Максимов Владимир Емельянович

С душевной болью за Россию (Последнее интервью Владимира Максимова)

Владимир Максимов

С душевной болью за Россию

Последнее интервью Владимира Максимова — беседа с В.Большаковым.

(Это интервью опубликовано в трех номерах газеты "Правда" от 25, 28 и 29 марта 1995 года)

— Владимир Емельянович, мало кто в России знает теперь, почему так получилось, что вы, такой русский писатель, вынуждены были покинуть Родину?

— Вы знаете, обо всем этом я написал во второй книге автобиографического романа "Чаша ярости". Написал роман вполне легальный, по договору с "Советским писателем". По заявке. Старый коммунист переосмысливает свою жизнь. Но он так ее переосмыслил, что это издательству не понравилось. Оно повело себя весьма порядочно, никакого шума не поднимало. Но как и многие рукописи того времени — непринятые, отвергнутые, — она попала в "Самиздат". Мне нечего кокетничать. Теперь, после того как это прошло, стало делами давно минувших дней, я могу сказать, что палец о палец не ударил для того, чтобы рукопись попала на Запад. Теперь Боннэр заявляет, что это она передавала, Буковский вроде бы передавал. Не знаю, кто точно, но кто-то из правозащитных кругов ее передал. Здесь на Западе роман получил широкий резонанс и был издан в издательстве "Посев", переведен практически на все западные и даже многие незападные языки.

— Речь идет, как я понимаю, о "Семи днях творениях".

— Да, конечно.

— И какую реакцию эти публикации вызвали тогда в Союзе писателей?

— Мне предложили покаяться. А я отказался каяться. И был исключен из Союза писателей. Дело даже не в том, что это была такая уж большая честь состоять в нем. Но я сразу, как вы понимаете, был переведен в другую социальную категорию — в тунеядцы. А это означало, что я становился игрушкой в руках нашего участкового. Он мог упечь меня куда угодно. Это было очень просто. Отказавшись покаяться, я оказался в существенной изоляции, был выбор: или уезжать, или оставаться с риском быть отправленным в места, не столь отдаленные. Это правда, и об этом я написал в автобиографическом романе. В разговоре с секретарем Союза писа телей бывшим генералом Виктором Николаевичем Ильиным я предложил, что я, хотя и не буду каяться, все-таки никогда не буду печататься на Западе. При этом я прошу только об одном: чтобы мне дали минимальную воз можность зарабатывать деньги литературным трудом — на переводах, на других работах литературного характера. Больше я ни о чем не просил. Он мне ответил очень просто: "Ты хочешь поставить условия Советской власти? Не смеши людей. На колени. А потом мы посмотрим, что с тобой делать."

Так что уже по этому эпизоду вы можете понять, что не так уж я и рвался выехать. Но, как я уже сказал, положение у меня было безвыходным. Тем более что я нес ответственность за другого человека — за жену, которая меня не оставила. А у нее вообще после этого не могло быть никакой судьбы — ее тут же выгнали с работы из библиотеки.

И мне начали приходить приглашения из разных стран — из Израиля, США, Италии, Франции. И, как это ни покажется странным, единственно правильно оформленное приглашение пришло из Франции. То есть формально правильное, которое не смог отвергнуть ОВИР.

Я подал бумаги. Поначалу они вызвали мою жену и сказали: куда это вы собрались? Но тогда, видимо, еще не сработал механизм. А потом он сработал. Не знаю, совпадение это или задумка определенных организаций, но разрешение на выезд я получил 12 февраля 1974 года, то есть в день высылки из России А. И. Солженицына. В тот же день я получил разрешение выехать на год во Францию с советским паспортом. На сборы ушло две-три недели, и 1 марта 1974 года мы с женой приземлились на самолете в Орли — аэропорту под Парижем. Так я оказался на Западе.

— Была ли, по-вашему, какая-то взаимосвязь в той синхронности даты разрешения на ваш выезд и даты высылки Солженицына?

— Я не знаю, совпадение это или задумка. В документах, которые сейчас публикуются, есть разные мнения на этот счет. Так, итальянский посол в СССР пишет, что это не было случайным обстоятельством, а было определенной операцией, нацеленной на то, чтобы смягчить впечатление на Западе от высылки Александра Солженицына. Мол, одного пришлось выслать, а второй спокойно уезжает сам. Но это его личное мнение, и было оно выражено в депеше в адрес его правительства.

Но мы с вами люди опытные, прожившие большую часть жизни там, в России, и можем предположить, что в те времена случайностей такого рода быть не могло. Тем более когда такого человека, как я, отправляли за границу официально, с советским паспортом. Хотя я своего значения, поймите, не преувеличиваю, но это решалось на довольно высоком уровне.

— Вы не считали себя диссидентом, человеком, который никак не вписывался в совет- скую систему до того, как вы уехали?

— Вы знаете, считал. Потому что я не вписывался. Ну никак. Кстати сказать, все мои друзья, даже те, которые сейчас стали моими врагами, могут подтвердить, что на протяжении тех лет, в течение которых они меня знали, Я всегда высказывался в резко антикоммунистическом духе, не понимал той системы, не принимал ее и принять не могу. К этому, возможно, располагала меня моя тяжкая судьба, нелегкая судьба моих родителей. Мой дед принял активное участие в революции. Отец — скорее пассивное, потому что он 1901 года рождения. Но в годы гражданской войны он был в Красной Армии. Он сам из деревни, но, вернувшись из армии, он в деревню не вернулся, а остался в городе. Был членом партии и действительно принадлежал к троцкистским организациям. Я был назван в честь этого кумира Левой, Львом. Теперь я об этом знаю, потому что получил все документы в детдоме, в колонии. Звали меня: Лев Алексеевич Самсонов.

Отца, как я узнал, впервые арестовали не в 1937 году, а в 1927-м, после высылки Троцкого из Советского Союза. Затем его брали превентивно на большие праздники. Так до 1938 года. И дали ему по тем временам немного — три года. Но ему добавляли, и он просидел до 1940-го. Затем он попал в поток, который вышел на волю после смены в НКВД Ежова на Берию. Тогда восемь тысяч были отпущено. В их числе были известные люди, том числе Рокоссовский. И мой отец, хотя был он человеком маленьким, простым рабочим.

22 июня 1941 года он ушел добровольцем на фронт. Но повоевать ему не пришлось. Рассказывают, что есть даже свидетели, что их грузовик разбомбили немцы. И он был убит. Дед мой тоже прошел ГУЛАГ. Хотя и был участником революции, а затем — комиссаром железной дороги. После выхода на свободу он влачил жалкое существование.

Я очень рано ушел из дому, в 13 лет. Мотался по детским приемникам и колониям. Это горький опыт. Я работал в колхозах, на стройке, завербовался на Таймыр, объездил практически всю страну. Чем я только не занимался. Так было до 22 лет. Тогда я связался с газетой. Сначала — с районной, на Кубани. Это было "Сталинское знамя". С тех пор я и пошел по этой стезе. Работал корреспондентом радио в Черкесии, в газете "Советская Черкесия".

Там, на Ставрополье, у меня вышел первый сборник стихов, там я поставил первые свои пьесы в местном театре. Затем уехал в Москву. Сначала был свободным художником в — "Литературной газете". Сошелся с той группой людей, которые заняли сейчас довольно-таки прочное положение в литературе. К сожалению, мы с ними в последние годы резко и полностью разошлись. Это Станислав Рассадин, Булат Окуджава, Бенедикт Сарнов, Лазарь Шиндель и целый ряд других. Но во всяком случае эта школа дала мне очень многое. Люди они были образованные, знающие, я многое от них получил.

Пришлось заняться литературными переводами. Переводил по подстрочникам многих поэтов с разных языков — от грузинского до киргизского и татарского. Но вот в 31 год я напечатал первую прозу. Опубликована она была в известном тогда сборнике "Тарусские страницы". Этому способствовали именно те люди, о которых я говорил выше. Они были связаны с Константином Паустовским, и он тоже решил меня напечатать. Так началась моя судьба в прозе. Затем появились первые вещи в "Октябре". Остальвые журналы меня отказывались печатать.

— Одно время вы даже были членом редколлегии "Октября" И некоторые диссиденты впоследствии упрекали вас едва ли не в "сотрудничестве с режимом"…

— Да, я входил в редколлегию "Октября". Но не долго, всего восемь месяцев. Вышел я оттуда после чехословацких событий 1968 года. Должен сказать, что я никогда особой разницы, кроме качественной, не видел между советскими журналами. "Октябрь" действительно был журналом качественным, хотя и коммунистическим. Но на этом даже Твардовский в конечном итоге разошелся с Солженицыным. Как только Солженицын в "Раковом корпусе", в целом ряде других вещей показал, что он этой идеологии ни под каким видом принимать не желает, они разошлись. Да, "Октябрь" был советским журналом высокого качества, в чем огромная заслуга его сотрудников. В нем был опубликован ряд весьма значительных вещей. Но если вы почитаете его политическую публицистику, то увидите, что она хотя и написана с марксистских позиций, но зачастую блестяще. Мне рассказала в связи с этим критикесса из "Литературной газеты" одну историю. Она как-то упрекнула Анну Андреевну Ахматову, с которой была близка, в том, что та опубликовала большой цикл стихов в газете "Литература и жизнь". Тогда в сравнении с "Литературной газетой", оиа считалась вроде бы как "реакционной". И Ахматова сказала мудрую вещь: "Галя, я старый человек, и у меня уже просто нет времени устанавливать микроскопическую разницу между вашими прогрессивными и реакционными органами печати. Этому правилу я и следую". Так вот, я начал печататься там. После того, как я стал членом редколлегии "Октября", у меня вышла книжечка в "Библиотеке "Огонька", затем — в "Советской России", в "Молодой гвардии"- вышла книга прозы. В общем, меня привечать начали.

— Прогремел гром с Запада. Тогда, я полагаю, поток отечественных публикаций иссяк?

— Прекратился. Мне, правда, не в чем обвинить издательство " Советский писатель". Они не посылали на меня никаких доносов и даже выплатили мне пятьдесят процентов аванса за мой не пошедший у них роман. Но после того как "Самиздат", а затем "Тамиздат" обратили на меня внимание, а попал под свет прожекторов наших властей.

— Вы в партии никогда не состояли?

— Никогда. Я человек верующий.

— А как вы стали верующим?

— Через литературу. В конце 50-х годов. Через Достоевского, через философа Бердяева. Как раз в то время к нам стали проникать его книги, книги Флоренского и Сергея Булгакова. Это, впрочем, достаточно типично для интеллигенции моего поколения. Все к вере шли через литературу. А что касается партии, то это, знаете, сейчас легко говорить и даже кокетничать тем, кто не был в партии. А мне, кстати сказать, никто не предлагал. Я как-то разговорился со своим хорошим знакомым Николаем Михайловичем Лыжиным, первым секретарем Карачаево-Черкесского обкома партии, который ко мне относился лояльно и довольно снисходительно реагировал на всякие мои антисоветские разговоры. Я спросил: "Николай Михайлович, а что это меня никто никуда не приглашал — ни стучать, ни в партию?" А он и говорит; "И никогда тебя не пригласят. Потому что ты человек неуправляемый". Поэтому никто еще не знает, как бы я среагировал, если бы мне предложили вступить в партию. Так что я сужу о людях не по тому, был он в партии, не был в партии, а сужу их по нынешним поступкам. И говорю так: "Если ты был в партии, это твой грех. Но что ж ты о нее теперь ноги-то вытираешь? Ведь из таких, как ты, она состояла" Вот Окуджава — один из таких. Он мне всегда говорил, в том числе в один из его приездов в Париж: "Я, Володя, не политик. Я политикой не занимаюсь. Это не для меня". Теперь на радиостанции "Свобода", понимаете, заявляют, что он — революционер. Ничего себе "революционер"! Награжденный государственной премией, орденами, имеющий дачу в Переделкино, квартиру от Союза писателей роскошную. А теперь он — революционер. Это такая комфортная революция для них. Как же это так, друзья-приятели, ведь за революцию-то надо платить. Платили тюрьмами, ссылками, эмиграцией. А эти, ничем не заплатив, уже считают себя большими революционерами. Но именно за такую революционность в России сейчас платят, и хорошо платят.

— Вам пришлось заплатить" за свою гражданскую позицию именно эмиграцией. Как складывалась здесь ваша судьба — и литературная и политическая?

— Социально мне ничего не грозило. У меня были стартовые возможности. Были довольно приличные деньги — за издание "Семи дней творения" и авансов под следующий роман. Так что это по тем временам была достаточно солидная сумма. И я на нее мог несколько лет, хотя и не более того, прожить. Но после моих выступлений и пресс-конференций мне позвонил довольно известный тогда журналист Карл Густав Штрем, представитель газеты "Вельт". Известен он был тем, что брал интервью у Александра Солженицына для "Немецкой волны". Тогда каждое такое интервью было событием. Это сейчас, давай, не давай, никто не слышит.

Штрем — прекрасный журналист, отлично говорит по-русски. Ои встретил меня в Мюнхене, и мы с ним подробно поговорили. А затем он мне позвонил в Париж и сказал: "С вами хотел бы встретиться Аксель Шпрингер. Он готов вам дать свой самолет". Аксель пригласил меня к себе в поместье под Гамбургом. Я очень резко тогда выступал против "Остполитик" и против Брандта, который был политическим врагом Акселя. И у Шпрингера это, видимо, вызвало ко мне первоначальные симпатии. Как-то чисто по-человечески мы сошлись.

— Для нас имя Шпрингера всегда ассоциировалось с реваншизмом, желтой печатью, реакцией."Чисто по-человечески" его никто себе не представлял.

— Да, он делец. Но вместе тем очень интеллигентный человек, а к тому же глубоко верующий. И он мне сразу же при первой встрече предложил издавать "Континент". И я тут же начал работать. Наша встреча состоялась в мае 1974 года, а уже в сентябре к книжной ярмарке во Франкфурте вышел первый номер "Континента". И я продержал этот журнал 18 лет.

— А оплачивал все расходы Шпрингер?

— Да, по крайней мере официально так и было. Поговаривали всякое, будто он откуда-то получал на нас, но это дело его совести. По тем временам это были довольно приличные деньги. Мы платили приличные гонорары.

Этот журнал, и социальный, и политический, держал меня на плаву. На Западе в то время был самый разгар левой волны. И уже за одно то, что журнал финансировался издательством Шпрингера, на меня всех собак вешали. Никогда такого не было, чтобы маленьким эмигрантским журналом занимались едва ли не все крупные печатные органы мира. И "Тайм" писал, и "Вашингтон пост", и "Коррьера делла сера". И все спрашивали: "Почему "Континент" финансирует Шпрингер?" Гюнтер Грасс и Генрих Белль, к которым я отношусь с большим уважением, выступили с открытым письмом по этому поводу. А у них было влияние не только в Германии. В общем, я на этом многое потерял. Передо мной начали захлопываться двери издательств и университетских аудиторий. Зато стали приглашать организации ярко выраженного антикоммунистического толка, что, в общем-то, считалось неприличным. Это теперь товарищ А. II. Яковлев в антикоммунистах ходит и гордится этим. Когда за это платят. Я же за все это заплатил очень дорого. "Как это, — говорили про меня, — он смог выступить против самого Белля, против Грасса, против французских левых?" Во Франция многие двери для меня закрылись после этого. И, конечно, не без помощи соответствующих наших организаций, которые были здесь очень влиятельными и могли повлиять через своих подставных лиц на многое. Легко не было. В литературном смысле проиграл я много. То меня печатали самые престижные издательства в Европе, такие, как "Грассе", "Риссони" или "Шерц" а то начали меня отодвигать на издательскую периферию, в издательства с антикоммунистической репутацией. Это закрывало мне, выход. на рынок, ибо книгопродажа здесь в руках у "левых".

И тем не менее много я приобрел. Я встретился со многими из тех, с кем я мог только мечтать встретиться. Я близко познакомился и подружился с Александрой Толстой, с Набоковым, с целым рядом крупнейших политических деятелей — с Гельмутом Колем, с Менахемом Бегином, с Андреотти. Это дало мне выходы в большую политику. Я понял, как все это работает, и получал информацию из первых рук. И получал политическую поддержку.

"Континент" так или иначе, по крайней мере в первые три года, вышел на одиннадцати языках. А затем — на немецком и русском выходил почти до конца.

Все это стало возможным благодаря политической поддержке людей, с которыми я встречался. Я застал еще многих весьма крупных деятелей русской эмиграции. Я застал и Вишняка, и Слонима. Вишняк — это последний оставшийся в живых член Учредительного собрания. Я встречался с Александрой Львовной Толстой. Она была необыкновенным человеком, огромной личностью. Несмотря на свою физическую немощь — ей было около 90 лет, — она не теряла до конца ясной головы. Да и само по себе событие — сидеть радом с человеком, который лично, до конца дней великого писателя, общался со Львом Толстым. Для нас это уже прошлый век. А она вот сидит рядом, любимая дочь Толстого…

Так что одни потери, по большей части материальные, связанные с бойкотом со стороны "левых"., компенсировались приобретениями духовного плана. "Континент" объединял вокруг себя людей выдающихся. Посмотрите списки членов редколлегии — от Ионеску до Джиласа. Журнал давал мне возможность ездить. Меня приглашали в разные страны. Очень много я увидел, узнал, пощупал своими руками. Это принесло многое.

— Мне приходилось еще до августа 1991 года привозить к вам сюда, на улицу Лористон, некоторых своих приятелей, в том числе известных поэтов и прозаиков. Неужели кто-то рисковал (по тем временам) писать специально для" Континента"? Или это были визиты вежливости?

— Нет, не писали. Не хватало мужества. Когда они приезжали сюда, то я чувствовал по их поведению, что это для них подвиг. Будто они на Голгофу взошли. Дело в том, что у многих писателей психология артиста. Хочется нравиться всем. Я это без осуждения говорю. У меня позиция, у меня журнал. Я могу слово там сказать, слово тут сказать. Поэтому отношения в основном поддерживались для того, чтобы и здесь, с моей стороны, не было никаких неприятных неожиданностей. В основном для этого. Ну, и потом с теми, кто бывал у меня, я по России был близко знаком, а с такими, как Окуджава, просто дружил. И он сам признает это в своих воспоминаниях.

— Разрыв между вами произошел после расстрела "Белого дома" в октябре 93-го?

— Да, к сожалению, теперь между мной и большинством из этих людей пролегла кровь. Русская кровь, российская кровь. Им на нее наплевать, а мне — нет. Вот в все. Визитов стало меньше. Но люди, которые разделяют мою позицию, разумеется, до сих пор здесь бывают. Ну а те, что не разделяют, то ни им со мной, на мне с ними не о чем разговаривать. Если ты, как Окуджава, "наслаждаешься" (я точно называю слово) тем, как избивают в убивают людей (русские они или не русские — не важно), тогда о чем нам говорить? Можешь сколько угодно говорить: "Это во имя, ради…". Это мы все слышали. Это мы все проходили. И в 1917 году, я в 1937-м. Меня на эту демагогию не купить. Потому и разговаривать мне с этими людьми не о чем. Ничего, кроме презрения, они у меня не вызывают. И никакого отношения к интеллигенции они не имеют, хотя и называют себя "интеллигентами". Никакого. Это — обычные карьеристы, выбравшиеся в литературу и в другие области культуры и искусства.

У нас в те времена применить свои способности позволяла только одна область — культура. Она была более или менее свободной. Люди писали довольно сносные стихи, делали приличные фильмы, ставили довольно-таки приличные спектакли. Но когда оказалось. что можно делать и другое…

— Точнее, на чем зарабатывать…

— Ну да. Смотрю, один — коммерсант, другой какую-то фирму имеет. Оказывается, все это творчество для них было вовсе не обязательным. Получается обратный процесс. Станиславский вышел из очень богатой и интеллигентной купеческой семьи. Его дядя был городским головой в Москве. И он рвался из этой среды в искусство. И другой профессии, другого поля деятельности он для себя не мыслил. А сейчас наоборот. Они из искусства — все в купечество и считают это для себя еще большой честью. Мог ли Станиславский подумать об этом Во МХАТе все сдано, что только можно сдать! Все театры — так же. "Мосфильм" тоже сдал все, что только можно сдать. Какое все это имеет отношение к искусству?

Ах, им трудно, они зарабатывать хотят. Ну, говорю я нм, так и скажите. Но искусство-то здесь при чем? Если вы действительно занимаетесь искусством, то вы можете и на искусстве заработать. Не идет в России — сделайте такой фильм, который пойдет на Западе. А вы же ни того, ни другого не делаете, господа. Просто прожираете то, что было до вас сделано. Очевидно, что искусство для них было просто одной из доступных форм самоутверждения.

— Все эти нынешние "революционеры" от культуры, как а понимаю, не спешили использовать те возможности, которые им готов был предоставить "Континент" для самовыражения, а предпочитали все же официальную советскую культуру.

— В частных письмах они мне писали: давай, старик, действуй, все потрясающе! Печатались в "Континенте" люди, которых не выпускали. А те, кого выпускали… Да что вы! Напечататься — значит закрыть себе поездки. Однажды, правда, напечатался у меня Фазиль Искандер — один из наиболее порядочных людей, которых я знал. Печатался еще Владимир Корнилов. Ну еще два-три, быть может. А со стороны этих "революционеров" поддержки никакой. Наоборот.

— Как вы считаете сами, "Континент" был больше по-литическим журналом либо литературным?

— Поровну. Но даже та литература, которую мы печатали, была пронизана политикой. Вспомните, "Колокол" вообще не печатал никаких художественных произведений.

— Как относились к вам советские власти?

— Ну это вы лучше меня знаете. Писали о нас, как всегда: "Этот пресловутый Континент" С каким-нибудь пасквилем выступал "Крокодил". Все, в общем, на уровне такой пропаганды. Такие статьи просто присылали с нарочным. Их засылали в набор а секретариат даже не вмешивался, потому что "прислали оттуда" готовый материал. Поставить, и все! Это делали профессионалы. Вот, например, покойный Иванов, заместитель Сафронова (в свое время главного редактора "0гонька". — В. Б.). Мы были с ним в хороших отношениях. Но, видимо, приказ есть приказ, и он писал.

Мы жили, как я вам уже однажды говорил, в предложенных обстоятельствах. И в принципе даже хороший человек, если он хотел жить, должен был делать то, что ему говорили. Мне понятно, когда они сейчас, твари, все рассказывают сказки о том, как они боролись и страдали. Даже бывшие члены Политбюро пишут воспоминания о том, как они боролись.

— Вот даже сын Андропова написал, что, оказывается, его папа всю жизнь терпеть не мог коммунизма.

— Вот так. Вот и все. 3адним числом что угодно скажут. Я сейчас спрашиваю этих демократов — например, Быкова, он тоже радуется тому, как расстреливали людей 3–4 октября 1993 года. "Слушай, Василь Владимирович! А за что тебе Государственные премии давали, ордена? Все ведь у тебя было, везде ты ездил, изданий у тебя было бесчисленное количество. Кто ж тебя давил-то?".

А они начинают рассказывать (Адамович, например), что вот, мол, фильм у него запретили какой-то. Мне бы твои заботы. А ордена-то за что получал? И считают теперь большой бедой, что где-то из журнала стихи сняли или в Болгарию не пустили. Вот беда какая великая!

— В 1979 году вы начали создавать " Интернационал сопротивления", в руководство которого вошли весьма извест-ные в уважаемые люди во Франции в других странах, причем далеко ве все они были ультраправыми — Раймон Арон, Ив Монтан, Симона Вей, Ионеску? Чем это было вызвано? Новым возмущением западной интеллигенции поведением СССР после вторжения в Афганистан?

— Это была моя идея. Я считал, что надо объединить все эмиграции под одну крышу в спланировать, скоординировать общую политику против коммунистического империализма. В основном речь там шла о третьих странах — об Афганистане, Анголе, о Кубе и т. п. Идея эта нашла широкую поддержку на 3ападе. В общем, поначалу более-менее удалось, но вы знаете, что такое политическая эми грация. Внутри всегда идет драка между различными группировками и людьми — за место под солнцем, за деньги, которые кто-то на них отпускает. Так что затея была заранее обречена. Но она угасла и сама по себе, потому что в России начались изменения. И сама цель себя изжила. Естественно, все сошло на нет.

Такие идеи время от времени возникали в эмиграции, затем угасали. Еще Керенский предлагал создать Центр политической эмиграции. Я, кстати, работал в этом "Интернационале" совершенно бесплатно, не получал никаких денег — разве что мог пойти с каким-нибудь гостем в ресторан, поехать мог куда-то на конференцию. Так что все эти легенды о фантастических заработках — это бред.

— Предпринял ли" Интернационал сопротивления" что-то конкретное, кроме митингов и демонстраций?

— Мы вывезли первых советских военнопленных из Афганистана. Колю Рыжкова, например. Но он в эмиграции не выдержал, вернулся в Советский Союз, где и получил 12 лет заключения. Хотя советский посол в США заверял, что ему ничего не сделают. Другой пленный остался в Америке, прижился там. Еще мы помогли афганскому сопротивлению и Савимби помогали в Анголе, собирали для них деньги. Мы устраивали встречи с политическими деятелями, ездили в Никарагуа, иногда в самое пекло. Я сам в Афганистан не ездил, но работники "Интернационала сопротивления" находились там постоянно. Мы организовывали поездки туда для некоторых западных деятелей и журналистов.

— Штат был большой?

— Большой, четыре человека.

— А какую роль играл Владимир Буковский?

— Я был рабочим председателем "Интернационала", а он как бы почетным. Должностей много напридумывали. Но не в должностях дело. Было много разных акций, на мой взгляд, полезных. Как, например, "корабль для Вьетнама". Мы это придумали, и мы это сделали. Дело пошло.

Одной из последних крупных акций был митинг в Гран Пале в день приезда Горбачева в Париж в1985 году. Оттуда все день приезда Горбачева в Париж в1985 году. Оттуда все пошли к советскому посольству, несмотря на запрет правительства. Теперь я в разговорах с Горбачевым иногда вспоминаю тот день. Он только посмеивается. А может, быть, сделай он благородный жест и прими кого-то из организаторов нашего марша, может быть, многое пошло бы по-другому. Такой жест при-ветствовал бы весь мир. Вся эмиграция. Хотя, Бог его знает…

— Допустим, что Горбачев встретился бы с вами, выслушал бы ваши рекомендации, что бы вы ему посоветовали?

— В любом случае, если бы от меня что-либо зависело, я бы начал демонтаж прежней системы постепенно, проводил бы его эволюционно.

— Вы не жалеете ни о чем, вспоминая все эти акции" Интернационала сопротивления"? Ведь так или иначе они способствовали развалу СССР.

— Вы можете прочесть все мои труды, перелистать все изданные мной журналы и убедитесь, что я никогда не выступал против России. Я выступал против идеологии. Я считал, что это — единственный груз, который мешает России развиваться, становиться более великой, могущественной страной. Это была моя большая трагическая ошибка. И о ней на старости лет я весьма сожалею. И все же я думаю, что если бы нам шаг навстречу был бы сделан вовремя, обошлось бы без таких потерь.

Какой-то заколдованный круг в России. Человеческий материал все тот же. Даже лозунги те же. "Кто не с нами, тот против нас." Вот запугивают приходом фашизма. Но и Сталин также запугивал. И Ленин пугал, что вернутся старые порядки. Демократы во всем повторяют большевиков. И в частности, и в общем. Я не знаю, какой выход из положения.

— Большевик большевику рознь. Всех одним миром мазать не стоит.

— И опять говорю прежде всего о номенклатуре. А она творит сейчас, что хочет. Посмотрите на всенародно избранного. Да такого — из танков по парламенту — себе ни один даже большевистский сатрап не позволял. Вон позволил себе немножко Хрущев постучать ботинком по столу в ООН, так ведь быстро после этого, убрали. То, что они делают, до этого большевики не докатывались.

Дали свободу слова. Но можно в колокола бить, на это никто не обращает внимания. И этот вид "свободы" еще более ухудшает положение — я уже не говорю о методах давления на печать путем сокращения дотаций, пуска в ход других рычагов.

— Ну положим, нечто подобное мы наблюдаем и в других странах "свободного ми-ра". От Америки до Японии.

— Верно. И нынешние властители России, настолько, услужливо все это у Запада перенимают, что вообще потеряли свое лицо полностью. Поэтому даже на какие-то полезные их инициативы, как, например, в Югославии, Запад реагирует с раздражением. Делает вид, что России вообще нет. Прямо ей говорят: "Не суйтесь, вы в мировой политике более не участвуете. Решаете не вы".

— Ну, при том экономическом упадке, который сейчас наблюдается в России, с ней вообще скоро станут говорить только языком барина с холопом. Какое уж тут участие в мировых делах!

— Если у вас в кармане 25 тысяч ядерных боеголовок, вы можете сказать свое слово. Почему они так хлопочут вокруг нескольких ядерных бомб у Индии или Пакистана, почему так обеспокоены ядерными исследованиями в Северной Корее? Потому что знают — появись у тех ядерное оружие, они с Западом заговорят другим языком. Вы никогда не задумывались, почему Франция так упорно создавала, а теперь все усовершенствует свой ядерный арсенал? Да потому, что иначе с ней никто считаться не будет.

Если сказать однажды твердо и решительно "цыц", прислушаются на Западе к голосу России. Они здесь быстро становятся очень послушными и вежливыми, начинают разговаривать по-человечески. Но если вы уступили, не ждите от этих цивилизованных людей пощады. С теми, кто им уступает, они не знают ни стыда, ни совести, ни честя и пока вас не додавят, не успокоятся.

А у нас, увы, отучились защищать национальные интересы даже на собственной национальной территории. Вот приезжал Ельцин в Вашингтон. И я думал в те дни: неужели ему его референты не докладывают, что пишут во время его визита американские газеты? Ведь должны были докладывать, например, о том, что открыто обсуждаются планы раздела нашей страны, в частности планы отторжения и распродажи Сибири. То есть самых наших кровеносных земель. Тут бы ему взять да и возмутиться. Да куда там!

— По сути в России сейчас только видимость власти. Не случайно поэтому нынешнее время сравнивают со смутой. По-вашему, это сравнение точное?

— В прежние смутные времена Россия никого и не волновала, кроме, может быть, Польши, Австрии. А теперь против нее работают все. Это лакомый кусочек для всех, для раздела. Особенно ее территории, наполненные, как кладовые, ресурсами. Европейская часть никого не интересует. В Московии своей запритесь, скажут, и передушите друг друга. Совсем не то теперь Смутное время. Огромные средства отпущены и все еще отпускаются на это разрушение. Все, начиная от сект и кончая большими концернами, все работает на разрушение России, на зависимость России от всех. Я, когда что-то анализирую, всегда стараюсь довести ситуацию до простейшего. Представьте себе дом, живет в нем семья. Они живут тем, что продают, закладывают вещи, которые родители им собрали, и берут в долг. Ну долго это может продолжаться?

— Пока не заложат дом.

— Верно. Семья — ячейка государства. И это верно сказано. И на этом примере ясно, что мы занимаемся самоуничтожением, самоистреблением. А обставляется все это, разговорами о "возвращении" в какую-то "цивилизацию". Солженицын назвал "безумными" гайдаровские реформы. Но они не безумные, 0ни очень точно рассчитаны. На разрушение нашего государства. Это не политики, которые правят сейчас в России. Это будущие бургомистры, старосты и полицаи. По крайней мере у них именно такая психология — прислужников оккупационных властей.

— Есть определенный парадокс в том, что вы и "Правда" оказались вместе. Но то, что мы делаем сейчас одно дело, абсолютно необходимо в масштабах всей России, когда осуществляется откровенный геноцид русского народа и Россию подталкивают в пропасть те, кто пророс в ее живое тело, подобно метастазам рака. Так что в нашем парадоксе есть закономерность. Одолеть эту страшную апти-русскую банду можно только путем объединения всех истиниых патриотов.

— Все это верно. Но дело в том, что у нас нет, к сожалению, как говорят военные, оперативного времени на то, чтобы выстроить свои боевые порядки. Уверяю вас что эта публика, о которой вы говорили, абсолютно спокойно подпишет даже договор об оккупации нашей страны. Страна ничего не производит. Она изничтожается всячески ежедневно и ежечасно. А ее еще втягивают в долги. И у руководства уже созрел план предложить в качестве залога за долги наши земли. Это преступление, которое никому и никогда не простится. То есть нас просто отдают, уже отдают.

Вот недавно встретил нашего общего знакомого. Он мне говорит: "Старик, не волнуйся. Провинция возрождается. Церкви красят". А я подумал: пока вы красите церкви они красят авианосцы. А на них никто вроде бы не нападает — ни на Америку, ни на Англию, ни на Францию. Против кого же они готовят авианосцы? Против самих себя, что ли. Так что мы, глядишь, прокрасимся.

— Очевидно всем, что сейчас Россия в таком состоянии, когда нам уже не до разногласий. Одни бьют в набат, а другие не слышат…

— Я еще в 1991 году забил в этот набат. С этого и начал свой первый контакт из эмиграции с Россией. Уже тогда все было ясно. Это может подтвердить Андрей Дементьев, бывший главный редактор "Юности". Он близок был с Горбачевым. Я ему сказал: "Передайте: это конец. Власть должна быть властью. Это элементарно, При любой демократии". Тогда по договоренности с "Комсомольской правдой" мы и собрали "Комитет национального согласия". Собрали всех. И "правых" и "левых". В Риме собрались. Приветствия прислали и Горбачев, и Ельцин. Приехали из разных лагерей. Еще тогда были шовинистами Астафьев, Солоухин. И они приехали. Приехали и "левые" — Бакланов, Лихачев. И я тогда говорил — давайте найдем общий язык, потом разберемся. В 91-м говорил.

Но тут же включился контрмеханизм — "Свобода", "Голос Америки". Никто по сути дела не дискутировал. Главное — известное дело — было высмеять. И сработало. "Комсомолка", конечно, поддерживала, а все остальные газеты так — сквозь зубы и скептически. Те, кто участвовал, все документы подписали, выбрали руководство, скоординировали планы. Но этого единства хватило только на полет до Москвы. Прилетели они в Москву и тут же разбежались по разным углам. Вот и сейчас говорил я с Горбачевым, с Руцким, говорил со многими. Говорил: "Ну договоритесь вы наконец. Ведь надо сейчас договориться о какой-то фигуре, объедининиться вокруг чего-то. А там идет сплошная грызня. Все претендуют на высшую власть. Даже Анпилов. Ну, посмотрите вы на вещи реально. Пусть каждый прикинет, сколько процентов голосов он соберет. И ясно станет, что по отдельности никто из вас ничего не соберет. Но они же не могут до сих пор договориться. Народ сошел с ума. А вроде люди, занимающиеся политикой, прекрасно понимающие, что происходит со страной. И каждый тянет одеяло на себя Я часто слушаю того же Жириновского. И со многим согласен. Но ведь ни одному его слову верить нельзя. Он вас предаст всегда. Он то устроит какую-то бучу, тут же через два дня перестроится — и снова с властью. Я надеялся на Думу. Но она проваливает все. Практически Дума сталафилиалом исполнительной власти.

— Так и было задумано по Конституции.

— А кто ее принимал и утверждал? Неизвестно, откуда взялось такое количество жалких и никчемных людей на всех уровнях. Сидели бы где-нибудь в горсобесе, в своей Тьмутаракани, эти провинциальные чиновники, так нет, все вылезли в столицу! Неужели из 180 миллионов человек нельзя найти достойных лидеров такой страны! Может быть, мы действительно несем в себе какой-то порок, в нас укорененный, если даже перед лицом смертельной опасности нация наша не может объединиться?! Отчаяние берет…

— Если вспомнить Маяковского, то когда вы итожите то, что прожили, к каким выводам приходите?

— Увы, к горьким. Правду говорят на Востоке, что мужчине, чтобы он мог считать, что прожил жизнь правильно, надо посадить дерево, вырастить детей, построить дом и написать книгу. Все это я сделал. Вроде бы совесть моя должна быть чиста. Тем более социально мне ничего впереди не грозит страшного. На скромную жизнь хватит. Но когда я думаю о России… Я никогда даже не думал, что я буду так это все переживать. Хотя я не так уже много хорошего видел за свою долгую жизнь на Родине. Начиная с самого детства я жил в такой страшной нищете, невероятной просто. Я никогда не думал, что так буду от всего происходящего страдать. Правду говорил Говорухин — как будто на твоих глазах твою мать насилуют. Невыносимее ничего придумать нельзя. И вот это делает мой конец очень безрадостным. Мне не хочется уже ничего. Даже книги писать. На этом фоне для меня все пустое. Если не будет России, то вся моя жизнь — абсолютно бессмысленна. А ведь уже никто не скрывает, что нас не должно быть.

Даже по телевидению русским уже открыто говорят: "Вас не должно быть". Вот Новодворская говорит: "Не должно быть этой страны!" А ведь она озвучивает черные мысли всех Гайдаров, вместе взятых. То, о чем они еще не осмеливаются говорить, хотя будут говорить это завтра, она уже говорит. И мне, когда я слушаю эту даму, мне действительно хочется, взять в руки автомат Калашникова. И, несмотря на мой возраст, я бы его взял.

— Новодворская озвучивает кукловодов.

— Правильно, у нее самой-то мыслей на три копейки.

— После того, как ваши статьи стали появляться в "Правде", к нам стали буквально мешками приходить письма с откликами на них. Люди хотят знать о вас все, и мы не всегда можем им отве-тить. Может быть, не надо все-же отчаиваться. Ведь не только ваши статьи работают, но и ваши книги, ваши пьесы. Вы как бы обрели сейчас второе дыхание…

— Для меня это сейчас самое важное. За то, что мне "Правда" дает возможность высказаться, сказать, я ей весьма благодарен. Если не на очень большую аудиторию это влияет, то хотя бы поддерживает, воодушевляет моих единомышленников. Для меня и самого сейчас это единственная отдушина. Я. чувствую обратную связь. И очень высоко ценю этот жест "Правды" по отношению ко мне. Да и больше я нигде бы не получил такой трибуны. Может быть, "Советская Россия" еще могла бы меня печатать. Тут главное — регулярность. Мы как-то разговаривали с Андреотти, он очень умный и тонкий человек, хотя сейчас его и обвиняют в связях с мафией. И он сказал, что, несмотря на всю свою занятость, постоянно пишет колонку для газеты "Эуропео". Сорок лет пишет эту колонку. И читатель знал, что в этой газете он всегда прочтет Андреотти. Мы говорили тогда в "Континенте", и он высоко оценил его, а я ему ответил: "Ну на что может повлиять эмигрантский журнал?" Он ответил: "Это вам так кажется. Главное, чтобы он выходил регулярно". И я это запомнил. И потому хватаюсь всегда за возможность выступать регулярно в одном и том же органе печати.

Я очень ценю, что у меня есть такая три6уна, как "Правда", где я могу сказать все, что хочу сказать. Для меня, я. честно скажу, это стало, просто основным смыслом жизни сейчас. Книги мои такого ощущения обратной связи мне не дают. Потому, пока мне дают такую возможность, весь остаток своей жизни я посвящу именно этому.

Я чувствую, что я внутренне разрушаюсь от этого ощущения полной безнадежности и полного бессилия повлиять на изменение ситуации. А здесь у меня хоть маленькое, пусть может быть, иллюзорное ощущение влияния, но появилось. И это меня очень сильно укрепляет и человечески, и духовно. Что-то идет, какое-то дело я регулярно делаю.

* * *

…На том мы тогда и расстались. Я не мог знать, какие мучения предстояло вынести Владимиру Емельяновичу. Слово "рак" еще не было произнесено даже врачами. Они и все мы надеялись до последнего на лучший исход. И, даже начав публикацию этого интервью в "Правде", буквально за день до смерти Максимова, мы, вопреки всему, еще верили в чудо его выздоровления, в то, что он снова будет нашим автором, слова которого ждала вся Россия. Это — его последнее, действительно последнее интервью. Но все сказанное им, как всегда, остается актуальным и сегодня. Такова сила таланта Владимира Максимова, действительно огромного русского писателя. В четверг, 30 марта, в парижском соборе Александра Невского состоится прощальная панихида. Похоронят Владимира Максимова на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа в тот же день.

Владимир Большаков (Соб. Корр. "Правды") г. Париж

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ВОТ, СОБСТВЕННО, И ВСЕ. Поставлена последняя точка в интервью Владимира Максимова нашему корреспонденту, отлиты в печатные строки последние слова.

Закончен земной путь писателя. Трудный, тернистый путь.

Мне посчастливилось в последние годы встречаться, беседовать с ним — и в Москве, и в Париже — при разных обстоятельствах. Он был очень непростым собеседником. Тем более — и мы честно говорили об этом — между судьбой писателя Максимова и, если так можно выразиться, линией старой "Правды" долгие годы пульсировало энергетическое поле взаимного неприятия, точнее сказать — отторжения. Владимиру Максимову достало мужества все это преодолеть, сделать шаг на-встречу.

Как достало ему чести и мужества пойти против течения в оценке октябрьской трагедии России 1993 года. В числе очень и очень немногих — по пальцам пересчитаешь! — известных миру интеллигентов он возвысил голос протеста против жестокого насилия, против кровавого беспредела. И отстаивал свою позицию с присущими ему страстью и талантом публициста.

Кажется, Лев Толстой высказал мысль о том, что, если плохие люди объединяются, найти путь к объединению должны и люди хорошие. На этой основе, на этой нравственной опоре держится искреннее сближение нынешней "Правды" и писателя-патриота Максимова. Сотрудничество с "Правдой", смею думать, стало новой страницей его биографии, его судьбы. Сотрудничество с Владимиром Максимовым стало отражением глубинных перемен в "Правде", знаком выстраданного жизнью ее обращения лицом ко всем честным русским людям, искренне болеющим за Россию, за ее многострадальный народ. По крайней мере хотелось бы, чтобы нашу позицию понимали именно так, и только так.

Владимир Максимов — большое и сложное явление в русской литературе, в нашей общественной жизни последних десятилетий. У него были прозрения и ошибки. Были и, очевидно, будут друзья и враги. Не будем ничего упрощать. Скажем, как и положено по обычаю, как велит сердце, доброе слово о человеке, достойно прошедшем свой путь рядом с нами на этой Земле. Мир праху его. Слову его — жить!

Александр ИЛЬИН (Главный редактор "Правды")

Content

Максимов Владимир Емельянович С душевной болью за Россию (Последнее интервью Владимира Максимова)

Владимир Максимов С душевной болью за Россию