным указанием времени, когда он это сделал? Об этом всем Габриэль не подумал, но, отчаявшись понять, сколько времени, нащупал мобильный и ответил:

– Сейчас ночь, и я сплю. Это автоответчик. А ты зачем звонишь? – громким шепотом спросил он невидимого собеседника и посмотрел на Мину, спавшую рядом. Чтобы не разбудить ее, включать свет Габриэль не стал.

– Габ, привет, извини, а где ты спишь?

Отличный вопрос даже для середины ночи и даже для старинного друга. Габриэль узнал энергичный голос Фила Трентера, с которым вместе учился в университете.

– Я сплю в постели, – проговорил Крамер, постепенно просыпаясь.

– Я догадался. Я не спрашиваю в чьей, я спрашиваю, где ты? Где сейчас ночь? В Англии? В Италии? Где-то в Азии? В Сан-Франциско сейчас десять утра, а ты спишь?

– Я в Индии, – пояснил Габ, – здесь международная конференция по Тадж-Махалу, я прилетел сюда на три дня. Завтра мы возвращаемся.

– Мы? – на какое-то мгновение в голосе Фила промелькнула насмешка, но сразу же исчезла, и его тон снова стал деловым. – Ладно, извини, не буду злоупотреблять. Потом все расскажешь. Мне очень надо с тобой встретиться.

Обычно вежливый и немного застенчивый Фил в этот раз отбросил стеснение и сразу сообщил о цели своего звонка. Обычно все деловые люди так поступают, но только не господин Трентер. Такая прямота была ему совсем не свойственна. Габриэль подшучивал, что английские корни по отцовской линии очень часто заставляли Фила звучать немного холодно, не проявляя лишних, да и вообще каких-либо эмоций, кроме сдержанного дружелюбия. Прежде чем рассказать о себе, Фил задавал дежурные вопросы о новостях, настроении, событиях в жизни собеседника и терпеливо выслушивал его. И только когда второй конец телефонного провода умолкал, он рассказывал, смущаясь, что отвлекает своими проблемами, о себе. Поэтому услышав причину звонка друга уже на первой минуте разговора, Габриэль открыл глаза и сел на кровати. Наверное, в жизни Фила Трентера произошло что-то из ряда вон.

– Как срочно? Фил, у тебя что-то случилось? С отцом все в порядке? – обеспокоенно спросил он.

Хотя они и были добрыми друзьями, Фил и Габ встречались нечасто, потому что оба были чрезвычайно заняты: работали по двенадцать часов в сутки, много путешествовали, раскапывали исторические залежи и выискивали сенсации.

Они действительно были очень близки. Эти два молодых человека познакомились почти двадцать лет назад в первый день учебы в университете. Посмотрев на них, очень трудно представить себе, что могло бы связывать двух столь непохожих друг на друга людей. Габриэль Крамер был высоким, худощавым и широкоплечим, потому что с детства занимался плаванием. Его длинные ноги, накачанные многочасовыми тренировками в бассейне и многокилометровыми поездками на велосипеде, были всегда обуты в модельные кожаные туфли. Фил Трентер, рост которого по его собственным измерениям составлял всего лишь сто шестьдесят девять сантиметров, никогда особо не заботился о собственной внешности: его одежда была удобной, но не кричаще модной. Он не носил дорогих костюмов, в которых щеголял Крамер, подчеркивая неоспоримые достоинства своей фигуры. Фил, напротив, предпочитал менее броские мешковатые пиджаки, твидовые или замшевые, уютные кашемировые свитера, брюки или джинсы. Такая одежда не давала шанса рассмотреть его как следует, поэтому нельзя было с уверенностью говорить о его телосложении. Его глаза цвета дождливого серого неба были холодными и грустными, как ноябрьский день в Лондоне, в то время как внимательные темно-карие глаза Габриэля всегда излучали оптимизм и уверенность.

Заводя отношения с Филом, Габриэль поначалу преследовал самые меркантильные цели. Он был человеком проницательным и разглядел в своем неказистом сокурснике примерного ученика и будущего талантливого архитектора. Учеба давалась Габриэлю легко, но ему совсем не хотелось ворошить пыльные архивы, всматриваться вглубь веков. Он быстро схватывал и запоминал информацию, но у него не хватало усидчивости, чтобы довести работу, какой-нибудь чертеж или эскиз, до совершенства. Именно поэтому он подумал, что приятель-ботаник сможет помочь ему получать хорошие оценки, при этом не сильно усердствуя.

Сразу же роли в их тандеме разделились: Фил отвечал за научные изыскания, а Габ был специалистом по связям с общественностью. Открытая улыбка Крамера всегда помогала ему легко находить общий язык с людьми: с преподавателями, другими студентами. Он сразу стал капитаном университетской команды по плаванию, посещал вечеринки. Разумеется, он имел успех у всех хорошеньких сокурсниц. Те же девушки, кто не мог похвастаться модельной внешностью, украдкой вздыхали, когда им доводилось видеть подтянутого и хорошо одетого симпатягу Крамера, ловить его остроты, краснеть от его случайного взгляда.

У Фила была совсем другая история. Будучи человеком тихим и замкнутым, он предпочитал часами просиживать в библиотеке, готовясь к докладу или стоять у чертежной доски, выполняя сложный эскиз. Собранному и дотошному Филу это не составляло труда, он был привычен к такой работе – ведь стать архитектором он мечтал с детства.

Он был старшим ребенком в семье архитектора Майкла Трентера. Двое его младших братьев-близнецов и сестра были детьми отца от второго брака, так как мать Фила покинула этот мир, когда ее сыну было чуть больше года. Отец долго горевал, но печаль в его сердце смогла растопить яркая метиска Ниоба, которую отец встретил в одной из галерей Венеции. Ниоба очень гордилась своим происхождением из древнего рода римских патрициев: ее далекий предок заседал в Сенате во времена Цицерона. Ниоба занималась историей искусств, и отец Фила, сам не веря своему счастью, встретил не только весьма привлекательную двадцативосьмилетнюю особу с оливковой кожей и темными, почти черными глазами, но и родственную душу, воспринимавшую красоту окружающего мира с таким же благоговением, как и он сам. Но счастье отца не распространялось на Фила. Вскоре после свадьбы у молодоженов родились близнецы, и на десятилетнего мальчика у всех теперь не хватало ни времени, ни внимания, ни любви.

Фил стал довольствоваться обществом самого себя, развлекаясь рассматриванием книг по истории живописи и архитектуры. Сначала его внимание было приковано к репродукциям картин и изображенияем различных зданий. С годами его стал интересовать и текст, который сопровождал иллюстрации. Пятнадцатилетний мальчик уже не только читал, но и сам старался анализировать картины, подмечая приемы, характерные для того или иного художника. Закрывшись в своей комнате, он рассуждал о стилях архитектуры не хуже, чем это делали его отец или мачеха. Но им он не считал нужным демонстрировать ни свои познания, ни умение ясно и четко излагать мысли. И на то были причины.

Отец Фила был почитателем таланта Антонио Гауди. Архитектура испанца, жившего на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков, пленяла его изысканностью форм. Майкл Трентер, как и многие другие профессионалы и знатоки архитектуры, считали здания, спроектированные и построенные Гауди, идеальным воплощением естественности про помощи строительных материалов. Гений Антонио, творивший легко и безгранично свободно, не давал покоя Трентеру-старшему. Он всеми силами души желал создать шедевр, который мог бы сравниться оригинальностью решений с проектами Гауди. Но волей всевышнего он не был наделен столь ярким талантом и продолжал работать, проектируя здания в графстве Девоншир на юго-западе Англии. Когда его старший сын показал ему свои рисунки, в которых была точность пропорций и изящество линий, Майкл Трентер лишь посмеялся над мальчиком, сказав, что слава Гауди ему даже не должна сниться. Он подметил, что рисунки, в общем, недурны, но Филу не стоит тратить время на черчение и рисование, а неплохо бы подналечь на химию и биологию, чтобы стать хорошим врачом. Да-да, именно успешным врачом, имеющим собственную практику на лондонской Харли-стрит, хотел видеть его отец.

Этот разговор Фил запомнил на всю жизнь. В тот момент для себя он точно решил, что пойдет по стопам родителя и станет архитектором. Своими успехами он заставит отца, растворившегося в заботах о молодой жене и их общих детях, обратить на него внимание и признать его талант. Возможно, ему удастся оказаться достойным соперником знаменитому Гауди. Или, на крайний случай, его, как и испанца, переедет трамвай. Так он шутил, рассказывая о своем детстве Габриэлю.

Он больше никогда не обсуждал с отцом свою будущую карьеру до того самого момента, когда, окончив частную школу для мальчиков, он отправил свои документы в Институт изящных искусств в Мадриде.

После окончания института, получив диплом, Габриэль никогда не занимался проектированием зданий. Архитектура, которую они с Филом изучали в университете, не так его интересовала, как общение с людьми. Поэтому, будучи специалистом в области искусствоведения, он участвовал в открытиях вернисажей и выставок по всему миру. К нему за советом и оценкой обращались музеи всего мира, а также частные коллекционеры, продавцы и покупатели средневековых шедевров. Обширные связи и известность проложили ему дорогу на телевидение, где один из центральных каналов предложил ему вести передачи о загадочных страницах мировой истории искусств. Его друг Трентер наоборот трудился, не покладая рук. Днями напролет стоя у чертежной доски, он мечтал о славе Гауди.

– Пока ничего не случилось, но я хочу, чтобы свершилось чудо, – голос Фила вернул Габриэля из студенческих лет в настоящее время. Несмотря на необычность самой фразы, Фил произнес ее абсолютно серьезно. По его голосу Габриэль понял, что тот заметно нервничает. Когда взрослый мужчина мечтает о чуде, это означает, что он потерял всякую надежду изменить реальность своими руками. Что именно его друг считает чудом, было пока неясно. Однако Крамер был уверен, что тот действительно прилагает все усилия, чтобы это произошло.

– Ты предлагаешь мне роль волшебника? – уточнил он.

– Вроде того, – голос Фила смягчился, – Габ, я предлагаю тебе быть Гудвином и вложить немного ума и храбрости в мю голову. Я знаю, что тебе это по силам. Я через день лечу в Барселону, пробуду там несколько дней. Ты сможешь присоединиться ко мне?

Поездка в Испанию в ближайшее время не входила в планы Крамера. Хотя февраль даже на севере Испании был теплым, он не любил без особой необходимости ездить в Европу зимой.

– Даже не знаю, – задумчиво сказал он. – А зачем ты едешь в Барселону? У тебя там заказчик?

– И да, и нет, – неуверенно протянул Фил. – Ладно, тогда встретимся в Бостоне, если ты там задержишься. Я снова буду здесь дней через десять, максимум – через две недели. Может быть, все это и не так важно, и вполне можно подождать…

Габриэль молчал, ожидая продолжения.

– Да, дружище, не велика проблема, я сам разберусь. Извини за беспокойство, я же разбудил тебя, но я не знал, что ты на другом конце света, – Фил опять превратился в себя самого, торопливого, подчас неуверенного в себе, но невероятно вдохновлявшегося какой-нибудь идей и не разбиравшего дороги в погоне за идеалом.

– Я верю в тебя, Филипп. Признаться, ты меня заинтриговал, но я не буду лезть к тебе в душу, – сказал Крамер. – Если все-таки надумаешь раскрыть свои тайны, звони. Или по скайпу давай поговорим.

– Простой разговор ничем не поможет. Лучше, чтобы ты был там, в Барселоне, чтобы ты это видел своими глазами, – снова оправдываясь, быстро проговорил Фил. – Но если ты не можешь, я справлюсь сам. Еще раз извини, что разбудил. Будем на связи.

Закончив разговор, Габриэль потер глаза, все-таки рассмотрел циферблат, было около трех часов утра, и снова лег. Дыхание Мины было ровным и спокойным. Почувствовав его близость, она повернулась во сне и положила голову на его плечо. Габриэлю не спалось, он вспомнил, как много значила Барселона для Фила, ведь это город Антонио Гауди, человека, указавшего Трентеру-младшему путь в профессию.

Всем известно, что об Антонио Гауди существуют только два мнения: одни считают его гением, другие – притворщиком и психом, мир поделен пополам. Фил Трентер не поддерживал ни одну из этих точек зрения, для него испанец был коллегой со сварливым характером, вот и все. Единственное, что было непонятно педантичному Филу, как Гауди мог совершенствовать проект в процессе постройки. Он постоянно что-то нарушал, ругался с заказчиками и с властями. Он сам говорил о себе, что может перебороть все, кроме своего несносного характера. Чем больше Фил интересовался творчеством Гауди, тем меньше Габриэль понимал его одержимость. Временами он побаивался, что Фил лишится рассудка, если будет продолжать следовать канонам гения, сознательно избегающего в своих постройках прямых линий. Он пытался урезонить друга, увлеченного далеким кумиром. Но Фил, сродни Гауди, видел свою жизнь только в служении музе архитектуры, и его больше ничего не интересовало. Трентер никогда не был женат, он говорил, что у него просто нет времени на женщин. Габриэль считал, что его друг кривит душой, отрицая важность общения с прекрасным полом, и старательно вытаскивал друга на вечеринки, чтобы познакомить с какой-нибудь милой барышней. Но Фил всеми силами упорствовал и предпочитал уединение и занятие любимым делом развлечениям и выпивке.

– Дружище, ты рискуешь закончить жизнь также как и великий Антонио, – несчастным безумцем у подножия своего детища, – говорил Крамер.

– Если бы мне удалось построить что-нибудь хотя бы наполовину столь блистательное, как Саграда Фамилия, – отвечал ему Трентер, – я бы, не задумываясь, простился с жизнью.

– Ну, нет, так не пойдет, давай мыслить позитивнее, – отмахивался Габ. – Представим, что ты строишь много всего значимого и выдающегося, ты окружен милыми женщинами, обласкан вниманием властей, не обделен деньгами на строительство. Такая перспектива твоей жизни мне нравится гораздо больше, чем бесславная смерть под колесами трамвая.

– Зато похороны были бы пышными и многолюдными, – мрачно заметил Фил.

– Знаешь, я думаю, что Бог дал Гауди вдохновение и силы, чтобы строить Саграда Фамилия более сорока лет, и он же забрал его жизнь, когда в нем стала угасать вера в себя и в дело всей жизни. Ты не должен терять вкус к жизни, мы же еще так молоды, – Крамер похлопал друга по плечу.

– Да, ты прав, – сказав это, Фил замолчал.

Сейчас, в середине ночи, вспоминая тот разговор, Габриэль забеспокоился, почему его друг опять едет в Барселону, что он задумал. Габриэлю вдруг пришло в голову, что Гауди, будто безжалостный вампир, потихоньку забирает из Фила душу и силы, чтобы возродиться спустя столетие. Конечно, это совсем неправдоподобная история, но все же какая-то странная связь между этими двумя одержимыми архитекторами существует. Может быть, это Фил… От этой мысли Габриэлю стало не по себе. «Завтра позвоню ему и все разузнаю», – пообещал он себе и уснул.

Глава 5. Жалкий

Жалкий. Состояние нашего врага или оппонента после воображаемой схватки с нами.

Тимон неторопливо снимал кожуру с большого красного яблока. Его упитанный компаньон, бульдог Пуло, не отрываясь, следил за действиями хозяина, предвкушая свою порцию фруктового салата. «Ценю Тимона за продуманность каждого действия, но всему же есть пределы! Он будто нарочно испытывает мое терпение, а потом возмущается, что у меня слюнки текут», – сетовал про себя пес.

Тимон предпочитал проводить все время в небольшой и уютной гостиной своего дома; здесь ему особенно хорошо думалось, а главное – обострялась его интуиция. Тимон был уверен, что почти каждый человек может развить в себе экстрасенсорные способности. Его рецепт очень прост: покой, отдаление от повседневных забот и множества мыслей о прошлом и будущем, суетящихся в голове большинства людей, и абсолютное сосредоточение на настоящем. «Если вы не смешиваете действительность с сожалениями о прошлом или фантазиями о будущем, тогда вы сможете с легкостью их увидеть, если зададитесь такой целью. Иначе все временные континуумы перемежаются, закручиваются в энергетические вихри, и заодно подхватывают и вас в этот омут, где вы беспомощно барахтаетесь. Любой может заглянуть в свое будущее, ты сам лучше всего поймешь то, что предначертано тебе судьбой, надо только быть очень внимательным».

Как и большинство домов в небольших английских городках, дом сорок три по Оранж Гроув в Уитби, где уже несколько лет проживал Тимон, был трехэтажным. Заходя в дом, гости оказывались в небольшой прихожей, в которой хозяин принимал тех посетителей, которые заглянули на несколько минут. Это была миниатюрная копия гостиной – здесь стоял овальный стол, диван, на стенах были развешены акварели с видами Уитби и бухты Робин Гуда, находящейся неподалеку от города. Тут же начиналась лестница, ведущая на верхние этажи. Все сразу настраивало входящих на дружескую беседу. Однако неспешные и обстоятельные разговоры хозяин предпочитал вести в соседней комнате, также расположенной на первом этаже и являвшейся гостиной и столовой одновременно. В этой комнате, устроенной в средиземноморском стиле с теплыми желтыми стенами, сочно-зеленым диваном и коричневым дощатым полом, Тимон разжигал камин, читал, смотрел телевизор, лежа на диване и пил неизменный чай с молоком, но без сахара. Спиртные напитки различных сортов теснились на камине, но предназначались только для гостей. Сам экстрасенс по возможности избегал алкоголя, который мог затуманить его сознание и нарушить четкость восприятия информации. Напротив дивана располагался выход в крошечный внутренний дворик, где они с Пуло любили сидеть летом. Действительно пространство было очень небольшим: там умещался столик, кресло-качалка, где сидел Тимон, и невысокая оттоманка, где располагался Пуло. Каменный забор, отделявший их соседей, был надежно спрятан под вьющимся плющом, и от этого пространство казалось частью бесконечно простирающегося английского парка. Хотя в Уитби, расположенном на берегу Северного моря, никогда не бывает изнурительно жарко, летний день, проведенный в умиротворяющей прохладе дворика, был любимым занятием мага и его собаки.

Но сейчас была середина апреля, то и дело принимался дождь, поэтому Тимон и Пуло предпочли принимать своего заморского гостя в гостиной, греясь у горящего камина.

– Вот я тебе все и рассказал, – закончил Дэн Кэдден, откидываясь на спинку дивана, и вопросительно взглянул на собеседника. – Что скажешь?

Тимон молчал и смотрел в окно. День был серым и облачным, хотя дождя не было. Непрозрачность окружающего мира говорила о том, что не все вещи такие, какими кажутся на первый взгляд. Он знал, что принимать ответственные решения в такую погоду может быть опрометчивым поступком. Как ни старался, он не мог уловить положительную вибрацию в рассказе бизнесмена, и поэтому не торопился с ответом. Вся эта ситуация выглядела довольно странной.

– Хороший ход, – откликнулся Тимон. Он разрезал яблоко на дольки, потом на кусочки поменьше, и положил один себе в рот. – Мне до сих пор непонятно только одно – для чего Крамер все это затеял? Чтобы повысить свою и без того заоблачную популярность или чтобы помочь тебе? С чего бы это он пришел и предложил тебе эту, с позволения сказать, авантюру?

Пуло слушал его рассуждения, потом нетерпеливо и очень шумно вздохнул, напоминая о своем желании съесть яблоко, и облизнулся. Он окаменел, словно гипнотизируя хозяина и заставляя его угостить себя фруктом.

– На самом деле, сначала я насторожился, но потом отбросил всякие опасения. Мне все равно, как он это будет делать, – отозвался американец. – Мне хочется получить свой эскиз, пусть даже таким экзотическим способом, как телешоу. Единственное, что меня по-настоящему заботит, будет ли это действительно подлинной работой Гауди или это мошенничество чистой воды. Хотя я сомневаюсь, чтобы человек с его репутацией шел на неоправданный риск и вел нечестную игру, я бы предпочел подстраховаться. Вот поэтому я здесь и прошу твоей помощи. У меня есть предчувствие…

– У тебя заговорила интуиция? – насмешливо переспросил экстрасенс. Он посмотрел на собаку и протянул четвероногому другу ломтик яблока. Пуло в мгновение ока проглотил угощение и снова выжидающе посмотрел на Тимона.

– Я прошу тебя помочь мне в организации этого шоу, – твердо сказал Кэдден. – Хотя Габриэль Крамер и сказал, что раз уж это его идея устроить вызвать духа Гауди и вместе с ним создать новый шедевр градостроения, то он устроит все сам. Честно тебе сказать, я не очень понимаю, как современный художник под прицелом фотокамер сможет воссоздать идеи Гауди. Признаюсь, я почему-то не доверяю этим телевизионщикам. Современные технологии уже безграничны, и я не уверен, что меня не обведут вокруг пальца. Я думаю, что, если он не задумал какую-то аферу, он согласится, чтобы в шоу участвовал ты.

Экстрасенс согласно кивнул и дал собаке очередной кусок яблока. Кэдден подался вперед.

– Я не хочу быть марионеткой, эдаким простофилей-спонсором популярной телезвезды. Вдруг он задумал сделать из меня посмешище?

Тимон пожал плечами. В воцарившейся тишине было слышно только чавканье Пуло.

– Как ты думаешь, у тебя получится установить настолько надежную связь с Гауди, ну, или контакт, или как ты там это называешь? Возможно ли, чтобы он передал нам через десятилетия мысли и идеи по строительству нового здания? – спросил Дэн.

– Не знаю, я не люблю общаться с миром мертвых, – ответил Тимон. Он продолжал кормить Пуло яблоком, которое тот поедал с видимым удовольствием. – Неужели это так необходимо, беспокоить дух гения? Я не поверю, что нет другого способа получить этот проект. Я не хочу тебя запугивать, Дэн, но мне кажется, что ты одержим идеей, которая далеко не безопасна для всех, кто будет в ней участвовать.

Яблоко закончилось, и бульдог облизнулся, демонстрируя мужчинам свой широкий розовый язык, напоминающий изящный лепесток пармской ветчины.

– Я пока не вижу деталей, но, – и Тимон опять взглянул в окно, где влажный морской воздух разлился густым киселем, – у меня есть ощущение, что эта затея может плохо закончиться, в том числе и для тебя самого.

Ясновидящий перевел взгляд на собеседника, ожидая его реакции. Тот лишь отмахнулся и потрепал бульдога за ухом.

– Ну, тебе виднее, только не говори потом, что я тебя не предупреждал, – добавил он. – Надеюсь, ты помнишь, что происходит, когда ты пренебрегаешь моим мнением.

Кэдден бросил на него быстрый взгляд. Конечно, он понял, о чем говорит экстрасенс, но не хотел сейчас развивать эту тему.

– Послушай, Тимон, я, прежде всего, деловой человек, а не сумасшедшая домохозяйка, одержимая всякой чушью о посланиях из загробного мира, призраках и всякой прочей нечистью, – Кэдден встал и принялся расхаживать по комнате. – Я интересуюсь архитектурой Гауди и считаю это вполне нормальной страстью взрослого образованного человека.

– И, если я правильно тебя понимаю, ты полагаешь, что ты хочешь построить здание для своей корпорации в духе Гауди спустя почти сто лет после смерти архитектора – это всего лишь развитие современной идеи клонирования, а не болезненное наваждение, – в его же тоне продолжил Тимон.

Миллионер улыбнулся и развел руками:

– Можешь считать, что у богатых свои причуды.

В этот момент Пуло потянулся и шумно вздохнул, привлекая внимание к себе. Он ожидал, что еще одно яблоко или груша из корзины с фруктами будет очищено и предложено ему в качестве лакомства, но Тимон отложил нож на блюдце и отодвинул его на край стола. Бульдог поднял брови, сделав себя самым страдающим без видимой вины существом, еще раз укоризненно вздохнул и лег у ног Тимона.

– У тебя не получается шутить, когда ты чем-то озабочен, – заметил ясновидящий. – Хорошо, я попробую переместить дух Гауди в телестудию, чтобы этот архитектор… как его зовут?

– Фил Трентер, – быстро подсказал Кэдден.

– Да, Фил. Чтобы Фил смог зарисовать эскиз, который нам опишет испанец. Я сделаю все от меня зависящее. Такое обещание тебя устроит?

– Тимон, только честно, скажи мне одно, этот план сработает? – спросил Кэдден, берясь за графин с виски, стоявший на камине. Он налил себе щедрую порцию и залпом выпил.

– Я пытался поработать со статьей о смерти Гауди, которую ты мне оставил, – сказал экстрасенс. – Разумеется, очень трудно считать информацию с материала, который лежал в архиве среди прочих бумаг. Понимаешь, когда долгое время документы соседствуют друг с другом, материи перемешиваются, и факты оказываются перепутанными. И все же, мне кажется, что трамвайные пути – это граница миров, стык реальностей. Вполне возможно, что там есть и дверь, портал, через который мы сможем пройти в девятнадцатый век вслед за твоим кумиром Антонио.

Американец слушал ясновидящего с известной долей скептицизма, но и с надеждой на чудо.

– Я чувствую, что не все так просто в этой истории с трамваем, – размышлял вслух Тимон.

Последние слова разбудили задремавшего бульдога. «Я так и думал, что Тимон что-то нашел, – обрадовался Пуло. – Недаром он столько времени провел наедине с этой газетной вырезкой. Уж я-то знаю, что обычно, если информация лежит на поверхности, хозяину достаточно нескольких минут, чтобы разложить все по полочкам. Но не в этот раз. Я помню, как Тимон зажигал свечи, раскуривал над огнем разные магические травы и призывал духов огня и ветра помочь ему увидеть картину вековой давности. Всегда, когда ему что-то удается узнать при помощи магических сил, он сразу же делится со мной, но в ту ночь он долго просидел над статьей, ожидая потока информации, но потом, совершенно расстроенный, вышел из комнаты и пошел спать, даже не сказав мне «Спокойной ночи». Что же он раскопал об этой загадочной смерти?»

Пуло не подал виду, что ему не терпится узнать все подробности, он не хотел перебивать хозяина, поэтому лишь немного повернул свое огромное ухо к нему и стал ждать продолжения рассказа.

– Вот посмотри, – Тимон взял с полки карту Барселоны и разложил ее на столе. – Трамвайные пути, где погиб архитектор, проходят как раз рядом с недостроенным собором Саграда Фамилия, видишь?

Кэдден кивнул.

– Как всем известно, это строение – триумф гения Гауди. Соответственно, – продолжал Тимон, указывая на точку на карте, – ежедневно здесь бывают тысячи туристов изо всех стран, поэтому уловить вибрацию автора мне очень сложно, она разрознена и состоит из множества осколков, как пазл.

– Да, я понимаю, – огорченно покачал головой Дэн.

– Так что я считаю вполне естественным, что на этой площади считывается энергетический вулкан: вокруг этих башен смешиваются энергии добра и зла. Позитивные энергии – это дух новаторства, великолепная идея Гауди. В этом месте они сталкиваются со своими противниками, или завистниками, или критиками, точнее сказать не могу, – маг замолчал и стал водить ладонью над местом на карте. – Я ясно чувствую испанскую энергию. Вижу Пикассо, который смеялся над фантастическим зданием. Мне кажется, что есть и американская линия, наверное, это Джордж Оруэлл, потому что мне ясно видятся цифры: единица, девятка, восемь, четыре. Это же он написал утопию «1984», правда?

Миллионер кивнул.

– Так вот, Оруэлл назвал символ Барселоны «одним из самых мерзких зданий на свете».

Кэдден внимательно слушал, впитывая все факты, которыми делился экстрасенс. Тот продолжал:

– Я долго искал, что делает этого эксцентричного гения таким знаменитым. Есть ли какой-то источник его таланта, кроме пытливого ума и безудержной фантазии?

– Я думаю, что ответ на поверхности, – не выдержал американец. – Творения Гауди безупречны, порой мне кажется, словно они пришли к нам из иного, совершенного мира. Многие считают эти здания фантастическими, да, я согласен, это мир его воображения, его грез, но Антонио сумел рассказать нам об этом, сделать фантазию осязаемой.

«А Спилберг в «Аватаре» разве не превратил сказку в реальных существ, перемещающихся на летающих драконах? Кто знает, чего он покурил, чтобы выдумать такое?» – подумал Пуло.

– Я пытался отследить, откуда он черпал силы, где та энергия, которая питала этого невзрачного человека в черном костюме, – сказал Тимон. – Но этот неряха и грубиян не пускает меня в свою личную жизнь, из чего я делаю вывод, что или он жил только работой, и ежедневно превращал реальность в сказку, или он что-то тщательно скрывает?

Пуло хотел было вставить свое сакраментальное «Шерше ля фам», но, поймав взгляд хозяина, просивший не делать этого, осекся и только перевернулся на другой бок. Молодой экстрасенс помолчал и посмотрел на собаку. «Интересно, поверит ли Кэдден, если я скажу, что это милое животное умеет не только мыслить логически, но и говорить не хуже, чем он сам?» – он улыбнулся, потому что эта идея показалась ему забавной.

– Я склонен думать, что его фантастический стиль компенсировал отсутствие удовлетворения амбиций и желания лучше доли в реальности, – вслух размышлял Тимон. – Вероятно, Гауди создавал эти невообразимые здания для себя самого, для своей души, чтобы найти убежище для своего измученного сердца.

Он достал газетную вырезку, которую они с Пуло тщательно изучали. Положив бумагу на стол, он накрыл ее ладонью и задумался. Потом он несколько раз глубоко вздохнул и закрыл глаза. Кэдден, не отрываясь, наблюдал за ним. Вдруг лицо ясновидящего исказилось, будто его самого терзал какой-то недуг.

– От всей этой истории веет страданиями. Похоже, жизнь Гауди не была легкой и сладкой. Я чувствую болезнь, – проговорил он. – У него поражены суставы, любое движение причиняет ему боль.

– Это точно, – согласился Кэдден. – Известно, что еще в детстве он заболел ревматизмом.

– Ну да, сейчас осень, подобно рода недуги обостряются, – сказал ясновидящий и взял газету в руки. – Вот снова пошла картинка. Маленький мальчик сидит и смотрит на окружающие его деревья, растения, он наблюдает жизнь природы. Он не может бегать и резвиться со сверстниками, болезнь мешает ему. Вместо того чтобы играть с другими ребятами, он много времени проводит один, он становится созерцателем и начинает рисовать.

– А вот это странно, – заметил Дэн. – Я читал, что еще в школе он провалил экзамен по рисованию. Ты ничего не путаешь?

– Не знаю. Я говорю только то, что мне передают духи, – Тимон поморщился. Любое сомнение в его пророчестве разбивало его ауру, проделывало огромную энергетическую дыру, куда улетучивалась информация, и он становился бессилен.

– В школе он держался отчужденно, ненавидел математику а, начав обучение в университете Барселоны, твердо решил посвятить себя архитектуре. Сейчас, подожди…

Пуло заметил, как Кэдден подался вперед, стараясь не упустить ни одно слова, которое скажет ясновидящий.

– Меня охватывает сильная женская энергетика. Море, шторм маленькая черноволосая девочка…

Внезапно Тимон замолчал. Он сидел с закрытыми глазами и продолжал лишь покачиваться, будто он находится не в своей комнате на диване, а в лодке, качающейся на волнах. Кэдден и Пуло переглянулись в надежде на объяснения, но ни один из них не понимал, что происходит.

– Я уже видел эту картинку, – наконец проговорил экстрасенс. – Она всегда рядом с ним. Он часто думает о ней, он ее любит.

Он открыл глаза и сказал:

– Чтобы двигаться дальше, надо узнать, кто эта девочка? Ее имя начинается на Ла…

Глава 6. Любовь

Любовь. Временное умопомешательство, излечиваемое бракосочетанием или удалением больного за пределы вредного влияния, породившего недуг. Эта болезнь, подобно кариесу и многим другим заболеваниям, распространена исключительно среди цивилизованных народов, живущих в неестественных условиях; дикие племена, которые дышат чистым воздухом и едят простую пищу, обладают иммунитетом к ее губительному воздействию.

Его сильно знобило, несмотря на достаточно теплый день. Он осознавал, что это расплата за вчерашний день, когда он провел несколько часов, сидя на пляже неподалеку от Барселоны. Сейчас его тело отдавало жар, сполна полученный днем раньше. Он посмотрел на свои руки и ноги, которые были неестественно пунцовыми и слегка саднили. От природы белокожий, Антонио старался избегать долгого пребывания на солнце, но вчера он ездил осматривать площадку для строительства новой усадьбы своего друга Эусебио Гуэля и весь день провел под нещадно палящим солнцем.

Земля для постройки дома, которую купил граф Гуэль, находилась всего в нескольких километрах от Барселоны, вблизи от моря, и это заставило Гауди по-новому взглянуть на привычный пейзаж. Ему здесь по-настоящему нравилось. Он всегда тяготел к созерцанию природы, это всегда настраивало его на созидательный и романтический лад. Оказавшись в живописной приморской деревушке, архитектор окончательно уверился, что лучшего места для новой постройки, по замыслу состоявшей из нескольких домов и паркового комплекса, не сыскать. Гауди был воодушевлен проектом, начал продумывать план будущего строительства. Он хотел немедленно вернуться в город и поделиться с другом и покровителем возникшими идеями, но вспомнил, что Эусебио путешествовал по делам своей торговой фирмы и должен был вернуться из Туниса только через два дня.

Оказавшись у моря и решив, что торопиться ему некуда, Антонио захотел немного отдохнуть, поваляться на пляже и помечтать. Проходя по набережной, он увидел на скамейке оставленную кем-то книгу. Он поднял ее, желая почитать, чтобы скоротать время и отвлечься от собственных мыслей. Он едва раскрыл книгу, это был современный французский роман, прочел несколько страниц, и тотчас же отложил. Перевод был отвратительный, и перфекционизм и постоянное стремление к совершенству, которые было у Гауди в крови, чуть было не заставили его написать разгневанное письмо редактору этого издания. В этом послании он хотел спросить, какая муха укусила этого человека, и почему он решил опубликовать подобную чепуху. Может быть, он просто выпил много вина? Или же переводчик был его родственником? Или… Нет, продолжать размышлять о редакторе Антонио не собирался. Слишком много вещей надо было обдумать. Он не мог транжирить драгоценные минуты своей жизни на недостойные внимания вещи.

Не замечая палящего солнца, архитектор принялся чертить на песке проект будущего здания, но через минуту отбросил палку, служившую ему карандашом, в сторону и быстро ногой стер незаконченный эскиз. «Нет, это никуда не годится. Почему сегодня у меня ничего не получается? – он был раздосадован. – Наверное, мне стоит освежиться, может быть, море навеет какие-нибудь мысли». Закатав свои светлые парусиновые брюки, Гауди подошел к воде. Вообще-то он никогда не купался в море, только заходил в воду по колено и через призму воды наблюдал, как изменяются очертания его ступней в набегающих волнах.

Сейчас, глядя на накатывающие и отступающие волны, он вспомнил, как однажды Пепета вытащила его на пляж. Сам отважиться на такую авантюру, как купание, он ни за что бы не смог. Необходимость обнажиться на глазах у той, которая тебе небезразлична, казалась ему невыносимым испытанием. Это последнее, что он хотел бы сделать в ее присутствии. Но Пепета имела над ним безусловную власть. С рождения робкий человек, вблизи этой барышни, он совершенно терял способность отстаивать свою точку зрения. Он чувствовал, что когда она рядом, он способен лишь наслаждаться ее редкой красотой, слушать ее твердый и решительный голос, произносящий короткие отрывистые фразы.

В один прекрасный день, когда она объявила, что завтра они вместе идут к морю и что никакие отговорки она не примет, Антонио буквально впал в панику. Разумеется, перспектива оказаться на пляже и необходимость снять привычный элегантный костюм безмерно страшила его, но Пепета была настроена провести с ним несколько часов у водной глади. «Мы будем купаться и загорать, – сказала она. – Я захвачу что-нибудь съестное, а ты возьми бутылку розового вина, и мы устроим настоящий пикник».

Его смелое воображение одерживало верх над смущением и рисовало ему чудесные картины предстоящего дня. Ему виделась радостно смеющаяся Пепета в сверкающих брызгах воды, а вот она, утомленная купанием и жарой, скрывается от солнца под тенью тента, они оба отдыхают, растянувшись в пляжных креслах. Она закроет глаза, и он сможет беспрепятственно рассматривать ее лицо, гладить ее волосы и слушать ее дыхание. Эти возбуждающие мысли заставили Антонио побороть неловкость и отправиться с его ненаглядной подругой к морю.

Когда они пришли на пляж, Пепета мгновенно разделась, открывая взору свои обнаженные от локтя руки и ноги, скрытые купальным костюмом до колен. Даже зная независимый нрав Пепеты и ее пренебрежение любого рода условностями, Антонио был поражен смелости ее наряда. Он никогда еще не видел, чтобы женщины купались в столь откровенных одеждах. Она же, по-видимому, наслаждаясь произведенным эффектом, весело смеясь, бросилась в воду. Он заворожено наблюдал за стаей брызг, которые извлекали из спокойной глади моря ее руки и ноги.

– Иди ко мне, скорее, – смеясь, крикнула девушка, раззадоривая своего застенчивого спутника.

Гауди до колена закатал штаны и вошел в море. По сравнению с жарой, которая раскалила песок, вода казалась ледяной, и с детства мучивший художника ревматизм дал о себе знать протяжной ноющей болью. Он старался сохранить улыбку или, по крайней мере, не дать боли исказить его лицо гримасой. Он не хотел, чтобы Пепета считала его дряхлым стариком, ведь она была моложе него лет на пятнадцать. Антонио помахал ей рукой и крикнул:

– Пепета, прошу тебя, не заплывай далеко, это опасно!

Она не обратила внимания на его слова. Он еще немного постоял в воде и вышел на берег. Таким было его самое глубокое погружение в морскую пучину. Потом Пепета всякий раз смеялась, вспоминая этот эпизод.

– Поверьте, он был похож на огромного медведя, пробующего воду лапой, – рассказывала она друзьям и знакомым.

И сейчас, стоя на пляже в полном одиночестве, он с некоторым неудовольствием вспоминал, как ему было неловко слышать ироничные замечания той, которой принадлежало его сердце.

Спустя неделю после того случая на пляже, Антонио не переставал думать о Пепете. Он вновь и вновь воссоздавал в памяти все до мельчайших подробностей, припоминал ее слова и интонации, взгляд и улыбку. Он придумывал различные сценарии продолжения того их свидания, а затем и всей последующей совместной жизни. Его воображение без устали рисовало самые, как ему казалось, правдоподобные истории, но некоторые из них почему-то были со счастливым, а некоторые и с трагическим концом. Он, не переставая, думал о Пепете Мореу и о новой встрече с ней. Наверное, его мысли материализовались, потому что вскоре он получил от нее письмо. Она никогда не писала ему, поэтому взяв в руки конверт, на котором четким и разборчивым почерком было выведено его имя, очень удивился. Он тотчас принялся читать:

«Дорогой мой друг! День, проведенный с Вами, наши беседы доставили мне истинное удовольствие. В Вас определенно есть очарование, которое заставляет забыть обо всем и только слушать Ваши рассказы. Это обстоятельство меня немного смущает, так как я никогда не ощущала себя настолько внимательно кого-либо слушающей. У нас много общего, и это тоже для меня в новинку. Я никогда не имела столь полного взаимопонимания с мужчиной, который гораздо старше меня. Я терпеть не могу привычки, мне кажется, что они ограничивают нашу свободу, сковывают условностями наши поступки. Но все же сейчас мне хочется, чтобы у меня появилась привычка читать Ваши письма или чаще разговаривать с Вами. Мне хочется узнавать, о чем Вы думаете, что чувствуете, что Вас радует и беспокоит. Мне хочется задать Вам море вопросов. Сама не могу понять, почему Вы вызываете у меня такое любопытство…»

Антонио тотчас же схватил перо и бумагу и ответил с влюбленной горячностью застенчивого юноши: «Сеньорита, с той минуты, когда я впервые увидел Вас в доме Вашего отца, я поклялся себе, что буду любить Вас всю жизнь. Все знают, что я человек слова, поэтому Вы всегда можете рассчитывать на меня».

Вскоре она снова прислала ему записку. На этот раз она назначила ему свидание в ресторане в самом центре Барселоны. Это было популярное место, здесь собиралась местная интеллигенция. Сюда заходили после театральной премьеры, здесь обсуждали последние политические события, а также городские новости. Сам Гауди не очень любил это место и избегал приходить сюда, здесь всегда было людно и сильно накурено. Оба эти обстоятельства доставляли ему неудобство, но сейчас он не замечал даже того, что вызывало его неприязнь. Когда Гауди вошел в зал, он был, как обычно, переполнен. Он поискал глазами Пепету. Она сидела у окна и читала газету. Он подошел, встал рядом и стоял возле нее до тех пор, пока она не подняла глаза от газеты.

– Извините, я опоздал, – немного краснея, сказал Антонио.

– Нет, что вы, это я пришла раньше, – успокоила его девушка. – Ну что же Вы стоите, пожалуйста, присаживайтесь. Я позвала вас сюда, потому что думала, что вы здесь часто бываете.

– Отнюдь, – ответил архитектор. – Я не любитель шумных собраний.

Подошел официант и приветствовал ее, не стесняясь, прервав их беседу.

– Добрый вечер, сеньорита Пепета.

– Добрый вечер, Хосе. Мне как обычно, хорошо прожаренные отбивные из молодого барашка. А Вы что будете, Антонио?

– Мне тоже самое, – не задумываясь, ответил он, хотя был убежденным вегетарианцем.

– Что будете пить? – вежливо поинтересовался Хосе.

– Принесите Ваше бордо, – попросил Антонио. – Я слышал, что здесь подают бордо урожая тысяча восемьсот восемьдесят первого года, а лето того года было весьма неплохим.

– Да-да, принесите бордо, – кивнула Пепета, глядя в глаза официанту. – Мой друг разбирается в винах.

Антонио не понял, была ли это насмешка, или она и правда так считала, и смутился. Когда принесли блюда, он не притронулся к еде, разве что задумчиво подержал во рту веточку тимьяна, украшавшую мясо. Выпив пару бокалов бордо, которое действительно оказалось весьма достойным, он почувствовал себя свободнее.

– Пепета, я хочу сказать Вам нечто важное. Я много раз собирался сделать это, но мне не хватало смелости, – начал Антонио, пытаясь совладать с переполнявшими его чувствами.

– Ш-ш, не надо, – Пепета приложила палец к его губам. – Ничего нового Вы мне не сообщите. Я все знаю наперед.

Она тоже ласкала его взглядом. Он почти чувствовал это прикосновение: вот она проводит рукой по его щеке, пальцем рисует контур губ, смотрит в его глаза. Охваченный романтическим порывом, он чуть заметно придвинулся к ней. Они так близки, что она чувствует тепло ее кожи, или это жар желания обжигает его? Антонио, не отрываясь, смотрел в глаза возлюбленной, пытаясь найти там ответ на вопрос, который задавал себе бессчетное количество раз: «Сможем ли мы быть вместе? Сквозь время, сквозь судьбы других людей, сквозь предрассудки и запреты, а, самое главное, сквозь свой страх?» Он ощущал, как их обоих сковывает страх. Их общий первобытный страх оказаться не таким и не такой в глазах друг друга. Рядом с Пепетой ему часто было не по себе. Он сомневался, считает ли она его достойным быть ее мужем или он недостаточно хорош для нее. Какая глупость! Она говорила, что любит его, а разве может любящий человек видеть твои недостатки? Вздор! Для него ты соткан из одних лишь достоинств. Он же не может любить тебя только за твой талант или твою улыбку. Он принимает тебя всего, самого, таким, какой ты есть, это и означает, что он любит тебя, он рад каждому твоему слову, взгляду, вздоху и движению. Он не критикует тебя, потому что считает тебя идеалом!

Эти мысли пронеслись в его голове на стремительной колеснице. Взглянув на сидящую напротив него Пепету, Гауди смутился.

– Почему Вы не хотите выслушать меня? Я смотрю сейчас в Ваши глаза, которые прекраснее всех глаз на свете, я слушаю Ваш голос, который пленительнее, чем любая музыка, я касаюсь Вашей руки, и это самое высшее удовольствие из тех, которые мне сейчас дарованы Богом.

– Антонио, прекратите, прошу Вас, – запротестовала рыжеволосая красавица. – Перестаньте, на нас все смотрят.

Он огляделся по сторонам и заметил несколько обращенных к ним заинтересованных взглядов. И он, и его спутница были людьми известными в городе, поэтому посетители ресторана украдкой продолжали следить за их беседой.

– Вы нужны мне, как воздух и солнце, – игнорируя ее запрет, продолжал мужчина. – Я не могу с Вами разлучаться. Я хочу…

– Антонио, наверное, Вы выпили лишнего, – Пепета оглянулась и махнула рукой, подзывая официанта. – Когда я приглашала Вас, я и не думала, что все так выйдет, Вы всегда такой милый, но не сегодня.

– Пепета, выслушайте меня! – воскликнул Гауди, но ее властный взгляд требовал немедленного повиновения, и влюбленный архитектор сдался. – Извините, я, очевидно, действительно выпил лишнего.

Гауди сидел, опустив голову, как пристыженный школьник. Он чувствовал, что вино на самом деле ударило ему в голову, но не окончательно лишило рассудка. Немного захмелев, он отважился выплеснуть все, что тяготило его уже многие дни. Но он ни минуты не кривил душой, пытаясь объясниться в любви той, к которой он испытывал глубокие и искренние чувства.

Сейчас, в полном одиночестве стоя по колено в воде вдалеке от города, он снова думал о своей возлюбленной. Он пытался выкинуть ее из головы и думать только о конструкции нового здания, о договоренностях по поставке мрамора для отделки фасада, о стеклодувах, задерживающих выполнение его заказа. Все эти мысли роились в его голове, но сейчас архитектура не могла затушить не на шутку разыгравшийся пожар чувств. Он всякую минуту ощущал ее присутствие, ему хотелось смотреть в ее глаза. Антонио с нетерпением ждал новой встречи с Пепетой и всеми силами души приближал это мгновение. Он звал ее сквозь время и расстояние, он хотел снова оказаться с ним один на один, чтобы никто не мог помешать их разговору. Он раздумывал, что скажет ей? Неудачная попытка признаться сильно пошатнула его уверенность в собственном красноречии. А, может быть, не надо ничего говорить? Кто сказал, что влюбленным всегда нужны слова? Теперь, когда она догадывается о его чувствах, должен ли он облекать свои желания в слова? Он так хотел пригласить ее в свой мир, в свои фантазии, посвятить в свои планы. Но сомнения, поселившиеся в нем в тот вечер, охлаждали пыл его сердца. Он видел тысячу вариантов развития их отношений, но ни один из них не выглядел хотя бы приближенным к реальности. Антонио осознавал, что это всего-навсего несбыточные мечты. Но он не мог отступить, не мог отказаться от своей любви. Определенно, он должен ей все сказать! Будет ли Пепета его слушать или опять убежит – это ее выбор, но он непременно должен с ней объясниться.

Глава 7. Щедрость

Щедрость. Великодушие того, кто имеет много и позволяет тому, кто не имеет ничего, получить все, что тот может.

– Часто ли вам удается сделать то, о чем вы долго мечтали? Что или кто помогает вам достичь цели, желаемого результата? Сегодня, уважаемые телезрители, мы начинаем новый цикл передач «В погоне за мечтой». О чем эти программы? Конечно, о мечте, но, главное, о том, как сделать так, чтобы ваша фантазия, пусть даже всем окружающим она кажется безумной, превратилась в реальность. Познакомившись с героями нашего шоу, даже если по натуре вы скептик, вы найдете ответ на этот вопрос, – Габриэль Крамер стоял в свете софитов, загадочно улыбался и говорил, глядя, прищурившись, в объектив телекамеры, словно разглядывая кого-то в глазок входной двери.

– Все, стоп! – внезапно он заслонился рукой от света и перестал говорить таинственным голосом. – Я выгляжу полным идиотом, несу совершенно околесицу, и почему-то мне никто об этом не говорит! Я – ученый с мировой известностью, популярный телеведущий, а выгляжу, как последний гламурный трепач. Кто написал этот текст? Где редактор?

Он быстро покинул съемочную площадку, и огромными шагами отправился на поиски козла отпущения, которого, вероятно, задумал порвать в клочья, как только что поступил с заготовленным текстом пилотной программы.

Когда Крамер был не в духе, вся съемочная группа теряла способность быть деятельной творческой командой. Группа единомышленников, снявшая под его руководством не один десяток программ, в которых Габриэль рассказывал о тайнах создания шедевров живописи и архитектуры, превращалась в нечто желеобразное, сходное с медузой, которую несет по воле волн. Да, надо отдать ему должное, такое случалось крайне редко. Габриэль Крамер, рассказывая о загадочных страницах в истории искусства, всегда был полностью сосредоточен на фактах, и не позволял себе или кому-то еще никаких негативных эмоций. Он почти никогда не впадал в истерику на рабочем месте, но, если все же это случалось, он был абсолютно непредсказуем. Никто не знал, что ему взбредет в голову. Иногда он приказывал полностью переснять материал, над которым работали несколько дней только потому, что ему не понравилась его собственная интонация или то, как на него был направлен свет. Как-то раз он распорядился уволить оператора, а когда тот покинул площадку, бросился за ним и попросил прощения. Никто не знал, чем закончится буря, поэтому, когда что-то выводило босса из себя, все предпочитали замереть и ждать благополучного разрешения ситуации.

Предлагать какие-либо идеи было абсолютно лишним. Все были в курсе, в такие моменты, единственное, что приносило Габриэлю облегчение, – противоречить всему, что он видит и слышит. Когда он говорил, что свет выставлен так, что зрители видят вместо его лица с тонкими чертами круглый промасленный блин, было бесполезно работать с освещением, ведь после перестановки ламп его осеняло, что дело вовсе не в этом. Вот теперь ему стало очевидно, что проблема в гриме. Тогда гример многослойно покрывала его лицо тональным кремом, и он был этим доволен, он не благодарил эту спокойную и умелую девушку, а бросался с нападками на декорацию в студии.

Однако никто и не думал жаловаться на Крамера или покидать его команду. Рейтинг всех его передач был стабильно высоким, как и гонорары, получаемые за них. Все предпочитали мириться со вспыльчивостью Габриэля, потому что уважали этого успешного, популярного на всю страну человека. Вряд ли в Америке можно было найти дом, где бы по вечерам не путешествовали по миру в компании обаятельного кареглазого телеведущего. Его манере поправлять очки, придающие ему солидности в его сорок два года, подражал едва не каждый второй молодой человек, мечтающий о славе. Всем казалось, что этот простой, но эффектный жест, сможет перевернуть их жизнь, заставит обратить на вас внимание, поможет стать знаменитым, как Габриэль Крамер.

И вот он, признанный мэтр телеэфира, запускает новый цикл передач. Многие из съемочной группы откровенно сомневались в ее успехе. Они спорили с Габриэлем, пытаясь доказать, что такой эксперимент может подорвать доверие ко всем его программам. Люди привыкли не сомневаться в истинности фактов, излагаемых телеведущим по той простой причине, что он их ни раз не обманул, а в его экспертном знании вопросов искусствоведения никто не сомневался. Коллеги пытались спорить, что сделать хорошее шоу, основное не на фактическом материале, а на догадках и мистике, будет весьма непросто, принимая во внимание имидж Крамера. Но он, как всегда, был очень убедителен и заразил всех своей идеей сделать программу на грани реальности и контакта с потусторонними сущностями. Он задумал невероятное шоу, которое будет основано на расследовании с участием экстрасенса. Маг, по замыслу Габриэля, будет общаться с духом человека, жившего около века назад в прямом эфире, и тот будет участвовать в жизни людей в наше время.

После долгих дебатов, Габриэлю удалось склонить команду на свою сторону. Продюсер телеканала также поддержал эту идею в надежде привлечь новых зрителей, интересующихся мистическими загадками и желающими испытать свою интуицию.

Начало проекта предсказуемо не было легким, поэтому недовольство босса было воспринято подчиненными как первый блин, который вышел комом. Никто не расстроился и не принял обвинения на свой счет. Оператор спокойно вздохнул и отправился на перекур, пока выпускающий режиссер вместе с взбешенным Крамером искали редактора, чтобы переписать текст.

Дав нужные указания, Габриэль своими огромными шагами мерил студию, стараясь успокоиться. Он понимал, что волнуется за судьбу этого проекта, потому что это не совсем обычная передача, и взялся он за нее отнюдь не с легким сердцем. Хотя свернуть с намеченного пути он не мог, не зря некоторые критики называли его «локомотивом телеэфира», какое-то неуютное чувство близкой опасности прокатилось по пищеводу. Желая избавиться от неприятного ощущения, Крамер несколько раз сглотнул и с благодарностью посмотрел на бумажный стаканчик с кофе, который протянул ему подошедший Фил Трентер.

– Спасибо, Габ, что взялся помочь, – улыбнулся Фил другу.

Эти простые и расхожие слова в тот момент оказались для него дороже всех бриллиантов мира. Габриэль с теплотой взглянул на друга, который всегда искренне верил в его успех и поддерживал во всем, а теперь Крамер платил ему той же монетой. И Фил понял и оценил это. «Пожалуй, стоит продолжать и не обращать внимания на беспочвенные предчувствия», – успокоил себя телеведущий.

Он широко улыбнулся и махнул рукой, словно бы говоря – «не стоит благодарности, это моя работа».

– Видишь, ничего не получается, какая-то глупость, – он поделился своими чувствами с другом. – Эзотерика, мистика, колдуны – это совершенно не мой жанр, да и вообще сейчас я не уверен, что мы это не зря затеяли.

Фил удивленно поднял брови и беспомощно развел руками.

– Ну, хорошо, не мы, а я это предложил, – признал его друг. – Согласен, но я же хочу помочь тебе.

Эти слова, а вернее тон, которым они были произнесены, обеспокоили Фила. Если шоу для Крамера было всего лишь проектом, от которого можно легко отказаться, поменять концепцию или отложить и искать вдохновения, то для него, архитектора Фила Третера, успех этой программы определял дальнейшую жизнь. Хотел бы он преувеличивать значение происходящего в этой студии, но, к сожалению или к счастью, это программа значила для него очень много. Он доверился другу, и теперь на карту были поставлены его амбиции, карьера, репутация. Делая глоток кофе и глядя на своего друга, нетерпеливо выхватывающего у редактора листок за листком, он корил себя за то, что всегда легко поддавался на уговоры Габриэля. Только сейчас, пожалуй, он рисковал сильнее всего.

«Неужели я бы и сам не справился? – в стотысячный раз спрашивал себя Фил. – Зачем нужно было все это придумывать? У меня достаточно знаний, а уж то строительство века, в котором я принимал участие, – это настоящая школа, даже университет инженерного дизайна и строительства». Фил любил об этом вспоминать, он считал себя избранным, потому что вместе с другими архитекторами участвовал в строительстве Бурдж-Халифа – на сегодняшний день самого высокого и величественного здания в мире, построенного человеком.

Когда он узнал об этом проекте, Трентер, не раздумывая, поехал в Дубай, потому что сейчас это не просто торговый город-порт, место, где торгуют жемчугом. Несколько десятилетий назад, когда здесь была найдена нефть, все изменилось, и правитель этого эмирата захотел превратить Дубай в один из самых значимых и привлекательных городов мира. То, что эмир попросил сделать архитекторов, звучало просто и понятно – построить самое высокое здание в мире. Это было в две тысячи третьем году. Фил тогда работал в чикагской фирме SOM, подразделении известной южнокорейской компании Samsung, с которой и был заключен договор на строительство величайшего в мире небоскреба. Руководство компании, отдавая дань его отличным знаниям в области архитектуры, предложило Филу войти в число тех, кто будет творить историю.

Разумеется, разработка проекта началась еще задолго до того, как они приехали на место. Бесконечные расчеты и чертежи тоннами копились на столах сотрудников SOM. Фил отлично помнил день, когда они приехали в арабскую страну. Несмотря на середину сентября, стояла невыносимая жара, более сорока градусов по Цельсию, когда они оказались на будущей стройплощадке посреди пустыни, где не было ни деревца, чтобы укрыться от палящего солнца. Они начали с исследования грунта, ведь первой проблемой, которую пришлось решать, была закладка фундамента. Архитекторы и инженеры понимали, что в пустыне нет столько камня, как, скажем, в Нью-Йорке или Чикаго. Нужно было предложить такое решение, которое бы подходило к местным условиям. Единственным выходом было использовать для строительства основания вертикального города висячие сваи, длина которых составляет сорок пять метров, и ввинтить их в песок. Такой вариант выглядел очень практичным с одной стороны и абсолютно невероятным с другой. Невозможно поверить, что столь высокое здание не имеет фундамента, плотно закрепленного в скальном грунте, как все ранее возведенные небоскребы.

Кроме того, как укрепить фундамент, инженеры и архитекторы долго ломали голову над тем, какой формы он будет. Основание столь высокого здания, открытого всем ветрам и песчаным бурям, не могло иметь обычную геометрическую форму. Квадрат, прямоугольник, круг не смогли бы быть устойчивой базой для небоскреба. И тогда Фил, которого с детства отец приучал наблюдать за природой в поисках ответов на свои вопросы, как делал это его кумир Антонио Гауди, по своему обыкновению отправился на прогулку, чтобы найти решение. Пройдя менее километра от стройплощадки, он внезапно понял, что видит решение, которое вся команда так долго искала. Когда он вернулся к остальным, в руках его был прекрасный белый цветок, источавший сладкий ванильный аромат. Взволнованно теребящий цветок Трентер был похож на влюбленного, ожидающего свою девушку, опаздывающую на свидание.

– Вот посмотрите, – взволнованно сказал он коллегам, – это панкраций.

Все внимательно смотрели на растение, состоящее из шести лепестков, ожидая пояснений.

– Это панкраций, лилия пустыни, – продолжал Фил. – Она описывается в Библии, в Песни Песней, как символ еврейского народа, потому что она имеет форму звезды Давида.

Все молча слушали его, и вдруг руководитель проекта, известный архитектор Адриан Смит, всплеснул руками:

– Кажется, я начинаю понимать, – воскликнул он. – Конечно, это идеальная форма фундамента! Она позволит нам возвести многоэтажное здание, которое будет очень устойчивым. Спасибо, Фил! Отличная работа!

И он похлопал Фила, все еще держащего цветок в руке, по плечу, а все остальные зааплодировали.

И строительство началось. Дни летели, и увлеченные работой люди, казалось, не замечали усталости. «Нас было около ста человек, – припоминал Фил, – а непосредственно на площадке ежедневно трудились двенадцать тысяч рабочих. Один этаж возводился за три дня! Это были невиданные темпы. Все понимали, что дорога впереди очень длинная, но все были заряжены идеей превзойти имеющийся рекорд, и построить здание, которое войдет в книгу рекордов Гиннеса.

И вот наступил тот день, который он запомнил навсегда. В конце дня было созвано общее совещание всех архитекторов, инженеров и дизайнеров, работавших на площадке в то время. На том совещании обсуждались первые итоги строительства и дальнейшие шаги. И вдруг Адриан Смит встал и сказал:

– Смотрите, мы же можем не просто перекрыть мировой рекорд, и построить башню высотой в пятьсот пятьдесят метров, как планировал наш заказчик, а возвести здание, которое будет намного превосходить все существующие по высоте. Мы можем подняться на более чем восемьсот метров! Смотрите…

В зале повисла напряженная тишина. Все внимательно следили за Адрианом, комментирующим расчеты и схемы. «В глубине души я в тот момент не верил в возможность создать город, приближавшийся к солнцу почти на километр», – признавался себе Трентер. И все-таки амбициозная команда смогла выполнить просьбу эмира, и самая высокая башня была открыта в две тысячи десятом году. Мир рукоплескал удаче строителей Бурдж-Халифа.

«Наверное, в пустыне я и подхватил эту лихорадку, – размышлял Фил. – Да, именно с тех пор мне нестерпимо хочется самому создать такое здание, о котором будут слагать легенды. А почему бы и нет?» Он снова ощутил то волнение, которое охватило его, когда он узнал, что чикагский магнат Дэн Кэдден объявил конкурс на проект здания для своей многомиллионной корпорации. Опираясь на свой солидный опыт, Фил Трентер надеялся, что сможет предложить ту идею, которая увлечет бизнесмена. Он проводил у чертежной доски целые дни, а когда голова отказывалась соображать, по старинной привычке гулял по парку, наблюдая за природой, подыскивая решения для своего проекта. В назначенный срок он отправил документацию на конкурс и стал ждать. Спустя всего неделю, Дэн Кэдден сделал официальное заявление. Собрав всех в офисе своего холдинга, он от души, хотя и довольно сухо, поблагодарил всех архитекторов, принявших участие в конкурсе. Он сказал, что был действительно впечатлен многими проектами, но все же не нашел среди них того, в который готов вложить свою душу и несколько миллионов долларов. Он прозрачно намекнул, что считает гений Антонио Гауди образцом достойным, но недостижимым для подражания, и что готов подождать еще несколько месяцев, если кто-нибудь из конкурсантов захочет предложить концепцию в духе знаменитого испанского зодчего.

Эти слова задели Фила за живое, ему хотелось ударить кулаком по столу и воскликнуть: «Доколе? Доколе ты будешь меня испытывать, Антонио Гауди?». В бессильном исступлении он только молча сжал кулаки. Соревнование с Гауди, которое отец передал ему вместе с генами, должно быть, будет длиться всю его жизнь.

Немного остыв, Трентер стал обдумывать услышанное от заказчика. С одной стороны, запрос Кэддена был не из легких. Спроектировать что-то столь же оригинальное, как архитектор, живший век назад, было сложно потому, что мир изменился, а с ним и мода, и строительные материалы, и методы строительства. С другой стороны Фил чувствовал, что должен принять этот вызов и вступить в противостояние с умершим, но оставшимся в памяти человеком. Он обязан справиться и победить в этой неравной борьбе, ведь за ним – современные знания, опыт строительства одного из уникальных сооружений двадцать первого века. Он не отступит, как тогда, в Дубае он будет двигаться только вперед.

Фил снова подумал о времени, проведенном на строительстве Бурдж-Халифа. Начало строительства было оптимистичным, но чем выше росла башня, тем больше проблем приходилось решать. В пустыне, открытой всем ветрам и песчаным бурям, строить здание высотой чуть ли не в километр было опасно. Нельзя было строить башню единой высоты и единой формы, потому что тогда конструкция была бы очень хрупкой, и сильный ветер мог сломать ее, потому что колебания стали бы слишком значительными. Поэтому здание, выглядящее таким гармоничным, построено ассиметрично. Немало проблем было и с внешними панелями. Стекло, из которого они изготавливались, должно было отражать тепло, ведь в Дубае всегда жарко, но пропускать свет и быть водо-, ветро– и пыленепроницаемым. «Да, что ни говоря, строительство чего-то экстраординарного – очень непростая задача. А вдруг я не справлюсь?» – страшная мысль закралась в сознание Фила и стала разъедать его, будто соль, брошенная на лед. – Да кто я такой, чтобы тягаться с великим Гауди?..»

– Фил, дружище, ты готов? – голос Габриэля заставил вернуться в съемочный павильон. – Он здесь, можно начинать.

Архитектор поднялся, взглянул на оживленного друга и сделал несколько шагов в указанном им направлении: «Вперед, у тебя все получается!»

Глава 8. Презрение

Презрение. Чувство благоразумного человека по отношению к врагу, слишком опасному для того, чтобы противиться ему открыто.

Селеста включила телевизор и отправилась в ванную. Вот такая у нее была привычка заставлять телевизор создавать иллюзию присутствия людей в доме. Иногда она страшилась своего одиночества. Так грустно осознавать, что рядом с тобой нет никого, кому ты доверяешь и готова рассказать обо всем. Телевизор заменял Селесте собеседника, в котором она остро нуждалась именно сейчас, когда ее любимого брата Джеймса не было рядом, а она вернулась в Рим и чувствовала себя нестерпимо одинокой.

Мысли об их несчастливой семье не переставали терзать Селесту. Радостного и безоблачного детства у нее не было, она сразу стала взрослой в пятнадцать лет. Когда их родителей не стало, Селеста взяла на себя заботы о брате. Хотя их отец был богатым человеком, он умел не только зарабатывать деньги, но и жить на широкую ногу. Он тратил деньги, получая удовольствие от всего происходящего, а это надо было оплачивать. Их мать никогда не работала, отец давал ей деньги на поддержание роскошного особняка в Швейцарии и на воспитание детей. По трагическому стечению обстоятельств, когда мать с отцом покинули их, Селеста и Джеймс оказались в весьма затруднительном финансовом положении. Но жизнь текла своим чередом, и девушка не хотела отказываться от своих амбиций стать художницей и добиться признания. Она недолго раздумывала, как быть дальше, ведь теперь главой семьи была она. Селеста посоветовалась с братом, и они приняли совместное решение переехать из Швейцарии, где оставаться было невыносимо больно, в Рим.

Через год Селеста блестяще выдержала все экзамены и поступила в художественную школу. У них было немного денег, и они сняли комнаты недалеко от центра Рима. Джеймс ходил в школу, его сестра решила найти работу, чтобы у них появились свободные деньги. Им нравилась их самостоятельная и независимая жизнь в древнем городе. После гибели отца брат с сестрой поклялись друг другу, что будут жить далеко от моря, и Рим казался отличным местом для начинающей художницы и мальчика, интересующегося философией. Когда они говорили о будущем, Джеймс часто грустил. Он понимал, что сестра не сможет заработать достаточно денег, чтобы он мог учиться в университете. В такие моменты сердце Селесты разрывалось, она обнимала брата и говорила, что очень скоро все образуется. Хотя она сама не знала как, она была уверена, что сможет решить денежные проблемы. Они были вместе, и это было самым главным.

Для начала она устроилась на работу в пиццерию, так делали многие студенты. График был удобный, можно было учиться и работать. Однако очень скоро девушка поняла, что эта работа не по ней. Пробегав целый день с подносом в руках, она так уставала, что с трудом могла держать карандаш. Как это ни печально, но нужно было выбирать: или учеба, или небольшой, но постоянный заработок. Она не была готова отказаться от плана заработать деньги для учебы Джеймса, поэтому молилась, чтобы ситуация сама подсказала ей выход. И вселенная расставила все по своим местам. Кто-то может сказать, что она поступила так из эгоизма, но в той ситуации это казалось единственным правильным решением.

Кто-то из ее подруг на курсе в художественной школе проговорился, что знает человека, который покупает копии картин. Сердце Селесты радостно забилось: вот оно, долгожданное решение. Она была уверена, что в этом деле он преуспеет. Ее преподаватели не раз говорили, что ей всегда удавалось очень точно уловить стиль известных мастеров, и, узнав о человеке, который бы платил за подобную работу неплохие деньги, она ликовала, вот он, ее шанс зарабатывать художественным ремеслом. Подруга свела Селесту с заказчиком, и начинающая художница с энтузиазмом взялась за написание картин на заказ. К ее удивлению оказалось, что людей, которые хотели бы иметь картины Матисса или Миро над камином, немало. Так, довольно невинно, рисуя истинные подделки, она стала получать неплохие деньги. Теперь, когда у нее был довольно стабильный заработок, они с братом стали чувствовать себя основательно стоящими на ногах. Конечно, они пользовались некоторой суммой из наследства, оставленного родителями, но уже не страшились, что эти деньги закончатся, и они останутся без куска хлеба. Снимая небольшие деньги со своего счета, Селеста чувствовала, что хотя их родителей уже нет на этом свете, Джеймс и она все равно остаются их детьми. Родители посильно участвовали в их жизни, давая деньги на обучение.

Раздумывая о Джеймсе и о себе, об их прошлом и ее будущем, Селеста, завернувшись в халат, вышла из ванной.

– Преступления в области искусства – третий по прибыльности нелегальный бизнес в мире после наркотиков и незаконных сделок с оружием, – раздался обличающий мужской голос. Селеста вздрогнула и инстинктивно оглядела комнату в поисках говорившего. Разумеется, она никого не увидела, в своей квартире она по-прежнему была одна.

– Значительную часть этого бизнеса составляет изготовление подделок. Считается, что сорок процентов всех произведений искусства в мире – это подделки, – продолжал мужчина твердым голосом. Селеста посмотрела на экран телевизора. Да, именно оттуда и вещал голос, который показался ей очень знакомым. Она села на диван и принялась смотреть передачу.

– Обманывать мир искусства столь же прибыльно, как и воровать у него. За последние десятилетия мошенники достигли такого уровня, что даже для хорошего эксперта стало непросто определить разницу между подделкой и подлинником, – сообщил голос из телевизора.

«Надо же! – про себя воскликнула Селеста, но вслух ничего не сказала, инстинктивно сжав руки в кулаки, как бы готовясь принять бой. – Теперь об этом делают передачи и показывают их в прайм-тайм.

– В следующий раз, когда вы окажетесь в галерее и музее или в доме человека, считающего себя ценителем живописи, присмотритесь внимательнее, – в этот момент на экране перестали мелькать изображения полотен известных мастеров, и весь экран заняло лицо человека, который был очень хорошо знаком Селесте. Она оцепенела от ужаса. – То, что вы увидите, может оказаться подделкой.

Сказав последние слова, телеведущий многозначительно прищурился и ухмыльнулся. Через секунду его лицо заменили титры, и Селеста прочла именно то, что и ожидала: «Автор идеи и ведущий – Габриэль Крамер». Дрожащей от страха и негодования рукой она дотянулась до пульта и выключила телевизор.

– Габриэль Крамер, – повторила она. – Надо же, как непредсказуемы повороты судьбы. Мистер Крамер предостерегает возможных жертв и разоблачает мошенников. Какая злая ирония!

Она достала из бара бутылку вина, откупорила ее и щедро налила себе в бокал на высокой ножке. «Неужели он изменился? Или это его стиль жизни, ходить по острию ножа, каждую минуту рискуя быть разоблаченным. Поистине этот господин – весьма изощренный и лицемерный преступник».

«Подделка картин – это единственное преступление, где нет жертв. Если картину-подделку принимают за подлинник, значит, она выполнена на высочайшем уровне, и достойна красоваться среди себе подобных и заставлять всех рукоплескать таланту автора. Тогда сотрется эта грань между копией и оригиналом. Копия будет жить собственной жизнью как настоящая картина, ее станут покупать и продавать, она будет переходить из рук в руки, о ней будут заботиться и ей будут восхищаться! Разве это можно назвать преступлением? По-моему, нет. Преступник в таком случае может лишить людей, пожалуй, только покоя и сна», – вспомнила Селеста однажды услышанные от Габриэля Крамера слова. Она сделала еще глоток вина, чтобы унять все еще колотивший ее нервный озноб.

«Что же теперь будет? Что он задумал на этот раз? Ума не приложу», – Селеста постукивала пальцами по столу, размышляя о Габриэле Крамере.

Она не раз вспоминала о том, как познакомилась с телеведущим. Она путешествовала по Индии, изучая древнеиндийскую мифологию, архитектуру. Разумеется, главной точкой этой поездки было место, которое она давно мечтала увидеть – Тадж-Махал. Именно здесь она впервые увидела его, этого весьма приятного человека, которого звали мистер Габриэль Крамер. Он рассказал ей, что интересуется историей искусств, коллекционирует картины, имеет неплохие связи в мире искусства. Он увидел, как Селеста делала набросок белокаменного мавзолея в Агре и оценил ее мастерство, и, как бы невзначай, спросил, не пробовала ли она писать копии картин.

Так началось их сотрудничество. Целый год, несмотря на уже ставшие дружескими отношения, Габриэль был исправным заказчиком. Он просил сделать дубликаты известных полотен, и, казалось, был ненасытен в своем стремлении заполучить написанные ею копии работ знаменитых художников. Селеста, которая уже имела опыт работы на этом рынке, знала, что обычно людям нужна была одна-две картины, а этот улыбчивый мужчина заказывал одну за одной. Художница знала, что Габриэль – историк, разбирается в искусстве, но бесконечная череда заказов заставила ее насторожиться.

Сделав еще глоток вина, Селеста подумала: «Я написала для него, наверное, более десяти картин, и он платил мне по четыреста евро за каждую. Я нуждалась в этих деньгах и была рада каждому новому заказу, поэтому старательно отметала все возникающие сомнения».

Она с ногами забралась на диван и, не выпуская из рук бокала, продолжала размышлять: «Что же заставляло меня беспокоиться? Конечно, мои подозрения были основаны лишь на собственных ощущениях. Чеки, которые выписывал Крамер, были подлинными, все банки с готовностью их принимали к оплате, поэтому в какой-то момент я заставила себя успокоиться и продолжала упорно работать».

Вскоре у них с Джеймсом стали появляться лишние деньги, и Селеста стала больше путешествовать. Ее радовал постоянный стабильный заработок, и она, отбросив все опасения, с удовольствием выполняла все заказы Габриэля. «Я работала, получала деньги, что же в этом необычного? – думала Селеста. – Прошел почти год, и мистер Крамер познакомился со мной ближе и узнал о Джеймсе и наших семейных обстоятельствах. Быть может, именно это заставило его неожиданно открыться мне». Тот день она запомнила навсегда. Крамер позвонил и сказал:

– Селеста, помнишь ту картину Джакометти, которую я купил у тебя на прошлой неделе за пятьсот евро?

– Конечно, помню. Вы заплатили на сто евро больше обычной цены, и я очень ценю Вашу щедрость. А в чем дело? Картина Вам не нравится? Я могу переделать или написать другую. Через неделю будет готова, хотите?

– Дело в том, Селеста, что работы Джакометти, и картины, и скульптуры, высоко ценятся на рынке произведений искусства. Не знаю, известно ли тебе, но в 2010 году одна из его скульптур была продана более чем за сто миллионов долларов, – мягко прервал ее Крамер.

Селеста молча слушала его.

– Так вот, на днях я отнес твою картину на аукцион и продал ее за тридцать тысяч евро.

Этот разговор Селеста могла бы повторить слово в слово, будто слышала его только вчера. В тот день учтивый господин Крамер определил ее судьбу. Тогда она не знала, что более половины работ известного швейцарского художника и скульптора Альберто Джакометти, о которых знают эксперты, – подделки, поэтому писать их было, с одной стороны, очень легко, с другой очень ответственно.

Очень быстро Селеста выработала свой собственный стиль. Она никогда не делала точных копий картин, просто не видела в этом смысла. «Любой начинающий бумагомарака может сделать такое», – считала копировщица. Она же поступала по-другому: она смотрела на картины художника, интересного ей своими темами и манерой письма, раскапывала материал о проблемах, которые волновали мастера в то время, и создавала новую картину, которую, исходя из существующей объективной информации о нем, автор мог написать в то время. Она не копировала картины, потому что, появись Габриэль перед заказчиком или на аукционе с точными копиями уже имеющихся полотен, любой смог бы разоблачить его обман. Поэтому она очень старалась не подвести его и удивить: всякий раз, когда он являлся к ней, она предлагала Крамеру новую картину. Полотна и в самом деле были изумительны. Габриэль не переставал удивляться ее манере письма. Очень скоро он понял, что создавала она все эти произведения искусства обычной малярной краской.

– У меня аллергия на запах масляной краски, – призналась она, когда он спросил ее, почему она работает в такой технике. – Безусловно, я использую масло, когда заканчиваю картину, чтобы придать цвету глубину.

Он был восхищен ее находчивостью.

– А так я обычно смешиваю малярные краски с акриловыми, – добавила Селеста, – и вот, посмотрите, что получается.

То, что у нее получалось, было работами высшего класса, уж в этом Крамер был знатоком. Каждый раз бывая у Селесты, он благодарил Бога за встречу с этой талантливой девушкой.

Однажды, когда он зашел в ее студию, она позволила ему посмотреть, как она работает над картиной и придает ей товарный вид. Очередной шедевр Джакометти, только что законченный Селестой, блестел как новенькая монета.

– По-моему, это гениально, – похвалил ее Крамер.

– Спасибо, – девушке польстила его похвала, – но надо еще много чего сделать, прежде чем Вы сможете забрать ее у меня. Хотите кофе?

– Не откажусь, – ответил Крамер.

– Растворимый будете? – уточнила она.

Он скривился, потому что признавал только настоящий свежезаваренный кофе, но все же утвердительно кивнул. Девушка достала две чашки, насыпала в них кофе.

– Сахар и сливки на столе, берите сами, – сказала она и со своей чашкой вернулась в мастерскую. Крамер пошел за ней.

– Вот так, смотрите, сейчас маэстро Джакометти составит нам компанию и тоже выпьет с нами кофе. На глазах изумленного Крамера, она вылила содержимое своей чашки на картину, а затем кисточкой аккуратно распределила коричневую жидкость по всей поверхности.

– Чем крепче кофе, тем больше крошечных частичек попадает между волокнами холста, когда вода впитывается в поверхность картины, – прокомментировала она свои действия.

«Находчивая девочка», – с удовольствием отметил Габриэль. Сам он тоже научил ее нескольким трюкам, которые превращали простой рисунок, выполненный ее кистью, в раритет. Он посоветовал ей покрывать законченную картину цветным лаком, а потом в нескольких местах разбивать его, чтобы состарить картину на несколько десятков лет.

Габриэль, всю жизнь посвятил работе с предметами искусства, много раз выступал в качестве эксперта по оценке подлинности картин. Его было нелегко обвести вокруг пальца, так как он сам поднаторел в балансировании на грани добра и зла. Он мастерски менял подрамники, вытаскивал кнопки, которыми крепился холст, держал их в соленой воде, чтобы они покрылись ржавчиной, и возвращал их на место, меняя возраста картины. Иногда он вытряхивал над картиной содержимое мешка от пылесоса, чтобы в уголках собиралась пыль, но так как был аллергиком, считал эту уловку наиболее трудоемкой для себя и старался, чтобы это за него делала Селеста. Когда она начинала задавать неудобные вопросы, взывая к его совести, иногда даже угрожая все бросить и сдаться властям, он говорил:

– Успокойся, детка. В нашем деле нам всегда поможет людское тщеславие. Только подумай, если уже музеи и эксперты затрудняются определить поддельное полотно или подлинное, то как это удастся сделать человеку, всего лишь имеющему определенную сумму денег и страстно желающему заполучить шедевр, чтобы повесить у себя в гостиной?

Селеста соглашалась с ним, ведь у него был солидный опыт в подобных делах. Но иногда ею овладевал страх:

– Что же со мной будет, если у кого-нибудь это получится? Если подделку распознают?

У Крамера и на этот вопрос был ответ:

– Допустим, ты наняла эксперта, который разложил все по полочкам, или догадалась сама, что ты купила подделку. Как же ты сможешь в этом признаться? Как ты объявишь своим друзьям и знакомым, что заплатила кругленькую сумму за подделку? Посуди сама, много ли найдется тех, кто захочет рассказать всему миру, каким простофилей он был, и как мошенники обвели его вокруг пальца, заставив выложить бешеные деньги, за картину, написанную малярными красками?

Во всем, что говорил этот человек, безусловно, было рациональное зерно. Только страх по природе своей иррационален, его нельзя проанализировать и объяснить логически. Он впивается тебе в глотку холодными пальцами и душит до тех пор, пока ты не потеряешь сознание или не найдется тот, кто поможет высвободиться из смертельных объятий.

Сотрудничество с Крамером было для нее долгим и серьезным испытанием, поединком со страхом. Однажды в ее дом постучались полицейские. Она чуть не лишилась чувств, решив, что ее обман раскрыт, ведь все тайное очень скоро становится явным. Она представила, что теперь ей придется провести долгие месяцы в тюрьме по обвинению в мошенничестве. Повод для визита полиции оказался куда страшнее.

Погиб Джеймс, ее родной брат, единственный человек на земле, которого она по-настоящему любила, и который беззаветно любил ее. Нелепая случайность, дорожное происшествие. По свидетельству очевидца, Джеймс и его друг Адриан, который жил неподалеку, мирно беседовали, возвращаясь со школы. Возбужденный разговором, Джеймс не заметил, как нечаянно оказался на проезжей части в паре метров от подъезжающего автобуса.

«Это божья кара, – подумала Селеста. – В наказание за мои грехи бог лишил меня смысла этой жизни». В эту секунду Селеста дала себе слово раз и навсегда покончить с работой копировщицей. Почти не отдавая себе отчета, сразу после похорон, никому не сказав ни слова, в особенности Габриэлю Крамеру, она собрала вещи и улетела в Америку. Поступив так, Селеста не была уверена, что победа в борьбе со страхом оказалась на ее стороне, но, перелетев через океан, она вздохнула свободнее. Стараясь стереть все произошедшее с ее родственниками из памяти, в Штатах она поменяла документы, взяла себе новое имя. Она стала Лайлой Джеймс, и всякий раз называя свою новую фамилию, она думала о своем бедном брате. Каким все казалось несправедливым! Только она почувствовала, что в их жизни все, наконец, пошло на лад.

Время шло, через пару лет она смогла вернуться в Рим, и думала, что открыла новую страницу в своей жизни. По крайней мере, она так считала до этого самого вечера, пока не увидела лицо Крамера на экране телевизора. Сегодня ей почудилось, что страх вновь подбирается к ее шее.

Глава 9. Танцевать

Танцевать. Прыгать под звуки игривой музыки, предпочтительно обнявшись с женой или дочерью ближнего. Существует много разновидностей танцев, но для всех тех, в которых участвуют кавалер и дама, характерны две особенности: они подчеркнуто невинны и горячо любимы развратниками.

– Знакомьтесь, Антонио, это Эстебан Перейра, мой давний товарищ, – сказала Пепета, подводя Гауди к высокому и худощавому человеку с острыми чертами лица.

– Антонио Гауди, – представился архитектор и пожал руку нового знакомого.

– Рад встрече, – сердечно сказал Эстебан. – Много слышал о Вас. Хотя я сам из Гранады, молва о вашем творчестве докатилась с севера на юг. Я часто бываю в Барселоне и каждый раз с удовольствием отмечаю все время появляющиеся Ваши творения. Говорят, Вы хотите построить собор и в этом Вам помогает сам Господь.

Антонио смутился. Он был полностью поглощен работой над Саграда Фамилия, и это было сущей правдой. Он уповал на помощь Господа, и это тоже было именно так. Все долгие три года, в течение которых он уже вел это грандиозное строительство, нередко случались не только взлеты, но и падения. В моменты отчаяния, о которых он не осмеливался говорить, чтобы не растревожить близких и тех, кто работал с ним, только молитва поддерживала в нем уверенность в своих силах.

Дом графа Гуэля был заполнен шумом и суетой. Граф организовал костюмированный бал в честь дня рождения своей супруги. Это традиционное мероприятие в начале весны словно пробуждало всех от зимнего забытья и собирало все сливки общества Барселоны. Граф приглашал музыкантов, иногда даже устраивал театральные представления. Никто не скучал в этот день, поэтому все считали честью быть приглашенными в дом графа и задолго до назначенного дня принимались шить наряды. Взрывы смеха доносились то из одной, то из другой комнаты. Слуги без устали сновали между гостями с подносами с напитками. К ним подошел сам хозяин в костюме махараджи и, приветствуя их, поклонился Пепете, сердечно пожал руку Антонио.

– Сеньорита Мореу, Вы неотразимы сегодня, – сказал граф. Пепета не желала наряжаться в кого-либо из известных персонажей. Выставляя напоказ свою яркую внешность, она лишь скрывала лицо маской, позволяя всем, однако, видеть ее белозубую улыбку.

– Я рискую показаться невежливым, – продолжал граф, – но мне придется посоперничать с Вами в борьбе за внимание этого молодого человека. Что Вы скажете, если я украду его у Вас на некоторое время?

Он лукаво подмигнул ей и взглянул на Антонио.

– Пепета, мне, право, неловко оставлять тебя одну, но, надеюсь, ты не успеешь соскучиться без меня. Здесь полно твоих друзей, – сказал Антонио.

– Не беспокойся за меня, я найду с кем скоротать время, делай свои дела, – покорно и кротко ответила Пепета.

– Ты уверена?

Смотря в ее бездонные глаза цвета морской пучины, он сам не был ни в чем уверен, даже в собственном имени. Он так хотел остаться с ней наедине, но на этом балу это было невозможно, к тому же Эусебио, наверное, хотел обсудить с ним что-то важное. Его верный друг знал, как много Пепета значит для Антонио, поэтому не стал бы разлучать их без видимой на то причины. Гауди с облегчением вздохнул, когда девушка, улыбнувшись, кивнула ему без тени обиды, и пошел за графом в его кабинет.

Посмотрев им вслед, Пепета поймала на себе взгляд Бебе Родригес, слывшей одной из самых безжалостных сплетниц в Барселоне. Та наблюдала за всей сценой с великим удовольствием, предвкушая отличную историю, которую будет пересказывать всем знакомым.

– Бебе, дорогая! – воскликнула Пепета, желая казаться радушной и открытой. – Прекрасно выглядишь! Я так давно тебя не видела.

– Ты тоже, – не осталась в долгу Бебе и сделала несколько вперед, покачивая бедрами в костюме мадам де Помпадур.

– Я хочу выйти на балкон, здесь так душно, – Пепете не терпелось поскорее избавиться от злословящей приятельницы, и она, оставив Бебе с открытым для новой фразы ртом, быстро вышла из комнаты. Но та осталась в одиночестве ненадолго.

– Бебе, дорогая! Ты не знаешь, будет ли здесь сегодня Антонио Гауди? – спросила белокурая Эстер Фран, подходя к ней.

– Знаю, будет, даже он уже здесь, – ответила Бебе.

– Слава богу! – воскликнула Эстер. – Хавьер увез меня из Парижа специально, чтобы встретиться с этим угрюмым гением и обсудить что-то важное.

– Да уж, с ним всегда что-то обсуждают. Только что его увел граф Гуэль, так что Хавьеру придется занимать очередь. Сдается мне, многие здесь только для того, чтобы поговорить с Гауди, так что прекрасной Пепете придется скучать весь вечер, – не без злой усмешки добавила Бебе.

– Антонио и Пепета опять вместе? – ошеломленно проговорила Эстер. – Я слышала, что они расстались.

– Тихо! – прошептала Бебе.

Поскольку Эстер стояла спиной к двери балкона, она не заметила, как в комнату вошла Пепета. Ее прекрасные золотистые волосы струились мягкими волнами, темно-синее платье из тонкой шерсти красиво облегало ее точеную фигуру и подчеркивало их сияние. Она кивнула Бебе и Эстер, внимательно оглядывавшим ее.

– Потрясающе! – выдохнула Эстер. – Пожалуйста, повернись, чтобы я могла посмотреть сзади.

Пепета послушно повернулась, и услышала еще один восхищенный вздох.

– Ну что же, теперь, когда вы насладились моим неповиновением правилам этого бала, может быть, мы пойдем туда? – спросила она, указывая на дверь большого зала, откуда доносились звуки музыки и общего веселья. Звонкий женский смех смешивался со звоном бокалов и, обрамляемый низкими мужскими голосами, создавая неповторимую мелодию праздника.

Когда они вошли в зал, Пепета в надежде, что Гауди уже освободился, поискала глазами высокую фигуру Антонио, но не увидела его. Однако скучать ей не пришлось. Она тотчас же была похищена смеющейся толпой знакомых и растворилась среди гостей. Через несколько минут она оказалась в центре жаркой дискуссии. Человек десять слушали немного подвыпившего, а потому беззастенчиво красноречивого оратора, историка Эстебана Перейры.

– Существующие идеи можно отвергать, если вы готовы предложить другое, но непременно такое же рациональное и объективное объяснение реальности, – рассуждал перед собравшимися Эстебан.

Пепете был симпатичен этот мужчина. Он рано начал седеть, а потому в свои сорок лет с расстояния отделявшего их от ее девятнадцати, выглядел умудренным опытом и видавшем все в этой жизни человеком. Она ценила его за ум и образованность, а также считала его шутки милыми, безобидными, хотя и не всегда удачными. В любом случае, сеньор Перейра был ее другом и верным собеседником. Когда он бывал в Барселоне, он непременно посещал занятия возглавляемого ей кружка, где они много спорили о политике, экономике и философии.

– Итак, позвольте мне ответить на то заявление, которое вы сделали, дорогая Пепета, вчера на нашем заседании.

– О чем Вы? – решила уточнить девушка.

– Со всем почтением, сеньорита, но вчера Вы изволили утверждать, что женскому полу присуща храбрость, – провозгласил Эстебан.

– Да, и сегодня я не отказываюсь от своих слов. Вы не можете нам, женщинам, отказать в признании этого, не правда ли, сеньор Перейра?

– Хорошо, возможно Вы и правы, но тогда, Вы должны согласиться, что мужскому полу свойственна нежность, также как и соблазн.

– Соблазн? – удивленно переспросила Пепета и оглядела присутствующих. Мужчины были настроены скептически, а женщины, кто смутившись, а кто и с интересом, продолжали слушать.

– Да, именно соблазн, этот источник и двигатель отношений между мужчинами и женщинами, – подтвердил оратор. Он жестом попросил принести ему еще вина. – А что же, как Вы считаете, если не соблазн, заставляет нас совершать самые отчаянные и ответственные поступки?

Сейчас, похоже, многие мужчины были согласны с ним. Когда ему подали еще бокал вина, он залпом осушил его и вновь обратился к собравшимся вокруг него:

– Вам нужны примеры? Я могу их привести, – сообщил историк. – Вспомните, хотя бы, историю сотворения мира. Мужчина, последнее создание Бога, творение, изгнанное из рая и потому лишенное взгляда Божьего. Не потому ли, отвергнутые создателем, мужчины с тех пор тщетно стараются быть замеченными им. Чего они только не делают, чтобы их заслуги были признанными, и они удостоились бы похвалы!

– Каждый мужчина жаждет самоутвердиться! Да, и я не исключение, – заметил кто-то из слушающих.

– Вот-вот, мой друг, – радостно откликнулся Эстебан и обвел слушающих торжествующим взглядом. – А как иначе может мужчина компенсировать обрыв связи с Богом? В таком положении нам приходится использовать все средства. У кого-то есть сила, воля, ловкость, отвага, у некоторых, наиболее удачливых, к этому набору можно добавить богатство, власть. Но, дорогая Пепета, здесь Вы не сможете мне возразить, все мужчины беззастенчиво пользуются самыми главными своими союзниками, конечно, нежностью и соблазном. О, доложу я Вам, как это непросто, быть замеченным Богом! И каждый мужчина идет на все, чтобы этого добиться!

– А что же женщины? – насмешливо спросила Пепета. – Какую роль Вы отводите нам в отношениях с Богом?

– О, Вам не о чем беспокоиться, – протянул историк. – Женщина ни на минуту не теряет нити, связывающей ее с создателем. Она передает жизнь, и ей ничего не надо доказывать. Безусловно, она тоже бывает нежной, стремится соблазнять.

Многие из присутствующих теряли нить его мысли, и стали покидать импровизированную лекцию, но кое-кто все же из любопытства решил задержаться, и Эстебан разговаривал с ними:

– Женщина внушает мужчине, что наряжается и прихорашивается только для того, чтобы нравиться ему. А на самом деле… – он сделал многозначительную паузу и посмотрел на Пепету, будто собираясь выдать какой-то ее личный секрет.

– Что же на самом деле? – подзадорила его сеньорита Мореу, тряхнув копной золотистых волос.

– На самом деле женщина наряжается только для себя самой, – поделился своим выводом Эстебан. – Ну, и для других женщин, быть может.

Он снова выпил вина.

– Вы выглядите счастливым, мой друг, когда несете этот бред, – сказала Пепета, погладив его руку, державшую бокал. – Но, довольно на сегодня.

Она огляделась и заметила Антонио, терпеливо пробиравшегося к ней через толпу, обходя столики, стараясь не помешать официантам, разносящим вино.

Она коротко кивнула окружавшим ее людям и шагнула ему навстречу, что кому-то могло показать резким и невежливым, но уже такая она была, Пепета Мореу. Про нее говорили, что огонь ее волос бушует и в ее голове: она всегда была стремительной и непредсказуемой. Он шел к ней так целеустремленно, что некоторые гости расступились, пропуская его. Наконец, их ничто уже не разделяло, и он смог рассмотреть ее. У него захватило дух.

– Боже, она великолепна! Кремовое платье подчеркивает высокую грудь, спереди очень скромное, платье оставляет спину открытой почти до пояса. Очень длинное, внизу оно отделано золотистой каймой, из-под подола выглядывают золотистые сандалии, – едва переведя дух, закончил Тимон.

– Постойте, – довольно громко для воцарившейся тишины сказал Габриэль Крамер. – Я ничего не понимаю. Что это все значит?

Яхта, взятая в аренду Дэном Крамером в порту Барселоны, двигалась вдоль побережья Испании. Чтобы войти в контакт с духом Гауди, экстрасенс Тимон попросил вывезти его в открытое море.

– Вода – уникальный передатчик энергии. Море, на которое смотрел Гауди, даже сквозь время безусловно несет информацию о его мыслях. Оказавшись один на один с водой, я смогу войти в его мир, – объяснял Тимон свою просьбу.

Кэдден не мог отказать ясновидящему в его просьбе, поэтому вся съемочная группа шоу «В погоне за мечтой» во главе с Габриэлем Крамером, а также сам Дэн Кэдден пустились в плаванье. И вот сейчас они сидели в уютной комнате, на борту яхты, называемой «сигарой Уинстона Черчилля». По стенам комнаты были устроены стеллажи с книгами, мягкий ковер безотказно поглощал любые шумы, производимые движениями собравшихся. Кроме оператора, не отходившего от камеры, все остальные утопали в мягких креслах, и слушали Тимона, который смотрел на толщу воды, казавшуюся непробиваемой шкурой слона или какого-то более толстокожего животного. Тимон будто стремился потрогать водную гладь, выглядевшую мягкой и податливой. Он водил рукой, словно зачерпывая воду, сжимал и разжимал ладонь и говорил. Его голос звучал необычно глухо, он медленно выговаривал слова, но все присутствующие без труда видели нарисованную им картину бала в доме графа Гуэля.

Никто не мог произнести ни слова, кроме Крамера, который не терял ориентации во времени и пространстве.

– Дорогой Тимон, прошу Вас понять меня правильно, но я либо не настроен на Вашу волну, либо попросту туг. Вы говорили, что Пепета, девушка мечты Гауди, не был наряжена в маскарадный костюм. Если я точно помню, то на ней было простое синее платье, так? Кто-нибудь в этой комнате слышал это? Подтвердите, прошу вас. Иначе я решу, что лишился рассудка.

Все послушно кивнули.

– Синее? – повторил Крамер, на этот раз обращаясь к Тимону, – Подчеркивающее золотистый цвет ее волос?

– Да, очень четко идет глубокий темно-синий цвет, – подтвердил экстрасенс.

– Так почему Антонио видит ее в кремовом платье и золотистых сандалиях? Она переоделась, он слишком много выпил или наша яхта идет не с той скоростью, когда Вы способны установить контакт с Гауди?

Все вопросительно смотрели на ясновидящего, который нисколько не смутился.

– Или Вы нам лапшу на уши вешаете? – грозно предположил телеведущий. – Мы не комедийное шоу снимаем, и Вы не очень-то и похожи на мистера Бина, чтобы говорить глупости и этим веселить публику.

– Я уверен, что рядом с Гауди есть другая, в которую он по-настоящему влюблен. Только она сможет нам помочь. Только ей он беззаветно доверяет, и ради нее готов совершить все, что угодно.

– Но это полный вздор! – возмутился Крамер. – Нам известно, что в жизни Гауди было только одна любовь, и это Пепета Мореу.

– Почему Вы так уверены? – спокойно спросил Тимон. – Вы были там и держали свечку? Кто их считал, любовниц сеньора Гауди? Вы – здравомыслящий мужчина. Неужели Вы верите во всю эту чушь с сублимацией секса в работе?

Он поднялся со своего кресла.

– На этом балу определенно присутствует еще одна женщина, и нашего религиозного гения неудержимо влечет к ней. Для нее он понятен, как открытая книга, и если мы найдем ее, то она поможет нам добыть искомый эскиз.

– Интересный поворот, – задумчиво произнес Кэдден. – Опять шерше ля фам.

Тимон улыбнулся и ничего не сказал. Хорошо, что его верный бульдог Пуло не слышал этих слов, потому что растянулся на солнышке на верхней палубе. Иначе Тимону пришлось бы признать очевидный дар предвидения, которым обладает его собака. Или это всего лишь французские гены? Ведь Пуло давно предположил, что именно женщина сыграла роковую роль в жизни Гауди. В подробностях теперь Тимону предстоит разбираться.

Глава 10. Предрассудок

Предрассудок. Бродячее мнение без определенных средств к существованию.

Без стука Пепета вошла в его комнату. Застыв на пороге, она ожидала, что он пригласит ее, но Антонио был поглощен работой и не обратил внимания на нежданную гостью. Желая воспользоваться моментом и, наконец, познакомиться с жилищем своего давнего друга, она облокотилась на стул, где в беспорядке были навалены пальто, шарф и дождевик, и стала рассматривать комнату. Наконец Антонио встал, чтобы взять какую-то книгу и заметил ее. Ей показалось, что он вздрогнул.

– Ты испугался? – улыбнулась девушка.

– Нет-нет, – запротестовал он.

– А мне кажется, что да. Здравствуй, Антонио!

– Здравствуй! Напротив, я очень рад, это такая приятная неожиданность, – в голосе Гауди звучала понятная растерянность. Он смутился и окинул взором свою комнату: «Ах, как некстати она пришла! Если бы она предупредила о своем визите, я бы немного прибрался». Он накинул покрывало на неубранную кровать, быстро принял со стула гору вещей и усадил ее.

– Не обращай внимания на беспорядок. Я редко убираю в комнате, у меня совсем нет времени на домашние дела. Да и, честно сказать, даже после уборки здесь ничего особенно не меняется, – признался он.

Пепета с любопытством продолжала исследовать комнату. Ей был бесконечно интересен каждый штрих к портрету этого солидного в ее глазах человека, лет тридцати с небольшим, которого в Барселоне знали многие. Он уже спроектировал и построил несколько зданий в городе и окрестностях, и те люди, с которыми девушка много общалась, свободными мыслителями, борцами за независимость Каталонии, считали его необычайно талантливым скульптором, архитектором и дизайнером.

Пепета Мореу была почти на десять лет моложе своего поклонника. Она принадлежала к одной из самых богатых и знатных семей в Барселоне. В их доме часто бывало много людей, однако Пепета хорошо помнила, как впервые увидела Гауди. Друг ее отца, успешный торговец текстилем сеньор Энрике, был дружен с графом Эусебио Гуэлем. Ни для кого не было секретом, что граф покровительствовал молодому архитектору, поэтому Энрике посчитал за честь представить подающего надежды зодчего в доме Мореу.

Девушка ясно видела тот момент, когда Гауди впервые переступил порог их дома. Он врезался ей в память, потому что Антонио был видным мужчиной, тогда ярким блондином, одетым в дорогой костюм, невысокого роста и крепкого телосложения. «Антонио пошел в отца. Тот отец могуч, как дуб, никакие невзгоды не смогли его сломить. Вот уж не позавидуешь такой судьбе, не щадила она его. Очень много ему пришлось испытать на своем веку», – рассказывали Пепете те, кто знал семью Гауди. Немногие, кто помнил его мать, которая умерла, когда будущему зодчему было двадцать семь, говорили, что она была созданием очень хрупким. После рождения нескольких детей, некоторых из которых, волею злого рока ей пришлось пережить, бедняжка совсем ослабела и быстро угасла. Отец был безутешен и изо всех сил старался, чтобы дети не горевали по матери так сильно, как страдал он.

Попав в дом Мореу, где жило много женщин, Антонио был опьянен особой атмосферой женского внимания и заботы. Он стал частенько заходить в этот дом. Сначала никто, да и сам архитектор, не мог разобрать, почему его так неудержимо тянуло туда. Он думал, что после смерти матери его родительский дом был лишен тепла и ласки, поэтому молодой мужчина настойчиво стремился туда, где было с избытком прелестных собеседниц, звонкого девичьего смеха, манящих и уютных запахов супа и пирогов. Однако с каждым новым визитом Антонио стал осознавать, что приходит сюда увидеть одну единственную девушку, рыжеволосую Пепету.

Она нравилась ему, потому что не была жеманной кокеткой, как большинство юных красавиц в городе. Беседы с Пепетой воодушевляли Антонио. Они много говорили об искусстве и о политике. Девушка была блестяще образованной и имела свое мнение по всем вопросам. Не стесняясь в выражениях, она всегда горячо отстаивала свою точку зрения. Гауди восхищала ее прямота, он находил многие ее доводы достаточно вескими, а ее умение слушать заставляло его верить в то, что он особенный, мудрый и талантливый человек. Они часто встречались и вне стен особняка Мореу, гуляли по городу, пили кофе в кофейнях, ходили в театр. Но никогда еще Пепета не приходила к нему домой, хотя они жили недалеко друг от друга.

– Хочешь чего-нибудь выпить? У меня есть немного розового вина или я могу заварить чай, – засуетился Антонио, возвращая посетительницу в свою неприбранную комнату.

– Нет, спасибо, – ответила красавица, тряхнув своими медно-золотистыми кудрями. – Я заглянула узнать, не занят ли ты. Я подумала, что сегодня такой прекрасный день, и мы могли бы вместе где-нибудь пообедать. Если ты не против, конечно.

Сердце художника счастливо забилось. Разве он мог надеяться, что судьба подарит ему столь прекрасное мгновение! Пепета, его прекрасная муза, желает провести наедине с ним несколько часов. Он понимал, конечно, что сейчас был не самый подходящий момент для увеселительной прогулки. Уже несколько дней он был всецело поглощен работой, ведь они с Гуэлем задумали новый проект, а когда такое случалось, у Гауди словно вырастали крылья, и он работал, как одержимый, не обращая внимания на время. Но сказать об этом Пепете он не мог. Когда он смотрел на этого ангела в облаке локонов цвета чистого золота, он видел лишь бирюзовое море, ласкающее прибрежную Барселону, отраженное в ее глазах. Это море затопляло его сердце небывалой нежностью и надеждой, и он тотчас же воплощал эти чувства в своих невероятных творениях. Нет, он ни за что не сможет отклонить предложение сеньориты Мореу. Он хочет быть счастливым, а время, проведенное с ней, он наверстает, работая ночью.

– С удовольствием, – Антонио расплылся в радостной улыбке. – Я буду готов через пять минут.

Он отправился в ванную, чтобы привести себя в порядок.

– Если позволишь, я пока осмотрю твою библиотеку, – вдогонку ему крикнула Пепета.

– Конечно, – отозвался Гауди, – если какая-то книга тебя заинтересует, обязательно возьми ее себе.

Когда он вышел, одетый в черный костюм и белую рубашку, Пепета читала. Антонио взглянул через ее плечо, желая узнать, что же привлекло внимание его избранницы. Прочитав несколько строк, он понял, какую книгу выбрала Пепета, и был озадачен. «Новая парижская опера», трактат, написанный Шарлем Гарнье, тем самым знаменитым французом, который построил здание всемирно известного оперного театра во французской столице.

– Почему тебя заинтересовала эта книга? – изумился Антонио. – Вот уж не думал, что ты выберешь ее. Это рассказ о постройке здания. Его написал архитектор…

– Да, я знаю об этом, – оборвала его Пепета. – Его зовут Гарнье, а здание, которое он построил, называют дворцом Гарнье, и, я думаю, это весьма справедливо. Мы бывали в Париже, и я видела его собственными глазами. Должна сказать тебе, что я в полном восторге от творения этого парня!

Гауди невольно поморщился, почувствовав острый укол ревности: «Как она может так говорить о нем! Бесспорно, он создал отличное здание, но как это больно, когда тебя с кем-то сравнивают! Эх, если бы Шарль был единственным, с кем меня ровняет Пепета. Сдается мне, что это совсем не так, и я не уверен, что всегда оказываюсь победителем в ее глазах». Он не хотел выдать свои переживания и заметил как можно более ровным тоном:

– Еще бы, у этого парня были такие возможности. Знаешь ли ты, что он потратил на строительство более тридцати миллионов франков? Конечно, поэтому сооружение столь великолепно, отделка из дорогих материалов. Ты ведь заметила, что некоторые элементы наружного декора позолочены? А сколько росписей и скульптур украшают фасад!

– Да, они поистине великолепны. Мама с папой тоже сказали, что поражены такой стройностью линий и богатством внутреннего и внешнего убранства здания.

Это стало нестерпимым для легкоранимого художника, которым был Гауди. Он выслушал восторги Пепеты и пренебрежительно хмыкнул:

– На мой взгляд, там есть то, что называется архитектурными излишествами.

И негромко добавил:

– Такая какофония форм всегда приковывает взгляды невзыскательной публики.

– Да, отделка, безусловно, очень красивая, – Пепета то ли сделала вид, то ли и вправду пропустила мимо ушей его язвительное замечание, – но я взяла эту книгу не за тем, чтобы прочитать о роскошном убранстве здания, об этом я и так знаю. Мы с родителями были и внутри здания, слушали оперу. Папу пригласил его давний друг. Сейчас он занимает какой-то важный пост в правительстве Франции, поэтому не упустил момента похвастаться перед нами национальным достоянием своей страны. Смешной человек! Будто это его собственность, или, по крайней мере, он давал деньги на строительство.

– Не думаю я, что один человек в течение пятнадцати лет смог быть бы дойной коровой для удовлетворения амбиций Шарля Гарнье, – процедил Гауди.

– Выходит, ты не согласен с теми, кто утверждает, что твой коллега – гений? – уточнила Пепета. – Зачем же ты тогда так внимательно читаешь его книгу? Да, я вижу, уголки некоторых страниц загнуты, а кое-где есть и карандашные пометы. А? Что скажешь?

Весь этот разговор заметно испортил его настроение, которое было радостным в момент появления Пепеты на пороге его комнаты. Он не хотел вступать с ней в спор о достоинствах и недостатках работы другого архитектора, ему куда приятнее было бы поговорить о них самих, нежели о его французском коллеге.

– Я никогда не отвергаю идей других архитекторов, я стараюсь учиться всегда и везде, – терпеливо начал разъяснять свою позицию Антонио. – Участвуя в конкурсе на строительство этого здания, Гарнье предложил ряд интересных решений и свои тридцать пять лет обставил маститых мэтров. Я восхищаюсь им еще и потому, что после того, как проект был утвержден, а строительство началось, испытания для Шарля только начались, и он с честью выдержал экзамен, который его заставила держать сама природа. Дело в том, что когда закладывали фундамент здания…

– Да-да, я знаю эту историю, – возбужденно воскликнула девушка. – Когда начали закладывать фундамент, Шарль понял, что, согласно его проекту, здание должно быть построено на подземном озере. Не повезло ему, правда? Ведь он даже не догадывался о существовании этого водоема. Когда они вырыли котлован для закладки фундамента, то с ужасом поняли, что вода заполняет вырытый котлован с необычайной скоростью. Все строительство было под угрозой.

Антонио следил за ней и недоумевал, откуда Пепете известны мельчайшие детали всей этой эпопеи. Даже в книге, которую она сейчас держала в руках, не было таких подробностей. Он решил выслушать историю до конца, не перебивая рассказчицу.

– Все были в панике, включая Шарля, который день и ночь обдумывал, как можно решить эту проблему, – увлеченно продолжала девушка. – Он спешно, но кропотливо просчитывал различные варианты. Время, которое ему показалось мгновением, было очень долгим. Несколько месяцев шла борьба с водой. Сначала Гарнье решил попробовать откачать воду, но она снова прибывала, и не давала продолжать возведение здания. Были идеи просто засыпать озеро, но вода бы размыла песок. И, наконец, единственно правильный выход был найден. Гарнье решил создать бетонную плиту, которая бы навсегда закрыла воды озера в подземном царстве. Разумеется, это повлекло за собой внесение изменений в конфигурацию надземной части здания. Теперь было необходимо сделать ее симметричной, чтобы она устойчиво покоилась на водонепроницаемой перемычке. То есть, несмотря ни на что, Гарнье смог обуздать водную стихию. Здание стоит крепко, в этом я убедилась сама, можешь поверить мне на слово.

Она с облегчением выдохнула, будто школьница, блестяще ответившая хорошо заученный урок, и выжидающе посмотрела на Гауди. У Антонио не было слов, чтобы оценить изложенные Пепетой факты. Его поразила такая осведомленность подруги. Да, он знал, что она – девушка очень образованная, у нее много знакомцев среди философов и мыслителей, она сама руководит кружком, но то, что она настолько хорошо сведуща в вопросах архитектуры, он даже представить себе не мог.

Пепета явно ожидала другой реакции. Она надеялась, что архитектор будет восхищен или, по крайней мере, изумлен ее рассказом.

– Что-то не так? – остановилась она, поймав недоверчивый взгляд Гауди. – Я что-то напутала?

– Как раз наоборот, – медленно произнес зодчий. – Все с точностью до мельчайших подробностей, описанных месье Гарнье в этой книге. Но я не могу поверить, что ты успела прочитать весь трактат целиком, пока я был в ванной, поэтому позволь спросить тебя, откуда ты все это знаешь?

Пепета загадочно улыбнулась.

– Даже если я расскажу тебе, ты все равно не поверишь, поэтому пусть это будет моей тайной, – прощебетала она, невинно и мило хлопая ресницами. – А теперь, если ты готов, пойдем обедать!

После обеда они долго гуляли по городу, смотрели в ярко синее небо, и Антонио, казалось, забыл обо всем на свете. Ему не хотелось расставаться с Пепетой и возвращаться домой. Ее неожиданный визит изменил его день, настроение, и он ухватился за эти эмоции, надеясь, что его счастье будет вечным. Они сидели на скамейке и смотрели на проходивших мимо людей, читали друг другу названия книг в витринах магазинов. Когда кто-то из знакомых окликнул их, они даже не услышали этого, подумав, что это ветер прошептал их имена. Однако мысль о том, что Пепета интересуется творчеством Гарнье, не давала Антонио покоя. Спросить Пепету напрямик он не решался, опасаясь, что она сочтет его ревнивцем. Но девушка сама пришла ему на помощь:

– Так тебе не интересно, откуда я знаю о Гарнье? – спросила она, когда гулять по Барселоне не было сил, сине-зеленые сумерки опускались на город, и им надо было прощаться.

В это мгновение Антонио показалось, что она придумала всю эту затею совместного незапланированного обеда только для того, чтобы поговорить о его иностранном коллеге.

– Не скрою, мне любопытно, кто тебе пересказал историю этого малого и почему ты так настойчиво продолжаешь расспрашивать меня о нем.

– Дело в том, что теперь в этом подземном озере живет призрак, с которым мы разговаривали, – почти скороговоркой выпалила Пепета.

– Прости, я совсем не понимаю тебя. Ты разговаривала с призраком?

– Да, конечно, звучит это странно, – согласилась Пепета, – но именно так и было. Расскажу по порядку. Занятия моего кружка стал посещать один француз, его зовут Пьер. Он сказал, что он фармацевт, а на самом деле оказалось, что он практикует гомеопатию.

– Гомеопатию? – переспросил Антонио.

– Ну да, он лечит болезни разными травами и ядами, но в очень маленьких дозах.

– Отлично, и этот ученый Пьер дал тебе попробовать своих снадобий, а потом вы говорили с призраком? – рассмеялся Антонио. – Тогда понимаю.

Внезапно он оборвал свой смех.

– Это было бы объяснением, и довольно забавным, если бы ты не сообщала факты, изложенные в работе Гарнье. И, судя по всему, сам трактат ты не читала, так?

– Ну что, теперь ты мне веришь? – торжествующе воскликнула Пепета. – Мы с Пьером проводили спиритический сеанс. Он предложил вызвать этого духа, «призрака оперы», они так его называют. Он живет в подвалах «Гранд Опера», в водах, которые Гарнье остановил бетонной плитой. Оказалось, что в Париже сейчас это очень популярный персонаж.

– Еще бы, – присвистнул Антонио.

– Пьер отлично знает, как все устроить, так что мы можем вызвать кого угодно. Ты не представляешь, как это захватывает! Ты задаешь ему любые вопросы. Сначала, – так посоветовал Пьер, – надо расспросить дух о его собственной жизни. Ну, из вежливости, наверное, или чтобы расположить его к себе.

– А потом? – спросил Гауди.

– А потом можно задавать любые вопросы, которые интересуют тебя.

– Послушай, откуда призраку знать ответы о том, что волнует меня?

– Ты смешной, – Пепета ткнула его пальцем в живот и расхохоталась. – Он же не живой человек, а дух, у них там проще все друг о друге узнавать. У них нет секретов между собой, вот они и рассказывают все друг другу и нам, когда мы их вызываем. Понятно?

Антонио не верил своим ушам. Как его обожаемая Пепета, девушка начитанная и образованная, может говорить подобную чепуху? Это не поддается никаким логическим доказательствам, а потому верить этому нельзя. Он раздумывал, стоит ли поделиться с подругой своими сомнениями, но решил не портить замечательный день и не расстраивать Пепету, которая явно была возбуждена новым занятием.

– Не до конца, – уклончиво ответил он. – То есть я уловил суть того, что ты говорила, но у меня остались вопросы. Впрочем, это не важно.

– Я так и думала, что ты не веришь мне. Тогда давай так. Мы с Пьером проведем сеанс на твоих глазах, и вот тогда все твои сомнения исчезнут. Договорились?

Антонио кивнул и с сожалением вздохнул. Они стояли на пороге дома Мореу и должны были попрощаться. Заходить внутрь и разговаривать с родителями Пепеты Антонио не хотелось, поэтому он почтительно поцеловал ее руку и произнес:

– Договорились.

Глава 11. Язычник

Язычник. Темный дикарь, по глупости поклоняющийся тому, что он может видеть и осязать.

– Сеанс будет проходить у тебя в квартире, если ты хочешь, – предложила Пепета. – Я не знаю другого способа удивить тебя и доказать, что духи действительно могут выходить с нами на связь.

– Может быть, – сказал Антонио, – может быть я и смогу поверить во все это, хотя мне непонятно, зачем ты тревожишь души усопших? Это не дело человека живущего, только господь Бог распоряжается нами после того, как мы покинем этот мир.

– Твоя набожность меня поражает, – воскликнула Пепета. – Мне кажется, что иногда это грозит перейти в крайнее проявление, в фанатизм. Ты не хочешь воспринимать ничего нового, даже странно, как ты при всей своей зашоренности успешно работаешь как архитектор.

– Я не создаю ничего потустороннего, – холодно заметил Гауди. – Я лишь обращаю внимание людей на то, к чему они привыкли и уже не способны оценить, как прекрасна жизнь во всех ее проявлениях.

– Ну вот, считай, что это одно из проявлений, – нетерпеливо мотнула головой Пепета, – если тебя это успокоит.

– Нет, дорогая моя, это не проявление жизни, это привет из загробного мира, и мне неуютно от мысли, что по моему дому будет разгуливать мертвец.

– Но, подумай только, ты же сможешь поговорить с тем, кого никогда не видел, задать ему вопросы. Мне кажется, что невероятно глупо упускать такую возможность. Я хочу поговорить с одной особой королевских кровей, но, полагаю, и тебе будет интересно с ней познакомиться.

– Я не очень интересуюсь жизнью монархов, – признался Антонио. – А ты о чем собираешься с ней разговаривать. И вообще, кто она, эта несчастная, душу которой ты намерена потревожить?

– Я недавно узнала об печальной и романтической истории замка Розенштайн, – сказала Пепета.

– Да, я много слышал об этом замке. Он находится недалеко от Штутгарта в Германии в маленьком королевстве Вюртемберг. Это одно из самых романтических и возвышенных, кстати, в прямом и переносном смысле, мест в Европе, потому что он находится над долинами виноградников.

– Очень хорошо, что ты знаешь об этом. Меня заинтересовала история великой русской княжны Екатерины Павловны Романовой. Она была супругой короля Вильгельма Вюртембергский, и, по слухам, умерла от любви.

– Похоже, что это правда, – задумчиво произнес Гауди. – Недалеко от замка есть часовня, над входом в которую выбита надпись «Любовь не проходит никогда». Скорее всего в том, что ты слышала есть доля правды.

– Ну, конечно, не бывает дыма без огня. Вот это настоящие чувства, поэтому я и хочу поговорить с духом той женщины, чье тело покоится в этом месте. Кажется, она выходила замуж дважды, похоже, оба раза была счастлива, но ее второй муж, король Вюртембергский, намного пережил ее, каждый день отказываясь верить в то, что его прелестной спутницы Катиш нет рядом. Представляешь, ей не было еще и тридцати лет, когда она покинула этот мир, но она так много успела сделать для своего маленького королевства. Вот об этом я и хочу ее расспросить. Неужели тебе не любопытно поговорить с духом этой невероятной женщины?

Не дожидаясь его ответа, Пепета расставила по комнате свечи, положила на середину стола огромную доску с написанными на ней буквами, которую принесла с собой.

– Ну же, Антонио, не будь ретроградом, – она подтолкнула Гауди в бок. – Королева была и умницей, и красавицей, ее называли обворожительной, чарующей и блистательной, и сегодня мы с ней побеседуем.

Ему ничего не оставалось, кроме как смириться с тем, что необычный ритуал будет проводиться в его квартире. Скоро пришли остальные участники спиритического сеанса, которых пригласила Пепета. Они молча расселись вокруг стола. Всего участников необычного действа было шесть человек, не считая Антонио, который расположился чуть поодаль, всем своим видом демонстрируя протест.

Пепета внезапно вскрикнула:

– Ах, как же я могла забыть! Самое важное! Нам непременно нужно зеркало. Антонио, принеси нам зеркало!

– Зеркало? – удивился архитектор. – У меня есть всего одно маленькое зеркало в ванной, я не большой любитель прихорашиваться.

– Давай то, которое есть, я не могла через весь город тащить свое, – раздосадовано проговорила Пепета. – Почему ты всегда создаешь столько проблем?

Остальные собравшиеся, имена которых Антонио не посчитал нужным даже узнавать, тоже укоризненно взглянули на хозяина дома, куда они пожаловали, чтобы вызывать духа.

– Не задерживай нас, – голос Пепеты как всегда звучал требовательно, – до полуночи осталось меньше получаса, мы должны успеть начать сеанс, позвать его, чтобы в двенадцать часов дух пришел к нам.

Антонио усмехнулся и отправился в ванную, чтобы снять со стены старинное зеркало в бронзовой оправе.

Когда он принес его в гостиную, Пепета, наконец, была довольна.

– Мы можем начинать, – тихо и торжественно произнесла она и заглянула в зеркало. – Мы вызываем дух королевы Катерины Вюртембергской. Ваше высочество, откликнитесь, придите к нам, мы хотим задать Вам несколько вопрос. Наши помыслы чисты, мы не намерены обидеть Вас. Мы хотим всего лишь узнать о…

Пепета замешкалась. Она подумала, если прямо сказать, что их интересует трагическая история любви королевы, то та, вполне возможно не пожелает об этом говорить. Поэтому Пепета решила схитрить:

– Ваше высочество, среди нас есть один человек, он – талантливый архитектор, и он хотел бы узнать подробности о строительстве замка Розенштайн.

Она выразительно взглянула в сторону Антонио, который широко раскрыл глаза от удивления.

– Скажи что-нибудь, чтобы она поверила, – прошептала Пепета.

Антонио нахмурился, он не хотел, чтобы его впутывали в эту авантюру, но, чтобы не прогневать свою возлюбленную, быстро пробормотал:

– Всем известно, что король Вильгельм построил для Вас дворец, которому решил дать название Розенштайн, камень роз, в честь Вашего любимого цветка.

И тут произошло нечто, заставившее Антонио сесть за стол со спиритической доской. Все собравшиеся услышали звонкий женский голос, который звучал то ли устало, то ли печально. Хозяин квартиры огляделся по сторонам, но в комнате все сохраняли молчание, однако он отчетливо услышал следующие слова:

– Вы напомнили мне, как я познакомилась с Вильгельмом в тысяча восемьсот пятнадцатом.

Все затаили дыхание, и, когда Гауди сел рядом с ней, Пепета чуть слышно сказала:

– Мы слушаем Вас, Ваше высочество. Это была любовь с первого взгляда, любовь как вспышка, как умопомрачение.

– Такая любовь не может длиться вечно, – не удержавшись, вполголоса заметил Антонио. Пепета, сверкнув глазами, взглянула на него, умоляя замолчать.

– Для меня эта любовь длилась всего три года, для моего избранника, того, кто безраздельно властвовал над моим сердцем, она длилась три года, а потом еще сорок пять лет, когда он жил только воспоминаниями о нашем счастье.

Пепета жестом указала Антонио на зеркало. Он посмотрел в него и невольно отпрянул. Там, вопреки всем законам физики, он увидел не свое отражение, а лицо милой молодой женщины с мягкими чертами лица и очаровательными кудряшками, обрамлявшими пухленькие щечки.

– Когда мы поженились, положение дел было весьма плачевным. Наше маленькое королевство было разорено войной, люди умирали от голода, – сказал дух королевы.

Все сидели, не смея шелохнуться, а голос поспешно добавил:

– Нет, господи, только не поймите меня превратно, я не жалуюсь на свою судьбу. Напротив, для меня это была возможность проявить себя, и я, как говорится, засучила рукава и делала все, чтобы помочь моим подданным.

– Да, именно об этом я хотела расспросить Вас, Ваше высочество. Вас считают необычайно демократичной и решительной королевой, Вы же не сидели, сложа руки, – заговорила Пепета. – Что же Вы сделали?

– Нужно было спасти людей от голода. Это было главной задачей. Я стала выписывать из других стран новейшие высокоурожайные сорта овощей и зерна, сельскохозяйственную технику. Я собрала ученых, которые вели работы по улучшению почвы, по разведению лесов, устройству фруктовых садов и виноградников.

Все слушатели понимающе переглянулись.

– Вы не можете себе представить, как же я радовалась, когда мои усилия принесли реальные плоды. Все люди в моем маленьком королевстве говорили, что такого урожая не видывали уже много лет.

– Да, если бы не Вы, люди бы продолжали бы умирать голодной смертью, – восхищенно воскликнула Пепета.

– Безусловно, это так. Я была очень рада своим успехам, а еще я была без ума от своего супруга и объявила его день рождения особенным праздником, Днем урожая.

– Я слышал, что этот праздник до сих пор отмечают в Штутгарте, – заметил кто-то из присутствующих.

– Вот как? Отрадно слышать, – порадовалась королева.

– Госпиталь и университет, которые Вы основали, тоже действуют и по сей день, – добавил тот же человек.

Дух ничего не ответил.

Пепета забеспокоилась, что королева покинула их, и больше ни о чем поговорить с ней не удастся, когда вдруг голос произнес:

– Я всегда говорила, что ничего не может быть важнее, чем дорожить временем, ведь конец может наступить в любой момент. Я четко знала, что мне не следует откладывать то, что еще можно сделать, и я работала, не ведая усталости.

– А как Вильгельм относился к Вашей деятельности? – осторожно спросила Пепета.

– Вильгельм был хорошим человеком, он понимал меня и во всем поддерживал. Мне даже удалось подружиться с его отцом, а это было совсем непросто. Многие считали короля Фридриха, отца Вильгельма, человеком неуживчивым и суровым, даже иногда жестоким. Я так не думала, нам быстро удалось найти общий язык. Он поселил меня в своем королевском дворце. Думаю, он сделал это для того, чтобы видеть меня как можно чаще.

Все улыбнулись.

– Когда король занемог, – продолжал дух Катерины, – он потребовал, чтобы я всегда была возле него. Все понимали, что дни короля сочтены, и мне хотелось сделать все, что было в моих силах, чтобы он ушел из жизни с миром. Я тогда была беременна, ребенок должен был вот-вот родиться, но я дежурила возле кровати свекра неотступно, была рядом, словно преданный пес. Признаться, нам обоим так было легче. Я читала ему, давала лекарства, кормила, если он мог что-то съесть. Преодолевая свою боль, он смотрел на мой огромный живот с невыразимой нежностью, понимая, что жизнь продолжается. И был рад этому, хотя часто грубил мне и капризничал. Я не могла на него сердиться, я чувствовала ответственность перед ним не только за этого ребенка, но и за благополучие королевства, которое перейдет Вильгельму.

– Вы подарили Вильгельму дочь, – сказала Пепета.

– Да, для всего нашего королевства это была ужасная ночь, тридцатое октября тысяча восемьсот шестнадцатого года. Король Фридрих умер на моих глазах. Когда я поняла, что произошло, я не могла в это поверить, не могла двинуться с места или позвать на помощь. Мое тело будто пронзили тысячи игл, казалось, мое тело рушится, выпуская душу, которая должна уйти вместе с душой почившего короля. Вскоре подоспевшие слуги помогли мне добраться до спальни, где я и родила Марию Фредерику. Вот так мой дорогой Вильгельм в один день потерял родителя, и сам стал отцом и королем Вюртембергским.

– Невероятно! – всплеснул руками Пьер.

– Ах да, вы же хотели узнать о замке, а я все о себе рассказываю, – будто спохватившись, сказала королева Кати. – В тот год, когда он стал править королевством, мой муж задумал построить дворец, который, с одной стороны, должен быть уютным, а с другой – утонченным и аристократичным. Дворец строили с размахом, чтобы было где разгуляться моей русской душе. Он хотел подарить мне не просто замок, а совершенный архитектурный ансамбль с огромным садом, огибающий замок подковой. Дворец украшали статуи восьми муз.

– Восьми? – насторожился Антонио. – Согласно древнегреческой мифологии их же девять.

– Да, действительно девять, но Вильгельм не пожелал видеть музу трагедии. Он говорил, что строит для меня дворец счастья, в котором не будет места грустным мыслям. Итальянский архитектор, работавший над замком, учитывал все пожелания моего мужа, поэтому дворец выстроен в классическом стиле с величественными колоннами и фронтонами, украшенными изображениями сценок из древнегреческих мифов. В парке дворца были высажены розы, которые я так любила. Но, увы, этот замок отдалил нас с супругом друг от друга.

Кати опять замолчала. Пепета и Антонио одновременно взглянули в зеркало. Королева задумалась и смотрела не на них, а куда-то в сторону.

– Он с головой ушел в строительство, мне же это было не так важно, – наконец произнесла она. – У меня было предчувствие, что жить в этом замке мне не придется. Мой муж все больше времени проводил вдали от меня. Я не обращала на это внимания, но, в конечном счете, это и погубило меня. Я ушла из жизни так же стремительно, как и жила все тридцать лет. Я слегла и провела в постели три дня. Все думали, что это всего лишь легкое недомогание, надеялись, что все скоро пройдет. Все три дня Вильгельм ни на минуту не отходил от моей кровати, он не верил, что я могу покинуть его, но так случилось.

– А что же произошло на самом деле? Это не было легким недомоганием? Какая-то неизлечимая болезнь, о которой Вы узнали слишком поздно? – деликатно поинтересовалась Пепета.

– Когда я стала королевой Вюртембергской, мой двор состоял всего лишь из пяти придворных, – грустно сказала Кати. – Но через три года, когда случилось то, о чем я рассказываю, в моем окружении было достаточно людей, которые видели и слышали все, что происходит в нашей с Вильгельмом личной жизни. Не помню, кто именно, но однажды кто-то из придворных намекнул мне, что Вильгельм мне изменяет. Я не могла допустить такой мысли, я рассмеялась в лицо той даме, назвав ее сплетницей. Оставшись одна, я долго размышляла над этой новостью, и, в конце концов, она перестала казаться мне абсурдной. Чтобы перестать терзаться в сомнениях, я решилась отправиться на бал, где, по словам той доброжелательницы, король должен был встретиться с разлучницей. Я должна была увидеть все своими глазами, все проверить сама. Я хотела убедиться, что злые языки нарочно оговаривают короля, я предполагала, что здесь есть место политическим интригам. Увы, все оказалось не так. То есть, наоборот, оказалось именно так, как это описывала та дама. Вильгельм предал меня, в его жизни появилась другая женщина.

Пепета охнула:

– Ну как же так? Он же любил Вас!

– Я тоже об этом думала, я ехала обратно в Штутгарт в распахнутой шубе, меня душило отчаяние, а стояли морозы, самое начало января. Конечно, я простудилась. Но, думаю, что не столько простуда меня свалила. Предательство любимого человека, которое нельзя было объяснить, сломило мой дух, я не хотела сопротивляться, я не хотела больше жить. Кто же тогда знал, что Вильгельм не предавал той интрижке большого значения. Он был красивым мужчиной в самом расцвете сил. Естественно, внимание женщин льстило ему, он нуждался в поклонницах, но не испытывал глубоких чувств ни к кому, кроме меня. Так он и прожил последующие сорок пять лет без меня, бережно храня память о тех прекрасных днях, когда мы были вместе.

Пьер, который, казалось, знал все, многозначительно заявил:

– Вы завоевали ему такой авторитет, что его прочили на должность кайзера Германии. Но после Вашей смерти народ отвернутся от него, люди его не простили, ведь именно в нем они видели причину такой невосполнимой утраты.

Несколько свечей догорели, комната погружалась во тьму. Пепета встала и поставила на стол несколько свечей, чтобы осветить лежавшее в середине зеркало.

– Они должны были винить ее, – грустно сказала королева. Еще одна свеча, моргнув, погасла.

Антонио и Пепета, не сговариваясь, придвинули к себе зеркало. Вместо нежного и доброго лица королевы в бронзовой рамке они обнаружили лицо незнакомой молодой женщины. Черные волосы обрамляли лицо, подчеркивая белизну ее кожи. Смотревшие в зеркало в ужасе отодвинули его. Антонио показалось, что женщина улыбнулась ему. Он не сказал об этом Пепете, он не хотел это обсуждать. Это был их секрет. Его и темноволосой красотки.

Глава 12. Волнение

Волнение. Тяжелый недуг, вызванный приливом чувств от сердца к голове. Иногда сопровождается обильным выделением из глаз гидрохлората натрия.

– Дорогой Антонио, что с тобой сегодня? Ты сам на себя не похож, – так Эусебио Гуэль приветствовал архитектора.

Сердечно обнявшись, как всегда они это делали при встрече, граф Гуэль и Антонио Гауди смотрели друг на друга.

– Со мной все в порядке, не беспокойся, – ответил зодчий. – Просто неважно спал, поэтому чувствую себя совершенно разбитым. Но если бы это было самой большой проблемой на сегодняшний день, я был бы абсолютно счастлив.

Мужчины рассмеялись.

– Пойдем в гостиную, выпьем по чашке кофе, думаю, это тебя подбодрит, а потом обо всем поговорим, – граф положил руку на плечо Антонио и повел его в комнату.

– Антонио, – тон графа стал деловым и немного обеспокоенным. – Нам надо с тобой кое-что обсудить. Вчера мне принесли твои последние счета. Мой бухгалтер говорит, что ты потратил в пять раз больше денег на этой неделе, чем на прошлой. Он серьезно обеспокоен тем, что мы выбиваемся из согласованной сметы на строительство.

Служанка принесла кофе и разлила по чашкам. Антонио, хранивший молчание до первых глотков, блаженно улыбнулся:

– Теперь мне и вправду лучше, – сказал он. – Я не могу сейчас говорить о деньгах, дорогой Гуэль. Слишком много произошло в моей жизни, и я абсолютно не способнее сейчас разбираться в счетах.

– Много чего произошло? – Гуэль взглянул на него с некоторым любопытством. – Плохого или хорошего?

– Я сам еще не понял, – протянул Гауди и умолк.

Как он мог это объяснить? В голове был какой-то туман, в висках стучало, и ему хотелось думать только о ней. Разве мог Антонио сказать Гуэлю, что он был снова безоглядно влюблен, если сам даже не понял, как это произошло? Слишком стремительно, чтобы он мог отдавать себе отчет в происходящем. Он не считал взгляды, которыми они обменялись с незнакомкой. Возможно, их были сотни: сначала застенчивых, потом украдкой рассматривающих, потом открыто изучающих, и вдруг распаляющих, призывных, сулящих наслаждение. Но, наверное, точнее это было бы назвать любовью с первого взгляда. Он совсем позабыл о том, что сказала ему Пепета, словно его оскорбленная душа, не в силах вынести острую боль, старательно вымарала образ вероломной возлюбленной в его памяти белой краской.

Антонио и таинственная красавица стояли на почтительном расстоянии друг от друга. Он пытался разглядеть ее получше. На первый взгляд, ее лицо выглядело очень знакомым, он силился догадаться, припомнить, кто она такая, но это было напрасно. Темные длинные волосы, белая кожа, точно у фарфоровой куклы. Она не была похожа на местную модницу. Все, кто жил в Барселоне, были обласканы ярким средиземноморским солнцем, и их кожа приобрела теплый персиковый, оливковый или бронзовый цвет. Яркая незнакомка выделялась из толпы. Не только один Антонио, но и многие из присутствующих мужчин были не в силах оторвать от нее взгляд. Она открыто улыбалась, чего из желания следовать неписаному правилу скромниц не делали большинство барышень Барселоны. Ее полные коралловые губы не оставляли выбора: каждый мужчина сгорал от безумного желания их поцеловать. Ее платье было чересчур открытым и давало возможность даже при наличии весьма сдержанного воображения предположить, какое роскошное тело скрывает легкая ткань. Она стояла среди толпы, выделяясь на фоне чопорных матрон, но никто не осуждал ее за это, кроме, разумеется, признанных красавиц города, которые до смерти боялись проиграть в этом противовстоянии. Мужчины же с замиранием сердца любовались ее открытым плечами, наверное, более острыми, чем у многих. Она была довольно высокой и худой, поэтому серебристо-серое платье, ниспадающее до пола, делало ее похожей на каплю воды.

Такой, по крайней мере, увидел ее Антонио. Сам не ожидая от себя подобной смелости, он быстрыми шагами пересек комнату и оказался рядом с ней.

– Меня зовут Антонио, – представился он.

– А я – Лайла.

Он взял ее руку и поднес к губам, вдыхая дивный аромат ее кожи.

– Я Вас где-то уже видел, – начал он. – Вы недавно в нашем городе?

– Да, наверное, всего несколько… Но мы определенно уже виделись, – подтвердила Лайла.

– Вы хотите здесь остаться? – напрямик спросил Гауди. – Или мы можем уйти прямо сейчас?

Лайла посмотрела на него, слегка прищурившись.

– Думаю, что нам уже давно пора. Пойдемте.

Он взял ее под руку, и они быстро вышли. Антонио открыл глаза и увидел, как поднимается солнце. Он огляделся. Он был один в своей квартире, и таинственная Лайла была лишь частью его сна. Он сел в постели и потер руками лицо, словно желая еще раз ощутить аромат сна. Иногда так бывает, просыпаешься, и не можешь решить, было это на самом деле или это всего лишь твои фантазии. Но хочется, чтобы все-таки это было правдой, ведь во сне ты был свободен и счастлив.

Действительность, в которую вернулся Антонио, была более жестокой и приземленной. Наконец выбравшись из постели, хранившей тепло воображаемой черноволосой Лайлы, Гауди отправился на кухню, зябко ежась от утренней прохлады. «Что же это было? – стал размышлять Антонио, нарезая себе фрукты на завтрак. – Мое подсознание послало мне ангела-хранителя, чтобы я окончательно не потерял рассудок. Почему это происходит со мной? Почему если идет дождь, то я промокаю до нитки, а все остальные успевают открыть зонты?»

Он механически срезал кожуру апельсина, вдыхая его бодрящий аромат.

Сейчас в гостиной графа Гуэля он пытался собрать события прошедших дней в какой-то связный рассказ, чтобы поделиться с другом. Сердце его ныло, когда он поведал графу о встрече с Пепетой. Казалось, он уже смирился с произошедшим, но вновь и вновь прокручивая в голове ту романтическую беседу, он искал свою ошибку, стремясь понять, что сделал не так. Или он искал утешения? Не разобрать. Восстанавливая по слову свой разговор с любимой девушкой и переживая все вновь, он пытался унять душевную боль.

– Я не знаю, как правильно это сказать, – он помнил, что начал это объяснение, едва ворочая языком. Казалось, тот распух и еле умещался во рту и мог воспроизводить только нечленораздельные звуки.

– Правильно? – с некоторой издевкой переспросила рыжеволосая красавица. – Ты говорил, что пропускал много занятий, учась в университете, но неужели ты настолько безнадежен и беспокоишься, что не справишься с грамматикой?

Он посмотрел на нее, усмехнулся, оценив иронию, так присущую ей. Сейчас это было неуместным, и очень сильно расстроило его. Он хотел, чтобы она воспринимала его серьезно, но, по-видимому, у сеньориты Мореу не было по отношению к Гауди никаких серьезных чувств. Он отвел глаза. Оба молчали: она выжидающе, он, раздумывая, стоит ли продолжать, и собираясь с духом.

– Ты же знаешь, что я вижу красоту мира в линиях и красках, мое призвание – архитектура. Разумеется, я не мастер художественного слова. Поэтому, прежде чем я продолжу, ты должна мне кое-что пообещать.

– И что же? – в ее глазах мелькнуло любопытство.

– Что ты не обидишься, услышав, что я хочу сказать. Ты должна знать, что я не хочу тебя обидеть, – он продолжил нелегкое объяснение. – Мне чертовски сложно об этом говорить.

– О чем же ты хочешь побеседовать? Может быть, я смогу тебе помочь?

Эта женщина была непостижима, он не мог разобраться, что происходит в этой хорошенькой головке, что она думает о нем.

– Ты сейчас серьезно говоришь или опять смеешься надо мной? – молодой архитектор не хотел дольше оставаться в плену иллюзий и решил развеять свои сомнения.

Она посерьезнела и даже немного смутилась.

– Скорее, – начала было она, но оборвала сама себя, – нет, я даже сама не знаю. У тебя очень долгое предисловие получилось, и мне показалось, что ты меня сейчас винишь за свои мучения, за то, что тебе приходится подыскивать слова и вести эту напряженную беседу.

Эти слова подбодрили его, и он выпалил на одном дыхании, желая покончить с этим:

– Хорошо, тогда я прямо так и скажу. Хосефа Мореу, я хочу, чтобы ты стала моей женой.

В следующее мгновение всегда уверенная в себе Пепета немного опешила. Она растерялась, ведь Антонио никогда не обращался к ней, называя ее полным именем, зная, что ей не очень-то оно нравится. Но ситуация требовала торжественного тона, и он хотел звучать официально. Все это делало сцену похожей на оглашение приговора в зале суда.

– Как тебе такая формулировка? – явно наслаждаясь произведенным эффектом и испытывая невероятное облегчение, что самое страшное уже позади, спросил Антонио. Пепета все еще была в замешательстве.

– Да, формулировка прямая, понятная, хорошая, а главное – очень точная, – Пепета словно бусинки нанизывала эпитеты на нить своей фразы, но нужных слов никак не находила. Ей было не по себе от неожиданного признания, и она старалась не встречаться взглядом с влюбленным мужчиной.

Они снова умолкли.

– Хочешь, я расскажу тебе об одном забавном случае? – вдруг заметно повеселев, предложила она, меняя тему.

– Давай, – Антонио поспешил согласиться, потому что улыбка на ее лице в данный момент означала, что она не обиделась на его признание, не даст ему пощечину за дерзость и продолжит, по крайней мере, непринужденно и вежливо разговаривать с ним. Конечно, он затевал весь разговор не за тем, чтобы она рассказывала какие-то анекдоты. Но, в конце концов, это тоже была его маленькая победа, она выслушала его и не убежала.

– Ты не поверишь, но однажды, когда мне было двенадцать, я предложила одному мальчику, с которым мы вместе играли, когда были детьми, жениться на мне, – сообщила Пепета.

– Неужели?

– Конечно, это было забавно. Хотя мы и были детьми, с моей стороны, выглядело это, признаюсь тебе, довольно серьезно.

Разумеется, он был удивлен, и, может быть, не до конца поверил в то, что она сказала. Хотя, все было вполне вероятно, ведь эта спокойная и невозмутимая барышня, казалось, не страшится никаких преград и не обращает внимания на условности. Мысли быстро проносились в голове Антонио. Может быть, она это сделала из симпатии к нему? Выдумала историю, чтобы показать, что понимает его? Он никогда об этом не узнает. И все-таки, он подумал, что если бы он действительно для нее что-нибудь значил, она бы сразу ответила на его предложение, а не стала бы отшучиваться. Ему казалось это логичным. И все же он отважился спросить, прервав растекающуюся между ними напряженную паузу:

– Ну, и что дальше? Я жду.

– А разве ты о чем-то спросил? Ты ждешь от меня продолжения или ответа?

– Да. Что ответил тот мальчик? – быстро парировал Гауди, хотя обоим собеседникам было понятно, что оба думают о том, что происходит здесь и сейчас, а не в давнишней детской игре.

– Знаешь, – сейчас Пепета говорила совсем серьезно, и, как ему показалось, немного печально, – он ничего не ответил. Мне было двенадцать, а ему пятнадцать, он был совсем взрослым. Услышав мое предложение, он заметно занервничал и явно ощущал себя не в своей тарелке. Должна тебе признаться, что в тот момент я ликовала.

– Почему? – изумился Антонио. – Какой у тебя был повод для веселья?

Она вздохнула, видно было, что ей совестно говорить об этом:

– Я отомстила ему.

Антонио почувствовал, что в душе этой девушки бушевали такие страсти, о которых, имей он писательский талант, ему было бы впору писать драмы.

– Несколько лет, когда мы были совсем маленькими, лет по семь-восемь, мы вместе играли и гуляли, и нам обоим нравилось проводить время вместе. Но потом Сантос отдалился и перестал обращать на меня внимание. Он игнорировал меня, делал вид, что я еще маленькая, лишь иногда играл со мной. Но я-то знала, что у него была подружка, и я видела несколько раз, как они обнимались и украдкой целовались в саду, тщательно скрываясь от глаз взрослых. А я шпионила за ними и все видела. Я не смогла простить Сантосу измену.

– Бедняга Сантос, – только и вымолвил Гауди.

На долю секунды лицо Пепеты исказила гримаса презрения, которая была мгновенно стерта напускным состраданием.

– Ты думаешь, что я издеваюсь и над тобой? – спросила она.

– А разве нет? – он подумал, что это прозвучало довольно резко, но в эту минуту Антонио потерял надежду и был на грани отчаянья. – Мне больше нечего добавить, пожалуй, я тебе уже все сказал. Понимай все как хочешь, а мне пора. У меня встреча с графом, надо торопиться, Гуэль не любит ждать.

И хотя это не было правдой, он хотел прекратить этот затянувшийся разговор ни о чем и поскорее расстаться с Пепетой. Не навсегда, конечно, а только на сегодня, чтобы у каждого было время пережить в душе все случившееся.

– Вообще-то я хочу, чтобы то, что ты сказал, было правдой, – тихо остановила его Пепета. – Но я не готова дать ответ прямо сейчас, мне надо подумать.

Он видел, что на этот раз она не притворяется, и это обрадовало его. Он понял, что любые слова сейчас будут неуместны. Ему осталось сделать шаг, дотронуться до ее руки, обнять ее и целовать сначала скромно, едва касаясь жаждущими губами ее лица, потом уверенно, когда она ответит ему желанием своих полуоткрытых губ, застенчивостью закрытых глаз и страстью биения любящего сердца. Но он сдержал свой порыв и просто сказал:

– Значит, еще не время. Конечно, подумай, у тебя вся жизнь впереди.

– Я не очень хорошо разбираюсь во всем этом, советчик в делах сердечных я не из лучших, – проговорил граф, выслушав всю историю молодого и темпераментного друга. – Может быть, тебе не стоит отчаиваться? Пепета расскажет обо всем родителям, а те – люди здравомыслящие, они-то знают, что брак с тобой – весьма завидная перспектива. Они должны на нее повлиять. Я уверен, что она согласится.

– В том все и дело, – вздохнул Антонио, – она не слушает никого, не терпит вмешательства в свою личную жизнь, понимаешь? Она не похожа на невест твоего времени. Она много читает, водит дружбу с вольнодумцами, гомеопата ми. Однажды она даже уговорила меня присутствовать на спиритическом сеансе.

Эусебио в изумлении охнул.

– Это было весьма занятно, должен тебе сказать, – продолжал архитектор. Вдруг он замер, лицо его прояснилось. Он стал яростно растирать измученные ревматизмом колени. Так он поступал всегда, когда был чем-то сильно взволнован. Усмиряя физическую боль, он искал покоя для души.

– Я ясно видел ее лицо. Я понял, где ее видел.

– Кого? – Гуэль в недоумении следил за его резкими движениями.

– Лайлу. Я видел ее в зеркале во время спиритического сеанса. Никаких сомнений – это была она, – он вскочил и принялся шагать по комнате. – Она разлучила короля Вильгельма Вюртембергского с его женой.

Граф не на шутку забеспокоился и осторожно предложил:

– Антонио, ты очень устал за последние месяцы. Я на днях собираюсь поехать в Тунис по делам своей торговой компании. Не хочешь составить мне компанию и недельку отдохнуть?

Антонио засмеялся:

– Представляю, как я тебя напугал дорогой друг. Не волнуйся, я в полном порядке. Когда-нибудь я тебе еще расскажу подробнее об этом сеансе, но сейчас я должен идти.

– Куда ты собрался в таком состоянии? Умоляю тебе, только не появляйся таким у Мореу. Они решат, что ты тронулся, и тогда Пепета никогда не выйдет за тебя.

– Пепета меня больше не интересует, Эусебио, и я к ней не собираюсь, по крайней мере, в ближайшие дни. Я иду домой, чтобы посмотреть в то зеркало. Я должен все проверить.

Граф не пытался его остановить, понимая, что это бесполезно.

– Оно висит у меня над ванной, – уже в дверях обернулся и крикнул Антонио.

Глава 13. Свобода

Свобода. Одно из наиболее драгоценных завоеваний воображения.

Селеста в изнеможении опустилась на пол. Сидя в метре от мольберта, она смотрела на только что выполненный набросок. Что это? Моя новая картина? Идея мистического сюжета? Она сама не осознавала, что нарисовала спиритический сеанс: сидящих вокруг стола людей, напряженно уставившихся на круг с буквами. Откуда у нее эта идея? Было очень четкое ощущение, что она это видела собственными глазами, но этого быть не могло. Она даже была не в состоянии припомнить никого, кто рассказывал ей о таком ритуале. Может быть, она об этом читала? Или…

– С таблетками надо завязывать, – неожиданно твердо произнесла она вслух и растянулась на полу своей мастерской.

Уставившись в потолок, она тщетно пыталась ни о чем не думать, но рой обрывочных идей и воспоминаний расширял голову до состояния воздушного шара. С тех пор, как погиб Джеймс, Селеста жила в полной изоляции от окружающего мира. Нет, она не заперлась в комнате, не голодала. Она выходила в магазин, когда продукты или краски заканчивались, покупала все необходимое и возвращалась домой. Часто она прогуливалась по улицам, сидела на скамейке в парке, только ни с кем не разговаривала, не читала книг и газет, не смотрела телевизор. Все время она жила только в мире своих мыслей. В их беспокойном беге ей надо было найти смысл жизни после всего случившегося. Теперь, когда не стало брата, и ей было не о ком заботиться, зарабатывать деньги подделкой картин стало неоправданно рискованным приключением. Отделавшись от Крамера, она должна была научиться жить самостоятельно. Или жить на этом свете ей вообще не стоило?

После смерти Джеймса, она несколько дней была в глубочайшем шоке. Кто-то из офицеров полиции, обеспокоенный ее состоянием, отвел Селесту к врачу, который прописал таблетки от бессонницы, которая истязала ее по ночам. Селеста была так рассеяна, что принимала лекарство, когда вспоминала о нем или когда пузырек просто попадался на глаза: утром днем или вечером или несколько раз в день. Постепенно границы между частями суток размылись, и она просыпалась, когда действие таблетки заканчивалось. В короткие периоды бодрствования она писала фантасмагории, необычные формы и существа заполняли ее полотна. «Многие художники и писатели творили под воздействием алкоголя или каких-нибудь наркотических веществ. Может быть, так я стану знаменитой. Буду фиксировать все свои видения и идеи, пришедшие мне во сне. Только бы найти правильные краски, только бы суметь все это высказать!» И снова забытье.

Она вышла из квартиры и увидела, что вся лестница превратилась в торговую ярмарку. Расположившись на каждой ступеньке, здесь продавали множество вещей нужных и ненужных: деревянные ложки и браслеты, открывалки для бутылок и крышки для кастрюль, бусы, миски, словом все, что можно было разместить на импровизированных столах-лотках. Это огромный рынок перекрыл спуск вниз. Конечно, можно было воспользоваться лифтом, но и тот был заблокирован. Она заглянула в большую кабину, где толпились ее соседи, терпеливо ожидая, что машина заработает, и они смогут выбраться из превратившегося в балаган дома. Вдруг кто-то из жильцов сказал:

– Надо торопиться, бежать в другой подъезд, по чердаку еще можно перебраться и там спуститься вниз и выйти на улицу.

Она решила воспользоваться подсказкой и поспешила на крышу. Перешагивая через кучи мусора, наступая на шаткие балки, она перебралась к другому подъезду, девять завитков винтовой лестницы вниз, и вот, она на улице. Бежать! Эта мысль набатом стучала в голове. Куда она бежит, Селеста не понимала. Она заспешила по улицам, по набережной, в ограждение которой бились волны. Вода, опять вода! Она боялась, что одна из волн может захлестнуть и ее, поэтому только прибавила шагу. Опасливо озираясь, она, спотыкаясь, торопилась по пустынным сумрачным улицам, мимо пробегали стаи бродячих собак. Сначала собаки почти не обращали на нее внимания, но потом стали смотреть агрессивно, некоторые подбегали, желая укусить. Она схватила палку, чтобы отбиваться, но собаки стали нападать на нее по трое, силы были неравными, и только непрерывное бегство помогало ей сохранить жизнь. Она должна была вырваться из этой жуткой реальности. Ощущение погони не давало отдышаться, поворот, еще один, и она снова на знакомой улице. Вздох облегчения, она видит маму и Джеймса, она дома.

Селеста открыла глаза: «Это всего лишь сон, но теперь я знаю, как мне вернуться, как стать самой собой. Только не останавливаться!»

Она вспомнила, как приехала в Америку, тогда она существовала вне времени и реальности. Например, она не заметила, как потеряла свой паспорт. Он понадобился ей, чтобы устроиться в гостинице, и только тогда она обнаружила пропажу и обратилась в полицейский участок. Там она совершенно откровенно призналась, что не помнит абсолютно ничего о том, как это произошло. Возможно, она была не очень внимательна, и ее обокрали в аэропорту. Она не помнила или не хотела помнить свое имя, поэтому назвала то, которое пришло в голову. Все очертания предыдущей жизни были неясными, расплывались, словно лежащие под водой камни. Воды она сторонилась: что-то в этой стихии ее настораживало. Но что именно? Восстанавливать логические связи было трудно.

Так прошел почти год. Она сняла небольшую квартиру в Нью-Йорке и жила на грани реального мира и лекарственного сумрака. Когда боль от потери близкого человека понемногу начала притупляться, Селеста стала находить прелесть в окружающем мире. Закончились деньги, вырученные от продажи квартиры в Риме, все их с Джеймсом сбережения, надо было снова искать работу. Она снова, как когда-то, устроилась официанткой в пиццерию, а по вечерам писала картины, мечтая, что когда-нибудь сможет их продать и выручить деньги. Ее собственные полотна продавались с трудом, зато точные копии шедевров, которые она тоже писала, раскупались очень охотно. Спустя еще один год, она накопила денег, чтобы вернуться в Рим.

Зачем сейчас, приехав в Италию, снова обретя покой души, она снова взялась за таблетки? Ответ на этот вопрос был прост и банален. Она мечтала создать шедевр, картину, которая войдет в историю. Может быть, Габриэль Крамер, в сознании Селесты он всегда был самым строгим и честным критиком, удивится и похвалит ее. Несмотря ни на что, сквозь годы ее тянуло к этому мужчине. Постепенно в ее памяти стирались опасения и страх разоблачения, она помнила только упоение работой в то время, когда она писала копии для Крамера. Ее подпитывало и окрыляло его одобрение, она чутко относилась к его замечаниям и радовалась, когда он находил ее работы безупречными. Как-то, когда они ужинали в ее квартире в Риме, она рассказала ему, что у нее есть замысел собственной картины, написанной в ее оригинальном стиле. Эта идея не давала ей покоя, но работа на Габриэля не оставляла ей времени ни на что больше. Крамер выслушал ее, тяжело вздохнул, поцеловал ее в лоб и сказал:

– Это жизнь, детка! Сейчас ты не можешь себе позволить писать собственные полотна. Тебе надо зарабатывать на жизнь для вас двоих. Я знаю, что придет время, когда у тебя будут персональные выставки, может быть, ты станешь известной всему миру художницей. Мы оба знаем, что ты очень талантлива, просто сейчас не время для поисков себя. Пока мы с тобой бежим по дорожке с зелеными сигналами светофора, нам нельзя останавливаться или сворачивать, иначе легко упустить везение. Доверься мне, родная, у тебя будет блестящее будущее, но не сейчас, чуть позже. И я обязательно помогу тебе, я буду всегда рядом.

По его равнодушному тону Селеста догадалась, что его утомляет этот разговор. Она досадовала, что рассказала ему о своих мечтах. Не стоило посвящать его в свои планы, ему совсем нет до меня дела.

– Я не хотела наводить на тебя тоску, – сказала она, вставая и убирая тарелки.

– Да что ты, мне с тобой совсем не скучно, – Крамер улыбнулся. – Между прочим, есть одна вещь, которую я давно хочу сделать.

Он поставил недопитый бокал вина на журнальный столик и подошел к ней. Всем свои женским естеством она почувствовала, что он сейчас ее поцелует. Поскольку их связывали деловые отношения, Селеста не относилась к своему партнеру как к весьма привлекательному мужчине, но замечала, что Габриэль то и дело окидывал ее отнюдь недвусмысленным, полным любопытства и желания, взглядом. Она содрогнулась, когда Крамер взял бокал из ее рук и поставил рядом со своим. Его ладони быстро заскользили по ее рукам, и он нежно обнял ее за плечи. Поцелуй был и уговаривающим, и настойчивым. Она прильнула к нему и разжала губы, и его руки тотчас крепко обвили ее. Почувствовав его желание, она подняла руки, лаская его затылок и шею и отвечая на его поцелуи. Наконец, когда Габриэль поднял голову и взглянул на нее, она ощутила, что этот поцелуй будто сургучной печатью скрепил их судьбы, она будто стала его собственностью. Дрожа от неразберихи, творящейся в голове и в сердце, Селеста прижалась лбом к его плечу. Его теплые губы коснулись ее виска и неторопливо отправились дальше: он целовал ее лицо, шею, ухо. Она откинулась в его объятиях и посмотрела в темные глаза стоящего рядом мужчины. Он не выдержал ее взгляда.

– Наверное, я должен извиниться перед тобой, – хрипло проговорил Крамер.

– Почему?

– Да, я знаю, что ты уже не маленькая девочка, но я все равно чувствую ответственность за тебя.

– Перед кем? – рассмеялась Селеста.

– Прежде всего, перед самим собой и Господом Богом! Но, детка, я не могу больше сдерживать своих чувств к тебе, – он разомкнул руки и сделал глоток вина.

Она улыбнулась.

– Но если ты будешь продолжать так смотреть на меня, – хотя он улыбался, голос его звучал очень твердо и серьезно, – я не дам тебе закончить картину сегодня вечером.

Вспоминать о тех минутах, когда она поднималась в небеса в объятиях страстного и нетерпеливого любовника, каким был Крамер, Селеста не хотела. От этого начинало ныть сердце, все валилось из рук, и тоска разрасталась до размера вселенной. Она была так сильно привязана к нему, что порой разлука, на которую она решилась по собственной воле, становилась невыносимой. Она не знала, где он живет сейчас, и разделявшее их расстояние, представлялось ей длиной с экватор. Освободившись от связывавших ее с Крамером обязательств, Селеста была предоставлена сама себе, могла искать сюжеты, средства выражения, делать то, о чем так долго мечтала. И она пробовала быть самостоятельной, ни на минуту не забывая о своем ласковом и строгом критике. Она часто пыталась увидеть свою работу его глазами, и тут же находила изъяны и недочеты и впадала в уныние. Кто знает, может быть, будь он рядом, она смогла бы достичь большего?

В те минуты, когда вдохновение бродило где-то вдалеке от ее кистей и красок, ее рука тянулась к заветному пузырьку. Что может быть проще пары глотков воды и пары таблеток! Отупляющая апатия, дремота, расплывчатые образы – спутники творческого поиска. Куда они привели ее сейчас? Она приподнялась на локте и снова взглянула на начатую картину. Несколько человек в полумраке комнаты, она четко видит лица двоих из них: девушки с рыжими волосами и мужчины. Он выглядит постарше, чем девушка, у него глаза цвета меда акации, и он смотрит прямо на нее, на Селесту. Она поднялась, подошла к мольберту и провела рукой по его лицу. Ей почудилось, что она ощущает тепло его кожи, мягкость волос, бороды…

Она не заметила, как провалилась в короткий и глубокий наркотический сон, из объятий которого ее вырвал телефонный звонок. Спросонок нащупав мобильный, она хрипло сказала в трубку:

– Алло!

– Лайла, привет! Это Умберто из художественной школы.

– Привет, Умберто, – механическим голосом ответила Селеста.

– Ты не занята? Можешь говорить?

– О чем?

– Слушай, меня попросили позвонить тебе и предложить поработать на выставке Миро в Барселоне. Если тебе это интересно, то приходи на кафедру завтра в десять. Собирают всех желающих, будут подробно рассказывать о выставке, а потом пригласят на собеседование, если ты им подойдешь.

– Хорошо, я все поняла, буду в десять, – скороговоркой ответила Селеста и повесила трубку.

Голова болела, будто стремясь расколоться на части и выпустить мысли и заботы, неутомимо бегавшие по извилинам, наружу. «Какое собеседование? Какая Барселона? – думала девушка. – Я не в силах оторваться от дивана!» Она повернулась на бок, с головой накрылась пледом, но сон уже не возвращался. Наоборот, сознание прояснилось, будто кто-то помыл грязное окно, через которое она смотрела на мир. Ей предлагают работу на выставке, ей предлагают поехать в Барселону, она не может упустить этот шанс. «Срочно вставать, в душ и на улицу!» – Селеста почувствовала, что ей как никогда сейчас нужен свежий воздух.

Наскоро одевшись, она вышла из дома. Рим всегда был для нее родным. Она шла и любовалась мельканием красок, удивлялась необычным оттенкам праздника, отдавалась этому беспечному веселью и шуму. Очень скоро она оказалась в центре города, недалеко от Колизея, где все ходят, задрав голову вверх, рассматривая величественное сооружение, и не замечая ничего больше. Вдруг кто-то потянул ее за рукав:

– Хочешь, погадаю, красавица?

Селеста сначала отпрянула от неожиданности, потом взглянула на цыганку, держащуюся за ее куртку.

– Нет, не хочу, – девушка раздраженно отдернула руку. До чего же люди бывают навязчивы!

– Зря отказываешься, – цыганка быстро перетасовывала карты. Вытащив одну и показав ее Селесте, она сказала: – Вот смотри, ждет тебя дальняя дорога.

Селеста вздохнула. Интересно, когда-нибудь предсказания начинаются по-другому?

– А благородный король? – насмешливо поинтересовалась она. – Будет у меня свидание с благородным королем?

Цыганка снова помешала карты и достала одну.

– Да, будет, и очень скоро. Неожиданное свидание. Ты поедешь куда-то, и там вы встретитесь.

На какую-то секунду мелькнула мысль о встрече с Крамером, но Селеста быстро отмахнулась от нее. Нет, это фантастика! Если они не встретились за прошедшие три года, то какова вероятность того, что их дороги вновь пересекутся?

– Погоди, – продолжала цыганка. – Смотри-ка, двое их у тебя, мужиков-то. Один – постарше, давно любит тебя, помогает, а другой – молодой, горячий.

– Итальянские мужчины все горячи как перец чили, – рассмеялась Селеста.

– Нет, он не итальянец, из другой страны он, – покачала головой цыганка.

Селеста заинтересовалась и спросила:

– И что же, будет у нас страстная любовь, дом, пятеро детей и большая собака?

– Нет, у тебя будет только один ребенок, – ответила цыганка. Она снова помешала карты, достала одну за одной несколько штук и снова перемешала.

– Что еще? – посерьезнела девушка. – Почему ты ничего не говоришь? Что меня ждет в будущем? Что-то ужасное? Буду ли я… свободна?

Она не знала, как задать вопрос, который не шел из головы. Сможет ли она оставить позади все страхи, связанные с Габриэлем и их преступным бизнесом? Или, как все тайное, их подделки тоже будут обнаружены? Удастся ли ей избежать тюремного срока?

– Свобода – штука непростая, – ответила цыганка, глядя ей в глаза. – Нельзя быть полностью свободной.

«Черт, – подумала Селеста, – не могу же я спросить, посадят меня в тюрьму или нет?»

– Свободу свою ты скоро потеряешь, – уточнила гадалка.

Сердце Селесты сжалось, и она едва сдержала крик, прикрыв рот рукой.

– То есть… – срывающимся голосом проговорила она.

– Тебя до конца жизни будут связывать чувства с мужчиной. Ты будешь ходить на свидания с ним, и будешь счастлива.

– Любовь до гроба? – Селесте снова захотелось поскорее закончить этот разговор.

– Он скоро уйдет из твоей жизни. Потом ты встретишь еще несколько достойных мужчин, но любовь к этому человеку будет занимать все твое сердце. Он не отпустит тебя никогда.

– Вот спасибо, – девушка сунула в руку цыганки несколько монет и поспешила уйти. Малопонятные, а потому жутковатые предсказания не на шутку встревожили ее. Кто эти мужчины? Какую роль они сыграют в ее жизни, и встретит ли она их вообще когда-нибудь? Или это обычный набор мистических фраз, которым цыганки зарабатывают на жизнь, нагоняя необъяснимого тумана и страха на доверчивых молодых особ?

Решив не придавать словам гадалки большого значения и даже выбросить их из головы, она продолжала бродить по улицам безо всякой определенной цели. Проходя мимо книжного магазина, она шагнула в открытую дверь. Полистав несколько бестселлеров, теснившихся на полках у самого входа, она прошла вглубь магазина, в отдел искусства. «Надо посмотреть какие-нибудь книги о творчестве Миро и о Барселоне вообще. Сегодня вечером полистаю, освежу в памяти историю искусства Испании, может быть, даже что-то новое для себя выужу, а завтра блесну на собрании в школе!» – подумала Селеста и принялась перебирать книги с иллюстрациями и без.

Выбрав три книги, она расплатилась и отправилась домой. Дома, усевшись с чашкой чая, она принялась рассматривать иллюстрации в купленных книгах. Знакомые репродукции картин Миро, Пикассо, Дали мелькали перед глазами яркостью красок и необычностью форм. «Каким оригинальным видели мир эти люди! – подумала она. – Простота и философия каждой картины заставляют нас спустя почти столетие вглядываться в их работы и каждый раз видеть новый смысл! Нет, мой удел – только копировать великих! Как это грустно!».

Открыв первую страницу альбома фотографий «Барселона», она увидела его. Тот самый мужчина, участвующий в спиритическом сеансе, которого она нарисовала, смотрел на нее со страницы книги медовыми глазами. Конечно, это был Антонио Гауди. Она быстро подошла к своему мольберту и поднесла альбом поближе, что поискать сходство. Оно было несомненным. Значит, в своем сне она встречалась с Гауди?

Глава 14. Надежда

Надежда. Жажда и предвкушение, слитые воедино.

Ей снилась Барселона. Конечно, ничего удивительного в этом не было. В последнее время она только и думала об этом испанском городе. Именно там через несколько недель должна была открыться выставка работ Миро, приуроченная ко дню рождения художника, и Селеста мечтала оказаться одним из кураторов выставки, представителем от художественной школы в Риме. Ее наставница, умудренный опытом преподаватель живописи, намекнула, что, поскольку Селеста – одна из лучших выпускниц школы, ее рекомендовали среди нескольких других кандидатур. У нее есть все шансы отправиться в такую командировку, поэтому молодая художница, как говорится, спала и видела Барселону, город Гауди. Решение по ее кандидатуре должно быть принято не сегодня-завтра, поэтому, отправляясь на итоговую беседу, она хотела выглядеть представительно. А это требовало проведения значительного времени перед зеркалом.

Селесте нравилось это старинное зеркало. Пожалуй, единственная вещь, которая ей досталась по наследству от бабушки, маминой мамы. Оно было овальным в бронзовой раме. С детства Селеста любила разглядывать цветы, ягоды, фигурки зверушек, которые, причудливо переплетаясь, создавали обрамление зеркала. Сама поверхность сейчас уже кое-где была затемнена временем, но в глазах Селесты это имело винтажный лоск. Она, как и всякая особа ее возраста, много времени проводила у этого зеркала: то расчесывая свои длинные волосы цвета черного дерева, то подводя глаза, то пробуя разные оттенки помады. Сегодня утром выглядеть элегантно и представительно означало половину успеха, поэтому девушка неторопливыми мазками, словно на подготовленный холст, нанесла на лицо макияж, надела простое бежевое платье, повязала яркий платок и, еще раз взглянув в зеркало и одобрительно кивнув отражению молодой стройной красотки в нем, собралась было выйти из дома. Вдруг ей показалось, что в комнате она была не одна. Чей-то внимательный взгляд спокойно и ненавязчиво наблюдал за ее сборами. Селеста присела на краешек кресла и прислушалась. Нет, кроме нее в квартире никого нет: дверь закрыта, замок повернут. И все же она чувствовала этот взгляд, он буквально раздевал ее и делал это так нежно и тонко, что внезапно ее охватило волнение. Она отметила, что давно уже не испытывала подобных чувств, наверное, с того момента, как они расстались с Габриэлем.

Мысли о Габриэле Крамере всегда были грустными. Она любила его. Или нет, она просто была привязана к старшему и мудрому? Или Габриэль хотел этих отношений с юной Селестой и сделал все, чтобы молодая художница потеряла голову, когда рядом с ней оказался опытный мужчина. Для нее в Крамере соединились наставник, мэтр, отец, любовник – такой коктейль очень быстро опьянил ее.

Они стали любовниками после того случая в галерее современного искусства. Селеста бесцельно бродила по залам, вернее, искала вдохновения, подсказок, хотела найти новую идею, которая бы увлекла ее. Тогда, когда она не писала копии картин, она искала собственную манеру письма, которая бы могла выразить ее переживания самым точным образом. Как только она брала в руки кисть и начинала что-то писать, ей казалось, что это уже было, что она опять повторяет то, что было сказано до нее. В отчаянии она бросала начатую работу и снова пробовала создать свое, подобрать нужные краски и линии для оригинального полотна. Рассматривая картины в галерее, она еще больше расстраивалась, думая, что все самое лучшее уже создано, а ее удел – всю жизнь повторять, копировать, жить в тени известных имен и бояться быть разоблаченной. Это осознание заставило слезы появиться в ее глазах. Она опустилась на скамейку в центре зала и закрыла лицо руками.

– Тебе нужен свежий воздух, – услышала она слова, произнесенные мужчиной присевшим рядом с ней. Она подняла на него глаза.

– Да-да, немного солнца тебе не повредит, – тоном врача, прописывающего лекарство, продолжил взявшийся из ниоткуда Крамер. – Пойдемте, прогуляемся.

Селеста с удовольствием ухватилась за возможность побыть с кем-то и поговорить, чтобы избавиться от гнетущего одиночества и роящихся в голове мыслей. Они с Габриэлем давно не общались, и сейчас она была рада ему.

Едва выйдя из здания музея, она захотела посидеть на скамейке в тени деревьев, чтобы перевести дух, прийти в себя и рассмотреть нового знакомого. Он был значительно старше нее. Вполне естественно, что для двадцатилетней девушки мужчина после сорока выглядит глубоким старцем, но Селесте понравился его тихий и твердый голос, уверенные интонации. Казалось, раньше он с ней не говорил так нежно и проникновенно. Сейчас он напомнил ей отца, которого ей так не хватало. Она улыбнулась и с благодарностью взглянула на сидящего с ней человека, протянувшего ей руку помощи в трудную минуту. Его глаз она не смогла рассмотреть из-за темных очков, которые делали его похожим то ли на детектива, то ли на преступника. Был январь, и Крамер был одет в замшевую куртку и полосатый шарф, многократно обвивавший его шею. Весь его облик был теплым и уютным. Ей хотелось положить голову ему на плечо и рассказать всю свою жизнь.

– Не надо грустить, девочка моя, – сказал Крамер. – В твоей жизни будет еще много светлых страниц, поэтому не надо печалиться, если сегодня все идет не так, как хочется.

Он привлек ее к себе и поцеловал. Она удивилась, но ответила ему, согреваясь в его объятиях, слушая частое биение его сердца.

– А сегодня все пойдет так, как хочется, – повторила она его слова, так не к месту всплывшие в памяти, своему отражению в зеркале. Времени было катастрофически мало: еще немного воспоминаний, и она опоздает. Селеста снова взглянула в зеркало, чтобы проверить, не удалось ли случайной слезинке испортить ее макияж, и вышла из квартиры.

Она уже давно жила в Риме, но не переставала удивляться этому вечному городу. Точнее сказать, этому вечному музею под открытым небом. С первых минут пребывания в столице Италии у Селесты сложилось впечатление, что здесь нет горожан, обычные современные люди не могут жить в этих домах-музеях: днем сюда приводят туристов, а ночью эти же туристы по доброй воле исполняют роль патруля, курсируя по улицам, подмечая каждую мелочь, фотографируя каждый дом. Когда ее преподаватель из художественной школы Андреа Гримальди впервые сказал на занятии: «мы, римляне», у нее почему-то перед глазами возник образ легионера времен Цезаря, одетого в золото и пурпур. Как она не старалась, Селеста долго не могла привыкнуть, что здесь живут простые мужчины и женщины, которые по утрам торопятся на работу, а вечером покупают продукты в супермаркете, готовят ужин, идут в кино или отдыхают на скамейке в парке. На первый взгляд в Риме в любое время года повсюду снуют туристы с запрокинутыми головами и раскрытыми ртами, усердно поглощая впечатления и знаменитую пиццу.

Она вышла к одному из самых популярных туристических мест в Риме – фонтану Треви, место, где по легенде, передаваемой римлянами туристам, нужно загадывать желание. Селеста часто приходила сюда в надежде на чудо и рассматривала это сооружение, непохожее на фонтан в нашем обычном понимании. На самом деле фонтан Треви, это белоснежная стена, фасад палаццо, украшенный скульптурами и чистейшая голубая вода, льющаяся отовсюду. Это не привычный круглый источник извержения воды, это драматическая история, в которой вода заменяет безмолвным мраморным людям эмоции. Селеста сожалела, что порой туристов бывает столько, что подойти ближе и рассмотреть эту красотищу получше возможности просто нет. Особенно ей нравилась одна из фигур фонтана, которая кажется совершенно неуместной, как бы возникшей здесь вопреки замыслу автора. Фигура невысокого человека, похожего на обычного горожанина, одетого в простую одежду, примостившаяся в углу среди божественных фигур, выглядит весьма странно. Этот человек смотрит в окна аптеки, находящейся напротив, старейшей аптеки в Риме. На занятиях им рассказывали, кто этот чудной старичок. Селеста вспомнила легенду о том, что, когда в восемнадцатом веке шли работы по постройке фонтана, аптекарь Николо, сидевший напротив и пристально наблюдавший за процессом, постоянно надоедал своему тезке, скульптору Никола Сальви, вопросами о ходе строительства и даже давал советы. Никакие уговоры и угрозы не помогали, аптекарь ни за что не хотел упускать из виду ни одну деталь. И тогда скульптор сдался и всего за одну ночь, когда дотоный Николо мирно спал, добавил к имеющейся композиции фонтана фигуру любопытного горожанина, чтобы Николо-аптекарь успокоился и перестал докучать ему.

Быстро прошагав от фонтана Треви по узким улочкам старого города, Селеста оказалась на площади Венеции, другой достопримечательности Рима. И опять любопытные туристы заставили девушку улыбнуться. Селеста услышала, как экскурсовод объясняет дотошным туристам, что они по-прежнему находятся в столице Италии, а место, где они остановились, названо Пьяцца Санто Марко потому, что здесь расположена церковь святого Марка, покровителя Венеции. Она хотела послушать, о чем еще расскажет гид. Она любила ловить слова экскурсоводов, которые, чтобы увлечь своих слушателей часто приводили занимательные факты из истории города подчас самой художнице неизвестные. Но сегодня Селеста торопилась на беседу о работе на выставке Дали в посольстве Испании и стала быстро пробираться сквозь толпу желающих сфотографироваться с человеком, одетым в древнеримские одежды.

Чтобы на минуту подняться над своими проблемами, она по давно сложившейся привычке быстро поднялась по бессчетным ступеням на Капитолийский холм, один из семи холмов, на которых покоится древний город. Здесь внимание всех туристов приковано к скульптуре волчицы, вскормившей близнецов, рожденных от бога Марса, и основавших Рим. Ей нравилась легенда о знаменитых двух братьях. По праву рождения и Ромул, и Рем оба были достойны стать основателями города, но богам было угодно, чтобы город был построен вдали от моря. Именно поэтому они дали право распорядиться землей Ромулу, брату, который обеими ногами твердо стоял на земле, а не мечтал о странствиях, как Рем. Селесте тоже больше нравилось стоять на земле, чем быть у воды. Несмотря на умиротворяющую тишину водной глади, которая казалась заснувшей, ей эта тишина внушала ужас. Она боялась воды, содрогаясь от неотступно преследовавших ее воспоминаний. Она смотрела на воду, и, когда видела свое отражение, оно внезапно меняло очертания, открывало рот и отчаянно звало на помощь. Она в ужасе закрывала глаза, ей было нестерпимо больно это видеть, это был ее погибший отец.

Проходя мимо Колизея, Селеста взглянула на часы. Надо было прибавить шагу, до встречи с атташе по культуре в посольстве Испании оставалось совсем мало времени. Опоздать на разговор с дипломатом ни в коем случае было нельзя. Вскочив в автобус, она проехала одну остановку и оказалась на месте за десять минут до назначенного времени, поэтому успела отдышаться и привести мысли в порядок. Ей необходимо было произвести на атташе впечатление не только как грамотный специалист, – о ее профессионализме ему было известно, – но и как надежный деловой партнер.

Встретивший ее мужчина лет пятидесяти оказался высоким и худощавым, немного лысоватым. Конечно, Селеста подумала, что все испанцы стремятся быть похожими на Дон Кихота, вовремя остановила свою фантазию, уже усадившую собеседника на Росинанта.

– Позвольте мне сразу поделиться опасениями, – начал дипломат, чтобы, как говориться, не держать камень за пазухой. Я много слышал о Вас, Селеста, как о художнице, но у меня есть сомнения, что Вы сможете выступать в роли эксперта.

Селеста открыла было рот, чтобы возразить, но он продолжал:

– Вы молоды и прекрасны, как все юные леди, но мир искусства жесток и имеет много темных закоулков, которые могут быть опасны для невинных и возвышенных созданий.

Селеста слушала его и внутренне усмехнулась. «Знает ли этот милый человек, что я и есть обитатель тех мрачных закоулков, о которых он говорит? Хотела бы я посмотреть на его лицо, если бы он узнал, что я – автор многих поддельных полотен, украшающих не только частные дома».

– И чтобы заслужить авторитет в этом кругу, надо быть настоящим профи: знающим, внимательным и умеющим держать удар, – продолжал мужчина.

«Прямо как Габриэль Крамер», – пронеслось в голове Селесты, но вслух она произнесла:

– Я понимаю, о чем Вы говорите. Но, как же мне стать состоявшимся экспертом, если я не буду этому учиться? Когда я занималась в художественной школе в Риме, да и потом, мне приходилось встречаться с многоопытными экспертами, истинными знатоками. Это общение значительно ускорило мой профессиональный рост, – чуть подавшись вперед и демонстрируя настойчивость, сообщила Селеста. – Дайте мне шанс продолжить такие знакомства. Уверена, что я сумею многому научиться у коллег и очень скоро стану специалистом, в компетентности которого Вы не сможете усомниться.

Атташе сделал глоток воды из стоявшего перед ним стакана.

– А Вы амбициозны, – заметил он, оглядывая Селесту с головы до ног. – Уверенность в себе – залог успеха в любой карьере.

Он замолчал и еще раз смерил ее оценивающим взглядом.

– Тогда давайте без лишних проволочек перейдем сразу к делу. Я поддержу Вашу кандидатуру, и именно Вы отправитесь в Барселону. Кстати, Вы когда-нибудь бывали в этом изысканном городе? Говоря так, я имею в виду постройки Гауди, которые украшают столицу гордой Каталонии?

– Да, несколько раз, – утвердительно кивнула Селеста. – Я даже несколько месяцев брала уроки испанского, и сейчас я могу объясниться в городе.

Атташе широко улыбнулся, он был польщен таким вниманием к его стране.

– Я сам родом с севера, – признался он. – Надеюсь, эта поездка заставит Вас еще больше проникнуться испанской культурой вообще и живописью в частности. Кроме того, я склонен думать, что Вы правильно используете предоставляемый Вам шанс. Участие в выставке для Вас, подающей надежды художницы, откроет перед Вами множество дорог в мире искусства. Вы познакомитесь с известными галеристами, экспертами, словом, я уверен, что Вы не упустите возможность для установления дружеских связей так необходимых в нашем довольно узком профессиональном сообществе. Удачи Вам!

Он тепло пожал ей руку и проводил до двери своего кабинета. Выйдя на улицу, Селеста с жадностью ловила ртом воздух, будто рыба, выброшенная на берег. В какой-то момент ей показалось, что испанскому дипломату известно о ее прошлом, о мошенничестве, о Габриэле Крамере.

И в этот момент холодный пот проступил на ее спине, прокладывая дорожку для страха. Она шла и размышляла о словах атташе о налаживании контактов среди экспертов в области живописи. Она не раз пыталась понять, как Крамеру удавалось сбывать написанные ей подделки? Ведь он умудрялся продавать их на известных аукционах за сотни тысяч долларов. Более того, его покупателями были и известные музеи, такие, например, как Тейт Гэлери и музей современного искусства в Лондоне. Вероятно, он подделывал бумаги, удостоверяющие подлинность картин. Но чтобы сделать грамотную подделку, надо представлять себе, как выглядит оригинал.

Она однажды спросила его об этом, но он только рассмеялся, уклончиво сказав:

– Благотворительность, дорогая моя, создана для того, чтобы творить блага не только получающему, но и отдающему.

Тогда она не совсем поняла смысл его слов, но сейчас, сопоставив все факты с тем, что сказал испанский атташе, четко увидела всю схему. Виртуозно умеющий расположить к себе самых разных людей, Крамер сумел снискать уважение огромного количества людей в нужных организациях. Он совершил очень дальновидный поступок, сделав пожертвование британской галерее Тэйт, став, таким образом, официальным благотворителем этого музея. Об этом даже написали в газете, которую Крамер с гордостью показал Селесте. Администрация музея была благодарна щедрому меценату, за которого он себя выдавал, и долгое время полагала, что это было искренним шагом. Такой ход позволил ему стать добрым ангелом для музея, своим человеком в его запасниках, и открыл доступ к архивным материалам известных живописцев, в которых Крамер особенно нуждался.

Неужели этот изворотливый мошенник будет преследовать ее всю жизнь? Думая о том, что произошло за последние дни, Селеста решила пойти в Ватикан. Хотя она не была особенно религиозной, возможность побывать в этом крошечном по размеру, но великим по могуществу государстве, придавала ей уверенности. Вот оно, то место, где обнаружены мощи святого Петра, которому Иисус передал свою силу. Именно Святой Петр стал первым папой Римским, который теперь наделяет каждого своего последователя божественной властью. Селеста зашла в храм. Хотя она бывала здесь очень много раз, она никогда не обращала внимания на туристов, которые здесь в сердце всего католического мира, храме святого Петра, считают своим долгом потереть ноги статуи святого. Это чисто языческое деяние, тем не менее, вселяет в людей в католическом храме надежду на скорое и безусловное исполнение их желаний. Узнав, что именно здесь были обнаружены мощи святого Петра, кто-то непременно хочет к ним прикоснуться, желая обрести божественную силу, долголетие, а, может быть, и бессмертие.

Селеста стояла посреди храма и думала, что Господь всемогущ и милостив, что он видит и слышит ее в эту конкретную минуту, и по воле его ей воздастся. Она получила назначение на должность куратора выставки, ее ждет новый виток карьеры, она увидела телепередачу Габриэля Крамера, и это напомнило о ее противозаконных деяниях в прошлом.

«Что же будет со мной дальше?» – подумала Селеста. Выйдя из базилики, она вспомнила, что торопилась и так и не бросила монетки в фонтан Треви, чтобы ее желание исполнилось. Она сокрушенно вздохнула, подумав, что напрасно не потерла ногу святого Петра, ведь ей потребуется много сил, чтобы справиться со всеми предстоящими испытаниями. Тогда она вспомнила еще об одном магическом ритуале: она обернулась ко второму справа окну папского дворца, откуда папа благословляет верующих, и попросила о прощении за свои прегрешения и молила о скором исполнении своих желаний. «Это уже буддизм, – поймала себя Селеста, – делиться мыслями с энергетическими потоками. Все-таки Рим – это эклектика, смешение одинаково прекрасных, серьезных, искренних порывов».

Глава 15. Совет

Совет. Самая мелкая монета из тех, что имеются в обращении.

– Гауди влюблен. Вы понимаете, что это означает? – Тимон переводил взгляд с Дэна на Габриэля.

– Любовь – самое прекрасное и безумное чувство, – ощущая себя школьником у доски, попытался ответить Кэдден.

Габриэль Крамер криво ухмыльнулся и промолчал, но ясновидящий, не обращая внимания на его скептицизм, продолжил:

– Любовь – это самая действенная магическая сила. Вы когда-нибудь влюблялись, Габриэль? – он снова посмотрел на Крамера, вовлекая его в разговор. – Вспомните, ведь тогда Вам не нужна была еда и вода, Вы могли творить чудеса ради своей любимой, не правда ли?

– Не помню, – мрачно произнес телеведущий, – наверное, мог.

– Ладно, не будем о Вас. Все поэты, писатели, музыканты и художники были постоянно влюблены, питали свое творчество этим возвышенным чувством, и именно благодаря любви, которая вдохновляла и окрыляла их, мы с Вами можем наслаждаться музыкой Штрауса, сонетами Петрарки…

– Думаете ли вы, что, если бы Лаура была женой Петрарки, он бы писал ей сонеты всю свою жизнь? – перебил его Крамер.

– Забавно. Вы же сейчас не станете присваивать себе авторство этих слов? Это же не Ваша мысль, Вы процитировали нам Байрона, – сказал Тимон.

В воздухе повисла пауза. Историк было удивлен тому, что молодой маг безошибочно указал источник цитаты. «Этот парень не так прост, – отметил про себя Габриэль. – Он знает гораздо больше, чем кажется на первый взгляд».

– И все же, какими бы скептиками вы ни были, друзья мои, когда художник влюблен, его творческие способности на подъеме, из него бьет фонтан идей…

– Надо признаться, я всегда боялся влюбиться, чтобы не потерять рассудок, – вдруг совершенно серьезно сказал Крамер. – Я видел, как мои друзья страдают от любви, теряют способность рассуждать логически, совершают безумные поступки, и не хотел оказаться в подобной ситуации.

– Мне искренне жаль Вас, – Тимон сочувственно посмотрел на собеседника. – Когда вы влюблены, все лучшее в вас начинает проявляться и расцветать. Любовь помогает нам жить и творить.

Дэн и Габриэль молча слушали экстрасенса и размышляли каждый о своем.

– Почему-то мне кажется, что мой рассказ о высоких материях не доходит сейчас до вашего сознания, но, поверьте мне, подобное вступление было совершенно необходимо. Я хочу доходчиво объяснить вам, что сейчас происходит с Антонио Гауди. Он испытывает очень сильные чувства, меня буквально затягивает в воронку его эмоций, когда я выхожу с ним на контакт. Поскольку все его чувства обращены только к таинственной незнакомке, его дух не может выйти за рамки и сотрудничать со мной. Он всецело поглощен своим чувством к этой женщине, и только она в настоящий момент сможет быть нашим проводником в мир его идей. Чтобы двигаться дальше по сценарию нашего шоу, нам надо ее найти, – заключил ясновидящий. – Я делаю все возможное, но у меня нет никаких ориентиров, я не могу ее обнаружить в его времени. Я ищу какие-нибудь зацепки, чтобы понять, кто она такая, и выйти на контакт непосредственно с ней, но пока тщетно. А теперь, друзья, я вас покину, мне надо отдохнуть и помедитировать, чтобы восстановить свою ауру.

Его собеседники кивнули в знак понимания и согласия. Когда Тимон вышел из съемочного павильона, Габриэль Крамер не выдержал:

– Что за чепуху городит этот ясновидящий? – он перешагнул точку кипения и сейчас уже обжигал всех вокруг, выплескивая свое негодование. – Кем он себя возомнил? Почему мы все ему верим и слушаем, открыв рты?

Рты у многих, присутствовавших в тот день на съемочной площадке, действительно все еще оставались открытыми, когда они наблюдали за Тимоном. Сегодня, например, на их глазах экстрасенс, держа в руках лишь вырезку из газеты, сообщавшей о трагической гибели Антонио Гауди, рассказывал невероятные подробности о жизни гения.

– Я – человек тактичный, и не привык говорить плохо о человеке за его спиной, но дальше молчать у меня просто нет сил. Он – шарлатан. Он отлично подготовился к участию в передаче, прочитал все, что можно узнать о жизни Гауди. К счастью, материалов об этом предостаточно, а теперь выдает это за свое пресловутое яснознание. И Вы потворствуете этому.

– Все это происходит потому, – внятно и медленно говорил Дэн Кэдден, – что я даю деньги на все это приключение, которое задумали Вы. Не забывайте, что Ваша здесь только идея, а спонсором выступаю я. И по этой простой причине я его попросил, а Тимон был любезен и согласился участвовать во всей этой нелепице.

– Нелепице? – вскричал Крамер. – Теперь Вы так это называете? Не будем спорить, кто из нас тверже стоит на земле. Если отмотать все к началу, то это были именно Вы, безумный миллионер, который вбил себе в голову, что хочет воспользоваться услугами гения, сделать великого Антонио Гауди своим прорабом.

– Зачем Вы так? – миролюбиво произнес американец. – Каждый человек о чем-то мечтает: кто-то хочет купить дом, кто-то – создать семью, сделать успешную карьеру. Я, к примеру, хочу построить офис для своей корпорации по проекту, близкому по духу идеям Гауди. Могу я спросить, к чему стремитесь Вы, дорогой Крамер?

– Я… – вдруг он остановился. Вся его жизнь, без малого полвека, пролетела перед глазами за одно мгновение. На протяжении этих лет он много о чем мечтал: в юности – о карьере и славе, к тридцати годам – о семье и богатстве, в сорок – о независимости и уважении. А сейчас? Чего ему хотелось сейчас? Нет, это не подходящий момент для размышлений о смысле жизни.

– Давайте не пускаться в философские беседы, – сказал он Кэддену. – Думаю, что надо выработать совместный план действий. В этом, полагаю, наши стремления сегодня совпадают, не так ли? Мне надо доснять недостающие выпуски шоу, а Вам, если, конечно, Вы еще не устали от погони за мечтой, ха-ха, какая удачная игра слов, получить эскиз здания и начать строительство.

– Вы правы, только мы с Вами совсем позабыли еще об одном заинтересованном лице.

Телеведущий нахмурился, стараясь понять, о ком говорит Кэдден.

– Неужели Вы позабыли о своем друге, Филе Трентере, который, кстати, и является основным действующим лицом нашего проекта? Именно этот человек, если ему удастся выполнить условия конкурса, станет обладателем полумиллиона долларов, и получит контракт на строительство здания, а это означает, что у него будет шанс заработать еще почти столько же.

– Нет, я ни на минуту не забываю о нем, – с достоинством произнес Габриэль. – Я ничего не сказал о Филе лишь потому, что ему эта суета вообще не нужна. Он – талантливый и трудолюбивый человек, он предлагал Вам сотню действительно стоящих проектов. Я надеюсь, что Вы оставите за мной право на экспертную оценку архитектурных дизайн-проектов. Так вот, могу сказать совершенно объективно, все эти проекты действительно хороши. И Фил согласился участвовать в шоу только потому, что я попросил его об этом. Меня захватила идея сделать новый цикл передач, ведь телезрители не терпят повторений.

– Тогда, если никому из нас троих это шоу по-настоящему не нужно, давайте дружно откажемся от этой идеи. Не будем искать ту женщину, о которой говорит Тимон, снимем еще одну передачу, где я скажу, что решил отказаться от своей мечты и построить обыкновенный небоскреб по типовым проектам, поблагодарим экстрасенса, и все. Вы согласны?

У Габриэля было несколько секунд, чтобы взвесить все за и против. Действительно ли миллионер готов бросить всю затею, или у него появился какой-то другой вариант завладеть эскизом? В любом случае, они с Филом не получают ни цента. Стоит ли ему настаивать на продолжении съемок? Пусть все идет по плану. Тимон будет искать пресловутую темноволосую красотку, а он найдет в запасниках Тэйт гэлери неопубликованные работы Гауди, и Фил, войдя в контакт с испанским архитектором, быстренько скопирует этот чертеж, и они выдадут это за помощь сверхъестественных сил. Когда в этом действе будет участвовать Тимон, Кэддену не останется ничего, только как признать, что этот набросок подсказан им духом гения. «Нет, отступать нельзя, – принял решение Крамер. – Надо идти до конца, я все хорошо продумал и организовал; очень многое поставлено на карту».

– Ну, зачем же отказываться, – вкрадчиво сказал он, заглядывая в глаза собеседника. – В конце концов, если Вы верите Тимону, то пусть он продолжает работать. Правильно ли я понимаю, что он еще раз намерен войти в контакт с Гауди, чтобы разобраться, кто эта женщина?

Кэдден с торжествующей усмешкой посмотрел на него:

– Вижу, Ваша деловая хватка не позволяет выпустить из рук птицу удачи. В Вас проснулся азарт игрока, и, судя по всему, Вы не угомонитесь, пока не вытащите из ее хвоста все перья.

– Красивая метафора, – хмыкнул Крамер. – Так Вы готовы продолжать?

– Конечно, мне уже становится любопытно, чем закончится эта охота.

Губы Крамера растянулись в улыбке:

– Значит, мы с Вами в одной лодке.

Он резко замолчал, потому что ощутил, что за ним кто-то наблюдает. Он оглянулся, но никого рядом не было, однако он ясно слышал чье-то угрюмое сопение у себя за спиной.

– Похоже, мы трое в одной лодке, – растеряно проговорил он. – Кто-то слышал весь наш разговор.

– Да, мы в лодке, считая собаку, – улыбнулся Кэдден, указывая на незаметно вошедшего бульдога Пуло. Тот, растянувшись под креслом Дэна, почти сливался с ковром и мог быть идентифицирован только по характерному шумному дыханию. – Вы опасаетесь быть услышанным? Разве мы обсуждаем что-то противозаконное? К тому же Пуло – всего лишь собака.

Он ласково потрепал бульдога за ухом.

– Да, и как всякая собака все понимает, только не может сказать, – вздохнул Крамер.

«А вот тут, уважаемый, Вы ошибаетесь, – про себя позлорадствовал Пуло. – Не только понимаю, но и словарный запас у меня не меньше Вашего. Тимон отправил меня сюда именно для того, чтобы я разведал обстановку и помог ему сложить весь паззл. Но я не буду Вас разубеждать, думайте обо мне, что хотите. Главное, расслабьтесь и продолжайте доверительную беседу с Дэном. А я буду лежать здесь, внимательно слушать и выуживать Ваши секреты».

Своими соображениями по поводу мистера Крамера Тимон поделился с Пуло за завтраком.

– Мне кажется, что он далеко не бескорыстный человек, – сказал Тимон, протягивая бульдогу кусок ветчины.

В этот момент псу стало неловко. «Все мы хотим для себя лучшей доли», – подумал он. Вот сейчас абсолютно осознанно он тоже бесстыдным образом выманивал у хозяина ветчину и сыр в дополнение к своей обычной утренней порции сухого корма, которую поглотил за пару минут.

– Где нынче найти бессребреников? – вопрос Пуло прозвучал риторически.

– Он что-то скрывает, – продолжал ясновидящий. – Когда он заявился к Дэну с идеей передачи, у него уже был очень четкий план действий, в суть которого я пока проникнуть не могу, но четко улавливаю информацию, что методы решения многих проблем по жизни у телезвезды не всегда законные.

– Как я понял, у него безупречная репутация, – уточнил бульдог. – Он – один из лучших экспертов по живописи восемнадцатого-двадцатого веков, прекрасно разбирается в архитектуре девятнадцатого-двадцатого веков. Дэн рассказывал нам об этом, помнишь?

– Об этом известно каждому, имеющему телевизор в доме. Габриэль Крамер известен каждой домохозяйке, ты же знаешь, что он не сходит с телеэкранов, – отмахнулся Тимон. – Но это лишь фасад. Есть у него своя темная сторона, которую он старательно оберегает от нескромных взоров. Я тоже не могу к нему пробиться, словно он выставляет против меня защиту. Но я чувствую, что как только мы поймем, кто такая черноволосая девушка, которая ко мне приходит, когда я обращаюсь к Гауди, мы сразу размотаем весь клубок, сплетенный Крамером.

Пуло молча лежал и смотрел, как экстрасенс намазывал тост джемом. Тимон поймал на себе этот пристальный выжидающий взгляд.

– Хочешь? – он протянул четвероногому другу кусочек тоста.

– Спасибо, конечно, но я бы предпочел с ветчиной или сыром, а лучше даже без хлеба, – ответил бульдог и положил свою испещренную глубокими морщинами морду на короткие передние лапы. Он знал, что хозяин не поведется на такой шантаж. Пуло и так съел сверх меры, и Тимон не станет давать ему ничего со стола. Однако молодой человек был мыслями так далеко, что автоматически выполнил пожелание бульдога и дал ему еще кусок сыра и ветчины.

– Как бы мне подобраться к Крамеру? – Тимон водил ладонью по воздуху, пытаясь сконцентрировать свои энергетические потоки. – Что-то подсказывает мне, что существует еще одна связь. Может быть, это прозвучит абсурдно, но я склонен думать, что он и возлюбленная Гауди связаны одной нитью. Как же это выяснить? Просто взять и спросить его, знаком ли он с какой-нибудь девушкой с темными длинными волосами, мягкими волнами обрамляющими лицо? Нет, это бесперспективно. Даже если он будет честен со мной, он все равно может дать неточную информацию. Девушки меняют прически и цвет волос в зависимости от настроения, и если даже он знаком с брюнеткой, нет никакой гарантии, что она не была блондинкой за день до их встречи. Ко мне идет безошибочная информация, что ее имя начинается на Ла. Пусть он покопается в своей записной книжке и поднимет все контакты с подходящими женщинами. Надо вывести его на разговор о любви, об отношениях с женщинами. Возможно, он проговорится о своей привязанности к этой самой брюнетке. Пуло, я попрошу тебя не упускать Габриэля из виду. Когда меня нет рядом с ним, пожалуйста, повсюду сопровождай его. Только умоляю тебя, помалкивай, будь милым и расположи к себе этого человека. Он не очень-то тебя жалует.

Сейчас, когда Пуло задумчиво растянулся на полу возле ног Дэна Кэддена, чтобы беспрепятственно наблюдать за его визави, он до боли в своих огромных ушах вслушивался и анализировал каждое слово, чтобы передать Тимону весь разговор в деталях.

– Так что же, Габриэль, неужели это правда, и Вы никогда не были влюблены? – спросил американец.

«Да уж, в это трудно поверить, – согласился Пуло. – С такими внешними данными и умением общаться, полагаю, Крамер никогда не был обделен вниманием женского пола».

– И Вы о том же, – с улыбкой отмахнулся телеведущий. – Был, и ни раз.

«Та-ак, а теперь подробнее, пожалуйста», – бульдог повернул уши в сторону говорящего.

– Только это приносило одни разочарования, и мне не хочется это обсуждать, – закончил он.

Пуло печально вздохнул и внимательно посмотрел на Габриэля. Тот выглядел так, будто подумывает о самоубийстве.

– А зря, – откликнулся Дэн. – Я думаю, что Вам стоит оговорить с Тимоном об этом. Он помогает проститься с прошлым и идти дальше. Я сам это испытал. Так мы и познакомились. Это было года три тому назад. Я был на грани нервного срыва, чувствовал, что падать дальше некуда, все, асфальт! Я даже думал о разводе с женщиной, которую боготворил. Мы были женаты уже несколько лет, у нас родилась дочка Марта, прекрасный ангел, вечная радость и весна. И все же Рэйчел, так зовут мою жену, не была счастлива со мной. Понять почему мне не давало мое эго, которое делило все на плюсы и минусы. Я – удачлив, богат, силен и здоров, разве можно было меня не любить? Однажды моя жена сказала: «Я потратила на тебя лучшие годы…» Да-да, такие расхожие слова мне пришлось услышать. И вот наши постоянные ссоры совершенно вымотали меня. Я не мог вести дела, не мог давать адекватные оценки, я погряз в собственной обиде и жалости к себе. А еще почти утонул в стакане виски. На дне этого стакана меня и увидал Тимон. Мы оба оказались на благотворительном вечере в доме моего друга, миллиардера Рона Маркуса, в Нью-Йорке. Там же были кинодивы, политики, масса гламурного народа, многих из которых я не знал, поэтому никто не мешал мне сидеть и поглощать один за другим стаканы виски.

Габриэль слушал его, не перебивая, а Пуло досадовал, что Дэн перехватил инициативу, и не дает Крамеру сказать и слова.

– И вот тогда ко мне подсел Тимон. Взглянув на его безупречно элегантный костюм, я решил, что это кто-то из модных дизайнеров, и очень удивился, когда этот молодой человек стал говорить мудрые вещи. Он не стал расспрашивать меня о причинах моей депрессии. Он держал меня за руку и говорил. Он обрисовал мою жизненную ситуацию с точностью до мельчайших деталей. Он будто видел, как я пытался изменить свою супругу, пытался подстроить ее под свой образ идеальной спутницы жизни, тем самым, совершая чудовищное насилие над ней. Тимон предложил мне действовать, руководствуясь не только рассудком. Тогда он сказал: «Ум тебе здесь не помощник. Давай учиться доверять своему сердцу, тогда оно подскажет правильный путь. Очень часто деловые люди, вроде тебя, спрашивают меня, будет ли их дело успешным. И я, в свою очередь, прошу их ответить на мой вопрос: «Готов ли ты заниматься этим делом бесплатно, просто потому, что тебе это нравится?». Иногда надо давать волю чувствам, действовать по интуиции.

– Что-то не похоже, уважаемый мистер Кэдден, что Вы занимаетесь своим делом бескорыстно, не просчитывая все заранее и не планируя получения выгоды, – с иронией заметил Крамер.

«Тимон прав, – отметил про себя Пуло. – Этот человек воздвигает стену между собой и другими людьми, до него невозможно достучаться. Я теперь разделяю уверенность хозяина. Этот человек что-то скрывает и боится проговориться».

– Эх, жаль, что Вы меня не хотите понять, – развел руками Кэдден. – Надеюсь, это не помешает нам закончить начатое дело. Ничего не бывает хуже незаконченных проектов!

– Согласен, – улыбнулся его собеседник.

Глава 16. Абсурд

Абсурд. Утверждение или мнение, явно противоречащее тому, что мы думаем на этот счет.

– Обратите внимание на это здание, – привычная фраза экскурсовода пыталась перекричать звуки буднего дня большого города. Гул едущих машин и автобусов, нервные всплески мотоциклов, отчаянные звонки велосипедистов, разговоры эмоциональных горожан – все эти звуки сливались в жизненный ритм, отбиваемый сердцем большого города.

– Я говорю, обратите внимание, хотя, разумеется, не увидеть величия этого творения Гауди просто не возможно, – продолжал экскурсовод. – Великий зодчий воздвиг это необычное здание, дворец для знати, живой фонтан хохота и безумия в узких переулках среди серых стен старого города, на совсем небольшом участке земли. Заказчиком этого проекта опять был верный друг и единомышленник, граф Гуэль.

– Несмотря на свой возраст, а ему в это время было чуть более тридцати, мужчина в самом расцвете сил, как говорится, Антонио не бегал за женщинами. На нас, испанских мужчин, это совсем не похоже, – экскурсовод, молодой испанец с черными, как смоль волосами, забранными в хвост, заговорщицки подмигнул собравшимся, в особенности женской половине.

– Гауди был крайне религиозен, – продолжал гид свой рассказ. – Согласно своему замыслу создавая этот дворец, он сооружал лестницу, ведущую из ада к небесам, от конюшен красного цвета до рая, поднебесного пристанища для благочестивых и искренне верующих. Крыша сооружения, куда мы с вами тоже поднимемся, символизирует Эдем. Только представьте себе, в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году среди многоэтажек и водостоков Барселоны появилось задние, на крыше которого высятся четырнадцать безумно красивых дымоходов, красочных и забавных обитателей мира фантазий Гауди. Диковинность и правильность форм, яркость красок передавали представление архитектора о жизни на небесах. Самую высокую башню-дымоход венчает солнце. Это огромный медный шар с исходящими из него лучами. Напомню вам, что отец Антонио был медником, поэтому наука обращаться с медью и создавать из нее предметы всевозможных форм, была первым искусством, которым овладел маленький мальчик. А сейчас, прошу вас, пойдемте за мной.

Толпа туристов, которую Селеста с удивлением оглядывала, отправилась за жгучим мачо-экскурсоводом. Она же продолжала стоять и смотреть на уникальное здание.

– Правда, красиво? Вам нравится? – услышала она позади себя незнакомый мужской голос. Он говорил с ней по-испански, и она отлично понимала его, хотя в школе выучила лишь несколько десятков фраз на этом языке.

«Что со мной? – запаниковала девушка. – Где я нахожусь? Почему все говорят не по-английски?»

– Простите, я, кажется, заблудилась, – пролепетала она по-испански. – Не могу понять, где я нахожусь.

Ее собеседник рассмеялся.

– Вы в центре Барселоны, прекрасной столицы Каталонии, – ответил он.

Определив свое географическое положение, Селеста внимательно посмотрела на мужчину, разговариваюшего с ней. Он был невысоким, лет тридцати с небольшим, скорее, худощавым, с окладистой бородой и блестящими глазами, с интересом рассматривающими ее.

– Вам нравится это здание? – он повторил свой вопрос.

Селеста кивнула.

– Это здание спроектировал и построил я, – заявил незнакомец. – Кстати, я позабыл Ваше имя?

– Меня зовут Лайла, – ответила она, мысленно отметив галантность, с которой обратился к ней испанец. – А Вы…

– А я – Антонио Гауди.

«Ну, да, конечно, в этом я и не сомневалась. Кажется, я сошла с ума или правда мое зеркало затянуло меня в другой мир. Антонио Гауди! Именно его я видела вместо своего отражения. Понятно, я очутилась в Барселоне самого конца девятнадцатого века, и я говорю с Гауди», – эти мысли вихрем пронеслись в ее голове. Стрелка ее внутреннего компаса бешено вращалась, не разбирая сторон света.

«Как я отсюда выберусь?» – в ужасе подумала Селеста. Она смотрела на стоящего рядом великого архитектора, о котором много читала и анализировала его творчество. «Невероятно, он хочет, чтобы я оценила его работу!»

– Мне очень нравится Ваш стиль, – призналась Селеста. Она хотела добавить, что его стиль изучают сейчас во всех художественных школах мира, но вовремя остановилась, чтобы Антонио ничего не заподозрил. «А он понимает, что я из другого мира?»

– А куда Вы направляетесь? – спросил ее мужчина.

Она не знала, что ответить, и лишь развела руками:

– Даже не знаю, пока у меня нет определенных планов. Я просто гуляю по городу.

– Вы нездешняя? Откуда Вы? Ваш испанский безупречен, никакого акцента, и я не могу догадаться, откуда Вы родом? Из Мадрида?

Селеста была совершенно не готова к его вопросам, наоборот, это она оказалась здесь, чтобы о многом его расспросить. И вообще вся эта ситуация заставляла ее нервничать.

– Да, из Мадрида, – она сочла, что односложные ответы наиболее безопасны и помогут ей не проболтаться.

– Я бывал в Мадриде, но вообще-то я всю жизнь прожил здесь в Барселоне.

– Тогда, как коренной житель, Вы не откажетесь показать мне город? – попросила Селеста, желая переключить внимание нового знакомого со своей особы на что-то другое, – если, конечно, у Вас есть время.

– О да, с удовольствием, – согласился архитектор, и они зашагали по улице.

Был ясный апрельский день. Когда летняя жара еще не накрыла город, Барселона будто просыпается от ленивой зимней дремоты. Жители, желая полюбоваться весенним солнцем, выходили на улицы, прогуливались по набережной, наслаждаясь разливающейся в воздухе благодатью. Селеста во все глаза глядела на жизнь испанского города и с удовольствием слушала своего спутника. Гауди, вопреки рассказам его биографов, характеризующих его как человека замкнутого, оказался прекрасным рассказчиком, и они некоторое время без определенной цели бродили по улицам и беседовали об искусстве.

– Возможно, ты решишь, что в архитектуре я чересчур самоуверен и амбициозен, но я действительно считаю, что предыдущие архитектурные стили изобилуют ошибками, – с жаром объяснял Гауди. – Я абсолютно уверен, что готический стиль далек от идеала красоты. Посмотри, как уродливы эти арочные подпорки. Они выглядят как огромные швы на платье, которые показывают, что оно сшито из кусков материи. Когда принимаешься рассматривать такое здание, тебя охватывает отвращение. Неприятно смотреть на то, в чем нет плавности и естественности линий. А ведь этот недостаток легко устранить. Жаль, что не все понимают, что все дело в подпорках. Именно они не дают развиваться этому нелепому громоздкому стилю. Придумайте иное решение – и вот он, идеал!

Чем дольше Селеста слушала рассуждения Антонио о готике, тем больше росло в ней желание поспорить. В отличие от Гауди, ей очень нравились соборы, построенные в готическом стиле, но она не решилась перечить гению, и с вниманием слушала рассказ Антонио о его работе. Она вспоминала свои занятия в художественной школе, и радовалась выпавшему шансу послушать лекцию великого мастера.

– Ты не голодна? – спросил Антонио и взглянул на часы.

Девушка энергично помотала головой.

– Уже почти три часа. Я надеюсь, ты не откажешься пообедать со мной? – он улыбнулся и посмотрел ей в глаза.

Антонио стал ей очень нравиться, а потому, когда он предложил заглянуть в небольшой ресторанчик и пообедать, она с радостью согласилась. Ей хотелось провести как можно больше времени с этим необыкновенным человеком.

– Когда у меня есть деньги, а, надо признаться, они нечасто гостят в моих карманах, – весело сказал Антонио, – я захожу сюда пообедать. Кормят здесь, на мой вкус, отменно. Я – вегетарианец, и только здесь я могу отведать лучшей овощной паэльи в городе.

Они вошли в ресторан, и старший официант приветствовал Антонио, помахав рукой. Мужчина и женщина уселись за столик в самом центре шумного зала, потому что другого варианта не было.

«Похоже, это место действительно очень популярно», – отметила про себя Селеста.

Они ели, пили простое, но удивительно вкусное красное вино, и ей казалось, что они уже знакомы целую вечность.

– Когда я окончил университет, я был настоящим франтом, – смущенно сказал Антонио. – Тогда, в молодости, я шил перчатки в ателье, заказывал шляпы у лучших мастеров, а туфли мне делал брат.

Он умолк и быстро оглядел себя теперешнего. Многие считали, что франт, каким он был в двадцать, уступил место эксцентричному одиночке и нелюдиму. Да, теперь его наряд был не таким изысканным, как прежде: простые мешковатые штаны, рубашка, потертая замшевая куртка. Селеста тоже украдкой изучала своего великого собеседника. Хотя ему было лишь немного за тридцать, он выглядел мудрым и проницательным человеком. Всклокоченные волосы, горящие глаза – весь его образ соответствовал нашему привычному восприятию гениев, людей не от мира сего.

Он рассказал ей, что, еще учась в университете, он был очень разборчивым в выборе занятий, на которых он присутствовал: всегда посещал занятия по философии, но мог пропустить лекции по другим предметам, чтобы заниматься самостоятельно в библиотеке, черпая те знания, которые считал для себя необходимыми. Поглаживая свою каштановую бороду, он улыбнулся, вспомнив свои студенческие годы.

– За учебу надо было платить, – серьезно сказал он, – и в свободное время мне приходилось выполнять чертежи для известных архитекторов. Свой первый заказ от города на изготовление уличных фонарей я получил только потому, что человек, занимавшийся этим прежде, скончался.

Он грустно усмехнулся, а Селеста пожалела, что при жизни этот человек не получил того признания, которым его работы сполна увенчаны спустя столетие.

– И вот в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году я получил диплом архитектора, – продолжал вспоминать Антонио. – Тогда и начались первые заказы, и я даже считался завидным женихом. Не веришь?

Он взял Селесту за руку и посмотрел на нее своими необыкновенными глазами цвета меда акации. От этого взгляда ей стало тепло и спокойно, как в тихий июньский вечер, наполненный ароматами трав и цветов, пеньем птиц и стрекотом цикад.

– Верю, конечно, – сказала она, накрывая его ладонь своей рукой. – Ты и сейчас великолепен. Наверное, все красавицы Барселоны мечтали вот так пообедать с тобой, как мы сейчас.

– Может быть, – лицо его омрачилось, – только мне об этом не было известно. Никто мне об этом не говорил.

Он замолчал и задумался. Она взглянула на него и отвела взгляд. Гауди посмотрел в окно ресторана на веранду, выдающуюся над морем.

«Зачем я влезла в его душу? – укоряла себя Селеста. – Эти мысли явно причиняют ему страдания. Его внутренняя жизнь и так богата и насыщена, думаю, он и не нуждается в спутнике, как большинство людей».

Словно прочитав ее мысли, он сказал:

– Многие годы, до встречи с тобой, я считал камень, архитектуру некоей сублимацией секса. Любовь, силу чувств, мощь, все свои переживания я передаю в зодчестве. С тех пор, как я подружился с Эусэби Гуэлем, одним из десяти богатейших людей этой эпохи, у меня есть возможность претворять в жизнь все свои фантазии, даже самые безумные.

Селесте хотелось подробнее расспросить Антонио о графе Гуэле, об этом сказочно богатом купце, дававшем архитектору огромные деньги на строительство уникальных зданий. Она где-то читала, что есть ряд свидетельств, что часть денег поступала к графу от работорговли, но она сочла невозможным допустить еще одну бестактность и расстроить своего нового знакомого.

Закончив обед, они снова оказались на набережной.

– Пойдем, я кое-что тебе покажу, – он потянул ее за руку. Селеста догадывалась, что может в любую минуту исчезнуть и вернуться в двадцать первый век, но упускать возможность быть с Антонио она не могла. Она поймала себя на мысли, что не хочет возвращаться. «Интересно, могу ли я остаться здесь с этим замечательным человеком?» – задала она себе вопрос.

Они шли по узким улочкам Барселоны, уже смеркалось. Наконец Гауди привел девушку в свою лабораторию, устроенную на стройплощадке величественного собора.

– Вот здесь я и работаю, экспериментирую и пробую сделать так, чтобы мои здания были не похожи ни на что прежде созданное, – сказал архитектор.

Селеста огляделась. Огромное помещение было похоже на музей, на лавку антиквара, на столярную мастерскую. Здесь были многочисленные элементы уличных фонарей, наброски, детали мебели из дерева и меди, витражи, витали запахи краски, дерева и еще чего-то.

– Присядь и посмотри. Я тебе сейчас продемонстрирую, что я придумал, – Гауди был увлечен. – Дай-ка мне свою цепочку.

Он снял с ее шеи изящную цепочку из белого золота и взял ее за концы.

– Мое изобретение лучше всего можно сравнить с падающей цепочкой, – он по-прежнему держал цепочку таким образом, будто собирался отпустить концы. – Когда она падает, то она выгибается естественной аркой.

Внимательно следя за его движениями, Селеста поняла, о чем он говорит.

– Наблюдая за проявлениями силы притяжения земли, я изобрел цепочные арки. Если такую арку перевернуть, – он взял карандаш и нарисовал изогнутую линию на бумаге, – то получается форма поразительной мощности. Когда конструкция сооружена при помощи таких арок, несущие стены не выпирают наружу, тем самым не нарушая гармонию, и не выглядят вздувшимися венами на теле здания.

Художница была поражена. Такое простое наблюдение сделало революцию в архитектуре. Поистине, этот человек гениален. Она, не отрываясь, смотрела на его эскизы и чертежи, в какую-то секунду почувствовав, что ее рот приоткрыт от изумления.

– Мы вместе с Гуэлем задумали построить церковь, чтобы она возвышалась над городом, говоря всем о том, что вера может творить чудеса, быть утешением во всех невзгодах. Только вера способна отвлечь человека от мирских забот и вознести его над суетой, злыми сплетнями и печалями. Исходя из своих соображений об идеальной форме арки, – продолжал Антонио, – я взял макет церкви, и перевернул его снизу вверх.

Девушка рассматривала необычную конструкцию.

– Каждую арку я сделал из железных пластинок, на концы которых привязал мешочки с дробью, чтобы создать давление, – пояснял архитектор. – Эти пластины и давали искомую мной форму, перевернув которую, можно получить идеально правильную арку.

– Ты – гений, – не в силах больше скрывать своего восхищения, выдохнула Селеста.

Антонио улыбнулся.

– Эх, если бы я был гением, я бы не допустил такой досадной оплошности. Я смазал пластинки свиным жиром, чтобы они были более эластичными. А местные крысы, эти прожорливые и безжалостные существа, не упустили возможность полакомиться и серьезно повредили весь макет, – он вздохнул. – Представляешь, месяцы упорных вычислений пропали даром, нужно было все начинать с самого начала.

Селеста пододвинулась к молодому мужчине, потиравшему больные колени, и обняла его. Ей хотелось утешить великого человека, отдававшего всю свою жизнь архитектуре. Она знала, что он не смог достроить величественную церковь, которую задумал, соорудив лишь основание, потратив на это пятнадцать лет. Эксперты считали эту постройку, которая выглядела необычайно хрупкой и способной обрушиться в любой момент, одним из идеальных творений Гауди.

– А почему опоры имеют такую странную форму? – спросила она архитектора, скользя взглядом по мощной колонне, отчетливо напоминающей ствол дерева.

– Когда я проектирую сооружение, я не люблю пользоваться обычной чертежной линейкой, – рассмеялся Гауди. – Зачем что-то изобретать, когда можно наблюдать за природой и просто копировать?

– Копировать? – насторожилась Селеста.

– Да, краски, которые я использую, повторяют цветы, которые росли в нашем саду в Руидомсе, где я родился. Я думаю, что у природы самые красивые геометрические формы, – воодушевленно рассказывал архитектор. – Многие художники во все времена использовали природные элементы для декора: бесчисленные листья, цветы, растительные орнаменты украшают фасады, колонны, капители, но я предлагаю идти дальше. Я уверен, что природа также обладает и отличными структурными возможностями. Именно их нужно использовать, чтобы создать совершенное здание.

Селеста искренне старалась следовать за его мыслью. Он заметил, что лицо ее затуманилось непониманием.

– Подумай, ведь дерево растет на протяжении многих десятков лет, и его не сломит ни ветер, ни снег, – он взял ее руки в свои. – Разве не это идеал, к которому стоит стремиться?

Селеста улыбнулась и кивнула.

– Надо же, я никогда не думала об этом, – ответила она.

– А кости нашего скелета? – продолжал Гауди. – Вот посмотри на меня, мои кости больны, и я не всегда могу подолгу стоять прямо. А ты, моя красавица, – такая стройная, и устойчивая, а эта дивная головка с копной черных волос, венчающих столь прекрасное произведение природы! Чем тебе не идеальный купол?

Она рассмеялась, а Антонио обнял ее и прижал к себе. Он слышал биение ее сердца, и оно наполняло его ритмом жизни. Так давно он не испытывал такого чувства восторга, жажды жизни и творчества!..

– Лайла, ты прекрасна, – прошептал он, нежно отодвигая прядь волос от ее уха. – Мне кажется, я влюбился в тебя, если только я еще на это способен.

Она прижалась к его щеке и ощутила прикосновение жесткой щетины.

– Это ты прекрасен, – сказала девушка. – Ты безмерно талантлив, нежен и чуток. И только немного колючий.

Она провела пальцами по его бороде. Он взял ее пальцы и поднес к своим губам.

– Скажи, мы еще встретимся? – спросил он, и Селеста удивилась его интуиции. На этот вопрос она тоже искала ответ. С ужасом представив, что эта встреча будет единственной, она затрясла головой.

– Ты не хочешь меня больше видеть? – истолковал ее жест Гауди. Он в отчаянии смотрел на нее.

– Сейчас мне надо возвращаться, но я сделаю все, чтобы мы увиделись снова, – сказала она. «Но я ничего не могу тебе обещать, мой прекрасный гений», – добавила она про себя.

Глава 17. Привидение

Привидение. Внешнее и видимое воплощение страха

Голова раскалывалась от напряжения, в висках стучало. Как можно скорее нужно было найти выход из сложившейся ситуации, но у него ничего не получалось. Филу казалось, что он идет на ощупь в кромешной темноте и не видит выхода из лабиринта. Неужели он запутался и ему уже не выбраться из паутины прошлого, которое он так старательно старался забыть. Из любого положения есть выход, даже из такого сложного, в котором он оказался. Ну почему именно сейчас, когда он в шаге от огромной суммы денег, славы, признания, сбывшейся мечты, прошлое прислало ему весточку?

Он ожесточенно тер виски, чтобы прогнать страх и панику. Пока его друг продолжал командовать на съемочной площадке, он вышел на улицу и закурил. Привычный городской пейзаж заставил его содрогнуться. Он снова видел все будто наяву.

Рейсовый автобус едет по дороге, днем пассажиров немного. Вообще в этом городе жителей – раз-два и обчелся. Но сейчас разгар рабочего дня, и те взрослые, которые работают, сидят в офисе, их дети в школе, а старики возвратились домой с покупками. Автобус едет медленно, но все же не настолько, чтобы успеть резко затормозить, когда внезапно мальчик лет двенадцати, еще минуту назад стоявший на тротуаре, делает роковой шаг. Ребенок остановил огромную машину, а тот оборвал ожесточенный спор.

Фил видел, как двое мальчишек дрались у проезжей части. Не на шутку разозлившись, один сорвал фотокамеру, висевшую на шее у другого, и бросил ее на дорогу, прямо под колеса едущего по маршруту автобуса. Оглушенный потерей, фотограф бросился спасать свой фотоаппарат. Раздался визг тормозов.

Фил закрыл глаза, еще раз быстро затянулся и выбросил окурок. Пора было возвращаться. Габ и так не в самом хорошем расположении духа. Когда он чем-то озадачен, он сделает все, чтобы докопаться до истины, но Трентер еще не решил, что другу следует узнать, а о чем стоит промолчать. Да еще этот экстрасенс! Кто знает, что он смог понять, считывая информацию с конверта. А вдруг он и правда все узнает? Фил почувствовал, как его начала бить нервная дрожь. Все произошло так быстро и неожиданно, его застали врасплох, а он не готов к ответным действиям! Так, надо успокоиться и поразмыслить над тем, что произошло.

Итак, посыльный с ресепшн прошел на съемочную площадку телешоу, никем не замеченный. Хотя на двери комнаты для переговоров, превращенной в съемочный павильон, и висела табличка «Тихо! Идет съемка! Посторонним вход воспрещен», служащий отеля, не колеблясь, вошел в нее.

– Я же просил, чтобы никто здесь не шатался без дела! Можно сделать так, чтобы посторонние не мешали съемке? – Габриэль первым заметил незнакомца рядом с оператором. – Это же творческий процесс! Сообщаю тем, кто думает иначе: для этого нужно вдохновение! А это как раз информация для тех, кто считает меня пустым трепачом у микрофона.

Все, кто в эту минуту был на площадке, переглядывались, не чувствуя своей вины. Они сделали все, как обычно, организовав отлаженный процесс съемок шоу.

– Какого черта Вам здесь надо? – грохотал Крамер, грозно взирая на сотрудника отеля, одетого в униформу.

– Несколько минут назад на ресепшн один молодой человек оставил пакет для Вас лично, мистер Крамер, – спокойно объяснил посыльный. По-видимому, он был привычен к подобного рода реакции постояльцев отеля, поэтому не принял гнев телеведущего на свой счет. – Он сказал, что Вы ждете эти документы и попросил разыскать Вас, где бы Вы не находились, и доставить немедленно.

Было очевидно, что босс удивлен. Судя по всему, он не понимал, о чем речь, и не подозревал, что находится в обыкновенном желтом конверте формата А4, который посыльный держал в руках. Ассистент Крамера, Рита, направилась к курьеру, но Фил Трентер оказался проворнее и перехватил передаваемые бумаги. Крамер был рад такому повороту: ему не надо прерывать съемочный процесс и вникать во что-то постороннее.

– Фил, – обратился он к другу, – посмотри, что там за документы первостепенной важности. Готов поспорить, что какой-то молокосос, узнав, что мы здесь снимаем передачу, хочет стать телезвездой и таким экстравагантным способом прислал мне свое портфолио. Если он думает, что может вот так заставить меня обратить на себя внимание, то он глубоко ошибается. Я не люблю наглых и пронырливых типов.

Тимон, сидевший на некотором расстоянии от Крамера и поглаживающий мирно сопящего Пуло, усмехнулся, услышав эти слова. «Странно, что ты не жалуешь себе подобных», – подумал экстрасенс. Он неторопливо разглядывал лица присутствующих. Все члены съемочной группы пережидали бурю, заметно скучая, и то и дело нетерпеливо поглядывали в потолок, наверное, надеясь, что бог услышит Крамера и накажет отчаянного парнишку, мечтающего о славе, и прервавшего творческий процесс маэстро. «Никого не заинтересовало содержимое пакета, даже самого Габриэля, – отметил про себя ясновидящий. – Но почему Фил Трентер, всегда молчаливо присутствовавший на съемках, вызвался быть его секретарем?..»

– Ладно, давайте продолжать, – тон Крамера стал заметно спокойнее, и все, вздохнув с облегчением, принялись за работу.

– Тимон, где Вы? – позвал телеведущий, усаживаясь в кресло. – Давайте еще разок попробуем снять кадры, как Фил входит в контакт с Гауди. Надо, чтобы у нас было достаточно хороших дублей. Мы должны убедить зрителей, что делались многократные попытки, в результате чего нам удалось установить надежную связь с духом. И буквально через пару выпусков наш любезный Антонио и поведает нам о какой-нибудь своей идее. Мы снимем финал, где Фил при помощи Гауди сделает чертеж здания для Кэддена. Понятно?

Тимон, жестом пригласив Фила присоединиться, подошел к Крамеру и, понизив голос, сказал:

– Послушайте, я искренне надеюсь, что вы оба понимаете, что я не могу соединить разум Фила с духом Гауди. Это же не электрическая цепь, которую можно собирать и разбирать, добавлять новые звенья, и она всегда будет работать, если последовательно соединять плюс с минусом. Дух – это не материальная сущность, я не могу его заставить с нами сотрудничать.

Фил понимающе кивнул, но на лице его не отразилось ни удивление, ни разочарование, ни злорадство, расплескавшееся по физиономии Крамера. Он продолжал сжимать полученный от посыльного конверт, и, казалось, что мысли его сейчас где-то очень далеко.

– Так я и думал, дорогуша, никудышный из тебя экстрасенс. Слава Богу, ты наконец-то в этом признался, – Габриэль удовлетворенно потер руки. – И что мне прикажешь с тобой делать? Фил, ты понимаешь, что твоя победа в конкурсе сейчас висит на волоске из-за того, что этот горе-волшебник на самом деле простой выдумщик и искусно водит нас за нос?

– Ну что ты, Габ, – миролюбиво начал Трентер, – я думаю, что у нас все получится. Тимон уже нашел дух Гауди, видел самого архитектора на балу, видел его невесту, значит, мы уже близки к цели, правда ведь, Тимон?

Экстрасенс ничего не ответил. Он протянул руку и провел ею по поверхности бумажного пакета, до сих пор остававшегося не распечатанным.

– Разрешите? – он потянул конверт на себя.

– Что Вы себе позволяете? – завопил Крамер. – Этот пакет передан лично мне!

– Не очень-то Вы спешите узнать, что за документы Вам доставили, – усмехнулся Тимон. – Успокойтесь, я не собираюсь его вскрывать. Просто мне стало любопытно, что в нем находится, и сейчас я это узнаю.

Эта сцена привлекла внимание оператора и ассистентки Риты, которые подошли к разговаривавшим. Все внимательно следили за Тимоном, желая убедиться в его способностях и увидеть настоящее чудо. Экстрасенс взял пакет, потом положил на него ладонь и замолчал. Потом он глубоко вздохнул и сказал:

– В конверте несколько фотографий и листок с текстом, написанным печатными буквами.

– Вот это мастерство! Высший класс! – съерничал Крамер. – Я могу сказать, что я тоже экстрасенс! Я же несколько минут назад, даже не вскрывая конверт, сказал вам всем, что в нем фотографии и письмо какого-то начинающего актеришки или журналюги, который хочет стать членом моей группы, то есть одним из нас. Тимон, Вы сразили меня наповал своим талантом!

Все присутствующие посмотрели на молодого экстрасенса и снисходительно заулыбались.

– Давайте, наконец, откроем этот пакет и посмотрим, что там на самом деле, – предложила Рита и смущенно взглянула на Тимона. Эта юная блондинка лет двадцати явно симпатизировала голубоглазому, высокому брюнету, который всегда был с ней неизменно вежлив и обходителен.

Все взгляды были устремлены к Крамеру: позволит ли он увидеть содержимое загадочного послания, адресованного ему лично? А Габриэль, в свою очередь, посмотрел на Тимона, желая увидеть тень беспокойства или неуверенности на бесстрастном лице молодого человека.

– Я бы рекомендовал Вам, господин Крамер, открыть этот пакет вдали от посторонних глаз, в нем может содержаться информация, которую Вы не захотите предавать огласке, уверяю Вас.

– Ага, вот, Тимон, Вы и занервничали. Не хотите быть прилюдно разоблаченным? Боитесь предстать перед всеми этими честными людьми пустым обманщиком? Трусите?

Произнося эти слова, телеведущий нервно отрывал куски бумаги, чтобы вскрыть конверт. Вдруг на пол посыпались фотографии, одна-две-три-четыре. Фил бросился поднимать их. Разобрать, что было на них изображено, не удалось: снимки были не четкими. Явно угадывались фигуры людей, мужчины и женщины, но быстро поднятые с пола, карточки оказались в руках Фила, и все зрители, сгорая от любопытства, были вынуждены ждать продолжения, не смея попросить об этом. Крамер пошарил рукой в конверте и извлек из него листок бумаги, на котором были приклеены вырезанные из газеты крупные буквы заголовков, сложенные в слова.

«Пора все рассказать, освободись от лжи или я это сделаю вместо тебя!» – медленно прочитал он. Повисла тишина, было слышно только громкое и тревожное сопение бульдога Пуло, сидевшего у ног хозяина и внимательно оглядывавшего всех присутствующих.

– Я ничего не понимаю, – пробормотал Габриэль, и, словно ища объяснений, посмотрел на лица своих сотрудников. – Что это значит? Может быть, это ошибка? Наверное, конверт был адресован вовсе не мне.

– Ошибки быть не может. Я склонен думать, что в этом отеле проживает всего лишь один Габриэль Крамер, и служащий доставил письмо по адресу, – высказал свое мнение Тимон. Он заметил, как Пуло быстро перебрался поближе к Крамеру и растянулся у его кресла, накрыв своим телом фотографию, оказавшуюся почти под креслом и потому не поднятую Трентером.

– Согласен, – пробормотал озадаченный Крамер, – но я все равно ничего не понимаю. Надеюсь, Вы сможете мне что-то объяснить. Коли Вы так точно определили содержимое конверта, полагаю…

Вдруг он резко поднялся, и бульдог невольно вздрогнул и сел, продолжая скрывать фотографию своим упитанным телом.

– О боги! Я разгадал этот ваш трюк, ловкий фокусник, – глаза Крамера сузились. Он сделал шаг по направлению к экстрасенсу, а тот отступил, чтобы оказаться ближе к собаке и незаметно взять добытую фотографию. – Это Вы, Тимон, нарочно подсунули мне этот конверт, чтобы продемонстрировать свои умения и доказать всем, что хоть чего-то стоите. Так легко предсказать, что находится в конверте, если ты сам это туда положил.

Пуло поднялся на ноги и недобрым взглядом следил за Габриэлем. Шерсть его по хребту поднялась от возмущения. В любое мгновение он был готов броситься и растерзать того, кто осмелился обижать его хозяина. Маленькое безмолвное существо превратилось в хмурого и грозно храпящего воина. Тимон наклонился, незаметно достал фотографию из-под кресла и потрепал бульдога за ухом:

– Дружище, все в порядке. Мистер Крамер не причинит мне вреда, просто он растерялся от полученной информации и не в силах рассуждать логически, в чем мы с тобой, безусловно, очень хороши. Поэтому если мистеру Крамеру или кому-нибудь еще, – он выразительно оглядел присутствующих, – понадобится наша с тобой помощь, они знают, где нас найти.

Ясновидящий, сунув трофейное фото в карман, направился к двери, его пес засеменил за ним, продолжая недовольно ворчать.

– Тимон, подождите, – окликнул его Фил Трентер. – Габ немного не в себе, простите его. Мы сделаем перерыв, выпьем по чашечке кофе и зайдем к Вам через полчасика, если позволите.

Молодой человек утвердительно кивнул.

– Похоже, им действительно непросто во всем разобраться, – чуть слышно сказал Пуло хозяину, выходя из студии.

– Я чувствую, что сегодня мы найдем некоторые ответы, – согласился Тимон, – и эти закадычные друзья нам в этом помогут. Спасибо за фото. Пуло, ты был великолепен.

Бульдог поднял бровь и посмотрел на хозяина, чтобы удостовериться, не шутит ли тот.

– Может быть, тогда по сэндвичу с курицей? – предложил он. Он не хотел упускать момента, когда хозяин был в хорошем расположении духа.

Экстрасенс посмотрел на часы.

– Пожалуй, настало время для ланча. И мне не терпится рассмотреть это фото, еще минута, и оно прожжет дыру в моем кармане.

– Я не успел хорошо рассмотреть его, – сказал Пуло, – но мне показалось, что это фото Крамера, обнимающего какую-то красотку.

– Тогда ничего предосудительного в этом нет. Наш мэтр не женат, и может оказывать внимание любой. Значит, здесь есть что-то, что стоит за невинными объятиями, раз по предположению передавшего конверт человека это должно встревожить Крамера. Подожди, сейчас мы возьмем себе ланч и рассмотрим все детали. Ты настроен на сэндвич с курицей или с ветчиной?

Бульдог сглотнул слюну.

– Любой подойдет, я не привередлив, – скромно ответил он, не сводя просящего взора с хозяина.

Молодой человек рассмеялся и увидел, что к ним направляется Фил Трентер. Он инстинктивно прижал к себе руку в кармане элегантного твидового пиджака.

– Тимон! – Трентер окликнул его.

Экстрасенс и его пес синхронно обернулись.

– Тимон, подождите, – Фил поравнялся с ними. – Я хочу еще раз извиниться, что мы были не вежливы с Вами, сами понимаете, съемки подходят к концу. Габ на нервах, да и я, признаться, тоже.

– Да, я знаю, в этом состязании с Гауди для Вас много личного.

Трентер на секунду потерял дар речи. О его давней семейной одержимости испанским архитектором знал только Габриэль, но он не мог рассказать об этом ясновидящему, так как это поставило бы под удар весь их замысел, да и вообще его друг не очень-то доверял молодому англичанину. Значит, Тимон все-таки может получить даже ту информацию, которую люди тщательно скрывают.

– О, да, Вы правы. Я считаю, что каждый уважающий себя архитектор стремится к идеалу, желает постичь тайны и мастерство своих выдающихся предшественников. Думаю, это стремление естественно для всех: и для актеров, и для художников… – быстро говорил Фил, желая сгладить образовавшуюся неловкость.

– Да-да, я понимаю, – согласно кивнул Тимон.

«Он читает меня, как открытую книгу! – в отчаянии подумал Фил. – Еще немного, и он обо всем догадается. Я не могу просто сидеть и ждать, надо что-то предпринять. Немедленно!»

– Еще раз извините, мне пора, – произнес он. – Приятного аппетита!

Он развернулся и зашагал к лифтам. Когда он скрылся из виду, Тимон и Пуло уселись в маленьком кафе, устроенном в лобби отеля, и в молчании стали поглощать свои сэндвичи.

– Ты доел? – экстрасенс взглянул на компаньона.

Тот облизнулся, тем самым дав утвердительный ответ.

– Нам пора.

– Куда мы идем? – поинтересовался бульдог.

– Нам нужно купить билеты на самолет. Мы летим в Рим.

Глава 18. Терпение

Терпение. Ослабленная форма отчаяния, замаскированная под добродетель.

– А я была в Египте и видела Синай, – сообщила Селеста. Она и Гауди сидели в его квартире и рассматривали глобус. На небольшом журнальном столике стоял поднос с кофейником и двумя чашками. Антонио хотел быть гостеприимным и предложил Селесте горячий кофе, чтобы согреться. Несмотря на довольно теплый для начала апреля день, руки девушки были холодными, когда она вошла к нему и протянула руки для приветствия.

– Синай, – протянул Антонио, – гора Моисея. Она считается одним из святейших мест христианского мира. Помнишь, что написано в Ветхом завете? На третий месяц по исходе из Египта в новолуние Моисей вывел свой народ к Синайской горе. Здесь они остановились на ночлег. На третий день на заре были громы и молнии, и большое облако над горой Синайской, и трубный звук, весьма сильный. Гора же Синай вся дымилась, потому что Господь сошел на нее в огне, и призвал Господь Моисея на вершину горы, и взошел Моисей и сказал Господь ему…

– Да, я знаю, что последовало за этим, – торопливо сказала Селеста. Ей не хотелось, чтобы Антонио напомнил ей о том, что она часто нарушала. – По легенде Моисей получил от Бога десять заповедей, которым следуют все порядочные люди, отнюдь не только христиане.

– Да, ты права, – согласился Гауди. – Я думаю, что эта мудрость стала основой отношений между людьми, да и, наверное, уклада жизни во всем мире. А ты видела монастырь святой Екатерины?

– Да, конечно, вместе с паломниками я побывала у подножия горы, где расположен монастырь. Даже не верится, что он там с шестого века. Стены и по сей день в отличном состоянии, и вообще он похож на крепость.

– Этот монастырь уникален, – задумчиво произнес Гауди. – Он с самого основания, с тех давних времен остается независимой республикой живущих там монахов. Истинная вера заложила фундамент этого здания, а стены построены из гранита, поэтому монастырь своим видом напоминает крепость. Он полностью самостоятелен, не подчиняется ни одному государству, не имеет обязательств и перед другими институтами церкви – это место свободной веры, отвечающее только перед Богом.

Голос его звучал размеренно, он проговаривал слова медленно и торжественно, будто во время проповеди:

– Я сам, к сожалению, так и не побывал в этом чудесном месте, только много читал о монастыре. Он воздвигнут на высоте тысячи четырехсот метров над уровнем моря, немного походит на крепость, его башни устремлены к небесам. Я всегда ясно представлял себе, как на звенящей жаре и в леденящем холоде туда приходят паломники, что бы помолиться у останков святой Екатерины, казненной за преданность вере в единого бога.

Он замолчал и задумался, а Селеста сказала:

– Знаешь, когда смотришь на него из пустыни, кажется, что этот монастырь похож на каменный остров, парящий в небесах. А еще этот мистический куст неопалимой купины. На него просто невозможно не обратить внимание. Такое необычное название, и он весь покрыт дивными цветами. Монахи говорят, что это очень древний куст, он уходит корнями под фундамент монастыря, возможно, это тот самый куст, в котором Господь и явился Моисею.

– Когда я был маленьким, отец мне рассказывал об этом растении, потому что такие кусты росли неподалеку от нашего дома в Руидомсе. Он грозил мне, что если я подойду к неопалимой купине ближе, чем на два метра, Бог меня покарает. Но в июне, когда на кустах появляются прекрасные нежные розовые и сиреневые цветы, я решил, что отец чересчур меня опекает, и ничего сверхъестественного не произойдет, если я нарушу его запрет.

Однажды мы с друзьями потихоньку подкрались совсем близко к этому кусту. Как я и предполагал, ничего не произошло, просто мне отчетливо запомнился запах, который исходил от этих цветов, резкий и неприятный, похожий на какой-то медицинский. Удачная вылазка вселила в меня смелость и подтолкнула на новые подвиги. Где-то через месяц мне снова захотелось посмотреть на растение, которое может меня наказать, и мы с мальчишками снова отправились туда. Цветов уже не было, а на их месте появились коробочки с семенами, похожие на пятиконечные звезды. И вдруг один из моих друзей, Хуан, сказал, что покажет нам фокус, о котором слышал от кого-то из старших. Он поднес к кусту зажженную спичку. Что тут началось! Я так перепугался, что не мог сдвинуться с места, мой проклятый ревматизм буквально сковал меня. Мои колени отказывались разгибаться, и я стоял на полусогнутых ногах и смотрел, как внезапно куст вспыхнул ярко-красным пламенем, потом раздался громкий хлопок и заклубилось облако черного дыма. Когда я это увидел, то решил, что дьявол пришел за мной, как и предупреждал меня отец. Я был в ужасе и думал, что куст сгорел дотла. Но, только дым рассеялся, мы с приятелями с изумлением увидели, что куст остался невредимым. Представляешь, мы были уверены, что это настоящее чудо! Куст ничуть не пострадал! Вечером я пришел домой и не вытерпел да и рассказал обо всем отцу. Он спокойно выслушал меня, укоризненно покачал головой и сказал, что нам очень повезло, что никто из нашей экспедиции не пострадал. Только тогда он объяснил мне, что растение очень опасно, если до него дотронуться, то через несколько часов кожа покраснеет и покроется волдырями, будто ты побывал на пожаре и серьезно пострадал. Тогда я понял, почему это растение называется неопалимая купина, и пообещал отцу больше не подходить к страшному кусту.

– А я ничего не знала об этом, – призналась Селеста, – то есть я знаю, что есть икона «Неопалимая купина», и она оберегает дом от пожаров, но о том, что растение может проделывать такие жестокие фокусы, мне было неизвестно.

Антонио грустно улыбнулся:

– Я много занимался историей религии, читал об основах религиозных учений. С тех пор, как умер мой брат, прошло совсем мало времени, и я снова вернулся к вере, как к единственному утешению. В тот момент мне казалось, что в моей жизни уже не будет места радости. Но это было до того, как я встретил тебя.

Селеста смутилась.

– Лайла, а можно я задам тебе один вопрос? – Антонио робко взглянул на нее. Он залпом выпил остывший кофе и дотронулся пальцами до ее руки.

– Конечно, можно даже не один. Только я сомневаюсь, что смогу ответить, – улыбнулась девушка. – А впрочем, задавай, мне даже интересно, неужели на свете есть что-то такое, о чем ты не знаешь?

– Вот представь себе, – начал Антонио, будто не обращая внимания на ее ответ. – Один пока малоизвестный художник, такой же впечатлительный, как и я, влюбился в одну прекрасную девушку. А она, кстати, тоже художница, как и ты. Она понимает его с полуслова, они смотрят на мир одними и теми же глазами, но он боится открыться и признаться ей в своих чувствах. Посоветуй, как ему поступить?

Селеста ахнула, ведь это было так неожиданно. Конечно, такое причудливое признание в любви, такая юношеская застенчивость в словах взрослого мужчины была удивительной. Звуки его голоса наполнили сердце Селесты бескрайней нежностью. Ей и в голову не приходило, что этот эксцентричный, порывистый, смелый в искусстве человек окажется таким неуверенным в отношениях с женщиной. Она смотрела на него, и отчего-то он показался ей похожим на игрушечного медведя, зажавшего в лапах огромное красное сердце. Таких медвежат юноши, если они не в силах облечь свои чувства в слова, дарят возлюбленным, взваливая на плюшевых зверят всю ответственность объяснения в любви. Она взяла Гауди за руку в надежде, что, коснувшись ее, он поймет, что она тоже испытывает к нему сильные чувства, гораздо более глубокие, чем уважение ученика к мастеру или дружеская симпатия. Слишком много тайн хранило ее сердце, поэтому она не могла открыть его Гауди, этому честному, увлеченному и доброму человеку.

– Мой милый, милый Антонио, – только и смогла произнести она. Она ощущала себя раздавленной горьким грузом недомолвок. Пожалуй, впервые за многие годы пирамида лжи, которую она старательно возводила, оберегая себя, превратились в склеп для ее души. Наверное, трудно представить себе более отчаянную ситуацию, чем та, в которой она сейчас оказалась. Все, чего она так старательно добивалась, искала, обратилось из золота в бесполезные глиняные черепки. Ей хотелось вычеркнуть из памяти, вымарать белой краской весь сумасшедший двадцать первый век, превративший ее в хитроумное и расчетливое чудовище. Она понимала, что готова заплатить любую цену, лишь бы остаться здесь, в этом мире, за сто лет до своего рождения. А что будет, если она наплюет на мир две тысячи двенадцатого года, и останется здесь? Укроется от любопытных глаз и забудет о данных ей обязательствах? Как же ей хочется, чтобы Антонио, этот порядочный и правдивый художник, помог ей выпутаться из затянувшей ее трясины. Она чувствовала, что его добрые глаза, его жаркие объятия и торопливые поцелуи – единственное спасение для ее загнанной в угол души.

– За те несколько дней, которые мы провели вместе, мне они показались только мгновениями, я вдруг осознал, что желание быть с тобой превратилось для меня в навязчивую идею. Раньше я жил в мире, где властвует только Бог, где есть солнце, которое встает на востоке и уходит за горизонт на западе. Теперь я знаю, что это не совсем так, надо мной властвуешь ты. Ты появляешься, и для меня начинается день, ты уходишь, и я погружаюсь в безмолвие страха и темноты.

Селесте показалось, что кто-то сильный схватил ее за горло, чтобы она не могла ничего сказать. Она пыталась проглотить ком, застрявший в горле, но слова Антонио не давали ей возможности что-либо произнести.

– Наверное, это провидение, что на земле в это самое мгновение из миллионов дней, когда бы ты могла родиться, ты пришла в мир именно сейчас, и сегодня в этом городе ты рядом со мной. И теперь я живу верой в то, что ты есть.

«Боже мой! Какая жестокая пытка! Как сильно он заблуждается, как далеко от истины то, во что он верит!» – душа Селесты рыдала.

– Мне хочется положить в твою ладонь все золото, все бриллианты мира! – не останавливался Антонио. Внезапно он вышел из-за стола, встал на колено и воскликнул: – Я готов сделать все, что угодно, только бы ты была счастлива. Когда ты здесь, я чувствую себя свободным, как ветер, я работаю, как безумный, я могу сделать этот город самым прекрасным на земле, но мне надо знать, что ты не оставишь меня, Лайла. Ты понимаешь меня до конца, до последнего штриха, и когда ты уходишь, я не знаю, увидимся ли мы еще или я навеки тебя потерял.

Она поднялась со стула, он быстро встал на ноги. Селеста прижалась к нему, дрожа все телом. Он обнял ее так крепко, что в какой-то момент ей стало трудно дышать.

– Когда ты уходишь, как всегда, не говоря, когда мы снова встретимся, я остаюсь здесь один, все сильнее принадлежащий тебе, – прошептал он, и его дыхание обожгло ей щеку.

Она подняла глаза, и столкнулась с его взглядом, полным мольбы, отчаяния. Его всегда теплые глаза сейчас были твердыми и непреклонными. Он требовал ее ответа, но это было выше ее сил. Ее мысли метались в поисках слов, чтобы объясниться, но решиться и сказать что-либо Селеста не могла.

– Антонио, мой милый, мой прекрасный человек, – наконец вымолвила она.

Он смотрел на нее своими проницательными медовыми глазами, и, казалось, читал ее мысли.

– Ты так старательно ищешь ответ, который не обидел бы меня, – грустно сказал он, выпуская ее из своих объятий. – Спасибо тебе, ты очень добрая и чуткая девушка, ты думаешь о моем израненном сердце.

Он отнял свою руку, встал и прошелся по комнате. – Ничего не говори, не надо. Я все понимаю, ты прелестная, умная, сердечная, а я… я, наверное, заколдован какой-нибудь злой ведьмой, я недостоин любви.

Сердце Селесты разрывалось. О, если бы она могла утешить его, объяснить, кто она и откуда, он бы понял, почему они не могут быть вместе. А вдруг могут? Девушка не хотела лишать себя надежды, надо было испробовать еще одно средство.

– Который час? – тихо спросила она, сама не узнав своего голоса.

– Четверть двенадцатого, – ответил Антонио, взглянув на великолепные настенные часы, которые он сделал в подарок графу Гуэлю и собирался установить их в его кабинете в новом доме, который он сейчас достраивал.

Она не знала, как поступить.

– Тебе уже пора? – примирившись с неизбежным, спросил Гауди.

Селеста чувствовала себя Золушкой, чья карета в полночь грозит превратиться в тыкву, а кучер – в крысу. В детстве ей очень нравилась эта сказка, и, даже повзрослев, она верила, что стоит немного потерпеть, как твой принц найдет тебя, ведь любовь способна творить чудеса. Как бы ей хотелось, чтобы эта история была не вымыслом, а правдой. Она горько усмехнулась, этому ее желанию никогда не суждено сбыться. Эта кривая улыбка не укрылась от Антонио.

– Скажи мне, я, правда, жалок и смешон? – спросил он, опустив голову и не глядя на нее.

– Нет, это не так, совсем не так. Антонио, дорогой мой, мне надо о многом тебе рассказать, – уверенно произнесла она и сама удивилась той легкости, которая охватила ее, когда решение было принято. Да, она должна ему все рассказать. Если не этот великодушный человек, истинно верящий в божественное провидение, живущий по законам божьим, не выслушает ее исповедь и не простит, то покоя ее душе уже не найти.

– Я слушаю тебя, Лайла, – удивившись твердым ноткам в ее голосе, сказал зодчий.

– Я все расскажу тебе без утайки, но я должна уйти отсюда без десяти двенадцать. Если ты выслушаешь мою историю, и сможешь понять меня, и после этого по-прежнему будешь так же страстно желать быть со мной, я попробую вернуться к тебе и остаться навсегда.

– Попробуешь? – не понял Антонио. – Ты не свободна в своем выборе? Кто-то может заставить тебя изменить твое решение? Или в твоей жизни тоже есть другой?

Он внезапно умолк и снова сел рядом с ней. Он опустил голову и обхватил ее руками:

– Или… Или ты не любишь меня достаточно сильно для того, чтобы разделить со мной мою жизнь и страсть к искусству? Просто скажи мне об этом, сними камень с души. Я думаю, что между близкими людьми не может быть фальши и лжи. Я уже достаточно отхлебнул из этой чаши. Мне тоже есть, о чем тебе рассказать.

– Может быть, не стоит начинать тяжелый разговор? – робко предложила Селеста. – Если тебе тяжело говорить об этом, мы найдем другое время.

– Я не хочу от тебя ничего скрывать. В моей жизни есть другая женщина…

Он помолчал, Селеста ждала продолжения. Тогда он откашлялся и проговорил:

– Вернее, была. Пепета Мореу была в моей жизни, но в ее судьбе для меня места не было. Я признался ей в своих чувствах, которые действительно в тот момент были очень сильны и искренни. Я говорю «в тот момент», потому что тогда я еще не знал тебя. Но я не показался Пепете достойным спутником жизни, она выбрала другого и приняла его предложение. Он – славный малый, кажется, торгует лесом. Дела его идут неплохо, по крайней мере, все говорят, что лучше, чем сейчас у меня. Ну что ж, я не смог ей объяснить, что для меня деньги – не главное в жизни, что у меня другая цель, и я остро нуждаюсь в любви и поддержке для ее осуществления.

Селеста улыбнулась ему и потерлась носом о его плечо:

– Антонио, ты очень сильный и безмерно талантливый. Я уверена, что у тебя все получится. Саграда Фамилия – вот любовь твоей жизни, которая никогда не оставит тебя.

Гауди выдавил из себя ответную улыбку:

– Да, этот собор – цель моей жизни, и я буду продолжать строительство, пока меня не покинут силы, но я сейчас о другом. Лайла, милая, ты же понимаешь, о чем я говорю.

Он взял ее руку и медленно целовал от кончиков пальцев до запястья. Она смотрела на него, готовая разрыдаться. Она должна была все объяснить ему, он не может так дольше терзаться. В его мучениях есть доля и ее вины. Ее собственная душа маялась и жаждала покоя и примирения. Селеста хотела, чтобы Антонио выслушал ее исповедь. Она бы покаялась, рассказала ему о Крамере, о своем страхе, о картине со спиритическим сеансом и о старинном зеркале, которое впервые соединило их. Но что будет, когда он узнает всю правду? Посмотрит ли он еще раз на нее или навсегда прогонит из своей мастерской и вычеркнет из своей жизни? И как найти слова, чтобы он смог ее понять?

Глава 19. Услуга

Услуга. Краткое предисловие к десяти томам вымогательства.

По дороге в Рим Тимон скрупулезно изучал спутниковую карту города. Сантиметр за сантиметром он просматривал панорамы улиц в поисках сходства с пейзажем на фотографии из конверта Крамера.

– В том, что это Рим я не сомневаюсь, – вслух рассуждал он. – Но я почему-то никак не могу найти это место, будто его стерли с карты.

Его черный бульдог, не моргая, смотрел на хозяина. Что-то заставляло его промолчать, но в душе ему хотелось задать вопрос, почему экстрасенс так уверен, что на фотографии именно Рим, а не какой-то другой город. Может быть, они зря летят в Италию?

– Ко мне идет эта информация, Пуло, – отвечая на незаданный вопрос, сказал Тимон. – В том, что этот дом находится в Риме, я не сомневаюсь. Сам посмотри.

Они склонились над фотографией, которую бульдогу, благодаря его находчивости и внимательности, удалось стянуть, и теперь это была их единственная улика, которая стала для них путеводной звездой и помогала им в расследовании. Едва взглянув на фото, они оба узнали Габриэля Крамера, стоявшего у подъезда дома. Хотя голова его была повернута влево, в том, что это профиль их знакомого, ни Тимон, ни его пес не сомневались. Лицом к нему, следовательно, спиной к фотографу, стояла высокая и худенькая женщина с длинными черными волосами. Одной рукой Крамер обнимал ее за талию, а в другой держал большой сверток. Тимон достал лупу и стал изучать снимок.

– Вот и номер дома, видишь?

Пуло пытался извернуться и взглянуть в лупу, но его широкая морда не находила той плоскости, в которой это можно было бы сделать. Он сокрушенно вздохнул.

– Это дом сто сорок три, – сообщил хозяин.

– Ничего не видно, снимок очень размытый, – посетовал пес. – Тоже мне, фотограф, неужели нельзя было выставить нормальную выдержку?

– Да, пожалуй, ты прав, снимок весьма не профессиональный. Или с точностью до наоборот, – задумчиво протянул ясновидящий. Он покрутил в руках свою фотокамеру, навел объектив на Пуло, потом на соседнее кресло.

– Есть! – радостно воскликнул он. – Я понял, почему этот снимок такого качества, конечно, иным он быть и не может! Смотри, даже если очень крепко держать камеру в руках, снимки будут нечеткими, расплывчатыми, если наводить многократное увеличение.

– Значит, фотограф не просто стоял на противоположной стороне улицы и снимал городские пейзажи, – предположил Пуло.

– Конечно! Он следил за Крамером или за этой девушкой, старался быть невидимым для этой парочки, поэтому находился на почтительном расстоянии от них. Поэтому снимки сделаны с максимально возможным приближением.

– Но мы так не и не ответили на вопрос, во что же он всматривался? Зачем он делал эти фото, ты знаешь? – полюбопытствовал бульдог.

– Элементарно, это шантаж, обыкновенное вымогательство. Тут даже вариантов быть не может, – ответил Тимон. – И этот странный текст, собранный из газетных букв, это доказывает. Осталось только понять, что же делал Крамер у этого дома, и кто его спутница. Мне кажется, что между ними есть какая-то более прочная связь, чем любовная. Чем они так заинтересовали своего преследователя? Это мы и должны выяснить.

Пуло был в восторге от открывавшейся перспективы. Он любил помогать хозяину в расследованиях. Несмотря на свою внешнюю неповоротливость, он очень охотно отправлялся в дальние пешие прогулки и был невероятно выносливым. Он мог часами напролет мерить шагами своих коротких четырех лап мостовые, проселочные дороги, лесные тропинки. Единственным условием, которое было дня него жизненно необходимым, был прохладный воздух. Пуло не переносил жару: вдыхать горячий воздух его приплюснутым носом означало направлять жару прямо к голове. В таком случае, у него кружилась голова, учащалось сердцебиение, и двигаться дальше он был уже не в состоянии. К счастью, с ним это почти никогда не случалось, потому что они с Тимоном жили на побережье Северного моря, где температура летом не поднималась выше двадцати-двадцати двух градусов. Сейчас они направлялись в Рим, и Пуло предвкушал обстоятельную прогулку по улицам древнего города, ведь апрель в Риме еще не самый жаркий месяц, значит, он сможет получить удовольствие, шагая рядом с хозяином.

Они поспешно уехали из Барселоны, никому ничего не сказав. «Мы не знаем, каковы будут результаты нашей поездки, – рассуждал Тимон, – поэтому не будем раньше времени беспокоить наших друзей. Я должен во всем разобраться сам. От этой фотографии идет сильный запах смерти, но поскольку Габриэль Крамер жив и здоров, в меру ловок и громогласен, рискну предположить, что этой женщины нет в живых. Мы с тобой должны выяснить, причастен ли он к этому или нет. Что известно шантажисту, приславшему фотографии и записку с угрозами? Чего он добивается?»

Поскольку Дэн Кэдден улетел в Америку, Тимон ни с кем не счел нужным делиться своими планами. На ресепшн он оставил короткую записку для Крамера, оповещая его, что ему необходимо вернуться домой, в Англию. «Буду в Барселоне через пару дней», – в заключение письма сообщил он. После сцены с конвертом в студии они больше не виделись. Фил Трентер, как и обещал, поднялся в номер экстрасенса, еще раз извинился за поведение друга, но больше ничего не сказал и не спросил.

– Должен признаться, – сказал тогда Пуло, – я надеялся, что он придет, чтобы поговорить об этом странном послании.

– Что делает эту ситуацию еще более непонятной, – закончил его фразу Тимон. – Судя по всему, у них нет вопросов, они разобрались, что это все означает.

– А мы пока нет, к сожалению, – вздохнул бульдог.

– Думаю, в Риме мы найдем ниточку, которая поможет размотать весь клубок, – подбодрил его хозяин.

И вот они шагали по улицам итальянской столицы в надежде подтвердить или опровергнуть подозрения Тимона. Неужели Габриэль Крамер замешан в преступлении? В убийстве?

– Что же, нам придется проверять дом сто сорок три на каждой улице? – ужаснулся пес. – На это нам двух дней не хватит.

– Успокойся, дружище, не все римские улицы такие длинные, и потом, у меня есть уже несколько адресов, которые мы проверим в первую очередь. По крайней мере, на снимках со спутника они выглядят похожими на нужный нам дом.

– Может быть, сначала съедим по кусочку пиццы, а? Для поддержания сил? – произнес пес с самым беспечным видом.

– Нет, Пуло, мы еще в самом начале пути. Кто знает, сколько нам еще придется бродить по городу? Я тебя знаю, после еды ты захочешь вздремнуть, а на это у нас просто нет времени.

– Но я никогда не пробовал настоящую итальянскую пиццу, – пожаловался бульдог.

– У тебя есть шанс ее не попробовать, если будешь продолжать в том же духе.

Уловив тревожный и суровый настрой хозяина, Пуло осекся и продолжал молча перебирать лапами, стараясь поспевать за широкими шагами Тимона. Они терпеливо обходили адрес за адресом из отмеченных на карте.

– Мне кажется, что такого дома вообще нет, – изрядно устав, бульдог стал пессимистичнее.

Они присели отдохнуть в малюсеньком сквере неподалеку от очередного пункта их путешествия.

– А что если дом снесли? Перестроили? – предположил Пуло. – Ты можешь проверить, как давно сделана эта фотография?

Тимон достал снимок.

– Ты прав! – воскликнул он. – Этот снимок сделан три-четыре года назад. Интересно, что же здесь было три-четыре года назад?

– Здесь был старый дом. Прямо здесь, около этих скамеек. Сейчас здесь устроили клумбу и поставили светофор, – сообщил незнакомый старческий голос.

Они огляделись. На скамейке напротив них сидела пожилая женщина и с улыбкой смотрела на них:

– Извините, но я услышала Ваш вопрос. Вы просто хотели знать, что здесь было несколько лет назад, вот я и рассказываю, – пояснила она. – Я родилась здесь, всю жизнь прожила, даже вот на старости лет была консьержкой в этом самом доме, который снесли.

– В доме сто сорок три? – уточнил Тимон, не веря своей удаче.

– Да, именно в нем, – утвердительно кивнула их новая знакомая.

– Тогда нам очень повезло, что мы встретили Вас, – обрадовался экстрасенс. – Я ищу одну свою знакомую. Сейчас я покажу Вам ее фотографию, может быть, Вы ее вспомните.

Он достал из кармана заветную карточку и подошел к женщине:

– Вот, взгляните.

– Это Селеста Санчес, – горестно вздохнула их собеседница.

Пуло и Тимон переглянулись. Им обоим была удивительна такая перемена настроения пожилой женщины. Или наоборот, все закономерно, потому что их догадки оказались верными?

– Да-да. Это Селеста, – поспешил подтвердить Тимон. – Давно с ней не виделся…

Он многозначительно оборвал предложение, чтобы не выдать то, что сейчас впервые услышал имя якобы знакомой девушки.

– Бедная Селеста, – женщина словно погрузилась в воспоминания, не слишком радостные.

– Она в порядке? – осторожно поинтересовался молодой человек.

– Если можно быть в порядке после того, что ей пришлось пережить. Боюсь, что она уже никогда не будет прежней.

Тимон посмотрел на бульдога. Тот нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ожидая продолжения рассказа, но женщина, которая показалась им словоохотливой, снова умолкла.

– Дом снесли, – начал экстрасенс, – и Селесте пришлось переехать. Вы знаете ее новый адрес?

Старушка покачала головой.

– Бедная девочка! Она не могла оставаться в этом городе одна, сразу после похорон она и уехала, и я не знаю куда.

– После похорон? – переспросил Тимон.

– Да, ведь ее брат Джеймс погиб буквально в нескольких метрах от дома. Его сбил автобус, выезжавший из-за угла. Здесь был очень опасный поворот, поэтому сейчас дорогу расширили и поставили светофор, чтобы подобное не повторялось.

– Это был несчастный случай? – уточнил ясновидящий.

– Да, так объявили полицейские. Джеймс и его школьный приятель Адриан возвращались после занятий, спокойно о чем-то разговаривали, и случайно бедный мальчик оказался под колесами автобуса.

– Какая ужасная история! – покачал головой Тимон. – А как же это произошло? Неужели не было свидетелей? Не могу себе представить, как мальчик может шагнуть на проезжую часть!

– Полиция долго искала очевидцев, потом откликнулся какой-то человек, случайный прохожий. Он сказал, что видел, как мальчики шли и рассматривали снимки, сделанные одним из них. Оба были увлечены и не обратили внимания, как Джеймс сошел с тротуара, а водитель автобуса, выехавший из-за угла, не успел затормозить.

– Да, очень странная история, – произнес экстрасенс.

– Полиция не особо вникала, – продолжала женщина, – Селесте сообщили, что это был несчастный случай. Водитель автобуса был трезвым и не нарушал скоростного режима, свидетель утверждал, что мальчики мирно беседовали, и то, что Джеймс оказался на дороге, было чистой случайностью. Бедняжка похоронила брата и была сама не своя: ведь у нее не осталось ни одной родной души на белом свете. Их родители давно умерли, и они с Джеймсом были очень привязаны друг к другу, так заботились друг о друге, всегда были вместе.

– Жаль Селесту, – вздохнул Тимон, – как жестоко с ней обошлась судьба! И где же она теперь? Наверное, уехала со своим кавалером?

Он кивнул на снимок, который все еще держал в руке.

– Нет, она уехала одна, потому что этот человек несколько раз приходил уже после ее отъезда, расспрашивал о ней.

– Вы знаете этого мужчину? – спросил экстрасенс.

– Это друг Селесты, тоже художник. Он часто заходил к ней, приносил картины, уносил картины, в это я не вникала.

– Как Вы думаете, у них был роман?

– Может быть, но они это тщательно скрывали. Особенно от Джеймса. Этот мужчина всегда приходил, когда мальчика не было дома. Днем, когда он был в школе, или в выходные, когда тот ходил с друзьями в кино. Но я думаю, что у них были чисто деловые отношения. Он никогда не приносил ей цветов. Обычно девушкам приносят цветы, а этот мужчина приходил и уходил, всегда чем-то озабоченный. Хотя, кто их теперь разберет? В наше время все было по-другому.

Тимон грустно улыбнулся.

– Это просто чудо, что мы с Вами встретились, – сказал он. – Если бы не Вы, я бы так и продолжал искать Селесту.

– А Вы тоже художник? – поинтересовалась пожилая женщина. – Вы учились вместе с Селестой?

– Нет, мы познакомились на одной выставке в Испании. Это было несколько лет тому назад.

– А откуда у Вас эта фотография?

Ясновидящий замялся.

– Я даже не помню. Разумеется, Селеста дала мне ее. Впрочем, какое это сейчас имеет значение? Спасибо большое за рассказ, нам пора, – он поднялся и посмотрел на Пуло. Тот потянулся и был готов продолжать путешествие.

Они в полном молчании быстро удалялись от оставшейся на скамейке старушки.

– Ну, теперь можно подкрепиться, – сказал Тимон, когда они повернули на соседнюю улицу. – Давай перекусим, а потом вернемся на это место. Мне кажется, я смогу восстановить события. Чего-то очень существенного не хватает в рассказе нашей милой бабушки.

– Да уж, бабушка – что надо, – проворчал Пуло. – Я думал, что она нас в чем-то подозревает. Особенно когда она стала расспрашивать про фотографию.

– В какой-то момент и мне стало не по себе, – согласился молодой человек. – Вот и пиццерия, видишь?

Бульдог облизнулся, почувствовав аромат свежей выпечки. Они сели за столик и стали уплетать пиццу с дополнительной порцией ветчины и сыра.

– Ты доволен? – спросил Тимон, взглянув, как быстро Пуло расправился со своей порцией. Вместо ответа тот сыто вздохнул и растянулся в тени стола. – Вижу, у тебя все в порядке. А мне кусок в горло не лезет. Давай еще раз прокрутим весь рассказ. В полицейском рапорте о происшествии сказано, что мальчики увлеченно беседовали и рассматривали снимки. Именно так об этом рассказал очевидец. Дружище, нам срочно надо вернуться на это место, вставай, прошу тебя.

Пуло нехотя поднялся и поспешил за хозяином. В конце концов, они здесь, чтобы расследовать дело, а не только есть пиццу. Хотя последнее для Пуло было одной из важных составляющих поездки в Италию.

Вновь оказавшись на перекрестке с круговым движением, Тимон достал фотографию и сосредоточился.

– Что здесь было на самом деле? Тротуар и ограды, безмолвные свидетели, расскажите мне, как все случилось, – он закрыл глаза и замер. Бульдог старался не дышать, потому что его напряженное сопение могло помешать экстрасенсу. Так они простояли несколько минут, потом Тимон сел прямо на тротуар, рядом со своей собакой.

– Кто-то умышленно, исказил информацию, скрыл подробности происшествия. Этот свидетель, на показаниях которого основаны выводы полиции, – наконец проговорил он.

– Зачем ему это было нужно? – взглядом спросил Пуло.

– В обмен на молчание. Дело в том, что Джеймс выбежал на проезжую часть не случайно. Его друг…

– Адриан, – подсказал пес.

– Да, Адриан, – продолжал ясновидящий, – бросил камеру на дорогу, и мальчик ринулся за ней. Мы знаем, что на тех снимках была его сестра и Габриэль Крамер, поэтому он хотел спасти их. Только вот вопрос, что же увидел наблюдательный Адриан, шпионя за Селестой и Крамером сквозь объектив камеры? Безусловно, фотограф заснял что-то, что свидетель хотел похоронить любой ценой.

– Даже ценой лжесвидетельства? – не поверил Пуло.

– Выходит, что так. Камера, снимки и Джеймс погибли. Осталось два человека, оба из которых знали, что на снимках: Адриан и неизвестный нам свидетель. Скорее всего, это Габриэль Крамер, который своими показаниями выгородил мальчишку, тем самым заплатив ему за молчание, как говорится, qui pro quo, услуга за услугу.

– Выходит, Крамер причастен к гибели брата этой девушки, Селесты Санчес? – уточнил бульдог. – Что-то не похоже. Когда он увидел эти снимки, выпавшие из конверта, ни один мускул не дрогнул на его лице, я был рядом и следил за ним. Либо у него железные нервы…

– Либо тот, кто дал показания, не сам Крамер, а некто, так ему преданный, что готов пойти на преступление, – закончил Тимон. – Думаю, теперь ясно, нам с тобой обоим ясно, кто же выступил в роли свидетеля. Нам надо немедленно вернуться в Барселону и сообщить обо всем полиции, потому что жизнь Адриана, осмелившегося нарушить многолетнее молчание, теперь в опасности. Кто знает, на что может пойти человек, спасая жизнь близкого друга. Когда Адриан принес конверт в отель, сам того не осознавая, он поджег бикфордов шнур. Наверное, он нуждается в деньгах и решил, что сейчас самое время пустить эти фотографии в ход.

– А Селеста? Мы будем ее искать? Она же имеет право знать, что на самом деле случилось с ее братом.

– Я не вижу ее, не знаю, где ее найти, – печально вздохнул Тимон. – Остается надеяться, что Крамер выведет нас на нее.

Глава 20. Цена

Цена. Стоимость плюс разумное вознаграждение за угрызения совести при назначении цены.

Необычный для Барселоны в апреле холодный ветер немилосердно развевал ее волосы. Селеста быстро шла по прямым улицам города, хотя торопиться уже было некуда. «От себя не убежать!» – повторяла она. Господи, почему ее сознание отказывалось понимать эти простые и понятные слова и гнало ее вперед, не разбирая дороги? Может быть, можно скрыться от своего прошлого, от того, что заставляет тебя краснеть, когда ты вспоминаешь, как сплоховала? Ей казалось, что она забыла о нем, вычеркнула человека, в которого была безоглядно влюблена из своей памяти, но это было самообман. Разве можно избавиться от своих воспоминаний, выбросив их в мусорный бак, словно ненужные вещи? «Он преследует меня!» – ненависть на секунду охватила ее, но внутренний голос мягко сказал: «Ты же знаешь, что это не так! Это случайность, стечение обстоятельств только и всего».

Селеста, сама того не заметив, оказалась в небольшом парке перед Саграда Фамилия. Обессилев от быстрой ходьбы, она опустилась на скамейку и стала наблюдать за странным молодым человеком, пускавшим гигантские мыльные пузыри. Этот волшебник был темнокожим, глаза его были скрыты за стеклами темных очков, волосы щетинились во все стороны десятками дредов. Парень ловко орудовал двумя длинными палками, между которыми были натянуты веревки, формирующие пузырь, который потом подхватывал ветер. Знакомый с детства нехитрый ритуал собрал вокруг него целую толпу: кто-то фотографировал переливающиеся всеми цветами радуги пузыри, кто-то пытался поймать их руками, а кто-то хотел попробовать сам делать незатейливое чудо. Селеста смотрела на собор сквозь тонкую мыльную пленку и думала, видит ли это Антонио, который метр за метром выстраивает знаменитое здание. Ей очень хотелось увидеть его прямо сейчас, потому она поднялась и отправилась бродить вокруг собора, надеясь, что архитектор выйдет ей навстречу.

Пару раз обойдя вокруг собора, Селеста поняла, что Антонио не ждет ее сейчас, наверное. Он очень занят. В последнее время он всегда выходил ее встречать, и тогда она могла войти в его реальность. За те несколько раз, которые они виделись, Селеста успела привыкнуть к свиданиям с Гауди. Она приходила к нему в обед, чтобы перекусить вместе, или в восемь вечера, когда темнело, и строительство приостанавливалось. Тогда Антонио мог посвятить ей все время до полуночи, когда она, словно подгоняемая боем часов на соборе, торопилась вернуться в свой мир.

«Почему его не видно, – раздосадовано размышляла Селеста. – Сейчас, когда он мне так нужен!» Она посмотрела на часы. Было всего пять вечера, и ей ничего не оставалось, как зайти в кафе неподалеку и ждать, поглядывая на собор. И размышлять над тем, что произошло сегодня. А произошло то, что неизбежно должно было случиться. Рано или поздно они должны были встретиться, потому что земля круглая, а мир искусства очень маленький. И то, что она сотни раз проверила все списки участников, приглашенных, кураторов, экспертов выставки Миро, не давало никаких гарантий, что такой уважаемый человек, как Габриэль Крамер, не посетит ее. И он пришел.

Селеста стояла в первом зале экспозиции и держала в руках каталоги выставки. Она широкой улыбкой встречала всех заходивших в выставочный зал, приветствовала, протягивала каталог и рассказывала о выставке. Когда Крамер вошел, то они сразу увидели друг друга. Казалось, никого больше не существовало, они были вдвоем в просторном и светлом помещении. «Он так же хорош, как и всегда, – механически отметила про себя Селеста. – Пожалуй, за то время, которое мы не виделись – сколько это? два года? почти три? – он ничуть не изменился». Габриэль быстро подошел к ней, на секунду замешкался, наверное, решая, каким образом поприветствовать молодую и красивую девушку. Может ли он, на правах бывшего бойфренда, поцеловать ее? Или сделать вид, что они едва знакомы? Тогда простого рукопожатия будет достаточно. Он отметил, как ее глаза расширились то ли от ужаса, то ли от удивления. Он должен был признаться, что тоже не ожидал ее увидеть здесь. За всей этой кутерьмой со съемками шоу он не успел просмотреть документацию по этой выставке и пришел скорее потому, что просто оказался в этом городе и решил не упускать шанс встретиться с коллегами. Он не знал, что Селеста является одним из членов оргкомитета. А если бы знал? Неужели он не пришел бы сюда, если бы прочел список организаторов и кураторов? Он улыбнулся этой мысли. Он непременно был бы здесь, несмотря ни на что. А впрочем, если бы кто-то сказал ему, что здесь он сможет встретиться с Селестой, он бы, пожалуй, поспешил сюда.

– Здравствуй, Селеста, – открыто улыбаясь, Габриэль пожал ее руку и, чуть наклонившись к ней, дотронулся губами до ее щеки.

– Мистер Крамер, какая приятная встреча! Всегда мечтала познакомиться с Вами лично. Меня зовут Лайла, я – куратор этой выставки, – ответила Селеста, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Она когда-то сильно любила этого привлекательного и властного мужчину, ставшего ей и мужем, и отцом одновременно в тот самый момент, когда она в этом нуждалась. И этот человек, которому она доверила свою жизнь, поставил ее на острие бритвы, втянув в свой нелегальный бизнес.

– Лайла? – его брови удивленно поднялись. – Да, Лайла, здравствуйте! Вы удивительно похожи на одну мою знакомую, кстати, очень талантливую художницу.

Он взял ее за локоть, и отвел подальше от входа.

– Я не знал, что ты будешь здесь, – сказал он, честно глядя ей в глаза. Она поверила, но это не меняло ситуацию. Надо было принимать решение, как быть дальше: ведь ей стоило больших трудов исчезнуть с его горизонта, и вот они снова встретились.

– Почему, Лайла? Ты изменила имя? – спросил Крамер, пытливо заглядывая ей в глаза.

«Что у него на уме? – лихорадочно старалась сообразить Селеста. – Теперь, когда он снова знает, где я, как он поступит? Будет мстить и выдаст меня полиции? Продолжит использовать мой талант, как ни в чем не бывало?»

– Ты так таинственно скрылась из виду, – продолжал свой допрос Габриэль. – Ничего мне не сказала, куда едешь, не предупредила, чтобы я не волновался, и вот теперь оказывается, что ты даже сменила имя. Неудивительно, что все мои поиски были тщетны. Расскажи, как ты?

– Давай продолжим этот разговор в другом месте, – натянуто улыбаясь, процедила девушка. – Это моя первая выставка, где я присутствую в качестве куратора, мне не хотелось бы, чтобы она стала последней.

– Мне тоже, – миролюбиво согласился Крамер и добавил чуть громче: – Отличная организация, мисс Лайла. Мисс или миссис?

«Неужели мне не все равно? – одернул себя Габриэль. – Мы не виделись уже несколько лет, но не могу поверить, что в моей душе все еще живы чувства к этой обжигающей брюнетке».

– Мисс, – тихо уточнила Селеста. Ей почудилось или он действительно вздохнул с облегчением?

– Во сколько ты сегодня заканчиваешь? – спросил Крамер.

– Даже не знаю, – пролепетала она.

– Мы могли бы встретиться и поужинать вместе, – предложил мужчина.

– Могли бы, конечно, но давай перенесем на завтра, я сегодня уже кое с кем договорилась поужинать.

– Кое с кем? – он насмешливо улыбнулся.

«Да, кое с кем. И этот некто – Антонио Гауди, великий испанский архитектор, который погиб почти сто лет назад, – ответила про себя Селеста. – Что скажете, мистер Крамер, достойный у меня ухажер?»

Сейчас, кода она вспомнила об этом, ей стало смешно. «Надо будет когда-нибудь рассказать об этом Антонио!» – подумала она.

– Ой! – Селеста вздрогнула от неожиданности. До ее ноги, обтянутой тонким чулком, дотронулось что-то мягкое, теплое и мокрое и оборвало ее мысли. Она посмотрела вниз и увидела очень милое существо, глядящее на нее темно-коричневыми глазами.

– Ой, – повторила она, теперь удивившись этому преданному и внимательному взгляду. Весьма упитанный французский бульдог тигрового окраса еще раз лизнул ее и продолжал спокойно сидеть у ее ноги и смотреть на нее, не спуская глаз.

– Привет, ты кто такой? – улыбнулась Селеста и наклонилась к собаке.

– Это Пуло, – не дав говорящему бульдогу ни малейшего шанса познакомиться с девушкой самому, сказал высокий голубоглазый юноша. – А я – Тимон.

– Очень приятно, – сказала Селеста. Она оглядела подошедшего. Он был одет просто, но очень стильно: светло-розовая рубашка, серые джинсы, пиджак цвета ночного неба, дизайнерские очки-хамелеоны. На плече висела кожаная сумка, а в руках он держал поводок. Молодой мужчина производил очень приятное впечатление, и она была рада его вниманию. Ей хотелось отвлечься и поболтать ни о чем. Но ни о чем, наверное, не получится. Вот сейчас он спрашивает, как ее зовут. Совершенно логичный и естественный вопрос при знакомстве, но у нее не было на него ответа. Девушка замялась. Как же ей надоело обманывать, придумывать и скрываться. Она запуталась в своих именах, в том, кем она была раньше, и кто она теперь. За последнее время столько всего произошло, что она была сама не своя, поэтому решила назваться в этот раз именем когда-то погибшей матери:

– Меня зовут Катерина.

Она смущенно опустила глаза, но присутствие собаки у ее ног сделало этот жест вполне оправданным, и Тимон не заметил, как она покраснела.

– Пуло составляет Вам компанию в прогулках по Барселоне? – спросила она, не поднимая головы и почесывая бульдога за ухом.

– Нет, скорее, это я ему помогаю добраться до всех достопримечательностей, отмеченных на карте. Он очень любит прогулки пешком, бежит вперед, а я едва за ним поспеваю. Вот, он согласился немного передохнуть и выпить со мной чашечку кофе. Правда, Пуло? – пошутил Тимон. – Разрешите, я присяду за Ваш столик?

Пес молча проследил, как Тимон пододвинул к себе свободный стул и уселся рядом с девушкой.

– Да, конечно, – кивнув, согласилась она.

Селеста сидела в кафе напротив Саграда Фамилия и ждала, когда Антонио закончит работу. Она понимала, что это будет еще не скоро, поэтому она была рада компании симпатичного молодого человека с собакой, который обещал скрасить ее одинокое ожидание. Ей не хотелось оставаться один на один с мыслями о Габриэле Крамере и возможных последствиях сегодняшней случайной встречи, и она подмигнула бульдогу. Тот посмотрел сначала на девушку, потом на хозяина и неторопливо улегся у его ног.

– Мы с Пуло живем в Англии, – начал экстрасенс, рассматривая новую знакомую. – А Вы местная?

– Нет, я здесь по работе, – коротко ответила она.

– Но Ваша работа, скорее всего, связана с искусством, – предположил Тимон.

Брови Селесты удивленно поднялись, но она очень быстро совладала с собой, и ее лицо снова приобрело приветливо-нейтральное выражение.

– Ну… – протянула она, – возможно, в какой-то степени Вы правы.

– В какой? – тотчас спросил мужчина и почувствовал, как собака у его ног замерла, обратившись в слух. – В смысле, кем Вы работаете, Катерина?

Селеста глубоко вдохнула, собираясь с силами.

– Я помогаю вести дела одному человеку, занимающемуся организацией художественных выставок, – не моргнув глазом, соврала она.

– Очень интересная работа, – сказал ясновидящий. – А сами Вы никогда не хотели стать художницей? Не пробовали написать какую-нибудь картину?

Селеста снова вздрогнула. Что-то во внимательном взгляде собеседника настораживало ее: «Как он догадался, что я художница? Почему он не приняла меня за секретаршу или парикмахера?».

– Я так подумал, увидев Вас, такую утонченную и непохожую на других, – словно читая ее мысли, пояснил Тимон, – Вы не можете быть простой секретаршей в офисе или маникюршей в салоне красоты.

– Вот как? – Селеста пыталась выиграть время, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию. «Может быть, этот милый юноша совсем не турист из Англии, а агент Интерпола, охотящийся за Крамером и его сообщниками, и его добродушный бульдог сейчас вцепится в мою ногу мертвой хваткой?»

Экстрасенс заметил ее волнение. Впрочем, для этого не надо было быть ясновидящим. Ее глаза тревожно забегали, а сжатые губы из открытой улыбки превратились в тонкую линию. «Надо попробовать уйти», – решила Селеста. Да, сегодня придется отменить свидание с Антонио. Он будет ждать, но предупредить она его не может. Ведь мобильного у архитектора нет. Ей остается только прикрепить записку на дереве у входа в собор. Она улыбнулась своим мыслям и сидящему напротив Тимону.

– Извините, мне пора. Была рада знакомству, – Селеста поднялась, оставляя на столике несколько евро.

– Подождите, мы Вас напугали? Как неуклюже получилось! – воскликнул экстрасенс. – Вы же никуда не торопитесь. У Вас назначена встреча на восемь вечера, а сейчас только начало седьмого.

Эти слова заставили девушку снова сесть на пластиковый стул кафе. Она посмотрела на часы. Они действительно показывали четверть седьмого.

– Откуда Вы знаете о моих договоренностях? Вы следите за мной? Кто Вы такой? – в ее голосе звучали нотки гнева и отчаяния.

– Успокойтесь, мы с Пуло не причиним Вам вреда, – миролюбивым тоном сказал Тимон. – Я не следил за Вами, просто видел, как на выставке Вы разговаривали с Габриэлем Крамером.

Селеста судорожно сглотнула и выжидающе посмотрела на собеседника.

– Да, мы сегодня видели друг друга, перекинулись парой фраз. Мистер Крамер – очень известный человек в мире искусства, и то, что мы знакомы, я полагаю, не является чем-то удивительным и предосудительным.

– Отнюдь, – согласился молодой человек. – Я тоже знаю этого господина, и Пуло тоже с ним знаком, правда, дружище?

– Вы из полиции? – еле слышно произнесла девушка. Она была до смерти напугана.

– Да нет, что Вы! – замахал руками Тимон. – Вы считаете, что Пуло похож на ищейку?

Здесь Пуло поднял голову и хотел, было, что-то сказать, но хозяин выразительно взглянул на него, умоляя поддержать его, и пес недовольно фыркнул и предпочел промолчать.

Селеста почувствовала, что совсем запуталась. «Если не Крамер подослал того человека, чтобы следить за мной, если Тимон не из полиции, тогда кто он такой и что ему от меня нужно?» – паниковала она.

– Нам обоим нужна помощь, Катерина, – сказал экстрасенс. – Я обещаю Вашу жизнь, которая в ближайшее время не раз будет подвергаться опасности, а Вы мне скажете, чего боитесь больше всего.

«Я боюсь всего: я боюсь тебя, себя, Крамера, боюсь воды…» – мысли скоростным поездом проносились в ее голове.

– Воды? – Тимон недоверчиво смотрел на нее. – Пуло, ты хочешь воды?

Он вдруг обратился к бульдогу, и Селеста смогла выдохнуть. Пуло нахмурился и перевел взгляд на улыбающегося хозяина.

«Спасибо, милая Катерина, ты ответила на мой вопрос. Пока я не знаю твоего настоящего имени, я буду называть тебя именно так, – прочитал пес на лице ясновидящего. Тот удовлетворенно потер руки. – Ты именно та женщина, которую я ищу. Я давно тебя знаю, ты – та самая девочка, которая приходила ко мне еще в Уитби. Ты боишься воды, потому что она унесла близкого тебе человека, но вода помогла мне найти тебя. Ты сидишь здесь, в этом кафе, потому что ждешь Антонио Гауди. Ты – та загадочная брюнетка, в которую маэстро так влюблен».

– Моя жизнь в опасности? – переспросила Селеста. – С чего Вы взяли?

– А разве стали бы Вы так волноваться, если бы думали, что я ошибаюсь? – вопросом на вопрос ответил Тимон.

– Ладно, Вы правы, моей жизни и свободе может угрожать один человек, – призналась девушка.

– Вы напрасно боитесь его, – ясновидящий взял ее за руку, – он не причинит Вам вреда. Очень скоро у него не будет такой возможности, обещаю Вам.

– Тогда чего же мне стоит опасаться? – она недоумевала.

– Трамвайных путей. Постарайтесь больше не переходить трамвайные пути, – многозначительно произнес Тимон.

«Он знает про нас с Антонио! – эта мысль словно обожгла ее. – Но как это возможно? Неужели есть еще кто-то, кого зеркало может перенести в другое время?»

– Кто Вы такой? – очень медленно произнесла Селеста. – Как Вам удалось узнать столько подробностей о моей жизни?

– На самом деле я знаю о Вас очень мало. Вы – художница, Вы очень хорошо знаете Габриэля Крамера, Вы были его партнером по бизнесу, весьма нечестному, надо заметить. Мне продолжать?

Селеста покачала головой.

– Я – экстрасенс, – признался Тимон. – Я получаю информацию из энергетического поля, но иногда мне невидны все детали. Например, я уверен, что Ваше настоящее имя, вернее то, под которым Вас знает любимый человек, начинается на Ла.

– Лайла. Меня зовут Селеста-Лайла, – она всхлипнула.

Бульдог поднялся и перебрался поближе к девушке. Почувствовав прикосновение его мягкого бока, она улыбнулась.

– Что же мне делать? – Селеста, глядя на Тимона, беспомощно развела руками.

– Не встречайтесь с ним больше, лучше напишите ему письмо и оставьте в соборе, – посоветовал ясновидящий. Он не выпускал ее ладонь из своих рук. – Каждая новая встреча очень опасна для Вас. Вы можете связать свою жизнь с его, и тогда судьба не пощадит Вас и не простит невинные, как Вам кажется, путешествия во времени.

Он чувствовал, как дрожит ее рука.

– Доверьтесь мне, Лайла. Пока Вы будете в нашем времени, я могу защитить Вас от Крамера, но если Вы решитесь на новое свидание со своим возлюбленным, то Вам придется самой за себя постоять. Поэтому последуйте моему совету, напишите письмо. Он сильно любит Вас, поэтому все поймет и простит.

– А как Вы остановите Крамера? – неуверенно спросила она.

– Очень просто. Как вы и условились, завтра вы поужинаете с ним.

Селеста еще раз убедилась, что молодому экстрасенсу известно все о ее жизни. Может быть, в другой ситуации она бы скептически отнеслась к ясновидящему, но сейчас надеяться ей было не на кого.

– За ужином Крамер попросит Вас об одной услуге, и Вы согласитесь ему помочь. Вы окажете ему услугу, это не составит никакого труда, зато мне позволит обезвредить его и навсегда убрать его из Вашей жизни. Ну, что скажете? Игра стоит свеч?

Глава 21. Решать

Решать. Уступать превосходству одной совокупности обстоятельств над другой.

Они быстро ехали в такси, и Селеста подумала, что мчится в неизвестном направлении куда-то вдаль от действительности. Она понимала, что это их последняя встреча, что они не смогут больше встретиться, и каждый останется в своей реальности. К сожалению, Антонио не осознавал этого, могла ли она разделить с ним горечь своих чувств? Возможно, он догадывался, что продолжения не будет, и честнее было бы сказать ему прямо сейчас. Так дальше не может продолжаться, она не сможет больше приходить сюда. Господи, какое это испытание – любить без надежды!

Как она снова здесь оказалась? Она же решила попрощаться, отправив Антонио письмо. К тому же, на завтра назначены съемки финала шоу, где она должна будет выполнить все, что велел Крамер. Нет, это безумие!

На улице было полно народа. Мельканье лиц не давало ей различить их черты. «Ни одного знакомого лица», – разочаровалась она, почувствовав внезапную пустоту переполненной комнаты. Она смутилась от своего желания увидеть его и опустила глаза на мостовую. Она шла, сталкиваясь с незнакомцами, чувствуя, как каждый из них разбивает ее уверенность, то и дело отлетают осколки, и их с хрустом давят подошвами проходящие. Вдруг над этим серым и холодным океаном безразличия белоснежным альбатросом взметнулась его рука. Да, ошибки быть не могло, конечно, это он, и она направилась к маяку. Он тоже шел к ней словно величественный корабль, рассекая людские волны. Он приблизился, и она посмотрела в его глаза. Они показались уже совсем чужими, забытыми ведь они не виделись целую вечность. Стоя в нескольких сантиметрах от него, слыша его дыхание, она не понимала, почему не бросилась к нему, не обняла за шею, подставляя губы такому долгожданному поцелую. Тоскуя по нему, она ни раз и не два представляла себе это мгновение, смаковала сладость момента, призывая все силы вселенной приблизить его. Само предвкушение радости и счастья от свидания с любимым заставляло ее трепетать.

– Здравствуй, – наконец его дыхание доносит до нее еле слышные слова. – Я – самонадеянный болван, легкомысленный мальчишка, я не могу без тебя.

Она видит отчаянный блеск надежды в его глазах цвета меда акации. Он ждал ее согласия.

Перед ее глазами пробежали все события, которые сегодня привели ее к Гауди. Всю ночь она вертелась на кровати, спала очень беспокойно. Ей снилось, что они с Антонио оказались в таинственном городе в час невиданной беды. Под покровом ночи здесь начался дождь, но вместо капель воды с неба летели обломки камней, скульптур, украшавших фронтоны здания. Селеста посмотрела наверх и едва успела увернуться от целившейся прямо в нее злобно ухмылявшейся горгульи. Антонио тянул ее за руку, только они бежали навстречу обезумевшей толпе горожан, надеявшихся спастись бегством из страшного города. Еще немного и они выбежали на пустынную площадь с пересохшим фонтаном. Она огляделась, все выглядело так, будто жизнь навсегда ушла отсюда очень давно, и они были вдвоем в этом жутком месте. Но присутствие Антонио, его теплая ладонь, державшая ее руку, успокоили ее. Когда они поняли, что находятся вне опасности, они расстались, и Селеста вернулась в дом, где снимала квартиру. Здесь ее тоже ожидал сюрприз. Хозяйка решила в разы поднять арендную плату или предлагала девушке переселиться в совсем крохотную каморку. Селеста с негодованием отказалась от таких вариантов. Она решительно собрала вещи и заявила, что уезжает. Она знала, что у Антонио большой дом, где ей обязательно найдется место. Она немедленно пойдет к нему, ведь он не оставит ее без помощи.

Во сне найдя выход из неприятной ситуации, Селеста проснулась, и с сожалением поняла, что это был всего лишь сон. Сидя на постели, она дрожала от холода, страха, боли. Она не может уйти к Антонио, иначе она разрушит его жизнь. Она восхищалась им и не хотела быть причиной его страданий. Но он думал по-другому, он нуждался в ней и звал к себе. Она услышала его голос совсем рядом.

– Милая, приди ко мне. Лайла, почему ты не отвечаешь мне? Ты мне так нужна. Без тебя я не могу жить, не могу дышать.

Немного успокоившись, Селеста подошла к окну своей комнаты, из которого виднелись башни недостроенного собора Саграда Фамилия. Она вспомнила, что крикнула ей вслед цыганка с рыночной площади в Риме. Ее слова навсегда остались в памяти: «Если ты умеешь хорошо слушать, то услышишь мысли других людей». Это было правдой. Она слышала Антонио, который говорил с ней сквозь время:

– Я думал, что я всегда буду жить с размахом, без оглядки. Ты заставила меня измениться. Встретив тебя, я был удивлен, познав человека столь же сильного духом, как и я. Нам с тобой нужен огонь, пламя страсти. Ты чувствуешь его на своих губах? Мне не хватает тебя. Когда ты придешь? Я очень хочу встретиться с тобой.

Селеста была не в силах сопротивляться. Она надела свое самое красивое белое платье, туфли-лодочки на плоской подошве и побежала к величественному собору.

– Твои движения нужны мне как воздух, которым я дышу, – продолжал Антонио.

– Твоя любовь, будто платье, прекрасно облегающее мое тело, – отвечала ему Селеста, быстро шагая по улице Майорки к собору Святого семейства. – Я всегда знаю, что ты будешь говорить и делать, потому что мы с тобой – единое целое.

– Мы – гармония, наш союз – это мелодия без единой фальшивой ноты, – говорил Антонио, стоя у Саграда Фамилия, любуясь недостроенным творением своим. Он ждал свою возлюбленную, вглядываясь в силуэты проходящих мимо людей, досадуя на проносящиеся мимо трамваи, на мгновения, отнимавшие у него возможность наблюдать за противоположной стороной улицы.

Селеста торопилась, теплый ветер, дувший ей в лицо, был так весел и беспечен, что развеял ее тоску и грустные мысли. Она невольно заразилась этим легким весенним настроением. Любовь придавала ей сил. Она увидела Антонио, он тоже заметил ее, замахал руками. Она бросилась к нему, перебегая через трамвайные пути. Когда они оказались рядом, Гауди улыбнулся и сказал:

– Я рад, что ты пришла.

Эта простая и короткая фраза чуть не заставила ее расплакаться. Она тоже нежно любила его, и каждое доказательство взаимности их чувств наполняло ее сердце радостью.

И вот он рядом, такой желанный и манящий. Он вежливо протягивает ей руку, не нарушая хрупкой дипломатии долгой разлуки. Она послушно утопает в его теплой ладони своими прохладными пальцами. От этого рукопожатия у нее туманится взор. Ей кажется, что она с ним рядом на огромной кровати, согреваемая его взглядом, дыханием, ласками. Быть может, он тоже видит эту картину и хочет разглядеть все до последней мелочи. Он едва потянул ее руку к себе, и она коснулась его щеки. Он вдохнул аромат ее волос, дотронувшись губами до щеки. Вся эта сцена была соткана их общими фантазиями и не могла быть другой, и все же Селеста была удивлена его порыву. Ведь она написала ему длинное и полное слез письмо, потому что произнести вслух горькую правду она была не в силах. Она постаралась объяснить всю ирреальность происходящего, но разве чувства можно облечь в слова? Она писала, что прекрасно понимает, он хочет большего, она нужна ему вся, целиком, без остатка, и для него это очень важно. Молодая женщина чувствовала, что у этого порывистого и живущего эмоциями гения хватит тепла и желания, чтобы она могла полностью раствориться в них. Но они не могли соединиться, она была от него так пугающе далека. Но сейчас никто не мог бы поверить, что их разделяет расстояние длиной в столетие.

– Скорее, поедем, – голос Антонио звучал привычно мягко. Он тянул ее за руку, увлекая за собой, совсем как в ее сегодняшнем сне.

Они ехали в небольшой городок недалеко от Барселоны. В последнее время Антонио часто бывал здесь, и хотел показать девушке то место, которым был очарован. Добравшись до центра города, они поселились в гостинице в предварительно заказанных Антонио отдельных номерах. Поднявшись к себе, Селеста не спеша приняла душ. Надев легкое белоснежное платье, она посмотрелась в зеркало и улыбнулась своему отражению. Она была похожа на снежную королеву, поправила прическу и макияж и спустилась вниз, в холл гостиницы, где ее ждал Антонио, чтобы отправиться ужинать. Увидев ее, архитектор подумал, что очень хотел бы сейчас иметь под рукой бумагу и карандаш, чтобы нарисовать ее портрет, чтобы запомнить ее такой. Когда она подошла к нему, он улыбнулся и поднял вверх большой палец. Селеста знала, что выглядит великолепно, но такой искренний жест восхищения обрадовал ее.

Он привел ее в уютное прибрежное кафе. Селеста села так, чтобы видеть море, но чтобы лучи заходящего солнца не касались ее белой кожи. Скрытая тенью плетеной крыши, она смотрела на Гауди и улыбалась. Она заказала кофе, а Антонио несколько раз просил принести ему виски со льдом. Он втайне надеялся, что крепкий алкоголь поможет ему снять с себя ответственность за продолжение вечера. Селеста почувствовала его волнение, и наблюдала, как он старается унять колотившую его дрожь желания. Постепенно его трепет передался и ей. Она позволила ему немного опьянеть. Бедняжка, он не мог бы перенести горечь неизбежного расставания с ней без подобной анестезии. Антонио глотал обжигающий крепкий виски и думал, что их вселенная могла бы уместиться на дне стакана, ведь они были только вдвоем во всем белом свете. Они сидели и смотрели на море, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами, он гладил ее пальцы.

Наконец он спросил:

– Почему ты никогда не рассказываешь о своих родителях?

Селеста печально вздохнула и сказала:

– Потому что это грустная история. Мой отец был родом из Америки. Успешный бизнесмен, основавший одну из крупных фармацевтических компаний. Он был свободолюбивым и независимым человеком, всю жизнь проводил между Америкой, где руководил компанией, и Швейцарией, где купил небольшой дом у Женевского озера. Там жили мы, его дети, и наша мать. Отец любил Швейцарию, он говорил, она близка ему по духу, свободная и соблюдающая нейтралитет. Но бывал в этой маленькой стране он очень редко. Почти все лето он проводил на Лазурном берегу. Там он участвовал в регатах вместе со своим другом, который был шкипером на его яхте.

– А какие у вас были отношения?

– Честно сказать, я плохо его помню. Он был высоким, добрым, таким, как ты. А еще мне нравилось брать его большую теплую ладонь обеими руками и играть с ней, будто это мягкая игрушка. Отец часто брал меня с собой в свои заграничные поездки, хотел, чтобы я посмотрела мир, воспитывал во мне дух свободы и независимости. Брат тогда был совсем маленьким и всегда оставался дома с матерью и няней, а мы путешествовали. В Европе и Америке мы останавливались в шикарных дорогих отелях в разных городах. Мы смотрели, как живут люди в разных уголках Земли. Отцу нравилась моя компания, и мне тоже было очень весело, я часто вспоминаю его и скучаю по тем временам.

Антонио понимающе улыбнулся, Селеста замолчала и отвела глаза. Следующие слова дались ей с большим трудом.

– Отец погиб, его яхта попала в шторм и затонула. Мне было тогда десять лет. С тех пор я очень боюсь моря, – призналась она, взглянув на приближающуюся к ним волну, когда-то поглотившую любимого ею человека.

Антонио тоже смотрел на море. То и дело накатывающие волны успокаивали его, напоминая о том, что все в этом мире проходит. Он слушал эту красавицу, наслаждаясь звуками ее голоса, и думал о том, что и его счастье, скорее всего, недолговечно.

– Наверное, моя мать предчувствовала эту беду, – после долгой паузы продолжила девушка. – Я помню, что в тот раз я очень хотела отправиться с отцом, но она оставила меня дома, сказав, что не вполне здорова. Правду говорят, сердце матери не обманешь. Она очень любила отца, и после его гибели стала почти затворницей, перестала куда-либо выходить и все время проводила дома. Конечно, у нее были любовники, она принимала у себя интересных людей, местных и приезжих знаменитостей, художников, поэтов, но никто из них не мог завоевать ее сердце, оно навсегда принадлежало моему отцу.

– А что с ней сейчас? – поинтересовался Антонио.

– Однажды, – задумчиво проговорила Селеста, – спустя три года после смерти отца, возвратившись с рынка, экономка обнаружила мою мать, лежащую на полу у лестницы. Она уже не дышала.

Антонио не предполагал, что его молодая и прекрасная спутница успела испытать столько горя в своей жизни. Ему нестерпимо захотелось обнять и утешить ее. Он передвинул свой стул, сел рядом с ней и обнял ее.

– Никто до сих пор доподлинно не знает, да и следствие не смогло разобраться, – Селеста положила голову на его плечо и продолжала, – что действительно произошло: намеренно ли мама упала с лестницы, желая последовать замужем, или нечаянно оступилась.

Антонио выслушал ее рассказ, и сердце его сжалось. Как бы он хотел быть всегда возле нее, заменить ей семью, дать ей любовь и заботу. Исполненный самых искренних чувств, он поднес ее руку к своим губам.

– Меня тогда не было с ней рядом, – добавила Селеста. – Я тогда уже училась в Риме, в художественной школе.

– Давно это было? – спросил Антонио.

– Да, уже почти пять лет.

Жестом позвав официанта, Селеста заказала бокал вина, и было понятно, что она больше не хочет говорить о себе.

Было уже поздно, с пляжа ушли последние купальщики и даже ребятишки, строившие на песке причудливые замки, были вынуждены покинуть свои однодневные стройплощадки. Вода постепенно подступала к берегу и, наконец, безжалостно смыла возведенные башни. Море подступало, затапливало берег, медленно и неотвратимо накатываясь на сушу. Антонио ощущал, что его самого затапливает невыразимое желание обладать этой женщиной. Он смотрел в ее темные глаза и благодарил Бога за это мгновение, за этот вечер, который они провели вместе.

В гостинице они по очереди взяли ключи от своих номеров и поднялись наверх. Не говоря ни слова, Селеста открыла дверь своей комнаты, приглашая его, и Антонио вошел за ней. Едва затворив дверь, он обнял девушку так крепко, словно желал слиться с ней и стать единым целым. Она мягко отстранилась, казалось, она в чем-то не была уверена, раздумывала, как поступить. Он не заметил ее растерянности, хотя хмель давно потерял свое дурманящее действие, и Антонио вновь очень четко различал контуры реальности. Сегодня он абсолютно счастлив, он проведет ночь с той, которую так давно и страстно желал. Селеста была его наваждением. Она являлась ему и наяву, он разговаривал с ней, руководя строительством днем, и во сне, когда он ласкал ее, такую далекую и недоступную.

Они оба понимали, что время слов закончилось. Сейчас вместо слов их мысли и чувства передавали руки и губы. Антонио быстро разделся сам и торопливо и не очень умело раздел Селесту. Она заметила его неловкость и не хотела заставлять его мучиться дольше. Она легла на широкую кровать и раскинула руки, ласково приглашая мужчину в свои объятия. Он несколько минут смотрел на нее, любуясь совершенством линий ее тела, но вдруг, смутившись от ее пристального взгляда, он быстро лег рядом с ней. Наконец он смог ощутить тепло ее кожи, мягкость ее прикосновений. Он повернулся и быстро поцеловал ее глаза, щеки, губы, шею, и, внезапно остановившись, почувствовал, что хочет узнать ее ближе. Селеста была первой женщиной, которую он по-настоящему познал. Она отдавалась ему не только телом; она дарила ему и свою любовь. Антонио был безмерно благодарен ей за столь щедрую награду. Он нежно и ласково изучал ее округлости и впадины, сначала проводя по ним пальцами, чтобы запомнить совершенство формы, а затем, покрывая каждый сантиметр жаркими поцелуями, чтобы оставить эту ночь в ее памяти.

Растворяясь в его ласках, Селеста неожиданно почувствовала, что эта близость с Антонио заполняет всю ее душу, не оставляя места воспоминаниям о других мужчинах. Невероятный вихрь прекрасных ощущений, который сейчас ей дарил этот мужчина, словно изгонял остатки искренних чувств к другим, когда-то значившим для нее очень много. Она испугалась такой власти, которую Антонио обретал над ней. Казалось, он ощутил ее страх и, желая избавить возлюбленную от него, Гауди чуть не задушил ее в своих объятиях. Она с радостью и облегчением покорилась страстному порыву своего любовника. Она успокоилась и, используя самые тайные и сокровенные возможности, которыми только обладает женщина, утолила ненасытное желание этого мужчины.

Занималась заря, когда Антонио, обессилев от разлившейся по телу истомы, выпустил Селесту из своих объятий. Она сказала, что хочет выспаться в одиночестве, и он, наспех натянув одежду, отправился к себе в комнату. Зайдя в очень похожий, но холодный гостиничный номер, он согнулся, будто раздавленный внезапно навалившимся одиночеством. Только сейчас он наконец-то осознал, что больше никогда не увидит эту прекрасную женщину. И хотя он привык стоически сносить удары судьбы, его терзала тоска и яростная обида на Бога, который безжалостно лишал его женщин, которых он любил, и в которых он отчаянно нуждался, – сначала умерла мать, потом Пепета отвергла его предложение, а теперь он навеки расстался с Селестой… Он бросился на кровать и зарыдал. Слезы лились неудержимо и смывали счастливые яркие краски, которыми была написана их безумная ночь любви. Расползаясь на ткани, они словно вытесняли из его души сладострастие любви, заменяя его своей губительной солью. Совершенно обессилев, потеряв чувство времени и пространства, он вышел на балкон и долго дышал утренней прохладой, ожидая, когда успокоится сердце.

Он снова думал о ее словах. Его прекрасная Лайла сказала, что величайшее творение его жизни еще впереди. Он создаст собор, который увековечит его гений. Саграда Фамилия, который начали возводить под его руководством почти два года назад, сделает его бессмертным. Сейчас эта величественная церковь занимала все его мысли, и сознание того, что люди будут восхищаться этим строением на протяжении нескольких веков, придавало ему сил. Нет, он не должен горевать о Лайле, каким бы жестоким не было расставание с ней. Он художник, и его душа не может быть отдана ни одной женщине в мире. Он весь без остатка должен принадлежать архитектуре – в этом его призвание. Ни на секунду не переставая думать о темноволосой красавице, он лег и заснул так крепко, что ни солнечный свет, вскоре заливший небольшую комнату, ни уличный шум не могли нарушить его сон.

Глава 22. Обвинять

Обвинять. Утверждать вину или порочность другого человека, как правило, дабы оправдать то зло, которое мы ему причинили.

Дэн Кэдден по своему обыкновению мерил комнату широкими шагами. Такой уж у него был способ бороться с паникой. Сейчас она охватила его, и он пытался сосредоточиться. Он только что выслушал Тимона, и отказывался верить ему.

– Какова вероятность того, что ты ошибаешься? – спросил миллионер.

Экстрасенс устало потер виски.

– Почти никакой, – спокойно ответил он. – Не знаю, обрадует тебя это или огорчит, но это так.

– Непостижимо! – воскликнул Дэн.

– И все же – это реальность, с которой тебе лучше считаться, потому что на кону и твоя деловая репутация. Если ты сейчас же не остановишь это безумие, то окажешься в центре внимания всех таблоидов, которые с наслаждением будут смаковать подробности всего этого проекта.

– Похоже на то, – со вздохом согласился Кэдден, опускаясь в кресло, стоящее напротив Тимона. – И в этом случае я буду выглядеть как уставшая от серых будней домохозяйка, которая от нечего делать решила развлечься и принять участие в экстремальном телешоу. А в своих кругах я буду просто посмешищем, шутом гороховым.

– Скорее всего, так и будет, – утвердительно кивнул Тимон. – Или даже хуже. Когда раскроется, кто такой мистер Крамер, – а я уверен, что это произойдет очень скоро, – тебя могут посчитать его пособником, и вот тогда уже тебе несдобровать.

– Но, послушай, как они могут меня заподозрить в связи с Крамером? Я – уважаемый человек, не последний в списке Форбс. Разве можно допустить, что я связан с преступником?

– О, этот человек способен оговорить тебя. Он скажет в полиции, что именно ты его заставил похитить наброски из музея Гауди, угрожая убить его в противном случае. Или подкупил, и он всего лишь наемник, который, пользуясь связями, добыл для тебя вожделенный проект. Не знаю, что еще может подсказать этому мэтру телевидения его буйная фантазия, но я бы на твоем месте не стал дожидаться его откровений и подстраховался, прямо сейчас, пока рисунок, который он вчера похитил, не обнародован. Ты должен отказаться от продолжения съемок.

– И как мне это все объяснить?

– Скажи, что устал, что надо возвращаться в Штаты, возникли неотложные дела, проблемы с финансированием, любая причина подойдет. Крамер не будет настаивать, потому что, кроме тебя, ему никто не даст деньги на продолжение съемок, и он будет ждать, когда ты вновь заинтересуешься проектом, – экстрасенс рассуждал вслух. – А тем временем…

– Что изменится?

– Надеюсь, тем временем работники музея обнаружат пропажу документов и оповестят полицию, а дальше – дело техники.

– Как-то неловко отступать в самом конце пути, – засомневался Кэдден.

– Я не буду настаивать, ты взрослый человек, и должен сам принять свое решение, чтобы потом не обвинял меня, что я насоветовал тебе бог знает чего. Скажу тебе только одно, лично я категорически отказываюсь от участия в финальном шоу.

– Тимон, дружище, ты меня без ножа режешь! Неужели ты не поможешь мне завладеть этим злополучным эскизом? Он же совсем близко!

– Не волнуйся, Лайла справится со всем и без меня. У нее с Гауди гораздо более тесная и крепкая связь, чем у меня. Он любит ее и сделает для нее все, что она попросит.

Лайла появилась на площадке, одетая во все черное. Она была бледна, а глаза ее были красными то ли от бессонной ночи, то ли от пролитых слез. Словно призрак, она двигалась по площадке, не реагируя на суету, царящую перед съемками. Поискав укромное место, где можно укрыться от шума, она села на одинокий стул, кем-то оставленный в дальнем углу, и опустила голову на грудь.

– Мы так не договаривались, голубушка, – вырвал ее из раздумий бодрый голос Крамера. Он подошел и поднял ее лицо к себе. – О, как все плохо. Послушай, ты не можешь вот так бродить здесь, погруженная в свои мысли. Мы здесь снимаем финал шоу, и это очень важно не только для меня, но и для тебя тоже.

Он понизил голос и добавил:

– Давай не будем посвящать всех этих людей в подробности наших долгих отношений. К чему детали? Только ты и я знаем, что мы накрепко связаны до конца наших дней, и если один из нас пойдет ко дну, то непременно потянет за собой и другого. Так что нам взаимно интересно заботиться о безопасности и благополучии друг друга, ведь правда?

Она кивнула и снова склонила голову. Ей не хотелось с ним говорить, а тем более – выслушивать его угрозы. Она согласилась сделать то, о чем он просил в обмен на его молчание и собственную свободу.

– А теперь, прошу тебя, без всяких фокусов, – продолжал инструктаж Крамер. – Мы начнем съемки, ты подойдешь к чертежной доске и воспроизведешь рисунок, который я тебе показал, большего от тебя не требуется. Я знаю, что ты сможешь это сделать быстро и точно, в этом тебе нет равных.

– Хорошо, – коротко выдохнула Лайла.

– Вот и отлично, – голос Габриэля снова стал громким, он раздавал распоряжения. – Слушай меня. Сначала – костюмер, потом – гримерная.

Она с мольбой подняла на него глаза, словно спрашивая, а нельзя ли обойтись без всей это мишуры? Можешь ли ты оставить меня в покое? Казалось, он уловил этот незаданный вопрос и сказал:

– Ну, ладно, костюм можешь оставить, а вот убрать красноту вокруг глаз и немного освежить цвет лица просто необходимо. Иначе нам не нужен даже контакт с духом, ты сама похожа на пришельца из загробного мира.

Он сделал шаг назад и снова осмотрел ее, сжавшуюся на раскладном стуле.

– Нет, пожалуй, и одежду надо сменить, а то ты напоминаешь разбуженного днем вампира. Дженифер, – позвал он. – Подумай, как можно переодеть Лайлу, чтобы она не выглядела столь мрачно. Но и гламура мне тоже не надо. Подбери что-нибудь простое и стильное, чтобы зритель радовался вместе с этой прелестной девушкой, когда ей удастся войти в контакт с духом, который ласково нашепчет ей, как построить дом мечты.

Костюмерша Дженифер понимающе кивнула.

– Сейчас что-нибудь подыщем, босс, – звонко пообещала она и потащила Лайлу за собой.

Когда художница вновь появилась на площадке, Тимон невольно залюбовался ею. Она была в простом светло-синем легком платье, туфлях на низком каблуке. Ее роскошные черные, как смоль, волосы, были тщательно расчесаны и свободно струились по спине. И хотя на ее щеки не пожалели румян, она все равно выглядела болезненно бледной и несчастной.

– Ну, что, можем начинать? – Крамер явно торопился. Декораторы расставляли зажженные свечи вокруг чертежной доски, возвышавшейся на подиуме в середине студии. – Все на местах? А где Тимон?

– Я здесь, – откликнулся ясновидящий.

– Слава Богу, – облегченно вздохнул телеведущий, выискивая глазами знакомое лицо в полумраке студии. – Иди скорее сюда.

– Я принял решение не участвовать в съемках, – все так же издалека откликнулся Тимон.

– Вот как? Не в духе? Аура пробита или энергетический ствол перерезан? Тимон, сейчас не время для шуток.

– Шутки – это не мой стиль, – ответил экстрасенс. – Я говорю совершенно серьезно. Лайла справится и без меня.

Крамер подумал: «Разумеется, справится. Нарисовать копию эскиза ей не составит труда, она с успехом копировала куда более сложные вещи. Но, если экстрасенс не будет участвовать, то как доказать Кэддену, что идея принадлежит Гауди?».

– Не беспокойтесь об этом, – отчетливо произнес Тимон. – То, что нарисует Лайла, действительно будет творением великого архитектора, и Дэн об этом знает.

Крамер оторопел. «Нет, сейчас не время разбираться с этим чокнутым, надо срочно продолжать съемки», – решил он для себя и вслух сказал:

– Ну, если так, то чего же мы медлим? Пять, четыре, три, два, один, снимаем!

Лайла вышла на подиум и огляделась.

– Итак, уважаемые телезрители, мы с вами присутствуем при самом необычном эксперименте, который когда-либо демонстрировалось по телевидению. Вот эта юная художница, Лайла, сейчас, на наших глазах войдет в контакт с духом великого архитектора Антонио Гауди, и, пользуясь подсказками гения, сделает чертеж здания, где в ближайшем будущем расположится штаб-квартира компании нашего уважаемого Дэна Кэддена. Как вы видите, у чертежной доски нет никого, кто бы помог Лайле выполнить ее задачу. Скажите, Лайла, Вы волнуетесь перед столь ответственным испытанием?

Девушка с отвращением взглянула на ведущего:

– Да, немного. Я могу попросить стакан воды?

– Одну минуту, – ответил Кэдден и на площадке тотчас оказался высокий стакан с водой со льдом. – Прошу Вас.

Лайла сделала несколько больших глотков и поискала, кому бы отдать стакан, чтобы освободить руки для работы. Тимон быстро подошел к подиуму и протянул руку. Когда он взглянул в стакан, который передала ему Лайла, он невольно отпрянул. Потом, собравшись с духом, посмотрел туда еще раз и был поражен. Он действительно увидел Антонио Гауди, который, обхватив голову руками, читал письмо: «Мой дорогой Антонио! Даже не знаю, зачем я пишу это письмо, ведь мои слова пусты и бедны, они не могут передать, как рвется к тебе мое сердце. Мне страшно жить в это мире без тебя и больно из-за бессилия перед лицом десятилетий, разделяющих нас. По какой-то случайности мы столкнулись с этим ужасом. Полюбив друг друга, мы вынуждены навсегда расстаться. Прошу, не вини себя! Мне невыносимо думать о кровоточащей ране, которую я, сама того не желая, оставила в твоем сердце. Я в отчаянии, потому что я не могу прижать тебя к себе и дать хоть немного тепла, чтобы унять твою тоску. Мы уже никогда не увидимся, но ты же знаешь, что мыслями я с тобой и буду рядом так долго, как ты пожелаешь. Люблю тебя».

Тимон взглянул на девушку. Та не переставала плакать, слезы текли по ее щекам, размывая дорожки в слоях наложенного грима. Он пробрался ближе к Кэддену.

– Дэн, скажи, скорая уже дежурит? Все, что здесь происходит, может закончиться самым печальным образом, поэтому я предпочитаю быть готовым к худшему.

Тем временем Лайла подошла к чертежной доске и погладила ее, взяла карандаш и улыбнулась, не отрывая взгляда от бумаги.

– Все готовы? Начинаем съемки, – Тимон услышал голос Крамера, – пока наша дорогая Лайла не растворилась в собственных слезах, давайте доснимем финальный выпуск нашего шоу.

Экстрасенс стоял в стороне и неотрывно следил за происходящим, его компаньон Пуло, явно раздосадованный тем, что из-за своего роста он лишен возможности наблюдать за процессом, суетливо перемещался между ногами присутствующих в надежде найти удобную точку обзора.

Лайла успокоилась и начала четкими и уверенными движениями быстро создавать эскиз. Тимон посмотрел на Крамера. Тот следил за ее работой с явным удовольствием. Еще несколько минут, и Дэн Кэдден на всю Америку объявит, что конкурс окончен, победителем стал Фил Трентер и его помощница Лайла. Сам миллионер безгранично счастлив, ибо он получил желанный эскиз, а Габриэль Крамер снял цикл уникальных передач о работе экстрасенса. Все будут довольны.

Тимон перевел взгляд на Дэна, тот также широко улыбался, вероятно, предвкушая скорую и счастливую развязку. Ясновидящий приблизился к Лайле. Она пошатывалась, вытирая со лба пот. Казалось, что силы покидают ее, и через минуту она потеряет сознание. Ослабевшая, она негромко что-то говорила, но слов было не разобрать, и продолжала спокойно выводить одну за одной линии чертежа постройки, не обращая внимания на окружающих. Тимон несколько раз шумно втянул воздух вокруг нее. Нет, ошибки быть не может, осталось несколько мгновений, и все разом встанет на свои места. Он поискал глазами Пуло. Бульдог, почти незаметный в полумраке студии, внимательно следил за передвижениями хозяина. Перехватив его взгляд, Пуло увидел, что Тимон едва заметно кивнул, что означало «будь готов».

Прошло не более десяти минут прежде чем экстрасенс и его собака выбежали из отеля и прыгнули в поджидавшую машину.

– Все произошло очень быстро, – сказал Тимон запыхавшемуся и пытающемуся восстановить дыхание Пуло. – Ты – молодец, очень четко сработал.

– Я сделал все, как мы и договаривались, – скромно подняв бровки домиком, ответил Пуло.

– Вы можете мне объяснить, что случилось? – подала голос Лайла. Она пришла в себя, огляделась и поняла, что едет с Тимоном и Пуло в машине скорой помощи. – Куда мы направляемся?

– Теперь, сеньорита, Вам не о чем беспокоиться, – попив воды и успокоившись, проговорил бульдог.

Тимон засмеялся:

– Ну, если Пуло взял Вас под свою охрану, смею уверить, Вы в полной безопасности.

– Я ничего не помню, похоже, я отключилась в студии. Я услышала звук, похожий на выстрел, в студии погас свет, раздались испуганные голоса, и больше я ничего не помню, – пробормотала девушка.

– Вы потеряли сознание, и я перенес Вас в карету скорой помощи, – сказал Тимон.

– А где все остальные? – встревожилась Лайла. – Где мистер Крамер?

– Если бы не этот замечательный проворный бульдог, мсье Пуло, который отважно бросился ему под ноги, то мистеру Крамеру удалось бы сбежать, как он и намеревался, до окончания шоу. Но сейчас, я думаю, что он на пути в полицейский участок, – предположил ясновидящий.

Лайла вскрикнула от ужаса и едва снова не лишилась чувств.

– Нет повода беспокоиться, сеньорита. Я предвидел такое развитие ситуации, и мы с Пуло просто следовали тщательно продуманному нами плану. Габриэль Крамер был намерен покинуть съемочную площадку никем не замеченный до окончания передачи, потому что был уверен в благополучном финале. В Ваших способностях копировщицы он не сомневался, и знал, что Дэн Кэдден, будучи человеком слова, будет вынужден выполнить свое обещание и выплатить Филу причитающуюся сумму. Сам же он собирался сбежать и отсидеться где-нибудь в далеком уголке света, куда Фил перевел бы ему его долю выигранных денег. Но в дело вмешалась полиция.

– Значит, они скоро доберутся и до меня, – Лайлу била нервная дрожь.

– Мы же сказали, что Вы вне опасности, – Тимон обнял ее за плечи. – Мы следуем в аэропорт и через час вылетаем в Лондон. Оттуда берем такси и едем к нам домой, в Уитби. Это всего триста километров от столицы, – успокоил ее Тимон и подмигнул Пуло. – Вам сейчас нужно побыть вдали от этого места, прийти в себя, а там уже сможете решить, что делать дальше.

– Крамера арестовали? – не веря словам своего спутника, проговорила девушка.

– Да, и я полагаю, что украденный из запасников музея Гауди чертеж, который он Вам показывал, будет той ниточкой, за которую детективы потянут и распутают весь клубок махинаций этого уважаемого джентльмена.

– Это означает… – губы ее почти не шевелились.

– Вас, моя дорогая, в Англии искать не станут. Вы отсидитесь у нас, а потом переберетесь к Дэну в Чикаго или еще куда пожелаете. У Крамера нет никаких доказательств Вашего участия в его делах. Он последовательно уничтожал все улики, чтобы никто не мог отследить вашу связь. Кроме него, о Вашем участии в его преступлениях никто не подозревает.

– Никто? – бульдог вопросительно посмотрел на хозяина.

– Да, я должен рассказать Вам еще кое-что. Это касается смерти Вашего брата, Джеймса.

Девушка невольно вскрикнула и сразу прикрыла рот рукой.

– Нам с Пуло удалось прояснить обстоятельства, которые связаны с его гибелью.

– Это не был несчастный случай? Я часто думала, что с Джеймсом произошло что-то ужасное, – голос ее дрожал.

– В тот день, как Вы помните, Джеймс и его друг Адриан возвращались из школы. И Адриан, которому родители на день рождения подарили фотокамеру, показал Вашему брату несколько своих снимков. Все они были в памяти камеры, и мальчики рассматривали их на экране. На этих фото, снятых в режиме максимального приближения объекта, были Вы Габриэль Крамер. Мне не удалось добыть все эти снимки, но смею предположить, что Адриан следил за вами и фотографировал Вас и за работой, за созданием поддельных полотен, и… – он замялся.

– И в постели с Крамером, – закончил за него Пуло.

– Не может быть! – воскликнула Лайла.

– Адриан, насмотревшийся детективных сериалов, решил, что эти снимки помогут ему заработать денег, и для начала он позвонил Габриэлю и предложил купить у него фотографии. Но на тот звонок ответил не сам мистер Крамер, а Фил Трентер, который в тот момент находился в его кабинете.

– Я ничего не понимаю.

– Трентер, желая оградить друга, которого всегда боготворил, от всякого рода беспокойства, договаривается о встрече с Адрианом и решает пойти на его условия и заплатить за снимки. Подходя к месту встречи, он невольно становится свидетелем ссоры мальчиков. Понимая, что камера с оригиналами снимков разбита, а у Адриана остались только отпечатанные кадры, он предлагает мальчишке сделку: его показания в обмен на молчание и напечатанные фотографии. Судя по всему, Адриан перехитрил Фила и до последнего времени держал у себя копии снимков.

– Я не могу поверить, – всхлипнула Лайла. – А Вы, Тимон, как обо всем узнали?

Услышав такой нелепый вопрос, Пуло хмыкнул.

– Нет, я не обижаюсь, я уже привык к сомнениям, – сказал Тимон, обращаясь к собаке. – Мы с Пуло провели собственное небольшое расследование, а остальную информацию я получил с фотографий и вещей Фила Трентера. Люди никогда до конца не верят в способности экстрасенсов. Дорогая Селеста, я могу Вас так называть?

Она изумленно кивнула.

– Дорогая Селеста, – повторил мужчина. – Я увидел Вас в каплях дождя, семилетнюю девочку, оплакивающую потерю отца. Я долго блуждал в поисках Вас, потому что не мог уловить вибрации Вашего нового имени. Я почувствовал Вашу связь с Антонио, ведь он знал Вас как Лайлу…

Девушка всхлипнула.

– Вам нельзя плакать, – Тимон протянул ей пачку бумажных платочков. – Нужно беречь себя.

– Моя жизнь кончена, мне незачем оставаться в этом мире, – сквозь слезы проговорила Селеста. – Жизнь в страхе, жизнь без Джеймса и Антонио не имеет смысла.

– Антонио не покинул Вас, он еще очень долго будет с Вами, – улыбнулся ясновидящий. – Миром правит любовь.

– Но мы же не можем быть вместе? Скажите, Тимон, когда я еще раз увижу его?

– Довольно скоро, уже через девять месяцев, дорогая моя.

Эпилог

Океан. Масса воды, занимающая до двух третей планеты, созданной специально для человека, который, однако, лишен жабр.

Молодая женщина стояла у мольберта и гладила рукой закрепленный на нем лист бумаги. Она чувствовала тепло его дыхания, уверенные движения его кисти, наносящей один за другим мазки синей, бирюзовой, черной, белой, зеленой красок. Она чувствовала, как Гауди рисовал море. Она наклонилась и чуть заметно поцеловала краешек бумаги.

Она взяла чашку кофе и сделала несколько глотков в надежде, что горький вкус сможет унять ее печаль. Опять этот сон, который беспрестанно терзал ее душу. Даже проснувшись, Селеста помнила все до мельчайших деталей, словно видела наяву. Как тогда, в последнюю встречу, он стоит у собора Святого семейства и ждет ее. Он ничего не говорит, но она отчетливо слышит, как он зовет ее, машет рукой, чтобы она заметила его в толпе туристов, любующихся башнями, врезающимися в синее безоблачное небо. Он такой же молодой, полный сил и амбиций, каким она узнала его. Внезапно она чувствует сильное головокружение, делает неосторожный шаг и оказывается на пути грохочущего трамвая. Еще секунда, и кто-то сильный отталкивает ее, она кричит «Не-е-ет!», понимая, что сейчас произойдет. И вот она снова вне опасности, но отчаянный звон трамвая заставляет ее проснуться с бешено колотящимся сердцем. Только она знает, как и почему так необъяснимо и трагически оборвалась жизнь человека, которого она любила.

Селеста из окна своего домика, расположенного на побережье, почти у самой кромки воды, задумчиво смотрела на море. Теперь она уже не боялась водной стихии. Глядя на вздымающуюся или спокойную воду, она представляла, что находится на спине огромного и очень толстокожего животного, способного выдержать на себе вес тысяч многотонных кораблей, бороздящих морские просторы. Животное будто дышало, когда-то мерно и спокойно, как человек во сне, а временами, часто и прерывисто, будто запыхалось от бега, и тогда начинался шторм. Волны, одна за одной, набегали на берег, позволяя услышать биение сердца моря.

Она теперь часто писала морские пейзажи. Мерный шум волн успокаивал ее, она задумчиво наблюдала, как одна волна сменяет другую. В этом движении была заключена божественная мудрость: когда одна волна уходит, ей на смену приходит другая, и мы не беспокоимся, что именно эта волна – последняя. Мы спокойно ждем и верим, что наступит завтра, такое же полноводное и закономерное.

Селеста уже под своим настоящим именем так и осталась жить в Барселоне, чтобы быть рядом с когда-то сильно любимым человеком. Поселившись в городе, где каждая улица и каждый дом напоминают ей о Гауди, она продолжала чувствовать ту призрачную нить, которая их связывала. Наверное, именно эта нить и указала ей дорогу в творчестве, помогла состояться как известной художнице-маринистке.

По давней привычке Селеста включила телевизор, чтобы наполнить свой пустынный дом человеческими голосами, и принялась накрывать на стол. Поставив две тарелки, две чашки, плетеную хлебницу со свежими булочками с оливками, она вышла на порог дома и позвала:

– Антонио, скорее обедать!

Ей никто не ответил. Всякий раз, когда она не слышала его звонкого голоса, ей становилось не по себе. Хотя с годами она примирилась с морем, иногда его близость напоминала о кошмарах, которые ей пришлось пережить. Слишком много потерь уже было в ее жизни – сначала родители, потом мистический и головокружительный роман с гением, в которого она была влюблена и потеряла его навсегда. Антонио был единственным, что придавало смысл ее жизни и удерживало ее на земле, и Селеста не могла допустить повторения прошлых трагедий.

Она вышла на берег и поискала его глазами. «Что за привычка, уходить с головой в работу и ничего не слышать?!» – подумала она, подходя к ребенку.

– Мама, посмотри, – увидев ее, закричал мальчик. – Тебе нравится?

Она взглянула на четыре башенки из песка, которые старательно строил ее сын. «Как они похожи! – радостно отметила про себя Селеста, увидев в песчаных скульптурах, которые сделал ее сын, сходство с собором Саграда Фамилия. – Несомненно, у него есть талант».

– Очень красиво, – похвалила она. – Мой мальчик, пойдем обедать. У тебя еще будет время достроить, мой маленький Антонио!

Content

Эстель Альенде
Когда сбываются мечты

Глава 1. Знамение

Глава 2. Историк

Глава 3. Компромисс

Глава 4. Будущее

Глава 5. Жалкий

Глава 6. Любовь

Глава 7. Щедрость

Глава 8. Презрение

Глава 9. Танцевать

Глава 10. Предрассудок

Глава 11. Язычник

Глава 12. Волнение

Глава 13. Свобода

Глава 14. Надежда

Глава 15. Совет

Глава 16. Абсурд

Глава 17. Привидение

Глава 18. Терпение

Глава 19. Услуга

Глава 20. Цена

Глава 21. Решать

Глава 22. Обвинять

Эпилог