Казимир Валишевский

НИКОН

Исторический очерк

Будущий патриарх родился в 1605 году — в тот самый год, когда в Москву победоносно вступил во главе польских войск первый Лжедимитрий.

Родители Никона были бедные крестьяне из деревни Вельдеманово Нижегородской области: в соседнем селении, Григорове, вскоре явился на свет самый опасный из противников, с которыми впоследствии пришлось бороться Никону, — протопоп Аввакум, самая оригинальная и могучая фигура этой эпохи.

Отца Никона звали Миной; сам он при крещении получил имя Никиты. Рано потеряв родную мать, он много выстрадал от мачехи Ксении, отличавшейся взбалмошным и жестоким характером. Одно время опасность угрожала даже жизни несчастного ребенка. Тем не менее ему удалось как-то научиться читать и писать; благодаря этим познаниям он нашел себе убежище в монастыре св. Макария в Желтоводах. Когда ему исполнилось двадцать лет, родители заставили его жениться и выхлопотали ему приход, откуда, быстро приобретая репутацию знающего и энергичного священника, он был переведен в Москву.

Тоска по монастырскому обиходу или честолюбие, не примиряющееся с ограниченными видами на будущее, вскоре принудили его, однако, отказаться от карьеры, закрывающей, как известно, белому православному духовенству доступ к высшим постам в церкви. Будучи уже отцом троих детей, он полюбовно разошелся со своей женой, постригшейся в московском монастыре св. Алексея, а сам перешел в монашество под именем Никона и, стремясь к аскетической жизни, поселился в монастыре на берегу Белого моря.

В 1643 году Никон уже достиг звания игумена в Кожеозерском монастыре Новгородской епархии Каргопольского уезда, а в 1646 году, вернувшись в столицу по делам своей общины, привлек к себе внимание царя Алексея Михайловича.

Задержанный царем, он стал архимандритом Святоспасского монастыря, усыпальницы дома Романовых. Каждую неделю, но пятницам, Никона приглашали служить заутреню в дворцовой церкви государя, который привык подолгу беседовать затем с архимандритом.

Так завязались между этими двумя деятелями отношения, чреватые единственным в своем роде последствием для национальной истории. Алексей Михайлович, начавший уже называть Никона своим «собинным другом», предоставил ему должность, которая в предыдущем веке выдвинула любимца царя Ивана IV Адашева, — по приему подаваемых на имя царя прошений. Затем, когда московские волнения из-за налога на соль и из-за лихоимства и его присных перебросились в Новгород, Алексей послал туда Никона.

Возведенный в сан митрополита и снабженный самыми широкими полномочиями, Никон оправдал царское доверие. Он проявил выдающуюся энергию и распорядительность. Когда возник голод, он организовал в митрополичьем доме раздачу хлеба и денежных пособий, создал убежища, улучшил содержание тюрем. Не пренебрегая вместе с тем делами своей епархии, Никон произвел первый опыт церковной реформы: он ввел в Софийском соборе греческое пение, потребовал выписать певчих из Киева. Составленный им хор вскоре приобрел такую известность, что царь выразил желание послушать его; придя в восхищение, Алексей Михайлович по совету своего духовника Бонифатьева предложил столичному духовенству перенять это новшество. Патриарх Иосиф упорно воспротивился. Церковный обиход остался прежним, но реформа была, в сущности, лишь отсрочена; царь отложил ее до завершения пересмотра административных и судебных законов. «Уложение» было закончено в апреле и опубликовано в мае 1649 года.

В 1650 году в Пскове и затем в Новгороде вспыхнули бунты, направленные против шведов и вообще «немцев»; в Пскове народ расправился со шведским агентом, прибывшим за деньгами и хлебом, которые должны были быть выданы по мирному договору. В Новгороде не было шведов; бунтари обрушились поэтому на датского агента Краббе, рассчитывая отобрать у него деньги, предназначенные для иноземцев. Обыск его вещей разочаровал бунтовщиков; они напали тогда на некоторых богатых сограждан и подвергли их дома разграблению. Новгородский воевода князь Федор Хилков после неудачной попытки оказать им сопротивление искал спасения во дворце митрополита.

Сведения, дошедшие до нас об этом событии, весьма темны и противоречивы. Митрополит Никон описал этот эпизод в послании к царю; но его указания не внушают особенного доверия, обнаруживая явное намерение автора выдвинуть по этому поводу свою роль и свою личность. Документ тем не менее весьма любопытен; он рисует будущего патриарха подверженным галлюцинациям. Быть может, он искренне верил в них, хотя видения оказались подобранными весьма искусно. Никон уверяет, что в соборе святой Софии созерцал видения, которые предупредили его о предстоящем испытании. Образ Христа, оживившись, возлагал на его голову мученический венец. Если отбросить мистические предзнаменования, можно предположить, что нападение на митрополичьи покои было вызвано слишком энергичным образом действий властного Никона. Он заступился за правительственного пристава, захваченного и высеченного бунтарями, которые бросились тогда в покои митрополита, подвергнувшегося жестоким побоям. Никону пришлось слечь; он харкал кровью и, если верить ему, готовился к смерти. Обладая, однако, несокрушимым здоровьем, он хворал не особенно долго. А новгородские бунтари, последовав примеру псковских, послали в Москву уполномоченных, которые должны были оправдать их действия.

Алексей, следуя дипломатическим традициям московской политики, остерегся проявить свое недовольство. Он лично принял послов и произнес длинную речь, содержавшую защиту его как правителя. В то же время, вместо того чтобы послать в Новгород сильный отряд для подавления бунта, он отправил туда лишь парламентера со слабым прикрытием. Он завязал даже переговоры с одним из вождей восстания, Федькой Негодяевым, который исходатайствовал, чтобы Никону был послан суровый выговор за церковные новшества, которые будто бы возмутили население.

Хитрость завершилась блестящим успехом. Федьке удалось ввести в город небольшой отряд князя Ивана Хованского; царь тотчас же переменил тон, приказав наказать различными карами некоторых бунтовщиков. Поспешность расправы была так велика, что некто Фома Меркурьев был приговорен к наказанию в то самое время, когда ему выражалась признательность за то, что он защищал воеводу и митрополита!

Новгородский митрополит, влияние которого казалось временно пошатнувшимся, вышел из этого испытания еще более укрепленным. Он подготовил одну из самых блестящих побед, которые когда-либо одерживала церковь в своем извечном соперничестве со светскою властью.

Алексей не замедлил раскаяться в том, что опорочил авторитет и поведение избранника, удостоившегося пророческих видений. В 1651 году он вызвал его в Москву и совершенно подпал под его влияние.

Царь имел пристрастие к религиозным церемониям, удовлетворявшим одновременно его мистические и художественные наклонности. Никон искусно использовал эти влечения, порадовав царя торжеством по случаю перенесения в Москву останков двух мучеников «смутного времени», патриархов Гермогена и Иова. Затем дошла очередь до мощей святого Филиппа, павшего в неравной борьбе с Иваном Грозным. Светской власти пришлось примириться с посмертным торжеством подвижника церкви. Царь письменно изложил свою скорбь о преступлении, совершенном его прадедом с материнской стороны. Переписка Алексея Михайловича с новгородским митрополитом свидетельствует о необычайном подчинении духа; властный темперамент Никона, казалось, лишил набожного молодого государя не только воли, но и сознания своего достоинства. Он преклоняется, как ученик перед суровым учителем, трепещет, как самый смиренный из кающихся перед священником.

Молодость и повышенная впечатлительность поясняют это необычайное явление. Алексей как раз в это время был глубоко потрясен смертью патриарха Иосифа. Царю приписывали намерение низложить Иосифа — алчного, скупого, небрежного к своим обязанностям. Алексей, быть может, действительно подумывал иногда об этом и испытывал поэтому угрызения совести. Проникнув в покой, где лежало покинутое всеми тело патриарха, он испугался почти до потери сознания. Преодолев свое волнение. он стал молиться у изголовья усопшего. Вдруг раздался звук, вызванный разложением трупа; Алексей содрогнулся, хотел убежать; но снова подавил свое смущение, и тогда практический здравый смысл внушил ему необходимость выполнить еще одну обязанность: патриарх оставил значительные богатства — если царь не позаботится оградить их, не уцелеет и половина. И вот государь приступил к собственноручному составлению подробной описи. Он обнаружил огромное количество драгоценных чаш. старательно завернутых, по московскому обычаю, в три или четыре бумаги. Алексей своими руками разворачивал их. Некоторые предметы, признается он, соблазняли его, но он преодолел искушение. Работая таким образом, он оплакивал усопшего; Алексею удалось совершенно забыть о его недостатках. В то же время он всею своею растроганной душой устремился к тому иерарху, который пленил его своим выдающимся умом и силою характера и которого он прочил в преемники Иосифу.

Никон находился в Соловецком монастыре, откуда ему надлежало привезти мощи святого Филиппа; многочисленной свите он уже давал чувствовать тяжесть своей деспотической руки, власть которой вскоре предстояло испытать не только церкви, но и всему государству. Бояре и сановники, сопровождавшие Никона, единогласно жаловались не только на изнурение службами и постами во время поломничества, но и на всякого рода унижения и на грубое обращение. Несколько огорчившись этим, Алексей не решился, однако, обратиться с упреками к избраннику своего сердца. Царь ограничился просьбами быть снисходительнее и оградить его от нареканий некоторых наиболее раздражительных бояр, во главе которых фигурировал весьма популярный князь Иван Хованский, считавшийся за свои — довольно, впрочем, сомнительные — победы выдающимся военачальником.

Вернувшийся вскоре затем в Москву Никон был избран в патриархи или, вернее, собору было приказано избрать его. Согласно обычаю, он отказался от избрания, заставил упрашивать себя; царь принужден был земно поклониться и присоединить свои просьбы к мольбам собрания. Никон, с его пристрастием к театральным манифестациям, не ограничился этим: он обратился к боярам и народу с требованием, чтобы они обязались «признавать в нем пастыря и отца, которому все должны повиноваться». Все обязаны подчиняться мерам, которые он сочтет необходимыми для восстановления порядка в церкви. Утвердительный ответ не замедлил, и Никон 22 июля 1652 года возложил на себя белую митру московских первосвященников.

Новый патриарх, опираясь на сочувствия царя, деятельно приступил к осуществлению широкого плана реформ, вызвавшего одно из самых стихийных духовных движений, которые когда- либо видело человечество, хотя основные причины раскола возникли гораздо ранее. Могущественное содействие царя позволило Никону в течение многих лет победоносно бороться с противниками, не уступавшими ему в энергии и решительности.

Но и помимо церковного новаторства, с которым неразрывно связано его имя, Никон, с его возвышением, опалою, процессом и ссылкою, является личностью во всех отношениях исключительной.

Протопоп Аввакум, земляк Никона, уверял, будто бы отец последнего был черемисом, а мать — татаркою. Хулители и поклонникиреформатора долго препирались по поводу его происхождения; полагали даже, что Никон по происхождению был финном. Но ни телесный, ни духовный облик его не носили никакого отпечатка этой расы. Никон был громаден и порывист; увидев его впервые в 1663 году, грек Паисий Лигарид был поражен его зверским видом, высоким ростом, огромностью головы с волосами, оставшимися черными в шестьдесят лет, низким морщинистым лбом, густыми, нависшими бровями и ушами сатира. Враждебно настроенный к патриарху, грек не польстил ему, конечно, в своем описании; но, судя по сведениям из других источников, портрет его, в общем, не погрешил против сходства. Другой грек, Павел Алеппский, относившийся к Никону менее предвзято, свидетельствует, что видел, как патриарх, прображничав за столом с полудня до полуночи, отправился служить без малейшего признака утомления.

Никон обладал большею силою темперамента, чем ума. Познания его были весьма ограниченны; получив поверхностное духовное образование, он мало дополнил его впоследствии беглым чтением. Лишь властный и смелый характер, явное стремление к действию и борьбе, соединенные с некоторою изворотливостью и большим талантом к организации театральной обстановки, заставили группу образованных и предприимчивых людей из среды, приближенной к Алексею, избрать Никона орудием для выполнения широкой программы церковной реформы. Инициаторы дела совершили ошибку, избрав в его лице главного выполнителя своих предначертаний; гораздо менее податливый, чем они предполагали, патриарх скоро ускользнул из их рук. Законченная без них и против них реформа повлекла за собою лишь их гибель.

Усвоив чужие мысли. Никон наложил на осуществление их столь индивидуальный отпечаток, что вся реформа запечатлела его личность. В общем, она заслуживает похвалы. Помимо исправления священных книг и богослужения, преемник Иосифа успел ко времени своего падения хоть отчасти упорядочить церковь и ввести в нее совершенно отсутствующую дисциплину. Он восстановил проповедь, которую совсем забыло духовенство; он основал школы, вводя изучение классических наук и поощряя переводы с греческого языка на церковнославянский, собрал в выстроенном им Воскресенском монастыре материалы для богатой библиотеки, пытался устроить в пользу своих соотечественников просветительный центр, которого так недоставало ему во время его собственной молодости.

В качестве проповедника он оставил по себе память как замечательный импровизатор, производивший впечатление могучим и мелодическим голосом. Он зачастую вдохновлялся событием, происходившим в самый момент произнесения проповеди; но ни одна из проповедей Никона не дошла до нас. Его речи на соборах 1654 и 1655 годов многословны, полны повторений и изложены столь сбивчиво, что в некоторых местах неудобопонятны.

Кроме того, он умел давать отпор расколу; можно считать коли не вполне доказанным, то весьма вероятным, что, если бы не опала Никона, дальнейшее развитие раскола было бы задержано.

Эти заслуги и достоинства помогли Никону достичь влияния, которым далеко не пользовались его ближайшие предшественники.

Алексей низко преклонялся перед Иосифом; по его собственным словам, когда получилось известие о смерти этого патриарха во время богослужения, он и все присутствующие были поражены таким «ужасом», что «с трудом продолжали пение». Тем не менее, — если исключить Филарета, занимавшего особое положение в качестве отца царя, — патриарх, как и все иерархи московской церкви, был лишь государственным чиновником, поставленным во главе духовенства, всецело подчиненного светской власти. Его избрание, как и назначение митрополитов, епископов и даже главных архимандритов, в сущности, зависело исключительно от усмотрения царя. Это и не могло быть иначе, потому что в древней Руси епископы были не только пастырями душ, но и агентами правительства с весьма широкими полномочиями административного свойства. Владея огромными имениями, они не только всецело управляли ими. но и командовали иногда войсками, составлявшими автономные части; при этом они действовали всегда в качестве уполномоченных государя, единственного источника всякой вообще власти. Превращение московской митрополии в патриархат — дело исключительно светской власти — ничего не изменило в этом распорядке.

Идеи и чувства Алексея как нельзя более совпадали с представлением о государе как об истинном главе московской церкви. Он до такой степени был проникнут церковным духом, что проникался им даже в военных делах. Одного из полководцев, разбитых поляками, он упрекнул в нарушении не правил стратегии. а предписаний Священного Писания; другому же рекомендовал как средство достичь больших успехов пение «унисоном» во время ратных богослужений. Он составлял предписания о соблюдении постов, созывал важнейшие соборы семнадцатого века и нередко разрешал возникавшие на них религиозные споры вопреки мнению большинства и даже самого патриарха.

Возведение Никона в сан патриарха не внесло никакого принципиального изменения в этот порядок вещей. По свидетельству некоторых современников, преемник Иосифа заручился хартией, обязывающей царя не вмешиваться в церковные дела и признавать решении патриарха окончательными и неоспоримыми. Но, подписавший в сане простого архимандрита уложение 1648—1649 гг., Никон, и став патриархом, не выразил никакого протеста против тех постановлений этого кодекса законов, которые в корне подрывали независимость церкви. Он примирился с установившимся порядком вещей, предпочитая использовать личное влияние для обращения в свою пользу естественных последствий такого строя. Вместо того чтобы подрывать светскую власть, Никон стал опираться на нее для обеспечения собственного могущества.

По закону судебная автономия, которую себе присвоил таким образом Никон, не исключала возможности апеллировать к царю. Но когда один дьякон попытался воспользоваться этим правом в 1655 году, царь заявил ему: «Мой друг, если бы я стал отменять решения патриарха, он скоро вернул бы мне свой посох и сказал бы: «Управляй сам моими иноками и священниками».

Впоследствии Никон пытался лично достигнутые преимущества объединить общею доктриной: он уверял, будто подписал уложение лишь по принуждению; в 1653 году он дал перепечатать «Номоканон»[1] с тенденциозными дополнениями в этом смысле. Ему приписывали даже намерение приобщить себе сан папы, который некогда принадлежал восточным патриархам.

По отношению к своим подчиненным Никон держал себя настоящим тираном. За малейшую провинность архимандритов и протопопов заковывали в цепи и заставляли работать дни и ночи в патриаршей пекарне или обрекали на голодную смерть в подземных темницах. По словам Павла Алеппского, верховная власть в московском государстве была разделена между царем, патриархом и келарем Троицкой лавры, причем последний обставлял свои выезды пышнее соперников по власти. Тем не менее Никон вскоре низложил его и принудил исполнять обязанности мельника в небольшом монастыре, где тот и окончил свои дни.

Под конец власть патриарха опиралась также на несметное богатство. К огромным имениям, унаследованным от предшественников, патриарх, вопреки уложению, не переставал присоединять новые, так что число патриарших крепостных возросло с 10 000 до 25 000; от каждой земли, отходившей в казну, он заставлял отделять для себя некоторый участок.

В 1656 году Никон произвольно уничтожил коломенскую епархию. присоединив ее к своей со всеми ей принадлежавшими доходами. В то же время он повысил обложение, ежегодно вносимое патриарху вновь назначенными священниками, заставляя простых попов приезжать для этой цели в Москву, где их задерживали от трех до шести месяцев и принуждали в самые сильные морозы выстаивать многие часы на дворе патриаршего дворца. От одних столичных церквей он получал по 14 000 рублей и требовал даже часть доходов от Троицкой лавры. Если верить Павлу Алеппскому, Никон имел до 20 000 в день.

В 1655 году он построил себе новый дворец, который обошелся в 50 000 рублей, хотя строительные материалы были доставлены царем, а работы производились собственными крепостными патриарших земель. Домашний обиход Никона отличался чрезвычайной пышностью; стол был изобильный и пили много. Перед обедом патриарх и его гости выпивали по три стакана водки, затем разные напитки подавались к каждому блюду. Между тем перемены в меню того времени насчитывались десятками, не считая закусок.

Никон любил роскошь и всякого рода эффекты. Некоторыми чертами характера он упредил Потемкина. Собираясь принять царя в одной обители, он с большими расходами собрал туда целые сонмы иноков из окрестных монастырей. Облачение его бывало до такой степени перегружено жемчугом и драгоценными камнями, что. несмотря на свою атлетическую силу, Никон не мог вынести его тяжести и принужден был переоблачаться во время богослужения. Уверяли, будто он любуется на себя в зеркало во время священнодействия. Впрочем, в чем только его не обвиняли!.. Не только в том, что он дал себя подкупить полякам, но и в том, будто осквернил одного дьякона, предварительно споив его, и при таких же условиях изнасиловал женщину под предлогом уделения ей лекарства!..

Никон, несомненно, создал себе много врагов, которые рады были впоследствии возможности возводить на него всякие небылицы. Раскольники считали наибольшим его грехом то, что он, по примеру римских первосвященников, носил изображения Христа и Матери Божией на своих туфлях.

Но расходная книга патриарха свидетельствует также о ежедневной раздаче щедрых подаяний, и Павел Алеппский, быть может, недалек от истины, утверждая, что Никон, несмотря на свою суровость, был дорог большинству русских, как папа католикам.

И действительно, популярность Никона проявилась с полной очевидностью после его опалы; позднее Стенька Разин пытался еще использовать ее. Чтобы внушить расположение простонародью, Никон не брезгал такими средствами, как приглашение к праздничному столу одного из почитаемых в Москве юродивых; патриарх сам наливал ему вино, выпивая из кубка оставшиеся после юродивого капли.

Несмотря на то, что власть патриарха ограничивалась делами одной церкви, с течением времени неизбежно должны были возникнуть различные столкновения ее с властью такого государя, как Алексей, ревниво оберегавшего свои прерогативы в этой именно области. Кроме того, Никон привык обращаться с приказаниями и указами, даже по личным делам, к агентам светской власти; первым узурпировал это право патриарх Филарет. Алексей сначала не подал вида, что недоволен. Вышло даже так, что преемник Иосифа стал пользоваться титулом «великий государь». Никон уверял позднее, что эта милость была ему предоставлена за заслуги, оказанные во время первой войны с Польшей. В документах, дошедших до нас, не осталось никакого упоминания об этом, но с 1655 года этот титул неизменно фигурирует в переписке царя: Алексей всегда включал в свои письма приветствие великому государю московскому патриарху».

В мае 1654 года царь надолго уехал к польской границе. Регентом как бы по безмолвному уговору остался «собинный друг» царя Никон. Он управлял церковью и государством. В следующем году, уезжая снова в поход, Алексей подтвердил это соглашение. Прощаясь с посетившим Москву патриархом антиохийским, царь сказал ему, указывая на Никона: «Вот мой заместитель, поручаю вас ему». После молебна о даровании победы московским войскам Никон произнес речь, длившуюся около часа. Царь слушал стоя, со сложенными молитвенно руками, в позе, повергшей присутствующих в изумление: «Точно один был рабом, а другой его властелином».

После отъезда Алексея Никон не преминул войти в роль всемогущего государя: он соблюдал все мелочи этикета, выказывая еще большую требовательность, чем уехавший царь. Принимая высших сановников, он им не предлагал садиться, поворачивался спиною, делая вид, будто не замечает их. Почести кружили ему голову. Епископов и даже иноземных митрополитов он, вопреки обычаю, не хотел именовать братьями; пригласив на обед антиохийского патриарха, Никон восседал один за отдельным столом. Алексей, впрочем, и в своем присутствии как бы поощрял его заносчивость: обедая с Никоном, он приказывал, чтобы здравица в честь патриарха провозглашалась первою. В начале омраченного смутами и войнами царствования глава еще не устоявшейся династии, по-видимому, хотел, чтобы власть его опиралась на другой общественный авторитет; кроме того, Никон подавлял его своею мощной, увлекающейся натурой.

Если бы Алексей был предоставлен самому себе, он, быть может, еще много лет соглашался бы на разделение власти. Но окружавшие его бояре не примирялись с таким положением вещей. Их политика диаметрально противоречила стремлениям Никона, ставя себе целью полное подчинение церкви государству.

Кроме того, всемогущий патриарх восстановил против себя и другую группу придворных, влияние которой на Алексея все усиливалось. Никон не был врагом науки и прогресса, но он понимал их по-своему — как непримиримый поборник православия и националист. Единомышленники боярина Морозова были, напротив, убежденными западниками. Никон выказывал неприязнь к иноземцам, чинил им всяческие докуки, старался не выпускать их из предместий. Однажды он потребовал, чтобы они появлялись не иначе как в своих национальных костюмах, вследствие чего щеголям из немецкой слободы пришлось ходить в поношенных и вышедших из моды костюмах, пока не прибыли заказанные в Париже и Лондоне новые одежды. В другой раз он приказал отобрать и уничтожить собранные любителями западного искусства картины и скульптуры, уклоняющиеся от византийских образцов; Никон запретил также боярам часто пользоваться банями, усмотрев в этом подражание турецким обычаям.

Обе эти придворные партии соединили свои усилия против общего врага и в течение 1657 года успели удалить «тишайшего» царя от его «собинного друга».

В октябре 1657 года Алексей еще навестил Никона в Воскресенском монастыре. Патриарх соорудил эту обитель в 47 верстах от столицы, на Истре, по образцу храма Гроба Господня. Сооружение произвело впечатление на царя, и строитель поспешил дать монастырю несколько претенциозное название «Нового Иерусалима», которое было потом поставлено ему в немалую провинность Но уже в следующем месяце Никона постигло тяжелое разочарование: царь обещал посетить другой основанный патриархом монастырь, но не сдержал своего слова. В марте и апреле 1658 года царь присоединил еще некоторые земли к патриаршим владениям, но встречи друзей становились все более редкими. Царь, очевидно, избегал их.

Павел Алеппский отмечает пререкание, возникшее между Алексеем и патриархом весною 1657 года по поводу церемонии, организованной Никоном вопреки указаниям покинувшего Москву антиохийского патриарха. По свидетельству грека, вспыльчивый Алексей осыпал «собинного друга» упрёками и бранными словами. Никон указал на свой сан. Царь возразил: «Я не признаю тебя духовным отцом! Я считаю им антиохийского патриарха и сейчас же пошлю вернуть его!»

Макария в самом деле вернули в Москву, но, по-видимому, совсем по другой причине. Положение Никона в это время еще не было поколеблено. Полемисты раскола упоминают о другом столкновении: Алексей, не пожелавший помиловать убийцу, будто бы был не допущен к причастию своим духовником, добивавшимся по уговору с патриархом пощады осужденному.

По всей вероятности, произошел целый ряд таких столкновении, вызванных более глубокими причинами. Бояре были недовольны, что ими правит поп, духовенство жаловалось на слишком суровое обращение, царь, достигнув более зрелого возраста, чувствовал свой престол укрепленным победами над Польшей. Один из «великих государей» в Москве оказался лишним.

Никон не понимал этого. Он вообразил, что в «третьем Риме» играет роль папы и может бороться с Алексеем, подобно тому, как папа Григорий VII боролся с Генрихом IV.

Назначив парадный прием в честь грузинского царевича, Алексей 6 июля 1658 года не пригласил патриарха. Один из патриарших приближенных, князь Дмитрий Мещерский, был обруган и избит придворным Богданом Хитрово. В ответ на жалобу Никона царь обещал расследовать дело и лично переговорить об этом с патриархом. Но встреча не состоялась. В течение следующего месяца Алексей не присутствовал ни на одном из патриарших богослужений. Когда Никон выразил свое удивление, князю Георгию Ромодановскому было поручено передать, что царь обижается на титул «великого государя», который «присвоил» себе патриарх.

Три года назад это «присвоение» было подтверждено самим Алексеем.

Получил 10 июля этот ответ, Никон после причастия приказал закрыть двери собора и заявил, что хочет поговорить. Он заговорил сбивчиво, с негодованием протестуя против клеветнических изветов; вместе с тем он признавал себя виновным в пренебрежении к своим обязанностям и заявил, что при существующих условиях не может нести их далее.

По свидетельству некоторых современников, он будто бы призвал на свою голову проклятие, если изменит свое решение. Но произведенное потом следствие не установило даже, что патриарх выразил твердое намерение отречься от своего сана. Присутствующие, однако, так именно поняли его слова и, когда он стал снимать с себя облачение, разразились воплями и рыданиями. Никон приказал подать себе мешок с иноческим одеянием. Но крутицкий и сербский митрополиты распорядились убрать эти вещи; тогда патриарх удалился в ризницу и, накинув простую епископскую ризу, заменил белую митру черным клобуком. Затем он написал царю письмо о своем отречении и, положив посох митрополита Петра, первого главы мирской церкви[2], сделал вид, будто покидает храм, но народ не выпустил его.

Он. конечно, рассчитывал на это. Вся эта сцена, конечно, имела целью лишь произвести впечатление на царя. Оповещенный о происходящем, Алексей поспешит в собор, и Никон, опираясь на возбужденную толпу, вернет себе расположение царя.

При первом известии об инциденте Алексей действительно заволновался. Но приближенные были настороже, и вместо царя, которого он ожидал, Никон увидел перед собою одного из своих самых заклятых врагов, князя Алексея Трубецкого, который — весьма почтительно, впрочем,— спросил у него, чем вызваны эта демонстрация и связанное с нею намерение.

Никон сослался на письмо, посланное царю, с которым желает объясниться непосредственно, добавив, что не желает ничего, кроме кельи, и которой мог бы провести остаток своих дней.

Когда Трубецкой ушел с этим ответом, бывший патриарх не мог затаить крайнего волнения. Он все еще ожидал, что царь придет к нему. Трубецкой, однако, вернулся один, вступил в пререкания, снова ушел за приказаниями от царя и, наконец, заявил от его имени, что если Никон настаивает на желании окончить свои дни в келье, то может выбрать себе любую из основанных им обителей.

Развязка эта, вероятно, совершенно не соответствовала ожиданиям честолюбивого монаха. Никон медленно прошел пешком через Красную площадь и соседние улицы, выжидая, не поднимется ли народ энергичнее на его защиту. Он до следующего дня пробыл в подворье, которое принадлежало его Воскресенскому монастырю в столице, и, лишь окончательно убедившись в полном крушении всех своих надежд, решился наконец направиться в печальный путь, к Новому Иерусалиму.

Три дня спустя туда явился Трубецкой, но не для того, чтобы предложить экс-патриарху отказаться от своего отречения, а с упреком в том, что он принял это решение, не известив предварительно царя, который тем не менее испрашивает его благословения для себя, царицы, своих детей и крутицкого митрополита, уполномоченного временно править делами оставленной митрополии.

Видя, что настойчивый образ действий привел к неудаче, Никон прибег к противоположной тактике. Притворившись жалким и смирившимся, согласным на все, он объяснил поспешность своего отречения болезнью и страхом, что смерть застанет его на посту, который он не хотел сохранить. В письме, подписанном «бывший патриарх Никон», он испрашивал прощения у царя за свои «бесчисленные» провинности и утверждения, что не имеет иного желания, кроме того, чтобы государь милостиво забыл о нем.

Вскоре Никону показалось, что новая тактика сопровождается желательным успехом: Алексей медлил с назначением ему преемника и в то же время посылал в Новый Иерусалим письма, в которых, говоря о врагах Никона, проявлял свою нерешительность. Тогда бывший патриарх переменил тон: извещенный, что назначена комиссия для рассмотрения его бумаг, он составил гневный протест и предупредил царя, что, помимо государственных тайн, которые не должны быть выданы нескромным взорам, бумаги эти заключают в себе и документы, которых не следует знать самому государю. «Я удивляюсь, — писал он, — как ты мог отважиться на такое дело! Прежде ты не решался судить простого монастырского служку, а теперь хочешь судить того, кто был пастырем всего мира!» Никон полагал, что обыск назначен с целью захватить письма Алексея, в которых сам царь именовал его «великим государем». Я не знаю, — писал он по тому же поводу, — как я получил этот титул, но, насколько припоминаю, он был пожалован мне самим тобою. Ты всегда величал меня так в своих письмах и ничего не можешь сделать, чтобы это перестало быть правдой».

Узнав, что следствие коснется и собранных им богатств, Никон тотчас же напомнил, что царь сам пользовался ими неоднократно. При этом он жаловался, что ему отказывают в принадлежащих ему почестях. Оставив пост главы московской церкви, он сохранил патриарший сан и благодать Святого Духа. Он недавно еще исцелил двух недужных! Кроме того, большая часть епископов назначены им и должны поэтому почитать его в повиноваться ему. И будущий патриарх может получить инвеституру[3] лишь от него. Никон готов передать ему божественную благодать, но лишь «подобно тому, как свеча передает свое пламя другой свече, ничего не теряя при этом ни в тепле, ни в блеске». Он не хочет, конечно, вернуться на свой пост, «аки пес, возвращающийся на свою блевотину», но запрещает крутицкому митрополиту узурпировать его место в процессии на Вербной неделе. Не будучи более патриархом, он претендовал сохранить почести и власть, соединенные с этим саном.

В июле 1659 года казаки, поляки и татары, соединившись, разбили лучшие царские войска. Опасались, что враги вскоре появятся под стенами столицы; Никон стал стращать царя, уверяя, что он один может предупредить катастрофу. На этот раз Никону удалось добиться свидания с прежним другом, но результат встречи обманул бывшего патриарха.

Он не переставал раздражить Алексея своими нападками. Пытаясь его разжалобить, Никон писал: «Я разделял твой стол, а теперь живу заброшенный, как собака... Я жалею об утраченном куске хлеба, но не могу отказаться от твоей милости и расположения»; но вслед за такими жалобами он не стеснялся бить царственного друга по самому чувствительному месту: «Ты советуешь мне поститься, но кто теперь не постится? Во многих местах, за недостатком хлеба, постятся до смерти! И с самого начала твоего царствования нет пощады никому. Всюду вопли и рыдания, стоны и жалобы, нет ни одной души, которая радовалась бы в эти траурные дни».

Примирение в таких условиях становилось невозможным. Никон воспользовался своим пребыванием в столице, чтобы попытаться взбунтовать чернь. Он организовал народные банкеты, на которых умывал ноги своим гостям, произнося крамольные речи. Тогда Алексей рассердился: он приказал бунтарю оставить город и в начале 1660 года созвал собор, который должен был положить конец невыносимому положению. Обе стороны открыто объявили войну друг другу. Началась борьба, которой суждено было длиться еще семь лет.

Никон не мог рассчитывать на поддержку духовенства, хотя он и старался выставить свое дело затрагивающим интересы церкви. Духовенство не могло забыть, что бывший патриарх сам принимал участие в политике, теперь осуждаемой им. Быть может, некоторые из епископов втайне сочувствовали его идеям о верховенстве церкви, которую он сравнивал с солнцем, называя государство луною. Но сам ратоборец за права церкви не был им симпатичен. Никон своим высокомерием и деспотическими замашками восстановил против себя почти всех прежних подчиненных. Низшее духовенство жаловалось царю на злоупотребления патриарха: представители зарождающегося раскола высказывались пока в пользу подчинения церкви светской власти; они переменили тактику лишь позднее.

Среди высшего клира Никон мог опираться только на черниговского епископа Лазаря Барановича, следовавшего в качестве малоросса особой политике, и на епископа коломенского Мисаила, находившего, что следует щадить бывшего патриарха.

Никон не сомневался, что собор признает его виновным. Поэтому он старался заранее опорочить его участников. Он заявил, что охотно подчинился бы приговору просвещенных и честных судей; но эти большею частью были неграмотны и отличались более чем сомнительною нравственностью Когда астраханский архиепископ Иосиф пришел для предварительного допроса, Никон принял его словами: «Хорошо ли тебе заплатили за это, попрошайка?»

Приговор не обманул его ожидании: собор лишил его сана, священничества и даже чести. Царь, несколько поколебавшись, утвердил решение. Дело казалось исчерпанным, как вдруг запоздалое раскаяние одного из голосовавших уничтожило все старания.

Киевский монах Епифан Славеницкий заметил вдруг, что он и его товарищи по собору использовали греческие тексты, явно апокрифические[4]. Никон временно восторжествовал. Ученый богослов, не имевший соперников в Москве, Епифан считался неоспоримым авторитетом. Приходилось всю судебную процедуру повторить сначала.

Бывший патриарх злоупотребил удачей. Продолжая заявлять, что не хочет быть патриархом, он запрещал назначать нового без своего ведома, называл себя мучеником, сравнивал со святым Иоанном Златоустом, святым Афанасием. Василием Великим и святым Филиппом. Он то требовал расследования мнимого заговора, будто бы угрожавшего его жизни, то затевал вздорный процесс с высоким придворным сановником, окольничим Романом Боборыкиным. Когда Алексей смешался, Никон набросился на царя с невероятным неистовством, суля ему участь «жителей Содома» и «царя Навуходоносора».

Никон случайно сам надоумил царя, как ему выйти из этого нестерпимого положения. Увлекаясь греческою наукой, хотя сам не знал ее начатков, бывший патриарх пригласил с Востока пользовавшегося широкою известностью иерарха Паисия Лигарида. Этот авантюрист, ученик, а затем преподаватель иезуитской «греческой коллегии» в Риме, перешел в православие и был возведен в сан митрополита, но вскоре же был низложен за разные провинности. Никон обрадовался его приезду, но бывший иезуит быстро сообразил, на чьей стороне сила. 15 августа 1662 года он подал Алексею меморию, в которой всецело обвинял Никона и предлагал царю обуздать непокорного через посредство восточных патриархов.

В Москве не знали биографии Паисия; мнение его произвело сенсацию. Однако царь в 1662 году еще не решился последовать совету грека. Никон продолжал неистовствовать в Новом Иерусалиме. По столице пронесся даже слух, будто бывший патриарх проклял царя и его семью. Следствие обнаружило нелепость сплетни. Никон обменялся бранью с Боборыкиным и участвовавшим в расследовании Паисием. Ссора с последним отличалась крайнею необузданностью выражений. Никон и Паисий упрекали друг друга в постыдном пороке, причем экс-патриарх осыпал грека бранными словами; «мужик, разбойник, язычник, поганая собака». Паисий заявил, что ему пришлось иметь дело с «бешеным волком», и сравнивал Никона с гомеровским Терситом и Юлианом Отступником. Алексей тем не менее колебался, как ему укротить бывшего друга. Никон как бы пошел навстречу желаниям царя, упомянув сам о созыве вселенского собора, который был предложен Лигаридом. Утративший всякое чувство меры, заносчивый иерарх требовал вместе с тем обращения к папе! С другой стороны, он не переставал жаловаться на нищету, уверяя, будто умирает с голода, хотя нередко приглашал к себе до двухсот человек и раздавал щедрые подачки немногим представителям духовенства, которые еще отваживались его посещать.

В конце 1663 года Алексей решился наконец запросить мнение восточных патриархов, но в его обращении вопросу была придана лишь принципиальная окраска, без упоминания имени Никона. Ответ, присланный с греческим священником Мелетием, признавал анонимного подсудимого виновным по всем пунктам и подсудным собору московского духовенства.

Алексей прочел этот приговор с удовольствием, но почему-то заподозрил его подлинность. Мелетий, названный Никоном дураком, в значительной степени оправдал эту характеристику, а иерусалимский патриарх в частном письме к царю советовал вновь водворить Никона на патриарший престол или покончить дело полюбовно. В Константинополе, Иерусалиме и Антиохии предполагали, что царь, поддаваясь наговорам бояр, в душе все-таки жалеет бывшего патриарха, всегда оказывавшего притом поддержку грекам. Константинопольский патриарх прислал даже своего племянника митрополита Афанасия с поручением помирить Алексея с Никоном. Царь решился тогда покончить с затянувшимся делом. Вселенский собор приглашен был собраться в «третьем Риме».

Никон сначала нисколько не встревожился. Прибыть в Москву выразили согласие только два восточных иерарха: Макарий антиохийский и Паисий александрийский. Авторитет их был невелик, но Никон не опорочил их правомочности. Он отказался от суда назначенных им епископов, потому что, по его словам, «даже иудеи не осмелились судить Христа в подобном трибунале». Соглашаясь предстать пред равными себе, он, однако, угрожал, что выступит не подсудимым, но обвинителем. При этом он ссылался на хранившееся в верных руках письмо царя, который горячо отговаривал его от выраженного как-то желания сложить с себя патриарший сан.

Получив одно из посланий Никона, Алексей долго и благосклонно беседовал с его курьером; он уверял, что не приписывает Никону никаких дурных намерений и не питает к нему вражды. Никон поверил этому. Еще более убедили его три письма от боярина Никиты Зюзина, состоявшего прежде при нем и находившегося в самых тесных дружественных отношениях с влиятельными придворными — Артамоном Матвеевым и Афанасием Ордин-Нащокиным, сторонниками церковной реформы Никона. Зюзин настоятельно звал бывшего патриарха в Москву, где Алексей будто бы хотел ночью тайно повидаться с ним, чтобы окончательно помириться. Таинственность обстановки этого свидания должна бы была возбудить недоверие в Никоне, тем более что два года назад он, обманутый подобными сообщениями, вернулся внезапно в Москву и тотчас же получил от царя категорическое приказание немедленно уехать в свой монастырь. Тем не менее в ночь с 17 на 18 декабря 1664 года Никон повторил эту попытку.

В Кремле поспешно были созваны на совещание светские и духовные сановники. Трудно допустить, чтобы Зюзин был лишь орудием мистификации, угрожавшей его собственной жизни. Во всяком случае, Алексей еще раз проявил свою обычную нерешительность. На совещании одержало верх враждебное Никону мнение Паисия Лигарида, быть может, противоречившее желанию царя.

Вместо «собинного друга», которого надеялся увидеть Никон, в собор явился его непримиримый враг, князь Никита Одоевский, передавший приказ царя о немедленном отъезде. Видя крушение своих последних надежд. Никон стал препираться, потребовал ответа на письмо к Алексею, в котором ссылался на чудесное видение, подобное новгородскому. Письмо отнесли, но ответ на него лишь подтвердил приказ удалиться.

Никон вышел из собора, захватив с собою патриарший посох, который бояре не посмели отнять у него. Солнце еще не взошло. На небе сияла комета. Садясь в сани, Никон сделал движение, точно отряхает прах от своих ног.

— Мы сметём этот прах, — сказал начальник стрельцов, которому поручили сопровождать Никона.

— Скорее вас самих Господь сметет этою метлою, — отвечал экс-патриарх, указывая на хвост кометы.

На пути его настигли два посла от царя — князь Долгорукий и Артамон Матвеев; они имели поручение, выдававшее тайную тревогу Алексея: он просил у Никона благословения. Очевидно, настояния Зюзина не была лишены основании. Другие бояре из числа приближенных к царю присоединились к первым двум послам на пути в Новый Иерусалим. Переговоры их с Никоном затянулись с пяти часов утра до одиннадцати вечера. Никон условно согласился дать свое благословение, возвратил патриарший посох и даже выдал злополучного Зюзина. предъявив письма последнего. За это он потребовал, чтобы вселенский собор не был созван: он понял, чего может ожидать от восточных иерархов. Кроме того, он соглашался, чтобы ему окончательно назначили преемника, лишь бы только новый патриарх обращался с ним, как с равным, а не как с подчиненным: он рассчитывал получать приличествующую сану пенсию, пользоваться правом приезжать в Москву для поклонения святыням и видеться с царем.

Ни одна из этих милостей не была ему оказана. Зюзина подвергли жестоким пыткам И приговорили к смерти; царь заменил казнь ссылкою. Враждебные Никону бояре настояли и на скорейшем созыве суда, которого не без основания начал бояться Никон.

В истории трудно найти другой пример суда, который противопоставил лицом к лицу столь ярких противников, как Никон и Алексей. Царь, предпочитая предоставлять решение другим, любил выполнять предрешенное самолично. Он не хотел, чтобы кто-либо сторонний выступил в роли его защитника. Кроме того, Никон успел еще усилить его раздражение: перехваченные письма обнаружили, что бывший патриарх пытается склонить на свою сторону будущих судей; царь прочел ряд весьма оскорбительных для него указаний. Он покрыл поля документов гневными пометками и приготовился к возражениям.

Оба восточных патриарха прибыли в Москву осенью 1666 года. Паисий был смещен в Александрии; Никон поспешил сослаться на это обстоятельство, чтобы отвести одного из судей. «Вселенский собор» сводился, таким образом, к единоличному суду. Никон не ответил на первый вызов, но не посмел ослушаться второго приказания явиться, сопровождавшегося угрозами. Несмотря на запрещение, он окружил себя многочисленной свитой; ему предшествовал диакон с огромным крестом. Вступив с таким церемониалом 1 декабря в заседание собора, он принудил всех присутствующих, не исключая самого царя, подняться со своих мест. Тогда Никон трижды поклонился Алексею и. сделав два поклона восточным патриархам, стал в вызывающей позе. Царь предложил ему сесть, указывая на скамью для епископов, но Никон гордо покачал головой: «Я не вижу здесь приличествующего мне сиденья, а так как я не принес с собою такового, то буду стоять, ожидая, когда мне скажут, зачем я сюда вызван».

Царь никому не позволил поднять брошенную перчатку. Он поспешил излить весь свои гнев, накопившийся за семь лет пререканий. Сойдя с трона и став перед патриархами, как простой тяжебщик, он говорил долго и с большим воодушевлением. Никон отвечал с не меньшим жаром и многословностью. Оба перебирали все свои сношения, вдаваясь в мельчайшие подробности.

Первые выпады на поприще красноречия оказались не в пользу Никона. Однако на следующий день судебные прения приняли совершенно иной оборот. Никону удалось перевести их на принципиальную почву, устранив вопрос о собственной личности. Он свел все к борьбе представителя и главы русской церкви со светскою властью, вздумавшей опереться на иностранцев — этих греков, которые являлись обыкновенно в Москву побираться и попрошайничать. Глубокое религиозное чувство и национальная гордость проснулись в сердцах членов собора. Бояре в смущении замолчали. Никто, даже заклятые враги Никона, не смели произнести ни слова против него. Царь, увидя себя покинутым, воскликнул: «Неужели вы хотите предать меня этому человеку? Разве я больше не нужен вам?» Епископы волновались, не решаясь высказать свое мнение. Вынужденный наконец говорить, Лазарь Баранович произнес отважные слова: «Как я могу возражать против истины?»

Это заявление развязало языки духовенству. Митрополит крутицкий Павел первый отважился откровенно поставить вопрос о соперничестве двух властей. Его поддержали архиепископ рязанский Илларион, вологодский епископ Симеон и другие. В протоколах собора не осталось упоминания об этих прениях, ярко отразивших теорию Никона о церкви-солнце и государстве-спутнике, заимствующем от нее свои блеск и силу. Но, по свидетельству Паисия Лигарида, лишь благодаря его рвению и влиянию восточных патриархов удалось преодолеть Павла и его сторонников: последние были даже осуждены на исключение из собора.

Светская власть одержала, однако, лишь половинчатую победу: церковь и государство были объявлены равно независимыми в своей области, и «монастырский департамент» был обречен на уничтожение.

Победа эта оказалась призрачной, так как Петр Великий вскоре нарушил восстановленное равновесие, бросив на весы всю тяжесть своего абсолютизма. Доктрины Никона и его случайных сторонников не исчезли, однако, бесследно, возродившись еще один век спустя в воззрениях новгородского архиепископа Феодосия, Арсения Мацеевича и архимандрита Фотия.

Личные свойства Никона не позволили ему восторжествовать над светскою властью, как ни слабо было еще ее положение при втором царе из дома Романовых. Никон был обречен на гибель, но для преодоления грозного противника Алексею пришлось напрячь все свои силы. Изнуренный яростными нападками Никона, царь на мгновение даже пал духом. Быстро взбежав по ступеням трона, он тяжело опустился на него и закрыл лицо руками. Но он вскоре опомнился и предъявил неоспоримые улики: три письма, в которых Никон сам называл себя бывшим патриархом.

Приговор был вынесен 5 декабря. Никон был лишен патриаршего сана и осужден на пожизненное заточение в монастыре. Восемь дней спустя два восточных патриарха, в отсутствие остальных членов собора, совершили обряд низложения. Так как Никон отказался сделать это сам, александрийский патриарх снял с него вышитый дорогим жемчугом клобук и не менее роскошную панагию[5].

— Берите! — кричал осужденный, — Разделите мои одежды, турецкие рабы, рыскающие по свету, выклянчивая себе пропитание, грабящие теперь меня, как воры, втихомолку от думы, народа и государя!

На Никона надели простой монашеский клобук, но — из боязни перед народом или, по свидетельству других современников, по просьбе царя — оставили ему епископские мантию и посох. Местом ссылки был назначен Белозерский Ферапонтов монастырь.

— Ничего подобного не случилось бы, если б я давал вкусные обеды и отказался стоять за правду...

Так громко роптал Никон, минуя под сильным конвоем московские улицы. Он пытался взбунтовать народ, по-видимому, расположенный заступиться за него. Бывшего патриарха принудили замолчать, но чернь заволновалась. Были произведены многочисленные аресты; осужденного пришлось наконец выпроводить из Москвы тайком от его сторонников. Он отказал в благословении, которое и на этот раз испрашивал у него Алексей, и не принял ни денег, ни шубы, присланных ему на дорогу; 21 декабря он уже был водворен на место заточения. Там он беспрекословно отдал епископские мантию и посох, но не стал подчиняться навязываемому суровому обиходу. В монастырь стали стекаться все более многочисленные поклонники и поклонницы, продолжавшие преклоняться перед ним, как будто он все еще носит белую митру. Многие из поносивших Никона во дни его всемогущества теперь считали сосланного и низложенного патриарха мучеником. В следующем же году послан был комиссар Наумов с поручением усилить за Никоном надзор.

Алексей, успев остыть, когда борьба завершилась, все еще медлил с назначением преемника бывшему «собинному другу». Когда он наконец на это решился, выбор его пал на ничтожного и дряхлого старца, Иоасафа II. Царь, очевидно, тогда уже предвидел необходимость уничтожения патриархата, создававшего слишком опаснее соперничество абсолютизму.

Наумов, оградивший толстою железною решеткой келью Никона. вручил ему все-таки письмо от царя: Алексей, по обыкновению, просил благословить и простить его. Нетрудно угадать, какой ответ дал Никон. «Как могу я благословить тебя? — писал бывший патриарх. — Осужденный вопреки всякой справедливости, я трижды проклял тебя, больше, чем Содом и Гоморру[6]. Как мне простить тебя? Сосланный и заточенный, я возложил на твою голову мою кровь и преступление всех твоих сообщников! Освободи меня, призови из ссылки, и ты получишь то, чего хочешь».

Переписка с царем позволила ему так повлиять на игумена и самого Наумова, что они стали называть его патриархом и подчиняться ему; Никону удалось наложить руку и на управление своими имениями, по-прежнему доставлявшими ему припасы и деньги.

Назначение Иоасафа не изменило надежд Никона на то, что царь еще смилуется над ним. В сентябре того же года он послал Алексею второе письмо, которое подписал «смиренный инок Никон». На этот раз он посылал свои благословение и прощение, добавляя, однако, что делает это условно, в надежде «увидеть вскоре очи царя», после чего лишь сможет дать ему полное отпущение грехов посредством возложения рук, согласно предписаниям Евангелия и апостолов. Алексей ограничился приказом снять решетки с окон бывшего патриарха, послал ему разные лакомства, вкусную рыбу, тонкие вина, тысячу рублей деньгами. Но ничто не показывало, что он намерен сделать для Никона что-либо более существенное. Никон не преминул обрушиться на коронованного корреспондента. Он жаловался на свою судьбу, уверяя, будто вынужден сам добывать дрова для своей печки. Кроме того, он отважился надумать заговор против жизни царя, чтобы приписать себе честь открытия его и погубить некоторых из самых заклятых своих врагов.

Никон затеял игру, слишком опасную для доносчика. Следствие, во-первых, обнаружило, что он вовсе не рискует умереть с голоду в монастыре, так как садки для его кухни изобилуют великолепными стерлядями, и он обладает средствами, чтобы сервировать их на серебре, помеченном вензелями «патриарха Божией милостию»; такие же надписи оказались на многочисленных крестах, водруженных им в окрестностях монастыря. Во-вторых, следователи открыли следы весьма подозрительных сношений. завязавшихся между сосланным и донскими казаками, восставшими как раз в это время под предводительством Стеньки Разина.

Разоблачения эти повлекли за собой усиление надзора над бывшим патриархом. Окончательно угомонился он, однако, лишь в 1671 году, предварительно попытавшись в последний раз запугать Алексея повествованием о ниспосланном ему чудесном видении. Никон послал в Москву письмо, свидетельствовавшее о его полном примирении со своею участью; но тут он не мог удержаться от вздорных выдумок. Стараясь оправдать свое поведение, он уверял, будто хотел сначала довести Алексея до того, чтобы царь был вынужден отрешить его от бремени патриаршего сана, а затем заставить царя забыть своего прежнего друга. Чтобы разжалобить Алексея, он указывал на свою болезнь, писал, что находится почти при смерти и так оскудел, что не может выходить из кельи, не имея чем прикрыть наготу!

Тем не менее он признавал свои вины и, в свою очередь, просил о прощении. Царь был тронут, послал великолепные подарки и написал, что не принимал участия в осуждении Никона: ответственность всецело падает на восточных патриархов и собор. Он, правда, потребовал разъяснений относительно предполагавшегося свидания Никона со Стенькою Разиным, но этот вопрос следовал за обращением «Святый и великий отче!». Никон стал надеяться, что ему позволят переселиться в Воскресенский монастырь, но милость ограничилась улучшением его содержания на месте. Никон стал распоряжаться не только в своей обители, но и наложил властную руку на соседний Свято- Кирилловский монастырь, иноки которого жаловались ферапонтовским: «Наш батько поедом ест нас!» Не переставал он донимать и самого царя своими попреками, когда, например, в присланной из Москвы провизии не оказалось винограда или слишком мало вишен. Он не переставал жаловаться, хотя получал от царя частые и щедрые подарки по случаю разных праздников, имел от своих имений ежегодно 35 вёдер тонких вин, 80 вёдер меда. 30 вёдер уксуса, 50 лососей, 20 белуг, 70 стерлядей, 150 сигов, 2250 рыб разных других пород, 30 пудов икры, 50 пудов свежего масла, 50 вёдер сливок, 10 000 яиц и множество иных припасов, 36 коров и 22 служителя.

Когда эти нарекания надоели Алексею, он заменил довольствие натурой денежною выдачей. Но «святой и великий отец» продолжал пребывать в ссылке.

Узнав о кончине «тишайшего» царя Алексея Михайловича, последовавшей в ночь с 29 на .30 января 1676 года, Никон заплакал; это не помешало ему отказать в письменном отпущении грехов усопшему, которое испросили у него, согласно обычаю. Кроме того, обратившись к новому царю с мелкою просьбою, он дерзнул подписаться «Никон, патриарх». Иоаким, занимавший тогда патриарший престол, воспользовался этим случаем, чтобы собрать новые улики против непокорного. Следствие обнаружило всякого рода излишества, варварское обращение с членами общины, побои, от которых умер один из служителей Никона. По смерти Алексея Никон не переставал пьянствовать в течение всего поста; в состоянии опьянения он позволял себе всевозможные дикие выходки и впадал в грубый разврат. Он споил одну двадцатилетнюю девушку до белой горячки; несчастная умерла. Заточение Никона давно уже стало призрачным. Он построил себе дом, в котором располагал двадцатью пятью комнатами и вел жизнь, во всех отношениях предосудительную. Он редко бывал в церкви и, по свидетельству прислуживавшего ему инока Ионы, не исповедовался более трех лет; под предлогом врачевания он заставлял приводить к себе молодых женщин и раздевал их догола. Охотно производя венчания, Никон уводил новобрачную к себе в келью, поил вином и запирался с нею до полуночи. Кроме того, многие из его поклонников добровольно приводили к нему своих жен.

К этим данным было присоединено старое обвинение в причастности Никона к бунту Стеньки Разина. Собор, созванный Иоакимом, признал Никона виновным во всех приписанных ему деяниях. Никон отрицал обвинения. Он утверждал, что, врачуя больных женщин, никогда не простиран своего осмотра «до срамных мест»; все окружающие, за исключением Ионы, свидетельствовали в его пользу. В мае 1676 года приговор собора тем не менее сослал его в Свято-Кирилловский монастырь, где в его келье должны были безотлучно пребывать два надзирателя из братии.

Никон не замедлил, однако, найти защиту в самой царской семье. Одна из сестер царя Алексея, Татьяна Михайловна, с детства привыкла глубоко почитать друга своего державного брата. В 1678 году она склонила племянника посетить Воскресенский монастырь. Федору понравилось сооружение Никона, и он стал часто навещать Новый Иерусалим; наконец, он предложил братии подать прошение о помиловании основателя обители. Для этого, однако, необходимо было постановление нового собора. Иоаким отговорил царя от намерения созвать собор, и Федор ограничился посылкою собственноручного письма с выражением соболезнования Никону. Вскоре архимандрит Свято-Кирилловского монастыря Никита известил, что Никон умирает. Иоаким ответил приказом, чтобы заточенного похоронили, как простого монаха.

Федор был слишком слаб, чтобы бороться с главою церкви.

В 1681 году он, однако, решился в подражение отцу обратиться к восточным патриархам. После продолжительных переговоров и при помощи ценных подарков ему удалось добиться отмены приговора, вынесенного Никону в 1666 году. В то же время архимандрит Воскресенского монастыря Герман передал царю письмо, в котором Никон прощался перед смертью с братией основанной им обители. Читая это послание. Федор проявил такое волнение, что Иоаким счел более благоразумным уступить.

Дьяк конюшенного ведомства Иван Шепелев был поспешно снаряжен в Свято-Кирилловский монастырь с поручением освободить Никона и препроводить в Воскресенский монастырь.

Сложилась легенда, будто за несколько дней до неожиданного прибытия этого агента Никон приказал готовиться к отъезду, так что окружающие подумали, что он лишился рассудка.

Никон отплыл по реке Шексне крайне слабым; вместо того чтобы подняться по Волге, как ему предлагал Шепелев, он предпочел спуститься до Ярославля. Прибрежное население восторженно приветствовало его. 16 августа 1681 года он прибыл в монастырь, смежный с Ярославлем. Почувствовав себя дурно, Никон приказал остановиться здесь и на следующий день скончался. Ему было тогда около семидесяти пяти лет.

Примечания

1

«Номоканон» — сборник церковных законов, основанных на византийском церковном праве: то же, что Кормчая Книга (здесь и далее прим. публикатора)

2

Митрополит Петр (?—1326) в 1308 году перевел митрополичью кафедру из Владимира в Москву

3

Инвеститура — право утверждения в высший духовный сан

4

Апокрифы — произведения иудейской и раннехристианской литературы, не включенные в библейский канон

5

Панагия— круглая иконка с изображением Богоматери, нагрудный знак архиереев

6

Выражение возникло из библейского мифа о городах Содоме и Гоморре в древней Палестине, которые за грехи их жителей были разрушены огненным дождем и землетрясением

Content

Казимир Валишевский
НИКОН
Исторический очерк

Примечания