Мэри Рено

Тесей. Царь должен умереть. Бык из моря (сборник)

Mary Renault

THE KING MUST DIE

Copyright © Mary Renault, 1958

THE BULL FROM THE SEA

Copyright © Mary Renault, 1962

© Ю. Соколов, перевод, 2016

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Царь должен умереть

Матерь! Когда ты меня породила на свет кратковечным,

Славы не должен ли был присудить мне высокогремящий

Зевс Эгиох?..

Гомер. Илиада. Песнь первая (Перевод Н. Гнедича)

Часть первая

Трезен

Глава 1

Цитадель Трезена,[1] где находится дворец, воздвигли гиганты в незапамятные времена. Но сам-то дворец поставил мой прадед. Посмотри на восходе – из Калаврии,[2] что за проливом, – и увидишь красное пламя колонн, яркое золото стен, а за ними темный лес, укрывший горный отрог.

Дом наш эллинский, он поднялся из семени вечноживущего Зевса. В первую очередь мы чтим небесных богов, а уж потом Матерь Део[3] и прочие божества земли. И мы никогда не смешивали кровь с береговым народом, обитавшим здесь прежде – до нас.

Когда я родился, под кровлей моего деда уже обитало, кажется, пятнадцать детей. Но умерли и царица его, и ее сыновья, и лишь мать моя осталась из рожденных дедом в супружестве. Что касается моего отца… Во дворце меня считали рожденным от бога. Впрочем, годам к пяти я заметил, что кое-кто сомневается в этом. Но моя мать никогда не говорила мне об отце, а сам я так и не набрался духу спросить ее.

Когда мне исполнилось семь, пришел день жертвоприношения коня, великий праздник в Трезене.

Он совершается раз в четыре года, и я, конечно, ничего не помнил о предшествовавшем празднестве. Я знал, что обряд каким-то образом связан с царь-конем, и думал, что ему будут воздавать почести. На мой взгляд, это было более чем уместно. Я его хорошо знал.

Конь обитал на огромном Лошадином пастбище, внизу, на равнине. Я часто следил с крыши дворца, как принюхивается он к ветру, теребящему белую гриву, или поднимается на своих кобыл. А в минувшем году мне довелось наблюдать, как защищает он свое царство. Один из наших знатных сородичей, завидев издали начало сражения, спустился по поросшему сливами склону, чтобы посмотреть поближе, и взял меня на круп своей лошади. Я следил, как огромные жеребцы взрывают землю копытами, изгибают шеи под звонкие боевые кличи, потом они ринулись в схватку, взвихрив гриву и обнажив зубы. Наконец побежденный противник пал, и царь-конь сперва фыркнул над ним, а потом разразился победным ржанием и рысцой заторопился к своим женам. Его никогда не запрягали, и жеребец этот был буен, как само море. Даже царь не посмел бы перекинуть через него ногу. Конь этот принадлежал богу.

Уже одной его доблести хватило бы, чтобы вызвать во мне симпатию. Но у меня была и другая причина для любви: я видел в этом коне своего брата.

Я знал, что Посейдон, когда ему заблагорассудится, может принять облик коня или человека. В облике мужа, как утверждали, он и зачал меня. Но я слышал в песнях и о том, что у бога были сыновья-кони, бессмертные и быстрые, как северный ветер. И царь-конь, сам себе властелин, вполне мог быть одним из них. Словом, мне было ясно: мы с ним должны познакомиться. Но я слыхал, что ему только пять лет. «И потому, – думал я, – пусть он больше меня, но я все-таки старше. Мне первому и говорить».

И когда в следующий раз конюший отправился выбирать жеребят для колесниц, я уговорил его взять меня с собой. Занявшись своим делом, он перепоручил меня конюху, который тут же начертил в пыли подобие доски и занялся игрой с другом. Скоро они забыли обо мне, и, перебравшись через забор, я отправился на поиски царя.

Кони в Трезене принадлежат к чистокровной эллинской породе. Мы никогда не скрещивали их с низкорослыми лошадками берегового народа, у которого мы отобрали эту землю. Когда я остановился рядом с животными, лошади показались мне очень высокими. Я потянулся, чтобы погладить жеребенка, и услышал позади голос конюшего, но не стал прислушиваться.

«Все распоряжаются мной, – подумал я, – и все потому, что у меня нет отца. Хорошо царь-коню, никто не приказывает ему». И тут я заметил его, он стоял на пригорке и смотрел на край пастбища, где отбирали жеребят. Я подошел ближе, ощущая, как бывает однажды с каждым ребенком: «Вот она – красота».

Царь-конь услыхал меня и повернулся. Протянув руку, я позвал его, как дома в конюшне:

– Сын Посейдона! – И он направился ко мне рысцой, словно самый обычный конь. Я прихватил с собой кусок соли и протянул ему угощение.

За моей спиной послышался шум. Взвыл конюх; обернувшись, я заметил, что конюший лупит его. «Ну, теперь мой черед», – подумал я. Они махали мне из-за ограды и ругали друг друга. Я решил, что безопаснее оставаться на месте. Царь-конь был так близко, что я видел ресницы вокруг его темных глаз. Челка белым водопадом ниспадала между блестящих глаз. Его зубы были такими же крупными, как пластины слоновой кости на воинском шлеме, однако губы коня, потянувшиеся к куску соли на моей ладони, показались мне мягче материнской груди. Покончив с солью, он прикоснулся ко мне щекой и фыркнул в волосы. И отправился назад на свою горку, часто подергивая длинным хвостом. Копыта, которыми, как я узнал позже, он убил горного льва, мягко, словно в танце, ступали по траве.

Тут оказалось, что меня схватили со всех сторон и уносят с пастбища. Я удивился, заметив, что конюший вдруг побелел, словно от внезапной хвори. Он молча подсадил меня на своего жеребца и за всю дорогу не произнес почти ни слова. После всего содеянного я опасался, что дед мой побьет меня. Однако, когда я приблизился к нему, дед лишь внимательно поглядел на меня и сказал:

– Тесей, ты поехал на пастбище гостем Пиэрии.[4] Невежливо причинять ему беспокойство. Кормящая кобыла могла отхватить тебе руку. Я запрещаю тебе ходить туда.

Это случилось, когда мне было шесть лет. Праздник коня приходился на следующий год.

Этот праздник был самый главный в Трезене. Дворец начали прибирать за неделю. Первым делом моя мать повела женщин на реку Гиллик стирать. Их посадили на мулов и доставили вниз к самой чистой воде – к чаше под водопадом. Даже в засуху Гиллик не пересыхает и волна его не мутнеет, но сейчас, летом, вода стояла невысоко. Старухи терли легкие вещи у края воды; девушки, подобрав юбки, топтали тяжелые покрывала и одеяла на середине ручья. Одна играла на флейте, которую держали для подобных оказий, все плескались и хохотали. Разложив постиранное белье на прогретых солнцем камнях, они разделись и стали купаться, прихватив с собой и меня. Больше меня не брали стирать: моя мать заметила, что я понимаю женские шутки.

В день празднества я пробудился с рассветом. Старушка-няня надела на меня самое лучшее: новые короткие штаны из оленьей кожи с расшитыми швами, крученый красный пояс с хрустальной пряжкой и ожерелье из золотых бусин. Когда няня расчесала мои волосы, я бросился к матери посмотреть, как она одевается. Мать только что вышла из ванны, и служанки надевали на нее через голову юбку. Семь оборок, расшитых золотыми бляшками и подвесками, всколыхнулись, играя под ее руками. Пока служанки сцепляли золотой пояс и корсаж ее платья, она глубоко вздохнула, а потом рассмеялась. Груди ее, белые как молоко, заканчивались розовыми сосками; ей даже не приходилось подкрашивать их, хотя мать все еще ходила с открытой грудью. Ей недавно исполнилось двадцать три года.

Служанки сняли с ее головы круглые деревяшки для завивки – волосы матери были темнее моих и отливали полированной бронзой – и принялись причесывать ее. Я выбежал под навес, что идет вокруг царских покоев, расположенных над Великим чертогом. Утро выдалось красным, и алые колонны горели под лучами солнца. Я мог слышать оттуда, как внизу собирается дворцовая знать в боевых одеяниях. Этого я и ожидал.

Они шествовали по двое и по трое; бородатые мужи были заняты разговором, пылившая ногами молодежь перешептывалась, юноши окликали друзей, делали выпады тупым концом копья. Головы их покрывали кожаные шлемы с высокими гребнями, охваченные для прочности бронзой или свернутыми шкурами. Умащенные маслом широкие плечи и мышцы груди в свете зари отливали красным загаром. Широкие и короткие кожаные штаны жестко топорщились, прикрывая бедра, заставляя казаться еще стройнее перехваченные толстыми кручеными ремнями талии. Они поджидали, обмениваясь новостями и сплетнями, принимая перед женщинами изысканные позы; молодые люди левой подмышкой опирались на края высоких щитов, отставив правую руку с копьем. Все они чисто брили верхнюю губу, чтобы подчеркнуть молодые бородки. Я разглядывал знаки на прочной шкуре щитов – изображения рыб, птиц и змиев, окликал знакомых, поднимавших в знак приветствия копья. Среди них было семь или восемь моих дядьев. Их родили деду во дворце женщины хорошей крови – пленницы, взятые им в былых войнах или подаренные в знак уважения соседними царями.

Поместная знать приезжала верхом или на колесницах, гости были обнаженными по пояс, поскольку день выдался теплым, однако при всех своих драгоценностях; даже голенища их сапог украшали золотые кисточки. Голоса мужей становились громче и гуще, заполняя двор. Расправив плечи, я подтянул пояс, поглядел на юнца с едва пробивающейся бородой и начал считать по пальцам года.

На двор вступил полководец Талос, сын юных дней моего деда, которого родила жена вождя, захваченная в бою. На нем было все самое лучшее: призовой шлем с погребальных игр в честь верховного царя Микен,[5] изогнутые кабаньи клыки и костяные пластины, прикрывающие голову и щеки, и оба меча – длинный с хрустальным яблоком, который он иногда позволял мне извлекать из ножен, и короткий – с выложенной золотом сценой охоты на леопарда. Мужи приложили древки копий к бровям. Талос пересчитал их глазами, а затем отправился доложить моему деду о том, что они готовы. Скоро он вышел и стал на больших ступенях перед величественной колонной, поддерживавшей притолоку, и, выпятив вперед бороду – словно нос военного корабля, – прокричал:

– Бог шествует!

Все повалили со двора. Я вытянул шею, чтобы посмотреть, однако в этот самый миг явился личный слуга моего деда и спросил у служанки матери, готов ли господин Тесей сопровождать царя.

Я предполагал, что буду находиться при матери. Так, по-моему, думала и она сама. Однако она велела передать отцу, что я уже готов и меня можно позвать, когда я понадоблюсь.

В Трезене она была верховной жрицей Матери Део. Во времена предшествовавшего нам берегового народа этот сан сделал бы ее самовластной царицей, и, если бы мы совершали жертвоприношения у «камня скорби», никто не шел бы впереди нее. Но Посейдон – супруг, а значит и господин Матери Део, и в день его празднества мужи идут первыми. Поэтому, услыхав, что мне предстоит ехать с дедом, я почувствовал себя взрослым.

Я побежал на стены, выглянул между зубцов и оттуда увидел, за каким богом следуют люди. Они выпустили на волю царь-коня, и он, вольный, несся по равнине.

В нижнем селении все тоже приветствовали его. Конь бежал через общинное поле, ломая высокие колосья, но никто не поднимал руки, чтобы остановить его. По бобовому и ячменному полям он направился было к поросшему оливами склону, однако там стояли мужи, и конь повернул.

Пока я следил за ним, внизу, в опустевшем дворе, загрохотала колесница моего деда. Я вспомнил, что мне предстоит поездка в ней, и заплясал на террасе от радости.

Меня проводили вниз. Эврит-колесничий был уже на своем месте, замерший словно изваяние – лишь мышцы на руках чуть подрагивали, удерживая коней, – в короткой белой тунике и кожаных поножах, длинные волосы перевязаны на затылке в пучок. Он поднял меня на колесницу, и мы стали ожидать деда. Мне не терпелось увидеть его в доспехах, потому что в те дни он был еще высок. Последний раз я гостил в Трезене, когда деду исполнилось восемьдесят; он сделался легким и сухим, как сверчок, поющий у очага. Я мог бы легко поднять его на руки. Он умер через месяц после смерти моего сына, когда ничто более не удерживало его на этом свете. Но в ту пору он был рослым мужчиной.

Дед вышел наконец в своем жреческом облачении и с лентой на голове, в руке его оказался скипетр, а не копье. Взявшись за поручень, он поднялся на колесницу, вставив ноги в опоры, и велел трогать. Мы загрохотали по мощеной дороге, и, даже если бы у него на голове не было лент, всякий, без сомнения, признал бы в нем воина. У него была непринужденная осанка опытного солдата, привыкшего, стоя в колеснице с оружием в руках, ехать по бездорожью. Когда мне случалось сопровождать его, я всегда стоял слева; дед вышел бы из себя, если бы кто-то оказался перед его копьеносной десницей. И тень отсутствующего щита как бы хранила меня.

Увидев безлюдную дорогу, я удивился и спросил у деда, куда все девались.

– Они в Схерии,[6] – отвечал дед, придерживая меня за плечо на колдобине. – Ты будешь присутствовать при обряде, потому что тебе самому скоро предстоит служение богу в качестве одного из его слуг.

Новость удивила меня. Я попытался представить себе, в чем состоит это служение, и вообразил себя расчесывающим ему челку или ставящим перед ним амброзию[7] в золотой чаше. Но он был и Посейдоном синекудрым, гонителем бурь, и огромным черным земным быком, которого, как я слышал, критяне кормили юношами и девушками. И спустя некоторое время я спросил у деда:

– А долго ли мне придется провести в святилище?

Он поглядел мне в лицо и рассмеялся, а потом взъерошил волосы на моей голове большой ладонью и ответил:

– По месяцу за один раз. Ты будешь служить при святилище и священном источнике. Настало твое время исполнить свои обязанности перед Посейдоном, твоим божественным отцом. Поэтому сегодня, после жертвоприношения, я совершу над тобой обряд посвящения. Не забудь о почтении к богу, стой смирно, пока тебе не скажут, и помни: я – рядом.

Мы подъехали к броду через пролив. Я уже мечтал, как мы, вздымая брызги, покатим в колеснице по воде; однако нас ждала лодка – чтобы не замочить торжественных одежд. На другой стороне мы вновь поднялись в повозку и некоторое время ехали вдоль калаврийского берега против Трезена. Потом мы повернули вглубь острова, в сосновый лес. Наконец копыта коней ударили по деревянному настилу моста, и колесница остановилась: мы подошли к небольшому священному островку возле оконечности мыса – перед ликом богов и цари ходят пешком.

Люди ждали. На поляне за деревьями виднелись яркие одеяния и венки, султаны на шлемах воинов. Взяв меня за руку, дед отправился вверх по скалистой тропке. По обе ее стороны рядами выстроились самые рослые юноши Трезена и Калаврии; их длинные, перевязанные на затылке волосы гривами ниспадали на плечи. Они пели, дружно выбивая ритм правой ногой, гимн Посейдону Гиппию.[8] В нем Отец коней уподоблялся плодородной земле; морской дороге, несущей на своей широкой спине корабли к безопасному дому; коню, чья голова и ярое око подобны заре, поднимавшейся над горами, чья грива – словно клочья пены, уносимые ветром с гребней морских бурунов; когда он бьет ногой, трепещут люди и города, низвергаются царские дома.

Я знал, что все это истинная правда, потому что крышу святилища перестраивали при моей жизни, когда Посейдон сокрушил ее деревянные колонны и несколько домов, расколол трещиной стены дворца. В то утро мне было не по себе; меня все спрашивали о здоровье, но я только заливался слезами. После подземного удара мне стало лучше. Тогда мне было четыре года, и с тех пор я почти забыл о случившемся.

Наша область мира от века посвящена колебателю земли; юношам часто пели о его деяниях. Даже брод, как гласили слова гимна, был его творением: Посейдон топнул ногой в проливе, и море ушло, а потом вернулось, чтобы затопить равнину. В те времена через пролив проходили корабли. Одно из пророчеств обещало, что наступит день, бог ударит в пролив своим трезубцем и дно его вновь опустится.

Мы шли между двумя рядами юношей, и дед мой присматривался к ним, разыскивая взглядом годных в воины. Но я смотрел только вперед, где посреди священной поляны сам царь-конь невозмутимо брал траву с треножника.

В этот последний год его укротили – не для работы, а ради нынешнего празднества, а в тот день с утра ему дали дурманящих трав. Но даже не зная этого, я не был удивлен тем, как невозмутимо он относится к окружающим его людям, ведь истинный царь, учили меня, должен принимать поклонение с достоинством.

Святилище украшали сплетенные сосновые ветви. Летний воздух был пропитан смолой, цветами и благовониями, еще пахло потом – от коня и юношей – и солью от моря. Увенчанные сосновыми венками, жрецы вышли вперед, чтобы приветствовать моего деда, верховного жреца бога. Старый Каннадис, борода которого была столь же бела, как и челка царь-коня, положил руку на мою голову и закивал улыбаясь. Мой дед поманил к себе Диокла,[9] моего любимого дядю, рослого молодого человека восемнадцати лет, облаченного в шкуру убитого им же самим леопарда, переброшенную через плечо.

– Пригляди за мальчиком, – сказал дед, – пока он не понадобится нам.

– Да, повелитель, – ответил Диокл и отвел меня на ступени святилища, поодаль от места, где стоял с друзьями. На одном из пальцев у него было кольцо – золотая змея с хрустальными глазами, а волосы перехватывала пурпурная лента. Дед мой получил его мать в награду, придя вторым в состязании колесниц в Пилосе, и всегда высоко ценил ее; во дворце она была самой лучшей вышивальщицей. Веселый и отважный Диокл позволял мне ездить верхом на своем волкодаве. Но сегодня он глядел на меня без радости, и я подумал, что мешаю ему.

Старый Каннадис принес деду венок из сосновых ветвей, перевязанных шерстью, – украшение заготовили заранее, но отыскали не сразу. В Трезене всегда бывает какая-нибудь заминка, не то что в Афинах, где все идет гладко. Царь-конь брал траву с треножника и отгонял мух хвостом.

Кроме этого, поставили еще два треножника: на одном была чаша с водой, на другом – с уже разбавленным вином. В первой чаше мой дед омыл руки, а молодой служитель их вытер. Царь-конь поднял голову от еды, и они с дедом как будто бы переглянулись. Дед положил руку на белую морду коня и сильным движением пригнул ее; голова опустилась, а затем поднялась мягким толчком. Склонившись ко мне, Диокл произнес:

– Видишь, он согласен.

Я поглядел на Диокла. В этом году борода его стала вполне заметной, если смотреть против света. Он продолжал:

– Хорошее предзнаменование. Будет удачный год.

Я кивнул, считая, что цель обряда достигнута и мы сейчас отправимся домой. Но дед мой рассыпал по спине коня зерно с золотого блюда, а потом, взяв блестящий полированный нож, срезал прядь с гривы. Часть ее он отдал Талосу, стоявшему рядом, еще часть – одному из знатных людей. Потом он повернулся в мою сторону и поманил. Рука Диокла подтолкнула меня вперед.

– Ступай, – прошептал он, – ступай и прими.

Я шагнул вперед под шепот мужчин и любовное воркование женщин. Мне уже было известно, что сын дочери царицы стоит выше детей дворцовых женщин, но раньше я никогда не замечал этого. И теперь решил: подобная честь оказывается мне потому, что царь-конь – брат мне.

В руку мою легли пять или шесть крепких белых волосков. Следовало бы поблагодарить деда, однако я ощущал в нем царственное величие, торжественное, словно священный дуб. А посему, подобно прочим, лишь молча приложил кулак с волосами ко лбу. Потом я вернулся на свое место, и Диокл сказал:

– Молодец.

Дед развел руки и призвал бога, именуя его колебателем земли, собирателем волн, братом царя Зевса и супругом Матери Део, пастырем кораблей и конелюбивым. Я услышал ржание, доносившееся из-за сосновой рощи, где стояли колесницы с упряжками, готовые выкатить на ристалище, дабы почтить бога. Царь-конь поднял благородную голову и ответил им негромким ржанием.

Молитва оказалась долгой, и я отвлекся, но наконец по интонации понял, что сейчас все закончится.

– Да свершится все, владыка Посейдон, по молитве нашей, и прими же от нас сие приношение.

Дед протянул руку, и кто-то вложил в нее огромный нож мясника с остро заточенной блестящей кромкой. Рослые мужи сжимали в ладонях веревки из бычьих шкур. Дед опробовал лезвие и, словно в колеснице, расставил ноги.

Удар вышел отменным. Я и сам, когда все Афины смотрят на меня, бываю доволен, если получается не хуже. Но тот удар я помню до сих пор. Помню, как, учуяв свою погибель, конь взвился на дыбы, увлекая мужей, будто бессильных мальчишек, как открылась на белом горле кровавая рана, распространяя теплый противный запах; как погибла краса, иссякла отвага, отхлынула сила; как горевал я, когда он пал на колени и уронил светлую голову в пыль. Кровь эта, казалось, исторгла из груди мою собственную душу, словно бы проливало ее мое сердце.

Я ощущал себя новорожденным, покоившимся в материнском лоне и вдруг извергнутым туда, где его пронзает насквозь холодный воздух и яркий свет слепит глаза. Но между мною и матерью, стоявшей среди женщин, содрогался в крови поверженный конь, а возле него возвышался дед с обагренным ножом в руках. Я поднял глаза – Диокл, непринужденно опершись на копье, наблюдал предсмертные судороги коня. Лишь пустые глазницы в леопардовой шкуре и сверкающий взор золотой змеи встретили мой взгляд.

Дед зачерпнул вина из чаши с приношением и вылил его на землю. Мне показалось, что из руки его хлынула кровь. Запах дубленой шкуры на щите Диокла смешивался с испарениями его мужского тела и сливался в моих ноздрях с запахом смерти. Дед отдал кубок служителю и поманил меня. Диокл переложил копье в другую руку и взял меня за руку.

– Пошли, – сказал он. – Отец зовет тебя. Сейчас ты примешь посвящение.

«Такое же, как царь-конь», – подумал я.

Яркий день померк перед моими глазами, ослепленными слезами горя и ужаса. Диокл повернул щит на наплечной перевязи, прикрыл меня им, как домиком из шкуры, и утер мои слезы жесткой молодой ладонью.

– Веди себя как подобает, – сказал он. – На тебя смотрят. Ну же, разве ты не воин? Это же просто кровь. – Он отвел щит, и я увидел, что глаза всех устремлены на меня.

Увидев обращенные ко мне взгляды, я сразу пришел в себя. «Сыновья богов ничего не страшатся. Теперь они узнают это – что бы ни случилось». И хотя в душе моей было темно, нога сама собой сделала шаг вперед.

И тут я услыхал звук прибоя в своих ушах – ритм и волну, поднимающую и несущую меня. В тот день я впервые услышал ее.

Я шагнул, покоряясь волне, которая словно проломила передо мной стену, и Диокл повел меня вперед. Во всяком случае, я знаю, что меня вели – был ли то мой дядя или же бессмертный, принявший его обличье, как умеют делать боги. И я понял, что, оставшись один, более не одинок.

Дед погрузил свой палец в жертвенную кровь и начертил на моем лбу трезубец. А потом вместе со старым Каннадисом отвел меня под соломенную крышу, покрывавшую священный источник, и опустил в воду положенное по обету приношение – бронзового быка с позолоченными рогами. Когда мы вышли наружу, жрецы срезали с поверженной туши долю бога, и запах горелого жира уже наполнял воздух. Но расплакался я наконец, лишь вернувшись домой, когда мать спросила:

– Ну, и как это было?

Уткнувшись между грудей, окутанных светящимися волосами, я рыдал, словно желая омыть свою душу водой. Она отвела меня в постель и попела, а когда я успокоился, молвила:

– Не печалься о царь-коне, он отправился к Матери Земле,[10] породившей всех нас. У нее тысячи тысяч детей, и она знает каждого. Здесь для него не было достойного ездока, а там она отыщет ему великого героя – сына южного солнца или северного ветра, который будет ему другом и господином; они будут мчаться целыми днями, не зная усталости. Завтра ты отнесешь богине дар для него, а я скажу ей, что он от тебя.

На следующий день мы вместе спустились к «камню скорби». Он упал с неба давным-давно – в незапамятные времена. Стены дворика, окружавшего камень, утонули в земле и поросли мхом, шум дворца уже не доходил сюда. Здесь, в норе между камнями, жил священный змей, но он показывался лишь моей матери, приносившей ему молоко. Мать положила на алтарь мой медовый пирог и сказала богине, кому он предназначен. Уходя, я оглянулся на свой дар, оставшийся на холодном камне, и вспомнил живое дыхание на моей руке, прикосновение теплых мягких губ.

Я сидел, окруженный домашними псами, возле двери, ведущей в Великий чертог, когда вошел дед и обратился ко мне с приветственным словом.

Я встал и ответил – никто не смеет забываться перед царем. Однако глаза мои были опущены долу, и я водил пальцем ноги по трещине в плите пола. Псы помешали мне услышать его шаги, иначе бы я просто ушел.

«Если уж даже он способен на такое, – думал я, – как можно доверять богам?»

Дед снова что-то сказал; не поднимая глаз от земли, я ответил ему коротким «да». Я просто ощущал, как он в задумчивости возвышается надо мной. Наконец дед произнес:

– Пойдем-ка со мной.

Я последовал за ним по угловой лестнице в его собственный покой наверху. В нем он родился, зачал мою мать и своих сыновей, в нем же и умер. В ту пору я редко бывал там; в старости же он проводил здесь все свои дни, потому что комната выходила на юг и труба из печи Великого чертога обогревала ее. Царское ложе на дальнем конце – шесть ступеней в ширину, семь в длину – было изготовлено из кипариса, инкрустированного и полированного. На синее шерстяное одеяло, по краю украшенное вышивкой – летящими журавлями, – моя бабка потратила полгода труда. Возле ложа стоял окованный бронзой сундук с одеждой деда, а на расписной подставке – шкатулка слоновой кости с его драгоценностями. Оружие было развешано по стене: щит, лук, меч и кинжал, охотничий нож, увенчанный высоким гребнем шлем из нескольких слоев шкур, покрытый изнутри поизносившейся пурпурной кожей. Более ничего замечательного не было – если не считать шкур на полу и кресле. Он сел и указал мне на скамеечку возле своих ног.

Снизу, вдоль лестницы, доносились приглушенные звуки из чертога: женщины оттирали песком длинные, уложенные на козлы столы и, ругаясь, прогоняли мешавших им мужчин; шаркали ноги, раздавались смешки. Дед чуть наклонил голову к плечу – как старый пес на ступеньке. А потом опустил руки на спины резных львов, служивших подлокотниками кресла, и сказал:

– Ну, Тесей? И на что ты изволишь сердиться?

Я поднял глаза, но не выше его руки. Пальцы деда легли прямо в пасть льва; на указательном было царское кольцо Трезена с изображением Матери Део на столпе. Я молча потянул к себе медвежью шкуру, лежавшую на полу.

– Когда ты станешь царем, – продолжал дед, – то будешь управлять лучше нас, правда? У тебя умирать будут только уродливые и подлые, а отважные и прекрасные будут жить вечно. Так ты представляешь себе правление?

Я заглянул ему в лицо – не смеется ли дед надо мной. Выражение на нем было такое, словно бы жрец с острым ножом только приснился мне. Он протянул руку и привлек меня к своим коленям, запустив пальцы в мои волосы, словно в собачью шерсть, когда его псы являлись напомнить о себе.

– Ты знал царь-коня, он был твоим другом. Значит, тебе известно, что он сам выбирал, быть ему царем или нет.

Я молчал, вспоминая боевой клич громадного жеребца и его поединки.

– Ты знаешь, что он жил как царь: первым подходил к еде, брал ту кобылицу, которую пожелает, и никто не требовал, чтобы он работал.

Я открыл рот и сказал:

– Но ему же приходилось драться за это.

– Да, верно. Но когда миновала бы пора его расцвета, какой-нибудь молодой жеребец победил бы твоего друга и отобрал у него царство… Тогда он умер бы жестокой смертью или же, изгнанный своим народом и лишенный всех жен, доживал бы свои дни в бесчестье. Ты ведь видел, каким гордым он был.

– Он был таким старым? – удивился я.

– Нет. – Большая морщинистая ладонь невозмутимо лежала на львиной маске. – Среди коней он был не старше, чем Талос среди мужей. Он умер по другой причине. И я расскажу тебе почему, а ты слушай, даже если не поймешь меня. Когда станешь старше, если я еще буду здесь, то повторю тебе эту повесть. Если же ты ее больше не услышишь, то в свое время кое-что вспомнишь.

Пока он говорил, между крашеными стропилами жужжала залетевшая внутрь пчела. И звук этот до сих пор пробуждает во мне воспоминания о том дне.

– Мальчиком, – начал дед, – я знал одного старика – как ты меня. Только он был еще старше, чем я теперь. Это был отец моего деда. Силы оставили его, и он все сидел или у очага, или на солнце. Он рассказал мне историю, которую я сейчас поведаю тебе, а ты, быть может, однажды передашь ее собственному сыну.

Помню, тогда я поглядел вверх, проверяя, нет ли на его устах улыбки.

– Давным-давно (так говорил мой прадед) наш народ обитал на северных землях за Олимпом. Потом он сказал, что наши люди тогда не знали моря, и рассердился, когда я усомнился в этом. Но зато у них было море травы, тянувшееся от одной стороны горизонта до другой. Жили они от приплода собственных стад и не строили городов; когда вся трава бывала съедена, перебирались в другое место, обильное травой. Они не горевали по морю, как делали бы мы, и по тем добрым вещам, которые рождает вспаханная земля; они их не знали, как не знали и многих ремесел – ведь они были скитальцами. Но над ними всегда было широкое небо, устремляющее человеческий разум к богам, и свои первые плоды они отдавали вечноживущему Зевсу, посылающему дожди. Во время странствий знать ездила в колесницах, охраняя стада и женщин. Они, как и теперь, принимали на себя груз опасности; такую цену платят мужи за честь. И по сей день, хотя мы живем на острове Пелопа,[11] возводим стены, сажаем ячмень и оливы, кража скота все равно карается кровью. Но конь – это еще большее. Кони помогли нам отобрать эти земли у берегового народа, жившего здесь до нас. Конь – это знак победителя, и это помнит сама наша кровь. Постепенно эти люди стали уходить на юг, оставляя свои прежние земли. Быть может, Зевс не посылал им дождя, или народу сделалось слишком много, или же на них напирали враги. Но прадед мой говорил, что шли они по воле всеведущего Зевса, потому что здесь обитали их мойры.[12]

Он задумался и умолк. Я спросил:

– А что это такое?

– Мойра? – проговорил он. – Это законченный облик нашей судьбы, контур, охватывающий ее. То, что предназначено нам богами, та часть славы, которую они выделяют нам; предел, которого мы не должны переходить; предреченный конец. Все это и есть мойра.

Я подумал над его словами, однако понять их было мне не по возрасту.

– А кто говорил им, куда идти?

– Владыка Посейдон, который правит всем, что лежит под небом – сушей и морем. Он отдал приказ царь-коню, и тот повел людей.

Я распрямился. Эти слова были понятны.

– Когда им были нужны новые пастбища, коня отпускали на волю; и он, заботясь о своем народе, как то советовал бог, вынюхивал пищу и воду. Здесь, в Трезене, когда царь-конь замещает бога, его ведут по полям и через брод. Так делается в знак памяти. Но в прежние годы он бегал свободным. За ним следовала знать, чтобы пробиться с боем там, где ему преграждали путь, но лишь сам бог говорил коню, куда надо идти. И потому, прежде чем отпускать коня, его обязательно посвящали. Ведь бог вселяет свои желания только в свое. Способен ли ты это понять, Тесей? Ты знаешь, когда Диокл охотится, Арго загоняет добычу для него, но ради тебя не станет этого делать, а сам Арго способен добыть лишь мелкую дичь. Но, будучи псом Диокла, он знает его замыслы.

Царь-конь показывал путь, знать расчищала его, а царь вел народ. Когда работа царь-коня завершалась, его возвращали богу, как ты видел вчера. И в те дни, говорил мой прадед, так поступали не только с царь-конем, но и с царем.

Я поглядел вверх – удивляясь, но не очень. Нечто, коренящееся в душе моей, не считало подобный обычай странным. Дед кивнул и провел пальцами по моей голове, так что у меня защекотало шею.

– Кони слепо идут на жертвоприношение, но людям боги дают знание. Когда царя посвящали, он знал свою мойру. Через три года, или семь, или девять – каков был обычай – правление кончалось, и бог призывал его. И царь шел своей волей, иначе он не родился бы для такого дела и дар предводительства над людьми не был бы ниспослан ему. Когда начинали выбирать среди царской родни, искали того, кто предпочтет короткую и доблестную жизнь и скорую встречу с богом долгим превратностям повседневного существования – жизни быка, отъедающегося в стойле. Пусть обычаи меняются, Тесей, но суть их остается неизменной. Запомни это, даже если ты не понял меня.

Я хотел было сказать, что понимаю его, однако мной овладело молчание, подобающее гостю священной дубравы.

– Потом обычай переменился. Быть может, однажды им пришлось пощадить царя, когда война или мор не оставили живых среди его родни. Или же Аполлон открыл им тайное. И люди перестали приносить в жертву царя в назначенный срок. Его хранили на крайний случай, чтобы умилостивить подобной жертвой богов в великом их гневе – когда они не посылали дождя, или погибал скот, или же во время жестокой войны. И никто не мог сказать царю: настало время совершить приношение. Он был ближайшим к богу, потому что принял свою мойру; и он сам узнавал волю бессмертного.

Дед умолк, и я спросил:

– А как?

– По-разному: по предзнаменованиям, через оракулов и пророчества; или, если бог приближался к царю, по какому-то им обоим ведомому знаку – иногда зримому, иногда слышимому. Так остается и по сю пору, Тесей. Мы знаем, когда приходит наш срок.

Я не стал говорить или плакать, просто припал головой к его колену. Дед увидел, что я понял его.

– Слушай и не забывай, а я тебе открою тайну. Главное не жертвоприношение – случается ли оно в юности, или в зрелом возрасте, или же бог дарует тебе прощение – и не кровопролитие, призывающее на тебя силу. Главное – твое согласие, Тесей. Согласие и готовность. Они смывают с души и сердца все пустое и открывают их богу. Но на всю жизнь не очистишься, приходится повторять омовение, чтобы пыль снова не покрыла тебя с ног до головы. Так обстоит дело и здесь. Двадцать лет я правлю в Трезене, и четыре раза отправлял царь-коня к Посейдону. Когда я кладу свою ладонь на чело коня, дабы он кивнул, это делается не только ради доброго предзнаменования. Я приветствую в нем своего брата перед богом и тем обновляю свою мойру.

Он смолк. Поглядев вверх, я увидел, что дед смотрит через оконце между двумя красными колоннами на темно-синий контур моря. Мы посидели немного, дед, играя, перебирал мои волосы, как делает муж, успокаивая собаку, чтобы ее домогательства не отвлекли его от дум. Но мне нечего было сказать ему: семя ложится в борозду спящим.

Наконец, вздрогнув, он распрямился и поглядел на меня.

– Ну-ну, дитя, знаки предвещают мне долгое правление. Но иногда они говорят надвое, и лучше уж слишком рано, чем чересчур поздно. Все это еще тяжело для тебя.

Он неловко поднялся из кресла, потянулся, направился к выходу и крикнул. Крик его отголосками прошелся по изогнутой лестнице вниз.

Быстро взбежавший по лестнице Диокл проговорил:

– Я здесь, повелитель.

– Погляди-ка на этого молодца, – проговорил дед. – Вырос уже из всей одежды, а ничего не делает – сидит с дворцовыми псами и чешется. Забери-ка его и научи ездить верхом.

Глава 2

На следующий год я начал служить Посейдону и в течение трех лет проводил в Схерии один месяц из четырех, обитая вместе с Каннадисом и его старой толстой женой в их домике на краю рощи. Когда я возвращался домой, моя мать всегда жаловалась, что меня забаловали сверх всякой меры.

Действительно, дома я грубил и шумел. Но я просто вырывался на волю после тамошнего покоя. Когда служишь в священном месте, даже во сне нельзя забывать о том, что рядом с тобой бог. Ты все время настороже: даже ясным утром, когда поют все птицы, здесь слышен каждый негромкий шепот. Кроме как в празднества, никто не смеет возвышать голос в присутствии Посейдона. Это как свистеть на море – того и гляди накличешь больше, чем рассчитывал.

Я помню множество подобных друг другу дней: полуденное затишье, редкая тень соломенной крыши падает прямо вниз и ни звука – лишь цикады выпевают в горячей траве, шелестят, не зная отдыха, верхушки сосен да вдали, словно в раковине, гудит море. Я подмел землю вокруг священного источника и разбросал чистый песок; забрал приношения, оставленные возле криницы, и переложил на блюдо – для жрецов и прислужников. Потом выкатил огромный бронзовый треножник и наполнил чашу его из ручья, черпая воду кувшином, изображающим конскую голову. Омыв священные сосуды, протерев их чистым полотенцем и расставив для вечернего приношения, я слил воду в глиняный жбан под карнизом. Вода эта исцеляет, особенно незаживающие раны, и люди издалека приходят за ней.

На скале стояло деревянное изображение Посейдона, в руках синебородого бога гарпун и конская голова. Но вскоре я перестал обращать на него внимание. Подобно прежнему береговому народу, поклонявшемуся здесь, под открытым небом, Матери Пучине и приносившему ей в жертву пленников на голой скале, я знал, где живет божество. Тихий, как ящерица, замершая на сосновом стволе, я сидел в глубокой полуденной тени и прислушивался, часто не слыша ничего, кроме воркования горлицы; но в иной день, когда царило полное безмолвие, от источника долетало до меня громкое бульканье – казалось, будто поет огромная глотка или же причмокивают исполинские губы, – а то и просто слышалось могучее живое дыхание.

Услышав его в первый раз, я уронил чашу в котел и, побежав между раскрашенных колонн, оказался под жарким солнцем, где и стоял, задыхаясь. Тут появился старый Каннадис и положил руку мне на плечо.

– Что с тобой, дитя? Ты услышал голос источника? – Я кивнул. Он взъерошил мои волосы и улыбнулся. – Ну и что с того? Ты же не боишься своего деда, когда он ворочается во сне? Так зачем же страшиться Отца Посейдона, который еще ближе к тебе?

И скоро я привык узнавать эти звуки и слушал их с детской опаской; однако дни, когда источник молчал, стали казаться мне пресными. Ну а когда миновал год, если случалась у меня неприятность, о которой я не мог никому поведать, то, склонившись над полым камнем, я шептал ее богу и, если он отвечал, чувствовал себя утешенным.

В тот год в святилище появился другой мальчик. Я приходил туда и уходил, но он должен был там оставаться, потому что его предложили богу в рабы, чтобы служить ему до конца дней. Отец его, претерпевший от какого-то врага, обещал богу своего сына еще до его рождения в обмен на жизнь этого человека. Он приехал домой в самый день рождения Симо, и тело тащилось за его колесницей. Я присутствовал при посвящении и видел, как прядь волос мертвеца обмотали вокруг запястья мальчика.

На следующий день я показал ему все, что надо делать. Симо был настолько старше меня, что я удивился, почему его не прислали в святилище раньше. Ему не хотелось учиться у младшего, и все мои слова он пропускал мимо ушей; родом мой напарник был не из Трезена, а откуда-то с побережья, из окрестностей Эпидавра.[13] Чем больше я узнавал его, тем меньше он мне нравился. Послушать Симо – так можно подумать, что он все умеет. Парень был рыжий и толстый, и когда он ловил птицу, то ощипывал ее и пускал бегать в таком виде. Когда я сказал, что лучше бы ему оставить птиц в покое, иначе Аполлон пронзит его стрелой за обиды, нанесенные его крылатым вестникам, Симо с насмешкой ответил, что из такого слюнтяя, как я, никогда не выйдет воина. Я ненавидел даже его запах.

Однажды в роще он спросил меня:

– А кто твой отец, тупица?

С екнувшим сердцем, но сохраняя бравый вид, я ответил:

– Посейдон. Вот почему я здесь.

Он расхохотался и сделал пальцами непристойный жест.

– Кто сказал тебе это? Твоя мать?

На меня словно накатил черный вал. Еще никто не говорил мне такого в лицо. Я был избалованным ребенком и не знал в своей жизни ничего худшего, чем справедливые наказания, налагавшиеся любящими меня людьми. Он сказал:

– И такой коротышка – сын Посейдона? Разве ты не знаешь, что сыны богов на голову выше обычных мужей?

Меня била дрожь, я был еще слишком юн, чтобы унять свое сердце. Мне-то казалось, что здесь, в священном месте, я не услышу таких слов.

– Значит, сделавшись мужем, я стану высоким, как Геракл. Я еще должен расти, девять мне исполнится лишь следующей весной.

Симо толкнул меня так, что я упал на спину. После целого года, проведенного в святилище, я мог лишь, открыв рот, удивляться подобному святотатству. Он же решил, что я боюсь его.

– Восемь с половиной! – Симо ткнул в мою сторону коротким пальцем. – А мне еще нет восьми, но роста уже хватает, чтобы повалить тебя. Сбегай-ка лучше домой, маленький ублюдок! Пусть мать расскажет тебе правду.

В голове моей что-то вспыхнуло. Помню лишь его вопль возле моего уха. Я сидел на Симо и, вцепившись обеими руками ему в волосы, пытался разбить его голову о землю. Когда он попробовал ударить меня рукой, я вцепился в нее зубами и стиснул их так, что жрецам пришлось разжимать мои челюсти палкой.

Нас вымыли и побили, а потом поставили перед богом вымаливать у него прощение за кощунство, спалив во искупление на жертвеннике наш обед. В момент приношения жерло источника гулко рыкнуло и булькнуло. Симо подпрыгнул на целый локоть[14] и с тех пор обнаруживал больше почтения к присутствию бога.

Рука его нагноилась, и Каннадис исцелил ее священной соленой водой. Моя же рана осталась внутри, а потому заживала медленно.

Среди дворцовых детей я был младшим, и мне никогда не приходило в голову сравнивать себя с другими. Вернувшись домой, я принялся оглядываться, разузнавать возраст остальных и насчитал семерых мальчишек, рожденных той же весной. Лишь один из них оказался ниже меня. Нашлись даже девчонки повыше меня ростом. Я притих и начал задумываться.

Все эти шестеро мальчишек, как мне представлялось, покушались на мою честь. Если я не могу перерасти их, придется утверждаться иным путем. И я начал вызывать их на ристалище – нырять между крутыми скалами, бегать, разворошив гнездо диких пчел, ездить верхом на брыкливом муле или же красть орлиные яйца. Если они отказывались, я затевал драку. Состязания я выигрывал всегда, так как ставил на карту больше, чем они, хотя никогда в том не признавался. Становиться друзьями, с моей точки зрения, можно было только потом. Однако отцы их жаловались, потому что я вовлекал мальчишек в опасности, ну а у меня двух дней не обходилось без очередной проделки.

Однажды я заметил старика Каннадиса, бредущего домой из Трезена, и догнал его возле брода. Покачав головой, он сказал, что наслушался обо мне плохого; но я видел, что порадовал его тем, что побежал следом за ним. Ободрившись этим, я спросил:

– Каннадис, а какого роста бывают сыновья богов?

Старик проницательно поглядел на меня выцветшими голубыми глазами и похлопал по плечу.

– Кто может сказать? Это ведь все равно что установить закон, какие размеры считать лучшими. Только боги могут выбирать то, что им больше нравится. Аполлон Пеан[15] принял однажды обличье юноши-пастуха. Сам царь Зевс, родитель могучего Геракла, вступил в брак в обличье лебедя. И у жены его родились дети-лебедята, уместившиеся в небольших яйцах.

– Ну а как, – продолжил я, – люди узнают, что они рождены богом?

Он нахмурил белые брови:

– Этого мужу знать не дано. И он не вправе даже претендовать на это, иначе боги покарают его за гордыню. Он может лишь стремиться к подобной чести и полагаться на бога. Чтобы узнать о подобном, не спрашивают людей – знак подают небеса.

– Какой знак? – спросил я, но он покачал головой.

– Боги объявят свою волю, когда им будет угодно.

Я основательно поразмыслил о подобной чести, и под сыном Талоса обломилась ветвь, выдержавшая мой вес, но не его. Он заработал перелом руки, а я – порку. Бог не даровал знака; выходило, что он недоволен.

Позади конюшни располагалось стойло дворцового быка. Рыжий как глина, с короткими прямыми рогами, он напоминал мне Симо. Мы, мальчишки, любили дразнить его через ограду, хотя управитель давал тумака любому, пойманному за этим делом. Однажды мы следили за тем, как бык обслуживал корову, а когда представление закончилось, мне пришло в голову перескочить в бычий загон и перебежать через него.

После удовольствия бык благодушествовал, однако на мальчишек выходка моя произвела впечатление, что и привело меня на следующий день обратно. Жизнь сделала меня крепким, жилистым и быстроногим, и когда мальчишки соперничества ради присоединились к игре, я был уже мастером этого дела. Я набрал себе приятелей среди самых проворных и быстрых, и мы по двое-трое играли с быком на зависть всем остальным. Тем временем кто-то один следил, не идет ли управитель.

Бык тоже учился и вскоре начинал бить о землю копытом еще до того, как мы влезали на ограду. Дружина моя стала проявлять нерешительность, и наконец со мной остался лишь сын конюшего Дексий, не боявшийся ничего, что передвигалось на четырех ногах. Но оба мы все равно предпочитали, чтобы остальные отвлекали быка, пока мы прыгаем внутрь. Однажды, дожидаясь нужного мгновения, юный Дексий оступился и упал, когда бык смотрел на него.

Он был моложе меня и следовал за мной из приязни. Я понял, что сейчас произойдет, к тому же по моей вине. И, не видя иного выхода, прыгнул прямо на голову быку.

Я не помню отчетливо, что случилось потом, как все происходило и ждал ли я смерти. Удача позволила мне ухватиться за рога; будучи таким же новичком в подобных забавах, как я, бык непринужденно стряхнул меня. Я взлетел вверх, ударился животом о перекладину ограды и повис на ней. Мальчишки схватили меня и стянули вниз. Тем временем выбрался и Дексий, а поднявшийся шум привлек внимание управителя.

Дед посулил запороть меня до смерти, но, сорвав одежду, увидел такие синяки, словно бы я уже претерпел наказание, и, ощупав меня, обнаружил два сломанных ребра. Мать заплакала и начала расспрашивать, что на меня нашло. Но ей я не мог этого сказать.

К тому времени, когда кости мои срослись, настало время возвращаться в святилище. Симо научился кое-каким манерам, однако не забыл прокушенную руку. Теперь он никогда не называл моего имени, но всегда говорил «сын Посейдона». Это выходило у него слишком пресно, и мы оба знали, что он имеет в виду.

Когда наступал мой черед убирать в святилище, то, завершив дело, я всегда преклонял колени возле ручья и шепотом называл имя бога; если мне отвечал какой-нибудь ропот, я негромко произносил:

– Отец, яви мне знак.

Однажды в середине лета, когда мне исполнилось десять, полуденная тишина показалась мне небывало тяжелой. Трава в роще поблекла от жары, ковер из осыпавшихся сосновых игл приглушал каждый звук. Ни одна птица не пела, умолкли даже цикады; словно выкованные из бронзы, верхушки сосен застыли в глубокой синеве небес. Когда я выкатил треножник, он затарахтел подобно грому, непонятно почему повергнув меня в смятение. Я старался ступать осторожно, так чтобы не звякнул ни единый сосуд. И все это время в голове моей звучало: «Так уже было когда-то».

Покончив с делами, я не пошел к источнику, а просто вышел из святилища; по коже моей бегали мурашки.

Вытряхивавшая одеяла толстая жена Каннадиса приветствовала меня, и я почувствовал себя лучше; тут подошел Симо и обратился ко мне:

– Ну, сын Посейдона? Разговаривал ли ты со своим отцом?

Итак, он подглядывал за мной. Но даже это не задело меня, как было бы в иное время. Ранило меня то, что он не понизил голос, хотя весь мир как бы говорил: «Тсс…» Мне было неловко, словно бы волосы мои зачесывали в обратную сторону.

Симо пнул камень, что заставило меня стиснуть зубы.

– Я подглядывал сквозь ставни и видел старуху голой. У нее на пузе бородавка, – сказал он.

Голос его, нарушивший тишину, терзал мои уши. Оскорбленное безмолвие сгущалось вокруг нас.

– Уходи! – сказал я. – Разве ты не чувствуешь, что Посейдон гневается?

Он посмотрел на меня и с издевкой заржал. Но едва звук этот покинул его уста, в воздухе над нами зашелестели крылья. Все птицы в роще, оставив свои деревья, собрались над нашими головами с тревожными воплями. При этом звуке все во мне задрожало – мое тело, моя голова и конечности. Я не знал, что именно тревожило меня, но смех Симо стал невыносим.

– Убирайся! – завопил я и топнул ногой.

Нога моя ударила оземь, и твердь содрогнулась.

По земле с грохотом прокатилась волна, словно бы могучий конь взбрыкнул, отгоняя мух. Затрещало дерево, и крыша святилища накренилась в нашу сторону. Мужи кричали, стенали женщины, выли и лаяли псы; старческий надтреснутый голос Каннадиса взывал к богу, и я вдруг оказался посреди холодной воды. Она сочилась из камней священного источника.

Я стоял, оцепенев. И посреди всеобщего смятения вдруг осознал, что голова моя прояснилась и сделалась легкой, как воздух после грозы. «Вот оно что, – подумалось мне. – Я чувствовал приближение этого». И тут я вспомнил, как плакал и как странно ощущал себя, когда мне было четыре года.

Повсюду в священном пределе и вне его люди призывали колебателя земли – Посейдона – и давали обеты, умоляя его сменить гнев на милость. Тут рядом с собой я услышал хлюпающие рыдания. Симо пятился, прижимая ко лбу в знак преклонения сжатый кулак, и стенал:

– Я верю! Верю! Только пусть он не убивает меня!

Отступая, в слезах он уперся спиной в скалу, повалился навзничь, зайдясь в крике так, что жрецы бросились к нему, опасаясь, уж не ранен ли он. А Симо все бормотал и показывал на меня пальцем, но потрясение мешало мне ощутить радость, и я стоял, глотая слезы в тревоге за мать. Вода возле моих ног превращалась в грязь, но я не двигался, внимая птичьим крикам и рыданиям Симо. Наконец старый Каннадис приблизился ко мне с жестом поклонения. А потом отвел волосы с моего лба и увел прочь, взяв за руку.

Никто не погиб при землетрясении, некоторые дома потрескались, но все же устояли. Дед прислал из дворца работников с двумя новыми колоннами для святилища; они поправили ход воды в священном источнике, и течение вновь вернулось в прежнее русло. Дед сам явился проверить качество работы и призвал меня к себе.

– Я слыхал, – промолвил он, – что бог послал тебе знак.

Долгое время я провел наедине с этой мыслью и уже не знал, правда это или нет, но оказалось, что правда. Дед разбирался в таких вещах. Ведь он был не только царем, но и жрецом. Мой ум успокоился.

– Впредь, – продолжил дед, – ты всегда будешь получать подобные предзнаменования. И когда они придут к тебе, выбегай из дверей, кричи людям, что Посейдон гневается на них. Тогда народ успеет спастись, прежде чем рухнут дома. Такие знаки свидетельствуют о благосклонности бога. Старайся быть достойным ее.

Я обещал стараться. Я был готов обещать все что угодно, доброму Отцу коней, ответившему знаком на мои долгие молитвы.

На следующий день Симо бочком подошел ко мне в роще и сунул что-то теплое в мои ладони.

– Это тебе, – сказал он и убежал прочь.

То была горлица. Должно быть, он намеревался ощипать ее, но передумал, решил я. Птица трепетала в моих руках, и я вдруг осознал, что Симо сделал мне приношение, словно бы я был богом.

Я глядел на искрящиеся самоцветы глаз, алый коралл лап, на цветные перышки на спине, на волшебную радугу, переливающуюся на шее. Вспомнились слова матери: мы приносим богам их собственное творение; и еще – те птицы и бычки, которых лепил я из влажной глины… Я поглядел на исполненное божественной красы создание в моей руке. В конце концов, именно Симо показал мне, сколь слаб человек, даже на вершине удачи, перед лицом бессмертных.

Я подумал, не следует ли принести эту птицу в жертву Посейдону, но он не любитель птиц, посему решил вернуть горлицу Аполлону. Воздев руки к небу, я разжал ладони и выпустил ее.

Глава 3

Получив знамение от бога, я более не сомневался в том, что вырасту высоким. И, веря, ждал, пока времена года сменяли друг друга. Я видел, как вырастают отроки за год или два, даже без божьей помощи. «Четыре с половиной локтя, – решил я, – было довольно Гераклу, хватит и мне; однако не буду возражать и против четырех, если того захочет колебатель земли».

Мне исполнилось одиннадцать, и я закончил служить Посейдону, после чего, во время пира в честь царя Терея,[16] выпустил в Великий чертог подросшего кабана с уже прорезавшимися клыками. Гость, куда более молодой, чем мне показалось, с восторгом присоединился к общей охоте, а потом все твердил, что в жизни не бывал на более веселом вечере; дед тем не менее выпорол меня, чтобы я не повторил того же в присутствии верховного царя, правителя Микен.

Достигнув двенадцати, я забрался в кусты с дочерью одного из знатных людей, которой тогда было тринадцать. Дело закончилось ничем – она согнала меня, уверяя, что я делаю ей больно. Я принялся возражать, понаслышке считая, что виновата в неудаче она сама, девица же отвечала: наверняка я делаю это неправильно.

И все же я входил в мужскую пору. В этом отношении я развивался быстрее, чем отроки гораздо старше меня. Однако среди одногодков ниже меня был только один, а Симо, явившийся из святилища с вестью, оказался на целую ладонь выше.

Теперь мой дядя Диокл мог расчесать свою бородку клинышком и намеревался жениться. Он посмеивался над моими драками, когда все прочие были мной недовольны, учил меня мастерству воина и охотника, а еще пытался приучить меня извлекать пользу из своего боевого духа. Но однажды, когда мне было тринадцать, обнаружив меня расстроенным возле палестры, он сказал мне:

– Видишь ли, Тесей, никто не может преуспеть сразу во всем. Для одних дел нужен легкий муж, для других – тяжелый. Почему ты не хочешь принять себя таким, как есть? Ты и так достаточно преуспел. Ты лучше всех прыгаешь в длину и в высоту, почти всегда побеждаешь в беге; что касается езды, ты устоишь на любом ухабе; ты лучше Дексия, а он лучше всех остальных. Я знаю, Малей метает дальше тебя, но часто ли он попадает в цель? Если так пойдет и дальше, из тебя выйдет отличный воин: ты быстр, не пуглив, и хватка у тебя как у взрослого мужа. Если ты поймешь себя и будешь действовать с умом, то с редких игр[17] вернешься без двух-трех наград. Этого довольно любому. И пора тебе перестать лезть из кожи, стараясь преуспеть в ристалищах, где важен вес. Тесей, из тебя никогда не выйдет борца. Пойми это раз и навсегда.

Я никогда не видел его таким серьезным и знал, что он действительно очень привязан ко мне. Поэтому я отвечал:

– Да, Диокл. Должно быть, ты действительно прав.

Теперь я был слишком взрослым, чтобы плакать. Я подумал: «Даже он забыл, почему я должен вырасти высоким. Конечно, Диокл не хочет причинить мне боль, не то что Симо. Просто он никогда не думает о таких вещах, ему даже в голову это не приходит».

Посейдон явил мне свой знак четыре года назад; в молодости – срок долгий. Но и люди стали теперь реже вспоминать об этом, поскольку увидели, что у меня нет стати богом рожденного мужа.

Мне исполнилось четырнадцать; светила Хлебная луна, наступила пора урожая. Мать моя принимала приношения богине или читала ей просьбы, написанные на глиняных табличках. Вечером она спустилась вниз во двор «камня скорби»; проводив ее вдоль стены, я услышал, как ее негромкий голос начал повествовать священному змею все о нынешнем урожае; она говорила мне, что, если хоть что-то от него утаить, на следующий год удачи не будет. Я постоял в тени, подумав, что однажды она назвала ему имя моего отца. Быть может, и сейчас она рассказывала ему обо мне. Но смерть ждет мужа, пытающегося проникнуть в мистерии женщин.[18] И чтобы не вслушаться случайно в ее слова, я отправился прочь.

На следующий день состоялось Хлебное пиршество. Утром мать совершила приношение богине около священного столпа – прямая, словно древко копья, изящная, как струйка возносящегося к небу дыма. Никто не мог бы представить себе тяжесть ее священного облачения, этих складок, перехваченных ромбами из слоновой кости и золотыми дисками. «Почему она не хочет поговорить со мной, – подумал я. – Или ей нужно объяснить, как я страдаю?» Гнев жег раскаленным докрасна стержнем мое сердце там, где оно чувствительнее всего к любви.

Потом состоялись игры. Я смотрел на борцов. Рослые мужи, обхватив друг друга руками, напрягаясь и пыхтя, старались оторвать соперника от земли. Теперь нужно зайти в самые далекие горные селения, чтобы увидеть староэллинский стиль, но в те дни на острове Пелопа другого не знали, хотя умения он требовал не больше, чем перетягивание каната.

В ристалищах для отроков я победил в прыжках, беге и метании дротика – прямо как говорил Диокл. Когда на гумне раздавали награды, я получил мешок наконечников к стрелам, пару легких копий и пояс, вышитый алой нитью. Уходя же, услышал голос в толпе:

– Смотри, он синеглазый и светлоголовый, как эллины, но сложен как сын берегового народа – жилистый, резвый и невысокий.

Другой голос ответил:

– Кто теперь это может сказать?

Я вышел наружу. На небе золотился огромный диск Хлебной луны. Положив свои награды на землю, я направился к морю.

Ночь выдалась тихой. Лунный свет лежал на водах пролива, негромко напевала ночная птица, тихий голосок ее булькал, словно вода, вытекающая из узкого горлышка. Наверху склона пели и били в ладони в такт пляске.

Я зашел в воду, как был, – в поясе и штанах. Мне хотелось оказаться вдали от мужей с их громкими голосами. И, следуя течению, уносившему меня в открытое море, я сказал себе: «Если меня породил бог, он и приглядит за мной. Если же нет – пусть я утону, смерть не пугает меня».

За горловиной и мысом пролив открывался в море. Тут я услышал над Калаврией музыку и увидел мерцание факелов; как и подобает мальчишке, я заинтересовался, что там происходит, и повернул к берегу острова, но огни становились все меньше. Тогда я понял, что действительно могу умереть, и захотел жить.

Вольное течение спокойно уносило меня, но, когда я обратил против него свою силу, вода стала злой и жестокой. Я начал замерзать – силы покидали меня. Кожаные штаны тянули вниз мои ноги, мокрый пояс мешал дышать. Волна накрыла меня с головой, и я, казалось, погрузился на самое дно морское. Голова и грудь моя разрывались, и я подумал: «Бог отвергает меня. Я жил ради лжи, и более мне ничего не оставалось. О, если бы можно было умереть, не изведав смерти! Умирать так трудно; это больнее, чем я думал».

Перед глазами моими замелькали сценки из прошлого: моя мать в своей ванне; горбун, над которым потешались дети; юноши, топающие перед богом в конской пляске; жертвоприношение и дед, подзывающий меня обагренной кровью рукой. И вдруг, как и в семь лет, я услышал внутри себя голос морской волны, уносившей меня вверх и вперед. Он словно говорил мне: «Успокойся, сын мой, я понесу тебя. Или ты не доверяешь моей силе?»

Страх оставил меня. Я прекратил сопротивление, и лицо мое вынырнуло на поверхность воды. Я лежал на волнах тихо и спокойно – так заблудившийся в горах ребенок покоится на руках отца, который несет его домой. Обогнув мыс, течение поворачивало обратно к суше. Но я бы ни за что не выжил, чтобы вспоминать об этом, если бы не Посейдон, пастырь кораблей.

Укрытое горами море оставалось спокойным, тих был и воздух над ним. Поднимаясь на свет факелов, я забыл о том, что продрог. Я ощущал легкость и удачу, душа моя была переполнена богом. Скоро я увидел огонь сквозь листву яблонь; там кружили плясуны, раздавались звуки флейт, пение, топот ног.

В маленькой деревеньке на склоне, сплошь заросшем садом, шло веселье. Факелы с шестов освещали площадку, танец с огнем закончился. Теперь мужи в птичьих масках с крыльями совершали танец перепела: кружа, припадая на ногу, поднимая то одно плечо, то другое. Они кричали, подражая этой птице; женщины в хороводе обступили танцующих, пели, хлопая в ладоши и притоптывая ногами. Когда я появился из тьмы, пение смолкло. Деревенская красотка, которой тщетно добивались мужи, воскликнула:

– Вот и курос[19] самого Посейдона. Смотрите, волосы его еще влажны после моря, – и расхохоталась, но, поглядев внимательно, я увидел, что она вовсе не осмеивает меня.

После танцев мы убежали и повалились в высокую мокрую траву меж яблонь, зажимая друг другу рты, чтобы не выдать себя смехом, когда кто-нибудь из ее поклонников с яростным криком топал неподалеку. Потом она оттолкнула меня, но лишь для того, чтобы достать из-под спины сбитый ветром паданец.

Это была моя первая девушка, а вскоре после этого последовала и первая война. Мужи из Гермионы[20] зашли с севера через холмы и увели тридцать голов скота. Услыхав, как мои дядья перекликаются друг с другом и требуют себе коней и оружие, я ускользнул прочь и ограбил конюшню и оружейную кладовую. Выбрался из дома через заднюю дверь и догнал отряд на горной дороге. Диокл усмотрел в этом хорошую шутку. Впрочем, смеяться ему пришлось в последний раз – один из грабителей пронзил моего дядю копьем. Когда он умер, я отправился за убийцей и, вытащив его из седла на шею моего коня, прирезал кинжалом. Дед рассердился, узнав, что я сбежал без разрешения, однако по возвращении не ругал меня, а, напротив, усмотрел справедливость в том, что я отомстил за Диокла, который всегда был добр ко мне. Я пребывал в таком гневе, что даже не почувствовал, как убил своего первого врага; я просто пожелал, чтобы он был мертвым – словно волк или медведь. К вечеру мы вернулись домой со всем угнанным скотом, если не считать двух животных, сорвавшихся с обрыва в горах.

Через несколько месяцев после того наступило время платить дань царю Миносу.[21]

Добро собирали в гавани; шкуры и масло, шерсть и медь и щенных сук той породы, что пригодна для охоты на кабана. Люди казались угрюмыми, но у меня были другие заботы. Я знал, что в такое время невысоких юношей отделяют от взрослых и прячут в горах. Я принес приношение Посейдону, Зевсу и Матери Део, втайне моля, чтобы они избавили меня от позора. Но дед мой вскоре сказал мне:

– Тесей, когда будешь в горах, если кто-нибудь сломает там шею или наш скот украдут, первым взыщу с тебя. Я тебя предупредил.

Сердце мое укорило неблагодарных богов:

– Неужели и мне нужно прятаться, повелитель? Разве это не унижает достоинства нашего дома? Все равно критяне не взяли бы меня; не могут же они ставить нас столь низко.

Дед испытующе посмотрел на меня:

– Они сразу увидят, что сложение у тебя самое подходящее для танца с быком, и этого будет довольно. Лучше молчи, когда ничего не знаешь.

«Да, сказано достаточно прямо», – подумал я про себя.

– А кто такой царь Минос, – спросил я, – чтобы обращаться с домами царей как победитель? Зачем мы платим ему? Почему не вступить в войну с ним?

Дед постучал пальцем по поясу и сказал:

– Зайди-ка попозже, когда у меня поубавится дел. А пока имей в виду, мы платим дань Миносу потому, что он властвует над морем. И если он не пропустит корабли с оловом, мы не сумеем выплавить бронзу, и нам придется делать мечи из камня, как первым людям земли. А теперь о войне: у Миноса хватит кораблей, чтобы за день доставить сюда пять тысяч мужей. Помни и то, что он держит морские дороги свободными от пиратов, которые обошлись бы нам дороже, чем он.

– Я не против дани, – отвечал я. – Но как он смеет брать людей, обходиться с эллинами как с рабами?

– Тем больше оснований уклоняться от этого. В Коринфе и Афинах им показывали подходящих мальчиков, но теперь в других царствах стали умнее. Это же надо придумать – говорить о войне с Критом, словно о набеге похитителей коров! Ты испытываешь мое терпение. Веди себя в горах как подобает. И не забудь умыться, когда я в следующий раз пришлю за тобой!

Все это звучало достаточно оскорбительно для моего новообретенного мужского достоинства.

– Нам следует спрятать и девушек, – сказал я. – Может, мы выберем сами?

Дед сурово посмотрел на меня:

– Лишь молодой пес брешет над костью. Разрешаю тебе идти.

Так настал горький для меня час, когда рослые юноши остались в Трезене, а невысокие и легкие отправились в горы, ведомые кураторами, двумя недовольными знатными мужами нашего дома. Хотя уродливые и больные остались в Трезене, мы ощущали себя опозоренными на все времена. В горах мы провели пять дней: спали в сарае, охотились, лазали по скалам, дрались на кулаках, преследовали бегом зайцев, досаждая нашим хранителям и пытаясь доказать самим себе, что мы все-таки на что-то годны. Кого-то клюнул в глаз ворон, один или даже двое обзавелись, как мы узнали потом, детьми: в отдаленных горах девушки тихи, но охочи. А потом кто-то приехал на муле и сказал, что критяне уплыли к Терею и мы можем возвращаться домой.

Шло время, я подрастал, но так и не догнал ровесников, а борцовская площадка приносила мне одни огорчения, поскольку даже юноши младше меня на целый год могли оторвать меня от земли. Я более не надеялся дорасти до четырех локтей; во мне и трех с половиной не было, а ведь уже близилось мое шестнадцатилетие.

Когда начались пляски, тревоги мои улетучились, и за танцем я слышал музыку. Я любил проводить зимние вечера в чертоге, когда лира переходила из рук в руки, и всякий раз радовался, замечая, что люди ждали моей очереди. В один из таких вечеров у нас гостил знатный муж из Пилоса. Пел он хорошо и в виде любезности исполнил для нас повесть о Пелопе, герое-основателе нашего рода. Это была не та песня, которую любили в Трезене, – про то, как Пелоп участвовал в состязании колесниц, стремясь добиться руки дочери царя землепоклонников,[22] который убивал всех женихов своей дочери, пока хитрость с восковой колесной чекой не выбросила ревнивого отца из колесницы. Его песнь рассказывала о юности Пелопа, о том, как любил его Посейдон синекудрый, предупреждавший юношу о землетрясении, когда тот прикладывал ухо к земле; его и назвали Пелопом, утверждал сказитель, за то, что на щеке у него так и осталось пятно от земли.

«Так вот откуда явилось то предостережение, – подумал я про себя. – Не бог говорил со мной; способность эта досталась мне по наследству – словно красивый голос этому певцу. И я получил ее от матери».

На следующий день, еще не успокоив свое сердце, я отправился на поиски друзей, но все были заняты борьбой. Я стоял возле площадки и смотрел на белую пыль, долетающую до ветвей платана, слишком гордый, чтобы бороться с ребятами моего собственного веса – ведь все они были моложе меня.

Я смотрел, как, напрягаясь и кряхтя, они стараются поднять друг друга и бросить оземь; и мне вспомнилось, что и мужа легко повалить, если что-нибудь остановит его ногу, когда он переносит на нее свой вес. Потеря равновесия валит его, и мне самому случалось споткнуться о придорожный камень. Я поглядел на ноги, потом на напряженные тела и задумался.

И тогда здоровенный Малей, шаркая ногами, направился в мою сторону, выкрикивая:

– А ну-ка, Тесей, давай поборемся.

И зашелся в хохоте – не потому, что ненавидел меня, просто привык так поступать.

– А почему бы и нет? – ответил я.

Он хлопнул себя по ляжкам и издал боевой клич. Пока мы сближались и он тянул ко мне руки, чтобы оторвать меня от земли, я сделал выпад в сторону, заставив его чуть наклониться, и тут же выполнил подсечку. Соперник мой рухнул как камень.

Под защитой клубящейся пыли я с ловкостью бросал наземь юношей Трезена, используя лишь один этот прием; но однажды, проснувшись с чувством удачи, я без всякой причины отправился в гавань. Там стояло купеческое судно, пришедшее из Египта за шкурами и рогами. Двое обнаженных мальчишек с бронзовым загаром, гибких, как змейки, возились на палубе. Они боролись, а не дрались, и, хотя передо мной были явно новички в этом деле, я сразу понял, что у них есть чему поучиться. Прихватив сладких фиг и меда, я поднялся на палубу, а оставил ее, усвоив дюжину приемов ничуть не хуже моей подсечки, позволяющих бросить на землю более тяжелого соперника. В те дни я не знал, что египтяне преуспели в этом искусстве, и усмотрел в этом откровение, волю бога.

Теперь, конечно, куда ни глянь, только афинский стиль, так что снова, если хочешь себя показать, следует выбирать противников своего веса. Я до сих пор сужу поединки борцов на играх в честь Посейдона,[23] потому что это радует людей. Иногда я задумываюсь над тем, кто будет править борцами на играх в честь моих похорон. Некогда я надеялся, что это будет мой сын, но теперь он мертв.

А тогда в Трезене даже мужи приходили, чтобы поглядеть на мою борьбу, и с некоторыми я вступал в состязание. Хотя они успевали разучить несколько моих захватов, я всякий раз был чуть быстрее, предвидя их действия. Люди начали поговаривать, что между мной и богом, конечно, есть какая-то связь: разве мог бы я побеждать столь рослых мужей, если бы колебатель земли не валил их на землю своей дланью.

Итак, к семнадцатилетию я приближался в большом согласии с самим собой, хотя ростом едва перевалил за пять с половиной футов. Это не мешало мне в отношениях с девушками, и они рожали от меня настоящих светловолосых эллинов. Лишь один вышел смуглым и темноволосым, но таким был и родной брат моей подруги.

Настал месяц моего семнадцатилетия. И во вторую четверть луны, в день моего рождения, мать сказала, позвав меня к себе:

– Пойдем со мной, Тесей, я должна кое-что тебе показать.

Сердце мое остановилось на миг. Столь давно хранимый секрет подобен перетянутой струне лиры, которая может лопнуть от дуновения воздуха или прикосновения перышка. Безмолвие окутало меня – так было перед землетрясением.

Я отправился вместе с ней; мать вывела меня через заднюю дверь на дорогу, поднимающуюся к горам. Я неслышно ступал на полшага позади нее. Тропа привела нас в ущелье, подножие которого поросло зеленевшим папоротником, поверху усыпанным листвой; по глубокому дну его сбегал горный ручей. Мы пересекли поток по огромному плоскому валуну, брошенному сюда гигантами в незапамятные времена. И все это время мне казалось, что на спокойном лице матери я вижу печаль, и сердце мое холодело; не так должна выглядеть женщина, которую почтил бог. Мы свернули от ручья и вступили в священную рощу Зевса. Она состарилась еще во времена берегового народа, раньше нас владевшего этой землей. Но и наши предшественники говорили, что возраст этой рощи нельзя и представить.

Стояла такая тишь, что можно было услышать, как падает с ветки желудь. Наступила весна, и огромные разлапистые ветви только что покрылись нежной листвой, а вокруг стволов, которые едва могли обхватить, взявшись за руки, двое мужей, блеклыми звездочками пестрели тенелюбивые цветы. Пахло прошлогодними палыми дубовыми листьями, мягкими и черными или еще шелестящими и бурыми. Всю дорогу мы промолчали, и теперь даже хруст сучка под ногой казался громким.

Посреди дубравы располагалось самое священное место, куда Зевс метнул свою молнию. Сраженный им древний дуб уже почти сгнил – так давно это было.[24] Но хотя огромные ветви дотлевали среди зарослей ежевики, пень еще торчал одиноким зубом, тая в себе остатки жизни, – бледно-зеленые ростки пробивались на корнях, словно колени, выступавшие из почвы. Место это настолько священное, что ни одно деревце не посмело вырасти на земле, пораженной тучегонителем. Сквозь прорехи в зеленой крыше можно было видеть море.

Моя мать шла в своих сандалиях с золотой застежкой, приподнимая спереди юбку, чтобы не испачкать ее о склон. Пробиваясь сквозь листву, солнечные лучи падали на ее прекрасные, отливавшие бронзой волосы, на выступы под корсажем, открывавшим розовые кончики подрагивающих грудей. Широко расставленные серые глаза под широким лбом, мягкие брови, почти сходившиеся над гордым прямым носом; их очертаниями, как и плавным изгибом век, она особенно гордилась. Как у всякой жрицы, рот ее был создан для тайн, однако он оставался серьезным, а не лукавым, как иногда бывает. Хотя сам я, конечно, не мог видеть этого, но люди говорили, что мы с ней похожи; особенно приятно было слышать, что мне достались ее глаза. (Конечно, мои-то казались из-за загара более голубыми, и подбородок был мой собственный, ну, может, отцовский.) Но тогда – как давно это было – я видел в ней прежде всего жрицу, к которой никто не смеет подступиться с расспросами. Богиня словно бы вооружила ее; поэтому, если бы она объявила мне, что отец мой – хромой перегонщик Фиест, составлявший благовонные отвары для ее купания, или свинопас из далеких гор, позор даже не коснулся бы ее – только меня.

Она подвела меня к священному дубу, остановилась, и я увидел возле ног ее камень.

Я знал его. Камень этот я отыскал еще мальчишкой, когда вместе с Дексием мы на цыпочках пробирались вглубь рощи, подбадривая друг друга под неотступным взглядом деревьев; живущие здесь дриады так пристально глядят тебе в спину, как не бывает в других лесах. Старую серую плиту положили здесь в качестве алтаря, должно быть, когда Зевс впервые поразил эту землю. Я ни разу никого не встретил в роще, а вот свежий пепел, словно после жертвоприношения, находил нередко. Зола виднелась на плите и сейчас, она казалась даже теплой. Я подумал, не мать ли моя побывала здесь. Быть может, ей явилось здесь некое предзнаменование, о котором она теперь хочет мне поведать. Я повернулся к ней, ощущая, как по рукам побежали мурашки.

– Тесей, – проговорила она. Услышав хрипотцу в голосе матери, я удивленно посмотрел на нее. Она моргнула, и я увидел на глазах ее влагу. – Не сердись на меня. Не я так решила. Я поклялась твоему отцу клятвой, которую не посмеют нарушить сами боги, а уж тем более я. Я поклялась ему и Рекой,[25] и дочерьми Ночи[26] не открывать тебе, кто ты такой, пока не сумеешь самостоятельно поднять этот камень.

На мгновение сердце мое подпрыгнуло: царственная жрица не станет принимать подобных обетов по требованию низкого человека. Потом я поглядел снова и понял, почему она плачет.

Она с трудом проглотила слезы, я даже услышал звук.

– Под этой плитой погребены доказательства, которые он оставил для тебя. Он велел, чтобы я испытала тебя в шестнадцать, но тогда я увидела, что твой срок еще не пришел. Ну а теперь я должна.

Слезы бежали по ее лицу, и мать стерла их рукой.

Немного погодя я сказал:

– Очень хорошо, матушка. Прошу тебя – сядь там и не смотри на меня.

Она отошла, и я снял браслеты. Кроме них, выше пояса на мне ничего не было; я ходил без одежды в любую погоду, чтобы быть крепче. Увы, подумал я, особой пользы мне это не принесло.

Согнувшись над камнем, я принялся рыть руками, пытаясь нащупать нижнюю кромку. Надеясь, что с другого края он будет тоньше, я освободил камень со всех сторон, по-собачьи отбрасывая землю. Но другой конец плиты оказался еще толще. Поэтому я вернулся назад, широко расставив ноги, запустил под камень пальцы и потянул. Плита даже не сдвинулась с места.

Я остановился, задыхающийся и надломленный, будто едва объезженный конь, вдруг обнаруживший, что колесница так и осталась позади него. Я потерпел фиаско, еще не приступив к камню. Задание это было бы по силам разве что молодому Малею, рослому как медведь, или же Гераклу, зачиная которого Зевс продлил брачную ночь на трое суток. Это было задание для сына бога, и я теперь все понял. «Должно быть, среди богов все бывает как у людей, и даже законный сын бога может пойти в мать. В жилах моих одна часть ихора[27] подмешана к девяти частям человеческой крови; камнем этим бог испытует меня и отвергает». Я вспомнил все, что вынес и претерпел; с самого начала мои старания ничего не стоили, и мать моя плакала от стыда.

Я впал в ярость и, уцепившись за камень, принялся гнуть его скорее как зверь, а не человек, ощущая, как трещат мои сухожилия и кровоточат пальцы. Я забыл даже про мать, пока не услышал топот бегущих ног, шорох юбки и голос, приказывавший мне:

– Остановись!

Я обернул к ней покрытое потом лицо. Во мне бушевал такой гнев, что я закричал на нее, словно на простую крестьянку:

– Я же запретил тебе подходить!

– Неужели ты обезумел, Тесей? – спросила она. – Ты себя убьешь.

– Почему бы и нет? – отвечал я.

– Я знала, что из этого выйдет! – вскрикнула она и приложила руку ко лбу. Я молчал, потому что почти возненавидел ее. Мать проговорила: – Ему следовало довериться мне. Да, пусть я и была тогда очень молода.

Потом она увидела, что я остановился и смотрю на нее, и закрыла рот двумя пальцами. Я повернулся, чтобы уйти, и вскрикнул от боли – не заметив того, я надорвал мышцу спины. Мать приблизилась и ласково ощупала меня, но я глядел в сторону.

– Тесей, сын мой, – проговорила она с мягкостью, едва не победившей меня. Мне пришлось стиснуть зубы. – Ничто не запрещает мне сказать тебе это: не я заставляю тебя страдать. И по-моему, я имею право судить об этом. – Она умолкла, глядя через прореху в дубовой листве на синее море. А потом произнесла: – Береговые люди были невежественны; они думали, что вечноживущий Зевс умирает каждый год. Но по крайней мере, они понимали, что некоторые дела следует предоставить женщинам. – Мать умолкла на миг и заметила, что я жду лишь ее ухода. И она отправилась прочь. А я повалился на землю.

Черная почва, пропитанная весенними запахами и усыпанная веками падавшими на землю листьями, поглотила мои слезы. В дубраве Зевса не подобает восставать против богов. Только что я сердился на Посейдона, ради каприза сломавшего, словно палку, мою гордость и швырнувшего ее оземь. Однако спустя некоторое время я осознал, что бог не причинил мне вреда, а скорее облагодетельствовал. И обижаться на него было бы высокомерием, недостойным благородного мужа, которого не должны смущать ни жестокость врага, ни доброта друга. Поэтому я, хромая, отправился домой – прямиком в горячую ванну, о которой успела позаботиться моя мать. Потом она растерла меня маслом, благовонными травами, но мы с ней не разговаривали.

Две недели я не мог бороться и сказал юношам, что упал со скалы. В прочих же отношениях жизнь моя шла как и прежде, только вот света больше не было. Те, с кем случалось подобное, поймут меня; смею сказать, таких будет немного, ибо в подобном состоянии муж легко умирает.

Ну а когда человек очутился во тьме, есть один только бог, которому он может молиться.

Раньше я никогда не выделял среди богов Аполлона. Конечно, я всегда молился ему, прежде чем натянуть тетиву на луке или струну на лире, а когда охотился, не скаредничал за счет его доли. Аполлон то и дело даровал мне целые сумы добычи. Бог этот глубок и знает все мистерии, даже женские, но он истинный и благородный эллин. И лучше помнить об этом, дабы не обидеть его. Аполлон не любит, когда в присутствии его проливаются слезы, – так и дождь едва ли приятен солнцу. Тем не менее он понимает горе: принеси ему свою скорбь в песне, и он заберет ее.

В небольшой лавровой рощице, неподалеку от дворца, стоял его алтарь, и я каждый день приносил Аполлону дары и играл перед ним. Вечерами в зале я пел только о войне; но здесь, оставшись один перед богом, я пел о печали, о юных девах, принесенных в жертву перед свадьбой, о владычицах сожженных городов, оплакивающих своих павших супругов, пел старинные песни берегового народа, сложенные о юных героях, которые, даже зная о назначенной за это смерти, целый год любят богиню.

Но нельзя же все время петь. И тогда печаль вновь наваливалась на меня, словно зимнее облако, обремененное снегом. В те дни я не мог выносить людей и, взяв собаку и лук, уходил в горы.

Как-то летом, целясь в мелкую дичь и всякий раз подбирая свои стрелы, я зашел очень далеко – в тот день ветер обманывал меня и мне удалось добыть лишь одного зайца. На закате я был еще на вершине и, поглядев вниз, увидел, как тень горы тянется к острову. Над склонами предгорий, укрытыми сумраком и деревьями, поднимался голубой дымок Трезена. Сейчас в домах наполняют светильники. Но наверху птицы еще исполняли негромкую вечернюю трель, и глубокий свет вычерчивал края каждой травинки.

Я поднялся на голую округлую вершину хребта, куда утром падают первые солнечные лучи; там и устроен алтарь Аполлона. По обе руки виднелось море; на западе – горы, высящиеся над Микенами. Дом жрецов, как и небольшое святилище, где хранятся священные предметы, был сложен из камня, потому что ветер на вершине силен. Под ногой пружинили вереск и чабрец, а за алтарем было одно лишь небо.

Мрачное настроение не отпускало меня. Я решил не ужинать в зале – чтобы не поссориться с кем-нибудь и не завести врагов. Возле гавани жила девица, которая могла бы вытерпеть меня, к чему обязывал ее род занятий.

С алтаря поднимался последний сизый дымок, и я остановился, чтобы приветствовать бога. Подстреленный заяц все еще оставался в моей руке. Я решил – не буду разрезать его. Не стоит скупиться перед Аполлоном. Пусть бог получит всю добычу, ведь он достаточно часто посылал мне дичь ни за что.

Алтарь чернел на фоне светлого заката, отливавшего желтой примулой. Вечернее жертвоприношение догорало на нем, и запах опрысканного вином сожженного мяса висел в воздухе. В доме жрецов было тихо – ни огонька, ни дымка. Они, быть может, отправились за дровами или водой. Вокруг – ни одного человека, только тусклый свет и великая синева во все стороны – горы, море и острова. Пустота эта встревожила даже моего пса: шерсть на его загривке встала дыбом, и он заскулил. Вечерний ветерок тронул тетиву моего лука, и она отвечала ему тонким и странным гудением. И вдруг я почувствовал себя таким одиноким, словно муравей, тонущий в реке. Я бы отдал все что угодно, лишь бы увидеть какую-нибудь старуху с вязанкой хвороста, просто что-нибудь одушевленное. Но во всем этом просторе не было никакого движения, лишь лук мой пел комариным голосом.

Волосы зашевелились у меня на затылке, дыхание остановилось. И, словно затравленный зверь, я бросился вниз по склону, продираясь сквозь лес, пока чаща не преградила мне путь. Наконец я остановился – волосы дыбом, как у пса, – и услыхал голос, говорящий мне прямо на ухо:

– Не опаздывай сегодня, иначе не услышишь кифары.

Я знал этот голос – он принадлежал моей матери. Знал и слова: она произнесла их сегодня утром, провожая меня на охоту. Я ответил ей тогда не задумываясь, обратившись в мыслях к собственным бедам, и сразу забыл обо всем. Теперь память возвратилась далеким отзвуком.

Я вернулся к святилищу и оставил зайца на столе приношений, чтобы его могли отыскать жрецы. Мрак уныния рассеялся, и мне захотелось поесть, выпить вина и оказаться среди людей.

Невзирая на спешку, я порядком запоздал; дед, поглядев в мою сторону, поднял брови, и я заметил, что кифаред[28] уже приступил к еде. Я отправился в дальний конец стола, где он сидел среди знати, и мне позволили сесть возле него.

Это был муж средних лет, смуглый и худощавый, с глубоко посаженными глазами и тонкими губами. Он рассказал мне, что явился из Фракии, где служил в святилище Аполлона. Бог запретил ему вкушать мясо и крепкие вина, и кифаред ограничился зеленью и сыром, не излишествуя ни в том ни в другом, потому что намеревался петь. Его отливающее золотом одеяние, сложенное, лежало поблизости на скамье, и музыкант сидел за столом, завернувшись в чистое белое полотно. Тихий муж, словно ремесленник, рассуждавший о своем деле, как и многие сказители, частью крови своей был обязан береговому народу.

За едой мы беседовали о том, как надлежит делать лиру: как выбирать черепаховый панцирь, натягивать поющую шкуру, как вставлять рога. Лира, сделанная мной после того разговора, оказалась настолько хорошей, что я пользуюсь ею до сих пор. Потом со столов убрали, слуги отерли нам руки отжатыми полотенцами, прежде намочив их в горячей мятной воде; вошла моя мать и заняла свое место в кресле возле колонны. Судя по тому, как приветствовала она кифареда, можно было понять, что он уже пел для нее наверху.

Слуги спустились в зал, чтобы поесть и послушать; дед приказал поднести сказителю его кифару и предложил начинать.

Тот надел на себя синие облачения; украшавшие ткань крошечные золотые солнца в свете факелов вспыхивали огнем. Затем углубился в себя; я остановил молодежь, пытавшуюся заговорить с ним; перед нами был мастер, я понял это уже по тому, что он не стал есть в певческом облачении. И едва он прикоснулся к струнам, все притихло вокруг, лишь чесался блохастый пес.

Музыкант начал песнь о Микенах: о том, как Агамемнон,[29] первый верховный царь, отнял у берегового народа этот край и женился на его царице. Однако пока муж воевал, жена возвратилась к старой вере и выбрала другого царя; а когда ее господин вернулся домой, принесла его в жертву богам, не испросив его согласия. Их сын, укрытый эллинами, стал мужем, вернулся, чтобы восстановить поклонение небесным богам и отомстить за убитого. Но старая вера, в которой нет ничего более святого, чем мать, была у него в крови, и, совершив правосудие, он обезумел от ужаса,[30] и дочери Ночи преследовали его по всему миру. Наконец, едва ли не мертвый, он припал к порогу Аполлона, губителя тьмы. И бог шагнул вперед, поднял руку. Преследовательницы взвыли, как собаки, у которых отняли добычу, и земля поглотила их, освобождая молодого царя. Жуткая была повесть, почти невыносимая, если бы не конец ее.

Когда он закончил, грохот кубков о стол, должно быть, слышали даже в нижнем селении. Тут мать моя сделала знак, что хочет сказать свое слово:

– Дорогой отец, сегодняшним вечером все мы будем гордиться перед теми, кого здесь не было. А теперь, пока певец охлаждает свое горло напитком, не попросишь ли ты его присесть с нами и поведать о своих странствиях. Я слыхала, что он изведал мир до его пределов.

Конечно же, дед согласился, и кресло сказителя передвинули. Я тоже отправился во главу стола, и мне поставили стул возле колен матери. Сказитель опустошил кубок, и после надлежащих похвал мать спросила, куда лежала его самая долгая дорога.

– Без всяких сомнений, повелительница, – отвечал он, – это было путешествие в землю гипербореев,[31] я предпринял его два года назад. Край этот лежит на север и запад за столбами Геракла, в том зеленом безбрежном море, что поглотило Атлантиду. Аполлон – бог-хранитель гипербореев. В том году они возвели второе кольцо вокруг его великого святилища.[32] Я пел рабочую песню, а они поднимали каменные столбы.

– Какая же земля, – спросил я, – лежит за спиной северного ветра?

– Это остров, он покрыт лесами, и дожди хранят его зелень, – отвечал он. – Строят там на вершинах холмов и возвышенностях, где не опасны враги и дикие звери. Великая земля для певцов и жрецов Аполлона, стремящихся познать тайны своего бога. И сам я, как жрец, был счастлив там побывать. Фракия – моя родная земля, но бог велит мне скитаться. И его оракул, услышанный мною на Делосе,[33] послал меня в этот путь. Я должен был петь богу, когда по Янтарному пути на юг пришли посланцы с дарами. Верховный царь гипербореев послал их, чтобы сообщить, какую работу задумал он, и попросить прислать жреца из Делоса, сердца всех поклоняющихся Пеану, средоточия Киклад[34] и всего мира. Обратились к оракулу в горной пещере, и он поведал, что должно послать фракийца-певца.[35] Так я был избран.

Он рассказал нам о своем путешествии, холоде, бурях и опасностях. Ветер унес их судно на север от острова; там корабль едва проскочил между двух белых, как хрусталь, плавучих скал, едва не раздавивших его; на одной из скал восседало чудище о семи песьих головах на змеиных шеях.

Я поглядел на деда; улучив мгновение, когда певец отвернулся, он подмигнул мне.

«Все-таки, – говорил его взгляд, – наш гость не стал бы клясться в этом».

Мать моя спросила:

– А каким они построили святилище Аполлона?

– Как принято в тех краях – в виде круга стоячих камней с поперечинами наверху. Внутренний круг воздвигнут в незапамятные времена. Он – символ тайн Аполлона. Там жрецы посвятили меня в малые мистерии, и мне открылось такое, чего не узнать в наших краях за всю свою жизнь.

– Поскольку раскрывать эти тайны нельзя, – проговорила моя мать, – поведай нам о сооружении.

– Оно достойно титанов. Эти люди вырубили из камня грубоотесанные блоки величиной с дом бедняка и доставили их за сотни лиг, сбрасывая с гор и переправляя через реки. Некоторые из камней провели в дороге не один год. Но когда настала пора их ставить, верховный царь послал за мастерами на Крит. Без машин все люди мира, собравшись вместе, не могли бы стронуть эти глыбы с места.

И он рассказал, как этот царь и еще шестеро других, пользовавшихся святилищем, привели на работу всех своих людей; потребовались все они, хотя без помощи критян, с их рычагами и воротами, народу понадобилось бы в два раза больше. И даже эта толпа казалась жалкой возле чудовищных камней – скопищем муравьев возле валуна.

– И тогда я понял, – продолжал аэд,[36] – почему Аполлон послал меня сюда. Критяне знают не все, хотя сами считают иначе. Они умеют поднимать камни, но не вселять отвагу в сердце. Люди боялись. И я понял, зачем им нужен, и воззвал к богу, и он даровал мне силу, чтобы я смог понять работу и сделать из нее музыку. Я запел хвалу богу и задал ритм. И тогда семеро царей, их сыновья и приближенные вышли вперед и потянули во славу Аполлона, возглавив своих людей. Камни медленно поднялись, и их основания легли в гнезда, устроенные критянами. И они стали прочно.

Сказитель умолк, и я попросил его напеть несколько фраз из его рабочей песни. Аэд улыбнулся и отвечал, что без танцоров пляс не пляшут; но, когда он запел, я увидел, как знатные старики, ни разу в жизни не бравшиеся за совместный труд, раскачиваются на своих сиденьях, словно гребцы. Эти его песни были знамениты; во всех землях, подвластных ахейцам, цари, замыслив великую стройку, посылали за ним – чтобы задать ритм работникам и осенить стены удачей. После его смерти искусство это утрачено; простонародье считает, что камни поднимались по его слову.

Настало время наделить его дарами. Дед подарил сказителю красивую брошь, мать вынесла тяжелый пояс, украшенный золотом, вполне годящийся и для царя. Он научил меня столь многому, что я решил сделать ему необычайный подарок – так я расстался с черным кольцом, одной из лучших своих драгоценностей. Оно было сделано из благородного металла, добытого в далекой земле; тяжелое и столь прочное, что и бронзовый меч не мог оставить на нем следа. Приятно было видеть, что мой подарок порадовал его – ведь золота наш гость получил достаточно.

Сперва мать, а потом дед, собрав своих людей, отправились спать. Рабы разобрали столы и внесли постели для холостых мужей. Я убедился, что аэд удобно устроился, и спросил, не нужна ли ему женщина. Он отказался и ответил, что будет спать. Потом я вышел во двор. Ночь была ясной, возле зубчатого края крыши чернел закрывавший звезды силуэт часового с копьем и рогом. Позади, в зале, знатные воины устраивались с пленницами, взятыми мечом или купленными; желающие компании молодые люди обычным образом искали друг друга. Мимо меня прошла знакомая девушка; она принадлежала матери и в тот вечер сидела возле ее кресла. Подбежав, я обнял девицу за талию. Она лишь отталкивалась ладонями. Мы возились, негромко пересмеиваясь, и она сказала:

– Будь что будет, но ты погубишь меня.

Мы вошли в чертог, как раз когда задували последние факелы.

Потом я спросил ее – так, чтобы никто не мог услышать, – о чем говорила мать, награждая аэда. Но она уже придремывала и не хотела просыпаться, а посему отвечала, что не помнит.

Глава 4

Уходившая в предрассветной тьме девушка разбудила меня своими движениями. Мне как раз снился сон, и, проснувшись, я вспомнил его. Я видел святилище гиперборейцев: огромные подъемные машины вырисовывались на фоне серого неба, вставали огромные камни, и цари наваливались на рычаги. И тут меня осенила посланная богом мысль.

Я поднялся и отправился на двор дворцового дровосека. Рассвет едва брезжил, даже рабы еще не шевелились, лишь в полях уже появились люди. Пожалуй, было еще темновато, чтобы отыскать необходимое; однако следовало все принести с собой, ибо никто не осмелится поднять топор на дубы Зевса. Я нашел короткую и толстую жердь, еще две подлиннее и заострил их концы. Потом связал бревна и, неловко пристроив у себя на плечах – поскольку не привык переносить тяжести, – отправился к дубраве.

Когда я поднялся вверх по ущелью, рассвет уже обагрил небо. Добравшись же наконец до рощи, я увидел, что алтарный камень весь раззолочен блестками – словно одеяние кифареда. Опустив на землю свою ношу, я вознес молитву Аполлону.

– Пеан Аполлон, – говорил я богу, – Аполлон, далеко разящий! Дай мне знак, если этим поступком я оскорбляю какого-нибудь бога.

Я поглядел вверх. Небо уже сделалось синим, и я увидел высоко над головой орла. Он наклонил крыло и ушел влево, исчезнув за ветвями. «Хорошо, – подумал я. – Какой бог мог бы яснее выразить свою волю. – И потом: – Мне следовало бы догадаться раньше». Я столько перечувствовал, но так мало думал и слышал лишь то, что хотел услышать, а не то, что мне говорили. Никто не велел мне поднимать камень голыми руками; сказано было лишь, что я должен сделать это один.

Подсунув рычаг поглубже, я напряг спину, и край камня приподнялся, позволив мне ногой подсунуть под него опору. И, уже собравшись надавить вниз, вспомнил, что из-под камня нужно будет что-то извлечь, – ведь, когда я выпущу рычаг, камень ляжет на место. Я сел на корневище дуба, чтобы все хорошенько обдумать, и, увидев, как оно торчит из земли, понял, как надо поступить. К счастью, я прихватил с собой длинный рычаг; его вполне можно было упереть в корень.

Тяжелый муж легко справился бы с этой работой, однако мне пришлось изрядно повозиться, но на сей раз я был готов сражаться с камнем буквально до смерти, потому что знал – его действительно можно поднять. Дважды камень отрывался от земли и дважды опускался вниз, но, навалившись в третий раз, я услышал внутренним слухом ропот моря. И, получив этот знак, понял: сейчас я сделаю это; так и случилось.

Я отошел, чтобы отдышаться. Камень стоял накренившись на своем широком краю, тонкий же край его подпирал рычаг, а между ним и землей разверзлась темная пасть. На мгновение мне захотелось на этом закончить; я показался себе вором-гробокопателем, сделавшим перерыв из страха перед рассерженными мертвецами. Быть может, я надеялся, что сокрытое само явится мне из-под камня – крылатый жеребенок, например, или ключ соленой воды. Но ничего не случилось, и, припав к земле, я опустил руку вниз.

Ладонь моя ощутила землю и камешки, скользкий червь заставил меня вздрогнуть. Потом я наткнулся на подгнившую ткань и нащупал в ней нечто твердое. Я отдернул руку – мне показалось, что это кости. Все это было совершенно не похоже на то, что я ожидал, а прикосновение червя пробудило во мне брезгливость. Я постарался успокоить себя и вновь ощупал сверток – нет, слишком прямой для костей. Ухватившись покрепче, я вытащил его. Сверток был длинный и узкий, солнце выхватило из гнили несколько серебряных нитей. В ткани уже поселились личинки, желтая сороконожка, извиваясь, устремилась прочь. Я подумал: «Дар смертного. Конечно, я всегда это знал. Следует ли допытываться дальше?»

Сверток вызвал во мне отвращение – я жалел, что взялся за эту работу: пусть бы неведомая судьба так и дремала в земле. Но потом, встряхнувшись подобно псу, ухватился за ткань и рывком развернул ее. Блеснуло и чуть не упало на землю золото. Тут меня осенило, что нельзя ронять подобные вещи – это может быть недобрым предзнаменованием. Долго я думаю, но делаю быстро, и мне удалось подхватить предмет на лету. И тут лишь я осознал, почему он не должен был упасть: в руке моей оказался меч.

Ткань защитила его эфес от земли. Я увидел, что он богаче, чем у моего деда. Под рукой моей переплетались змеи, головы их, разойдясь, охраняли руку, а хвосты оплетали клинок, пусть и позеленевший от времени, но тем не менее выдававший руку искуснейшего кузнеца. Я подумал: «Эллинский длинный меч. Выходит, что отец мой хотя бы из благородных».

Итак, худшие страхи мои улетучились. Впрочем, вместе с самыми пылкими надеждами. Все это время в самой потаенной глубине моего сердца я надеялся, что Посейдон сжалится и признает меня. А потом подумал: «Тот старик во дворце знал все это, еще когда я был во чреве матери. И если бы он оставил меня в покое и не забивал мою голову детскими сказками, сегодняшний день принес бы мне счастье. Это по его вине рот мой сегодня ощущает вкус пепла».

Я вновь поглядел на ткань. В ней было что-то еще. Пара сандалий, попорченных плесенью. Они были усыпаны аметистами, а пряжками служили змейки, выкованные из золота. Я снял собственную сандалию и приложил к найденной. Она оказалась чуть-чуть длиннее. «Вот как! – подумал я. – Ставлю весь Трезен против гнилой фиги, я поднял этот камень тем же способом, что и он». Тут я расхохотался, но в моем смехе был гнев.

Я извлек рычаг и позволил камню упасть. Но прежде чем отправиться в обратный путь, вспомнил про Аполлона и обещал ему оленя, если он ответит на мою молитву. Этот бог благороден, и не следует скаредничать перед ним даже в гневе.

Внизу, во дворце, все еще лишь начинали первые утренние дела. Ощутив голод, я съел целую лепешку с половиной сот. А потом, с мечом у пояса, отправился к комнате матери и поскребся возле двери.

Она только что оделась, и служанка причесывала ее. Мать взглянула сперва на мое лицо, потом на пояс и отослала служанку. Возле ее кресла стоял небольшой столик с гребнями и зеркалом. Она улыбнулась и сказала:

– Хорошо, Тесей. Значит, бог послал тебе сон?

Вздрогнув, я посмотрел на нее. Однако никто не спрашивает жрицу, как она узнает тайну.

– Да, мать, – проговорил я. – Я нашел и его сандалии. Кто он был?

Она приподняла брови, тонкие и густые, как перышки пустельги, и лишь слегка распушенные у переносицы.

– Что? Почему ты решил, что он мертв?

Я умолк, поскольку неосознанно надеялся именно на это. Гнев мой шевельнулся диким зверем, запертым в клетку.

– Хорошо, – сказал я. – Мне достался от него подарок, первый за семнадцать лет, однако для этого мне пришлось изрядно попотеть.

– На это была причина, – отвечала она, взяла гребень, перебросив вперед волосы. – Он сказал мне тогда: «Если у нашего сына не хватит силы, ему потребуется ум. Ну а если не будет ни того ни другого, пусть будет тебе хорошим сыном в Трезене. Пусть живет с тобой. Незачем посылать его в Афины на верную смерть».

– В Афины? – удивленно переспросил я: для меня это было всего лишь слово.

Она отвечала с легким нетерпением, словно я должен был и сам это знать:

– У деда твоего отца слишком много сыновей, а у него самого их нет. Ни одного года не мог он провести на своем троне в покое, как и его отец. – Она поглядела мне в лицо, перевела взгляд на волосы, которые расчесывала. – Ну же, Тесей. Или ты думаешь, что вожди и простая знать носят такие мечи?

В голосе ее слышалась девичья резкость, словно бы она пыталась скрыть собственную застенчивость. И я подумал: «Возможно, и так. Ей сейчас тридцать три года, мужчина прикасался к ее телу восемнадцать лет назад». И, рассердившись на нее еще больше, чем на себя, спросил:

– Как его зовут? Должно быть, я слышал это имя, но позабыл его.

– Эгей, – отвечала она, словно вслушиваясь в себя. – Эгей, сын Пандиона,[37] сына Кекропа.[38] Все они – семья Гефеста,[39] владыки земного огня, сочетавшегося с Матерью Део.

– С каких это пор семя Гефеста сделалось выше Зевсова? – сказал я и подумал при этом о всех трудах, которые совершил ради этого человека, считая, что стараюсь для бога. – Для него более чем довольно, что ты родила ему. Почему он оставил тебя здесь?

– Этому была причина, – вновь отвечала она. – Мы должны отыскать корабль, чтобы отослать тебя в Афины.

– В Афины? О нет, мать, это чересчур далеко. Прошло семнадцать лет после его ночных развлечений, и он ни разу не заехал сюда, чтобы посмотреть, чем они закончились.

– Довольно! – вскричала она, царевна и жрица, с прежней пылкостью.

Я устыдился себя самого и, подойдя к креслу, поцеловал ее в голову.

– Прости меня, мать. Не сердись. Я знаю, как это бывает. Мне самому случилось повалить пару девиц, которые вовсе не собирались этого делать. И если кто и думал о них плохо, так только не я. Но если царю Эгею нужен еще один копейщик, пусть ищет у себя дома. Пусть он и оставил тебя, но с хорошим подарком – наделив сыном, который не сделает этого.

Она глубоко вздохнула, издав полусмешок:

– Бедный мальчик, ты не виноват в том, что ничего не знаешь. Поговори с дедом. Пусть лучше он все расскажет тебе.

Я запустил руку в ее расчесанные волосы и, отделив одну прядь, обмотал ее конец вокруг пальца. Мне хотелось сказать, что я мог бы простить человека, которого она выбрала для своего удовольствия, но не того, кто взял ее и отправился восвояси. Я задержался, но только для того, чтобы переодеться. Гнев требовал, чтобы я подчеркнул свое достоинство. Моя лучшая одежда была скроена из темно-красной оленьей кожи: короткая куртка, расшитая золотыми бляшками, и короткие штаны с бахромой из лайки под стать невысоким сапогам. Пристегивая к поясу меч, я вспомнил, что никто не смеет являться к царю с оружием.

Когда я оказался наверху узкой лестницы, голос его разрешил мне войти. Дед недавно простудился и еще не выходил из своей комнаты. Плечи его прикрывала накидка, а возле кресла стояла чаша со смесью вина, молока и ароматных трав, которую пили подогретой, на дне ее еще кое-что оставалось. Дед выглядел осунувшимся, на нем уже начинал сказываться возраст. Но я не мог забыть свой гнев и потому молча стоял перед ним. Поблекшие старческие глаза обратились ко мне, и я понял: дед все знает. Потом он коротко кивнул мне и указал на скамеечку возле себя.

– Можешь сесть, мой мальчик.

По привычке я подвинул скамеечку и сел. Дед долго был царем, и казалось, даже его пальцы умеют повелевать – так в кифаре прячется музыка. И только обнаружив себя на привычном с детства месте, поставив ноги на вытертую медвежью шкуру, обхватив колени руками, я понял, как он одурачил меня. Чаша с питьем стояла возле моего лица, от нее пахло ячменем и медом, желтком и вином, а еще – старостью и детством. Я ощутил, как мой мужской гнев сделался детским. Надо мной моргнули водянистые глаза деда с налетом раздражения, с которым старики, утратив свою силу, относятся к молодым.

– Ну, Тесей, рассказала ли тебе мать о твоем происхождении?

Скрючившись у ног его, с сердцем, полным горечи, я отвечал:

– Да.

– И ты хочешь расспросить об этом меня? – Я молчал. – Или же предпочитаешь узнать у своего отца? – Я не доверял своему языку, ведь передо мной был царь. – Теперь, когда ты покажешь этот меч, он признает тебя своим наследником.

Удивление заставило меня говорить.

– Зачем это ему, повелитель? У него наверняка найдутся сыновья в собственном доме!

– Из них никто не рожден в браке. Что касается остального, учти: пусть он эрехтид,[40] что само по себе неплохо, мы принадлежим к дому Пелопа, и нас породил Зевс Олимпиец.

Я было хотел спросить: «Как и меня Посейдон?» Но смолчал; сказать по правде, не потому, что он был моим дедом, – просто не посмел.

Он поглядел мне в лицо, потом поплотнее закутался в накидку и молвил испытующим тоном:

– А ты всегда не закрываешь дверь за собой? Тут стало как в сарае. – Я поднялся и исправил оплошность. – Прежде чем ты выкажешь неуважение к собственному отцу, позволь объяснить тебе, что, если бы не он, ты мог бы оказаться сыном рыбака или землепашца, даже раба, если хочешь.

Я был рад тому, что сижу. И только сказал:

– Отец моей матери может без опаски говорить мне такие слова.

– Твои уста не щадят твои уши, – проговорил он. – Успокойся, мальчик, и выслушай меня.

Тесей, в год, предшествовавший твоему рождению, когда матери твоей исполнилось пятнадцать, за все лето не случилось дождя. Зерно в колосьях родилось мелким, виноградины в гроздьях были не крупнее лесной ягоды, пыль лежала густым слоем, так что в ней утопали ноги людей; хорошо было одним только мухам. Вместе с засухой явилось поветрие, что, щадя стариков, забрало детей, дев и юношей; сперва им отказывали руки или же они начинали хромать, а потом наши дети ложились, и сила оставляла их – они не могли вдохнуть животворящий воздух. Те, кто выжил, стали калеками, словно Фиест-перегонщик с его короткой ногой, но в основном они умирали.

Я обратился к богам, желая узнать, кого из них мы оскорбили; в первую очередь к лучнику Аполлону. Через внутренности жертвы бог поведал, что не метал в нас свои стрелы, но более не сказал ничего. Безмолвствовал и Зевс; Посейдон тоже не слал знамений. Это было примерно в ту пору года, когда люди приносят искупительную жертву. Они выбрали косоглазого – за дурной глаз – и побили его с такой яростью, что, когда пришли его жечь, он уже расстался с жизнью. Но дождь все не приходил, и дети по-прежнему умирали.

Я потерял тогда троих сыновей во дворце: двух от жены и одного, что был мне еще дороже. Он умирал, застыв недвижно, как мертвый, и только одни живые глаза молили меня помочь ему хотя бы вздохнуть. И когда он лег в могилу, я сказал себе: «Теперь приблизилось время моей мойры, и бог скоро пошлет мне знак». Я привел в порядок все дела, вечерами за ужином разглядывал своих сыновей, собравшихся за столом, и взвешивал их достоинства, чтобы назвать наследника. Но знака все не было.

На следующий день в Трезен явился твой отец, шедший из Дельф, он намеревался добраться кораблем до Афин. Чтобы не идти Истмийским перешейком, он предпочел дважды переплывать через море. И хотя мне было не до людей, я показал ему все, что мог, ведь гость всей земли – особа священная. И вскоре я порадовался этому. Отец твой был моложе меня, однако бедствия укротили его и научили понимать людей. За ужином мы начали делиться горестями: я потерял то, чего он никогда не имел. Первая жена его была бесплодной, другая же умерла, родив мертвую девочку. Он отправился к оракулу, но ответ был столь непонятен и загадочен, что даже жрица не смогла истолковать его. И теперь он возвращался в смятенное царство, не имея наследника, способного стать рядом. Так мы сидели, два мужа, понимающие печали друг друга. Я отослал кифареда, велел принести кресло своему гостю, и вот здесь, возле этого самого очага, мы сидели и толковали о наших печалях.

Гость рассказал мне, как братья, в жадности своей стремящиеся лишить его царства, пали настолько низко, что не постыдились даже очернить свою почтенную мать и объявили его незаконнорожденным. Его беды, я это видел, были равны моим. Но пока мы беседовали, внизу, в чертоге, поднялось смятение, послышались крики и вопли. Я вышел взглянуть, в чем дело.

Пришла жрица богини, сестра моего отца. Ее окружали женщины, они с плачем били себя в грудь и царапали щеки до крови. Стоя на ступеньках, я осведомился, что случилось. Она отвечала: «Горе за горем, царь Питфей, навлек ты на свой народ, предлагая жертвы закормленным небесным богам и забывая алтарь, который ближе всего к твоему очагу. Вторую ночь приношу я мясо и молоко к „камню скорби“, предлагаю их священному змею, и вторую ночь он отвергает приношения. Или ты будешь ждать, пока в Трезене не осиротеет каждое чрево, породившее плод? Жертвуй, жертвуй, ведь сердится сама Матерь!»

Я сразу же распорядился привести свиней, коря себя за то, что оставил все в руках женщины. По молчанию Аполлона мне следовало бы понять, что беды наши ниспосланы отнюдь не самим небом. На следующее утро мы резали свиней возле «камня скорби». Их визг отдавался в доме, а запах внутренностей целый день висел в воздухе. Когда кровь впиталась в землю, мы увидели на западе облака. Серой пеленой они повисли над нами, но не принесли дождя.

Явилась жрица, отвела меня во двор «камня скорби» и показала извилистый след священного змея, по которому читала знамения. «Он поведал мне, – объявила она, – причину гнева Матери Део. Прошло двадцать лет – не менее – с тех пор, как дева из этого дома вешала свой пояс ради богини. Твоя дочь Этра стала женщиной два года назад, но разве ей посвятила она свою девственность? Пошли свою дочь в Миртовый дом,[41] и пусть она примет первого же пришельца, будь то мореход, или раб, или даже убийца с руками, еще обагренными отцовской кровью. Иначе Матерь Део не смягчит своего гнева до тех пор, пока эта земля не лишится всех своих детей».

Дед поглядел на меня сверху вниз:

– Ну, юный тупица? Начинаешь теперь понимать? – Я кивнул, не имея сил заговорить. – Я ушел с благодарностью, радуясь, как радовался бы любой муж на моем месте, что не потребовалось худшего. И все же мне было жаль собственное дитя. Не то чтобы люди потеряли бы в подобном случае уважение к ней – земледельцы, смешивавшие свою кровь с береговым народом, с молоком матери впитали подобные обычаи. Да, я не запрещал их, но и не поощрял; и, конечно, твоя мать, в силу своего воспитания, не могла предвидеть того, что теперь ее ожидало. Меня разгневало, что предстоящее радует жрицу. Она овдовела молодой, и никто не захотел ее; посему ей не нравились девы, пользующиеся доброй славой. Дочь моя была горда и застенчива; я боялся, что она встретит там низкого человека, который по грубости или злобе к тем, кто выше его, возьмет ее без ласки и нежности – как потаскуху. Но более всего меня смущала та кровь, которую этот союз мог принести в наш дом. Если родится ребенок, ему можно было отказать в жизни. Однако это я намеревался скрыть от дочери – довольно с нее огорчений.

Я отыскал ее в женских покоях; слушала она безмолвно и возражать не стала, однако, взяв дочь за руки, я заметил, как похолодели ее ладони. Потом я вернулся к надолго забытому гостю. Он молвил:

«Вот и новая беда, мой друг».

«Но не последняя», – отвечал я и все рассказал ему. Я был кроток – мне не хотелось, чтобы он видел меня расстроенным, однако отец твой, как я уже сказал, знал людей.

Он сказал:

«Я видел деву. Такой и рожать царей. К тому же она скромна. Это будет трудно и для вас обоих».

Тот вон стол разделял нас. И вдруг он стукнул по крышке его кулаком:

«Вот что, Питфей, должно быть, это какой-нибудь бог привел меня сюда. Поведай мне, в какое время дня девушки ходят в рощу?»

Я отвечал:

«Около заката или чуть раньше».

«Все как обычно? Нет ли какого-нибудь освященного правила?»

«Насколько мне известно, нет», – произнес я, понимая теперь, к чему он ведет.

«Тогда скажи жрице, чтобы дева была там завтра, и, если она придет перед рассветом, кто узнает об этом, кроме нас с тобой? Выиграем мы все: я получу наследника, если небо смилуется надо мной, ты – внука благородного происхождения с обеих сторон, а твоя дочь… обе невесты пришли ко мне девственницами, и я знаю, как обращаются с женщинами. Что ты скажешь на это, мой друг?»

«Слава всем богам, – проговорил я. – Сегодня они не забыли мой дом».

«Тогда, – сказал он, – остается лишь предупредить деву: если она уже видела мужа и знает его, ей не будет так страшно».

Я кивнул, но что-то остановило меня.

«Нет, – отвечал я. – Она принадлежит к царскому роду и посему должна своей волей пойти на жертвоприношение, иначе оно потеряет силу. Пусть все останется между нами».

Когда минула первая четверть ночи, я отправился будить твою мать. Но она уже сидела в постели, и лампа горела возле нее.

«Дитя мое, – сказал я. – Мне приснился сон, присланный, без сомнения, каким-нибудь богом; тебе следует отправиться в рощу до первых петухов и совершить свою обязанность перед богиней ранним утром. Поэтому вставай и готовься».

Она поглядела на меня в свете лампы круглыми остановившимися глазами и ответила:

«Хорошо, отец, чем скорее, тем лучше. – И добавила: – Я вижу в этом добрый знак для детей».

Она спустилась вниз, закутавшись в плащ из лисьих шкур, потому что ночь выдалась прохладной. Ее старая няня, которой я ничего не сказал, проводила нас до берега и все напевала ей, как какой-нибудь сверчок, всякие старушечьи бредни о девицах, которых в подобных случаях посещали боги. Мы посадили твою мать в лодку, и я сам перевез ее.

Я высадился там, где к берегу спускается поросший травой склон. Огромные облака грудились на небе; лунный свет играл на колыхавшихся миртовых листьях, освещая дом из кедровых бревен на скалах возле воды. Когда мы добрались до него, луна скрылась за тучи.

Дочь моя сказала: «Будет гроза, но это не важно, я взяла с собой лампу и трут».

Она спрятала их под плащом и всю дорогу несла с собой.

«Этого делать нельзя», – отвечал я, с болью в сердце забирая у нее и то и другое.

Помню, в моем сне зажигать свет было нельзя. Кроме того, я опасался, что какой-нибудь полночный тать увидит этот огонек.

Поцеловав ее, я добавил:

«Люди нашего рода рождены для подобных деяний; это – наша мойра. Но если человек верен ей, боги всегда рядом».

И я оставил ее; она не стала плакать и не пыталась удержать меня. И когда дочь моя, покорившись, собственной волей вступила в темный дом, Зевс громыхнул в небесах и упали первые капли дождя.

Гроза налетела быстро. Мне с детства не приходилось управляться с веслом, так что пришлось потрудиться, чтобы добраться до берега. Выбравшись на сушу и насквозь промокнув, я принялся разыскивать твоего отца, чтобы передать ему лодку. И тут из сарая для лодок до меня донесся кашляющий смешок, и вспышка молнии осветила няню, укрывшуюся там от дождя.

«Не ищи жениха, царь Питфей; он уже потерял терпение. Тии-хии, молодая кровь. Я взяла его одежду под крышу; ночью она ему не понадобится».

«Что ты хочешь сказать, старая дура? – отвечал я, поскольку переправа не внесла покоя в мою душу. – Где он?»

«Должно быть, уже почти на месте, и пусть добрая богиня дарует ему радость. Он сказал, что морская вода теплей дождевой, да и деве лучше быть не одной в такую ночь. Ой, а хорош собой! Экий статный… Я ведь прислуживала ему, когда он купался, вступив гостем в наш дом. Ах, люди не зря называют тебя Питфеем Мудрым».

Вот так, Тесей, отец твой явился к твоей матери. Она рассказала мне позднее, что сперва стояла в дверях Миртового дома, страшась ступить под его мрачный кров. Когда молнии озаряли небеса, она видела Трезен и уже далекую лодку; когда все утихло, глаза ее в темноте потеряли из виду суденышко.

Потом рядом раздался могучий удар грома, вспышка и звук слились воедино, и перед ней, на скале возле входа, появился нагой царственный муж, с волос и бороды его стекала вода, а к плечу прилипла лента водорослей. Трепещущая, благоговеющая перед священным местом, после всех рассказов старухи она не сомневалась, что это сам владыка Посейдон посетил ее. При следующей вспышке твой отец увидел, что она встала на колени и, скрестив руки на груди, принялась ожидать знаков благоволения бога. Он взял ее на руки, поцеловал и назвался. В доме она покрыла его своим плащом из лисьих шкурок. Таким было твое начало.

Он умолк. Я сказал наконец:

– Плащ этот она хранит по сию пору. Он уже потерся, и волос осыпался. Однажды я даже спросил мать, для чего она бережет эту вещь. – А потом добавил: – Почему все это оказалось скрытым от меня?

– Я связал няню такой клятвой, что даже она прикусила язык. После бури твой отец отправился своим путем, а я привел жрицу, чтобы представить ей доказательство того, что свершилось. Но ни она, ни кто-либо другой не знали имени этого мужа. Об этом просил твой отец, он сказал, что твоя жизнь будет в опасности даже в Трезене, если в Аттике претенденты на трон узнают, из какого семени ты появился. Мне помогли и фантазии твоей матери – я выдал их за истину. И когда стало известно, что я этого хочу, прочие, у кого было иное мнение, держали его при себе.

Он помедлил; муха села на золотой ободок его килика,[42] спустилась к недопитой жидкости и свалилась в нее. Дед пробормотал что-то относительно вконец обленившихся слуг и отодвинул килик. Потом он погрузился в мысли, разглядывая через окно летнее море. И наконец сказал:

– Но с тех пор я нередко думаю: что вложило в голову твоего отца, разумного мужа, миновавшего тридцатилетие, желание переплыть пролив, подобно мальчишке? Почему он был настолько уверен в рождении сына, – он, дважды женатый, но не имевший детей? И кто может следовать за бессмертными, когда их ноги ступают по земле? Теперь я спрашиваю у себя: чьи глаза, мои или твоей матери, видели яснее? Ведь, простирая руки к своей мойре, мы получаем знамения от бога.

Глава 5

Дней через семь в Трезен пришел корабль, направляющийся в Афины. Дворцовый управитель договорился о моем приезде и приглядел за всем. Не зная, что такое открытое море, я не мог дождаться времени отплытия и спустился в гавань, чтобы поглядеть на корабль. Судно стояло возле узкого мыска, называемого Трезенской Бородой; темные паруса, на бортах длинные змеи, на носу орел с головой быка, поднявший вверх крылья, – словом, критский корабль.

Они приходили к нам в основном только за данью. На Бороде стояла суета, там устроили рынок. Кузнец и горшечник, пряха и резчик, земледелец с сырами, фруктами и горшками с медом – все сидели на гальке, разложив перед собой товары. Даже золотых дел мастер, обычно выносивший в гавань дешевые безделушки, выставил ценные вещи. На Бороде было полно критян, они были заняты своими делами и глазели по сторонам.

Невысокие смуглые мореходы работали нагими, если не считать кожаной набедренной повязки, в каких ходят критяне. Они носят их под своими юбочками, что на эллинский взгляд иногда просто смешно: как говорится, много визгу, да мало шерсти. Кое-кого из тех, что слонялись по рынку, можно было принять за девиц. На первый взгляд казалось, что здесь лишь молодежь и седобородые. В Трезене, как и в большинстве эллинских городов, принято выбривать половину лица мужу, совершившему какой-нибудь неблаговидный поступок, – чтобы подольше не забывал. Ну а видеть людей, преднамеренно избавившихся от бороды, было просто невыносимо. Я не мог поверить собственным глазам. Свою-то бородку я ощупывал постоянно, но она была еще почти незаметна.

Эти щеголи в вышитых юбочках, с перетянутой осиной талией элегантно прокладывали себе путь. Некоторые, отыскав живые цветы, украсили ими длинные волосы. На их запястьях болтались свободные браслеты с печатями на золоте или резном камне; от критян исходили загадочные пьянящие запахи.

Я шел по рынку, приветствуя ремесленников и землевладельцев. Вряд ли критяне принимали меня за уроженца этой деревни, однако внимания уделяли не больше, чем какому-нибудь приблудному псу. Лишь некоторые удостаивали меня взглядом. Присмотревшись, я заметил, что к собравшемуся люду критяне относились так, словно бы это акробаты и мимы, которые собрались здесь, чтобы повеселить их; они показывали на людей и товары, окликали друг друга и пересмеивались между собой. Один из них набрал целый плащ редьки и лука и, подойдя к горшечнику, обратился к нему по-эллински с жеманным критским выговором:

– Мне нужен горшок, чтобы положить овощи. Этот подойдет.

Когда горшечник объяснил, что это лучший его сосуд, предназначенный для стола, критянин лишь повторил:

– Ничего, подойдет, – не торгуясь, заплатил и побросал в него свои овощи.

Затем я услышал негодующий женский голос. Кричала молодая жена маслодела, торговавшая, пока муж трудился за прессом. Критянин совал ей деньги[43] явно не за горшок с маслом, потому что хватал женщину за грудь. Деревенские уже подступали к нему; назревала заварушка, я решил вмешаться и ткнул критянина в плечо:

– Слушай, незнакомец. Не знаю, какие обычаи у тебя на родине, но здесь перед тобой честные жены. Если тебе нужна женщина для развлечения, обратись вон в тот дом с раскрашенной дверью.

Он повернулся ко мне – дохляк, ожерелье из искусственного золота, на позолоченных бусинах золото отслаивалось от стекла – и подмигнул:

– А ты что имеешь с этого, паренек?

У меня перехватило дыхание. Впрочем, до него успело что-то дойти, и он отскочил. Однако негодяй не заслуживал урока, и я лишь сказал:

– Благодари своих богов за то, что ты гость в этой земле, и убирайся с моих глаз.

Он заспешил подальше, а ко мне обратился муж постарше и с бородой:

– Господин, прости этого человека, чье ничтожество не способно узнать благородного мужа по облику.

Я ответил:

– Похоже, оно не способно узнать даже блудницу, – и отправился прочь, угадывая в заступнике скрытое под вежливостью высокомерие. Все мы были ничтожествами в глазах этих людей. Я вспомнил слова моего деда – он знал об этом.

Я уже собирался уйти, когда услышал громкий голос. Корабельщик, поднявшись на камень, обращался к людям:

– Эй, кому надо в Афины? Вам улыбнулась удача, добрые люди. Наступило время хорошей погоды. Не бойтесь, если вы ни разу не пересекали моря. «Морской орел» доставит вас в Афины словно по молоку, вы даже не заметите, что оставили дом. Нет нужды рисковать своей шеей на истмийской дороге, где тати перережут вам горло. Нашему кораблю не страшны пираты; нужно только заплатить царю Миносу и подняться на борт корабля. Вас ждет плавание на «Морском орле», легкое и спокойное. И если вы не решаетесь сами выбрать нас, то знайте: с нами в эту дорогу отправится внук вашего царя.

Я выслушал все это, стоя позади толпы, и проговорил:

– Ну нет.

Народ трезенский дружно обернулся ко мне, отчего корабельщик сбился и выпалил:

– А это кто еще? – а приглядевшись, добавил: – Кто ты, господин?

– Внук царя Питфея, – отвечал я. – Но я передумал. Мне не подойдет твой корабль, я привык к лучшим.

Трезенцы отвечали одобрительными воплями, словно бы не сомневаясь в моей правоте.

Глядя на меня, критянин заметил:

– Хорошо, господин мой, решай сам. Только ближе Коринфа тебе не найти лучшего корабля, они не заходят в такие крошечные гавани, как ваша.

Я уже начинал сердиться, однако негоже давать себе волю перед людьми, поэтому я решил промолчать, но вдруг с некоторым удивлением обнаружил, что произношу:

– Корабль мне не потребуется, я отправлюсь сушей – по истмийской дороге.

Я повернулся на месте под ропот голосов, судачивших о критянах и посмеивающихся над ними. По пути я заметил того типа, который принял меня за сводника. Жаль, что я отпустил его с целой шкурой и потом забыл на многие годы. И до сих пор, возвращаясь мыслями к прошлому, я вижу, что он, словно великий предводитель войска, позволил пролиться крови многих знатных мужей, вождей и князей, и даже царя. Все знают: и дворцы, и престолы рушатся от рук подобных людей. Однако сами они нисходят в свои безымянные усыпальницы, даже не зная об этом.

Глава 6

Так случилось, что я направился в Афины сушей. Дед мой, хотя и считал, что я поступил глупо, и тревожился обо мне, не пытался просить меня отказаться от высказанного перед людьми слова – это унизило бы честь нашего дома. Мать сходила к священному змею за предсказанием. Были опасности, но смерти она не увидела. Мне же в слезах открыла, что меня ждут великие испытания, и призналась, что не знает их исхода. Она заставила меня поклясться в том, что имя отца я назову лишь перед ним самим, поскольку опасалась, что я попаду в руки его врагов, и я обещал – чтобы успокоить мать. Я спросил ее, что передать отцу, но она лишь покачала головой, сказав, что вся ее весть – я сам, а что касается остального – все это было давным-давно.

Словом, через два дня в мою колесницу впрягли пару коней, и я стал возле возничего. Я намеревался править сам, но Дексий упросил меня взять его. Я не мог пожелать себе лучшего спутника – которого, как говорят, вскормила кобыла.

Мы с грохотом проехали через Великие врата Трезена, возведенные гигантами; дед велел укрепить над ними герб нашего дома: зигзаг молнии меж двух орлов. Дед, мои дядья и молодежь проводили меня до берега, отсюда дорога вела на север. Здесь они повернули назад и началось наше путешествие. Первую ночь мы провели в Эпидавре в святилище Аполлона-целителя, вторую в Кенхреях.[44] Заметив перед вечером округлый холм Коринфа, мы поняли, что на следующий день нас ждет путь через перешеек.

На дорогу через Истм ушел целый день. Да, всего один день. Это чистая правда, что бы там ни плели сказители. Ныне я опровергаю лишь такие россказни, в которые не поверит ни один взрослый муж, и пропускаю мимо ушей остальное. Бредни эти дороги людям и не причинят вреда ни им, ни мне.

Я не встречал на Истме чудовищ, не привелось мне и убивать дубинкой великана – только дурак возьмется за дубинку, когда под рукой меч и копье. Я сохранил свое оружие, хотя его у меня неоднократно пытались отобрать. Незачем выдумывать чудищ, когда имеешь дело с людьми. Местность там скалистая, дорога все время крутит, так что впереди ничего не видно. Ну а среди придорожных скал прячутся разбойники.

Дексий правил, а я управлялся с нападавшими. Ему нужно было суметь в любой момент быстро развернуться. Такова была его работа, и он отменно справлялся с ней. Не имея сменных коней, мы не могли рисковать ими. Теперь, спустя столько лет, все эти схватки слились воедино в моей памяти, кроме последней.

Синим и черным запомнил я Истм: над головой голубое небо с редкими облаками, а по правую руку черные скалы, пустившие свои стопы в синее море. Синеву от голубизны отделяли розовая пыль на дороге, кусты и темные сосны. Море было спокойным, оно казалось вторым небом, только еще синее – синее лазурита, сапфира, самого синего цветка; возле скал залегали глубокие тени, то отливавшие зеленью, то переливчатые, словно шейка горлицы. Мне нечасто удавалось поглядеть на окрестности, взгляд мой выискивал вокруг иное, но я помню эту синеву.

Меня не оставляло тогда ощущение, что в этой земле не знают закона. Увидев на обочине истмийской дороги раненого с запекшимся ртом и покрытой мухами окровавленной раной, путники лишь подгоняют своих ослов и проезжают мимо. Впрочем, когда встречаешь такого несчастного, ему уже ничем нельзя помочь. Помню, что одного пришлось просто прикончить – как раненного вепрем пса. Я сделал это быстро – пока он пил, но сперва позволил ему вкусить воды.

В полдень мы укрылись в речном русле, по летней поре в нем едва сочилась вода, но мы все-таки нашли струйку. Когда мы распрягли коней и поели, Дексий отошел в скалы. Через какое-то время мне показалось, что отсутствие его затянулось. Я позвал друга и, не получив ответа, отправился на поиски. Скалы были круты, и копье свое я оставил внизу – чтобы удобнее было подниматься. Трудно даже поверить, что некогда ты мог быть настолько зеленым.

Оказавшись на краю расщелины, я сразу же заметил его. Дексий лежал у ног широкоплечего верзилы, стаскивающего с моего возничего наручные кольца. Должно быть, он оглушил Дексия сзади, поскольку тот даже не закричал; дубинку грабитель оставил в стороне. Дексий чуть шевельнулся, значит он еще жив. Я вспомнил, как спас его от быка в загоне. И теперь я вновь подверг своего друга опасности. Я уже собирался спуститься вниз за копьем, когда разбойник, закончив свое дело, начал перекатывать Дексия к краю обрыва, как раз над дорогой.

– Остановись! – закричал я со скалы. – Оставь его в покое.

Грабитель поглядел вверх; он был рыж и широкоплеч, раздвоенная борода прикрывала толстую шею. Увидев меня, он расхохотался и пнул ногой моего друга.

Я потянулся за камнем, однако он не поддавался руке.

– Оставь его! – закричал я и услышал, как голос мой сорвался на высоких тонах.

Уперев руки в бока, рыжий рявкнул:

– А это еще что за златовласка? Ты ему мальчик или девочка? – Последовала ругань, весьма понравившаяся грабителю, он даже расхохотался и, не закрывая рта, столкнул Дексия со скалы. Я услышал его крик, резко оборвавшийся.

Гнев закипел во мне. Он заполнил мое тело, мои конечности, я словно стал невесомым; а когда я прыгнул вниз, ярость, словно крылья, подхватила меня и отнесла туда, куда я не мог бы прежде допрыгнуть. Даже волосы мои стали дыбом, словно грива царь-коня. Я приземлился на ноги, распрямился и побежал, не ощущая под собой земли. Грабитель стоял с открытым ртом, уже наполовину расставшись со смехом. Когда я достиг его, он умолк.

Потом я обнаружил на своем теле отметины, оставшиеся от его зубов и ногтей. Но во время схватки не ощущал ничего, только заметил, что соперник мой не борец и привык полагаться лишь на свою дубинку. Поэтому я перехватил его руки, когда он потянулся к моему горлу, и перебросил через себя, использовав движение его собственного тела. Ошеломленный, он лежал, как только что лежал Дексий, запрокинув голову на край скалы. По-моему, он не понял, что происходит, пока не очутился в воздухе. Тут рот его снова открылся, но уже не для смеха. У края воды лежала огромная округлая глыба, похожая на черепаший панцирь; он ударился головой прямо о камень. Что ж, утесы там высокие.

Я отправился посмотреть, где упал Дексий. Он лежал на остром камне, и море уже перебирало складки его белой туники и рыжие кудри. Я спустился к нему – насколько сумел, – посыпал сверху землей, чтобы освободить душу перед дорогой, и обещал позже принести подобающие приношения. Во всяком случае, я уже совершил первое – то, в котором особо нуждаются убитые.

Кони поели, я запряг их, ощущая собственную неловкость по сравнению с умением друга, исчезнувшего, словно терновая ветка в огне. Я поднялся в колесницу и взял в руки поводья, ощутив, что это такое – остаться одному.

Чуть ниже по дороге ко мне обратился некто с изъявлениями покорности; человек этот сказал, что люди уже грабят дом разбойника Скирона,[45] только что убитого мной, и он готов провести меня к месту, где я смогу по праву потребовать свою долю. Я отвечал, что дарю эту добычу ему – если сумеет забрать ее, – и отъехал, оставив доброхота в унынии. Шакал не любит охотиться самостоятельно.

Это была моя последняя схватка на Истме. Или мне повезло, или люди избегали меня. К вечеру я выехал с перешейка и катил к Мегаре между морем и горами. Смеркалось, к востоку вставали черными громовыми тучами горы Аттики. Дорога пролегала в пустынных местах, где слышны были только волчий вой и жалобный крик кролика, пойманного лисой. В темноте дорога стала опасной для коней, и мне пришлось вести их в поводу.

Чтобы стать взрослым, мало доказать силу собственных рук. Теперь, когда никто не угрожал мне, я казался себе одиноким ребенком. Небесные боги явно забыли об этой темной и неровной дороге, оставив ее земным демонам, недружественным человеку. Тело мое ныло, я ощупывал раны и горевал о своем друге. Чтобы утешиться, я напомнил себе, что царь Мегары – эллин и родственник моего отца. Но меня окружала ночь, неблагосклонная ко мне, и я вспомнил, что после рождения не получил даже слова от своего отца, вспомнил Трезен, круглый очаг в Великом чертоге, успокаивающее пламя над просторным ложем из пепла, свою мать среди стайки служанок и лиру, переходящую из рук в руки.

Вдруг я услышал громкий лай собак и посвист, а за следующим поворотом, в лощине среди терновника, увидел костер. Его окружали шесть или восемь маленьких козопасов; старшему не было и тринадцати, а младшему исполнилось восемь или девять. Они пытались свирелями разогнать страх посреди полной призраков ночи. Завидев меня, они разбежались, попрятавшись среди коз; но, когда я позвал их, понемногу выбрались на свет, и я сел среди них, чтобы согреться.

Они помогли мне распрячь коней – уже представляя себя колесничими – и показали, где искать воду и еду. Я поделился с ними фигами и ячменным хлебом, они угостили меня сыром; расспрашивая, откуда я еду, они обращались ко мне почтительно – «господин». Повесть моя в полном виде не годилась для ушей мальчишек, ночевавших в столь уединенном месте: им и без того приходилось опасаться волков и леопардов. Но я показал им дубинку Скирона, которую взял с собой, и рассказал о его кончине, поскольку этим разбойником здесь явно пугали детей по ночам. Сидя или лежа вокруг меня, они поблескивали глазами из-под падавших на лоб густых прядей волос, издавали возгласы удивления и расспрашивали меня о том или ином месте, находившемся менее чем в десяти стадиях,[46] так, как мы бы с вами говорили о Вавилоне.

Ночь сгустилась. Я более не видел ни потемневшего моря, ни черных гор, лишь каменные стены расщелины, смутные очертания лежащих коз и кружок лиц возле огня, отполированные руками тростниковые свирели, желтые собачьи глаза, костяную рукоятку ножа да спутанные светлые волосы. Мне дали веток для ночлега, и все улеглись возле огня. Когда все они забились под два грубых потертых одеяла – копошась, словно щенки, стремящиеся поудобнее устроиться возле суки, – самый маленький, как последний в помете, остался снаружи. Я увидел, как он усаживается, подтягивая колени к подбородку, и укрылся краем плаща; от мальчишки пахло козьим пометом, и блох на нем было больше, чем на старой собаке, однако он все-таки был здесь моим хозяином.

Через некоторое время он сказал мне:

– Хорошо бы с нами всегда был муж. Тут так часто гремит гром или рычит лев, – и скоро уснул.

Я же лежал, бодрствуя, возле догорающего костра и смотрел, как по небу неторопливо шествуют звезды. «Быть царем, – думал я, – что это значит? Вершить правосудие, воевать за свой народ, посредничать между ним и богами? Конечно же, именно так».

Часть вторая

Элевсин

Глава 1

Разбуженный блеянием стада, я проснулся на рассвете и умылся в ручье; хозяева мои с удивлением наблюдали за этой процедурой, сами они последнее омовение приняли от рук повивальной бабки. Теперь дорога сделалась легче и направилась в сторону моря. Скоро за узким проливом я увидел остров Саламин,[47] а вокруг меня простирались плодородные земли, фруктовые сады и хлебные поля. Дорога вела вниз к прибрежному городу, гавань его была полна кораблей. Купцы, которых я встретил на дороге, сказали, что передо мной Элевсин.

Приятно было снова увидеть город, оказаться в земле, знающей закон, а еще лучше знать, что это последняя остановка на пути в Афины. «Велю вычистить и покормить коней, – думал я, – а сам перекушу и посмотрю город». Но, подойдя к окраине города, я заметил, что вдоль дороги стояли люди, глядя на меня во все глаза, и городские крыши тоже усеяны зрителями.

Молодым людям свойственно преувеличивать собственную значимость, однако даже мне подобный прием показался удивительным. К тому же странно – столько народу, но ни один не подумал окликнуть меня или спросить новости.

Передо мной оказалась рыночная площадь. Я пустил коней шагом, чтобы не повалить палатки торговцев. Тут пришлось натянуть поводья: передо мной сплошной стеной стояли люди. Все безмолвствовали, женщины шикали на младенцев, стараясь утихомирить их.

В середине толпы прямо перед собой я увидел статную женщину, раб держал над ее головой зонтик от солнца. Ей было около двадцати; голова, увенчанная расшитой золотом пурпурной диадемой, отливала горячей медью. Возле нее стояла примерно дюжина женщин, подобно тому как придворные окружают царя; но ни одного мужчины рядом с ней не было, если не считать того, что держал зонт. Должно быть, жрица и правящая царица одновременно. Скорее всего, минойское царство. Этим именем береговой народ зовет себя в собственных пределах. И всякий знает, что новости среди них передаются куда быстрее, чем можно предположить.

Из уважения к ней я спустился с колесницы и повел коней в поводу. Она не просто смотрела на меня, она ожидала моего прихода. Когда я подошел ближе и приветствовал ее, вся толпа погрузилась в полное безмолвие, подобно людям, услышавшим, как сказитель настраивает лиру.

Я сказал:

– Приветствую тебя, повелительница, во имя того бога или богини, которую здесь чтут превыше всех. Я думаю, ты служишь могучему божеству, и прохожий обязан тем или иным способом выразить ему свое уважение, прежде чем проследовать дальше.

Она ответила по-эллински – неторопливо и с минойским акцентом:

– Воистину благословенно твое путешествие, и здесь завершается оно.

Я в удивлении уставился на нее. Она говорила как бы приготовленные для нее слова; за всем этим словно бы угадывалась какая-то другая женщина. Я проговорил:

– Повелительница, я чужой в ваших краях, и путь мой лежит в Афины. Должно быть, ты ждешь прихода известного мужа, вождя или, возможно, царя.

Тут она улыбнулась. И люди подступили поближе, переговариваясь, но не в гневе, целиком обратившись в слух, как те пастухи у костра.

– Есть только один путь, – произнесла она, – который проходит каждый муж: он выходит из Матери Део, чтобы совершить положенное, а потом она простирает руку и забирает его домой.

Итак, в этом краю исповедуют старую веру. Почтительно прикоснувшись ко лбу, я проговорил:

– Все мы ее дети. – Интересно, что может понадобиться Матери Део от меня такого, о чем уже знает весь город?

– Но некоторым мужам, – продолжала она, – предначертана более высокая судьба. Как и тебе, незнакомец, что пришел к нам во исполнение обетов в день, когда должен умереть царь.

Теперь я понял, но не показал этого, – чтобы справиться с растерянностью, нужно время.

– Досточтимая госпожа, – отвечал я. – Если знамение требует смерти твоего повелителя, при чем тут я? Какой бог, какая богиня разгневаны? Никто не оплакивает усопших, не видно голодных, и дым не пятнает небо. Что ж, слово за ним. Но если он хочет принять смерть от меня, пусть сам и пришлет за мной.

Она нахмурилась:

– Что может решить муж? Жена рожает его; он вырастает, разбрасывает семя, подобно траве, и падает в борозду. Лишь Матерь Део, что порождает мужей и богов и вновь собирает их, остается возле очага вселенной и живет вечно. – Она подняла руку, и окружающие ее женщины отступили назад, а мужчина шагнул вперед, дабы принять у меня коней. – Пойдем, – сказала она, – готовься к борьбе.

Я обнаружил, что иду возле нее. Вокруг нас волнами на мелководье перешептывались люди. Опутанный их ожиданием, я ощущал себя не самим собой, но тем, кого желали видеть во мне. Нельзя представить всей силы этих древних мистерий, пока не окажешься вовлеченным в них.

Безмолвно шествуя рядом с царицей, я вспомнил, что говорил мне некий муж о земле, соблюдавшей обычаи, подобные здешним. Он утверждал, что в таких краях нет обряда более трогательного и возвышенного в глазах народа, чем смерть царя. «Вот он восседает в славе и золоте, на вершине удачи; и тут является вершитель его судьбы – иногда скрыто и тайно, иногда отмеченный знамениями перед народом. Иногда люди узнают об этом раньше самого царя. Столь значителен этот день, что всякий очевидец его, снедаемый горем, страхом или мучимый какими-то бедами, очищается от них жалостью и ужасом; он уходит прочь успокоенным и засыпает с миром. Даже дети ощущают это, – говорил он. – Сельские пастушки, что не могут оставить ради зрелища свое стадо, будут играть, песнями и жестами изображая смертный день царя».

Мысль эта снова пробудила меня. «Что я делаю? – думал я. – Локон с моего чела был отдан Аполлону. Я служил Посейдону, бессмертному супругу Матери Део и повелителю ее. Куда ведет меня эта женщина? Чтобы убить мужа, в свой черед убившего кого-то в прошлом году, и в течение четырех времен года возлежать с нею на ложе, дабы благословить урожай? А потом, встав с моего ложа, она приведет ко мне моего убийцу? Неужели это моя мойра? Она, быть может, и видела знамение, но мне-то ничего не явилось. Нет, это бред землепоклонников ведет меня, словно царь-коня, одурманенного маком. Как же освободиться?»

И тем не менее я поглядывал искоса на нее, как муж на жену, что будет принадлежать ему. Лицо ее оказалось слишком широким, рот, пожалуй, не очень красивым, но стан напоминал пальмовый ствол, ну а груди оставили бы холодным разве что мертвеца. Минойцы из Элевсина смешивали свою кровь с соседями из эллинских царств; у этой женщины были волосы и фигура эллинки, но не лицо. Ощущая на себе мой взгляд, она постаралась шествовать прямо, с высоко поднятой головой. Бахрома алого зонтика то и дело касалась моих волос.

Я подумал: «Если отказаться, эти люди могут разорвать меня на куски. Я – сеятель их урожая. И госпожа эта, Хлебное поле, будет в большом гневе». Кое о чем можно догадаться по тому, как женщина ступает, даже если она не глядит на тебя. «Она жрица и знает чары земли, и от ее проклятия не избавиться. Матерь Део уже положила на меня глаз. Я появился на свет, чтобы смягчить ее гнев. К этой богине нельзя отнестись легкомысленно».

Мы вышли на дорогу, ведущую к морю; поглядев на восток, я увидел холмы Аттики, высушенные летним солнцем и поблекшие под его лучами… К полудню я бы добрался до них. Но разве можно явиться к отцу и сказать: «Женщина звала меня на бой, но я убежал». Нет! Судьба привела меня сюда, чтобы участвовать в схватке двух жеребцов, как поставила прежде на моем пути Скирона-разбойника. Так буду же делать то, что требуется от меня, и положусь на богов.

– Госпожа, – сказал я, – мне еще не приводилось бывать по эту сторону Истма. Назови мне свое имя.

Глядя прямо перед собой, она негромко ответила:

– Персефона.[48] Но мужам запрещено его произносить.

Тогда, подойдя ближе, я проговорил:

– Имя для шепота и для тьмы.

Она промолчала, и я спросил:

– А как зовут царя, которого я должен убить?

Она с удивлением поглядела на меня и ответила небрежно, словно я спросил о бродячем псе:

– Кличут его Керкионом.[49]

Какое-то мгновение я даже думал: она скажет, что у царя нет имени.

Неподалеку от берега дорога начала подниматься к плоской открытой площадке у подножия скалистого крутого обрыва. Ступени вели вверх к террасе, на которой стоял дворец – красные колонны с черными основаниями, желтые стены. Ниже дворца скалы были подрублены, неглубокая пещера выглядела темной и мрачной, узкая расщелина уходила в недра земли. Ветерок доносил оттуда запах гниющей плоти.

Она указала на ровную площадку перед ней и сказала:

– Бороться будете здесь.

Я заметил, что и крыша дворца, и терраса полны народа. Те же, кто следовал за нами, разошлись по склонам.

Поглядев на расщелину, я спросил:

– А что случается с проигравшим?

Она ответила:

– Он возвращается к Матери. Осенью во время сева плоть его смешивается с землею полей и преображается в хлеб. Счастлив тот муж, который в расцвете юности познает удачу и славу, чья нить жизни прервется прежде, чем горькая дряхлость завладеет им.

– Он и в самом деле был счастлив, – заметил я, поглядев ей в глаза.

Она не покраснела, однако вздернула подбородок.

– А этот Керкион… мы сойдемся с ним в схватке? Я не должен буду убивать его, как жрец убивает жертву? – Я не видел ничего хорошего в том, что муж не сам выбирает свой срок, и обрадовался, когда она качнула головой. – А как насчет оружия? – спросил я.

– Лишь то, которым снабдила мужчину природа.

Оглядевшись, я проговорил:

– Быть может, среди твоего народа отыщется муж, который объяснит мне правила?

Она вопросительно поглядела на меня. Я решил, что причиной тому – моя эллинская речь, и повторил:

– Каковы правила поединка?

Подняв брови, она ответила:

– Закон один: царь должен умереть.

Потом на широких ступенях, поднимавшихся к цитадели, я увидел его, шагавшего мне навстречу. Царя я узнал сразу – потому что он был один. На ступенях толпились люди из дворца, но все они торопливо расступались перед ним, словно бы смертью можно заразиться.

Он был старше меня, черная борода уже спрятала щеки. Не думаю, чтобы ему было меньше двадцати. Он поглядел на меня сверху вниз, как на мальчишку. Я это заметил. Стройный, жилистый, как горный лев, он был высок для минойца – чуть повыше меня. Жесткие черные волосы, слишком толстые, чтобы завиваться в кудри, гривой прикрывали его шею. Встретившись с ним глазами, я подумал: «Он стоял на моем месте, и муж, побежденный им, оставил свои кости под этой скалой». И отметил для себя: «Он не согласен на смерть».

Все вокруг превратилось в зрение, и великое молчание легло на толпу. Я ощутил – со странной и могучей уверенностью, – что все эти люди, забыв о себе, видят лишь нас. И подумал: интересно, он тоже чувствует это?

Мы остановились, и я наконец заметил, что он все-таки не один. Сзади к нему подошла женщина и остановилась, рыдая. Он не обернулся; ему было о чем подумать, даже если он и обратил внимание на эти звуки.

Он спустился еще на несколько ступеней, глядя не на царицу, а лишь на меня одного.

– Кто ты и откуда? – Он произносил эллинские слова как чужак, но я его понял. Мне показалось, что мы поняли бы друг друга в любом случае.

– Я – Тесей из Трезена, что на острове Пелопа. Похоже, нити наших жизней пересеклись.

– Чей ты сын? – спросил он.

По его лицу я понял, что за вопросами он скрывает всего лишь желание еще раз ощутить себя царем, мужем, ступающим по земле под лучами дневного светила. Я отвечал:

– Моя мать сняла свой пояс ради богини. Я – сын Миртовой рощи.

Внемлющие негромко забормотали – словно ветер пробежал в тростнике. Царица возле меня встрепенулась. Теперь она смотрела на меня, Керкион – на нее. А потом он расхохотался, крупные белые зубы мелькнули в черной бороде. Люди зашевелились в изумлении; я тоже не знал, как поступить. Но когда царь, по-прежнему смеясь, повернулся в мою сторону, стало понятным – горьким было его веселье. Женщина, следовавшая за ним, закрыла лицо обеими руками и, согнувшись, принялась раскачиваться взад и вперед.

Он спустился ко мне; оказавшись лицом к лицу, я понял, что противник мой не слабее, чем мне представлялось издали.

– Итак, сын рощи, совершим же намеченное. На этот раз шансы будут равны; повелительница не будет знать, для кого ударять в гонг.

Этих слов я не понял, однако заметил, что он говорит не для моих ушей, а повернувшись к ней.

Пока мы разговаривали, открыли стоявший неподалеку в святилище дом и вынесли из него высокий престол, красная поверхность которого была разрисована змеями и снопами. Престол установили на краю площадки, а возле него огромный бронзовый гонг на подставке. Окруженная спутницами царица опустилась на трон, держа, словно скипетр, палочку гонга.

«Нет, – подумал я, – шансы не равны. Он будет защищать свое царство, которого я не хочу, и свою жизнь, которая мне не нужна. Я не могу возненавидеть его, как следует ненавидеть врага; не в силах даже рассердиться – разве что на его людей, разбегавшихся от своего царя, словно крысы из пустого амбара. Будь я землепоклонником, то, наверное, ощутил бы, что их надежды вдохновляют меня. Но я не могу плясать под их дудку: я – эллин».

Жрица отвела меня в угол площадки, где двое мужей раздели, умастили меня и снабдили кожаным борцовским передником. Зачесав назад мои волосы, они стянули их в пучок на затылке, а потом вывели на всеобщее обозрение. Народ разразился приветствиями, однако их вопли не согрели меня: я знал, что эти люди будут ободрять всякого, кто пришел, чтобы убить царя. Даже теперь, когда царь разделся и я увидел его силу, мне не удалось возненавидеть его. Я поглядел на царицу, не зная, сержусь я на нее или нет, потому что желал ее. «Что ж, – подумал я, – или это не причина для ссоры?»

Старший из мужей, похожий на опытного воина, спросил:

– Сколько тебе лет, юноша?

Все вокруг слушали, поэтому я ответил:

– Девятнадцать, – и почувствовал себя более сильным.

Он поглядел на гусиный пушок на моем подбородке, но ничего не сказал.

Нас подвели к трону, на котором под зонтиком с бахромой восседала она. Расшитые золотом оборки и усыпанные самоцветами туфли играли на солнце. Высокая грудь отливала золотом и румянилась, словно бок спелого персика, рыжие волосы пылали. В руках она держала золотую чашу, которую протянула мне. Разогретое солнцем вино пахло травами, медом и сыром. Принимая чашу, я улыбнулся ей. «Передо мной женщина, – подумал я. – Иначе ничего бы этого не было».

Она не вскинула голову, как прежде, но заглянула в мои глаза, словно желая прочитать в них судьбу, и я увидел страх на ее лице.

Так девица, которая визжит, когда ты гонишь ее по лесу, стихает, оказавшись в твоих руках. Я не увидел в страхе царицы ничего большего; ее взгляд волновал мою кровь, и я был рад, что назвался девятнадцатилетним. Я отпил из чаши, и жрица передала ее царю.

Он пил большими глотками. Люди глядели на него, но никто не подбадривал его криками. А он был хорош без одежды, да и держался с отвагой; год он провел здесь царем. Я вспомнил, что мне говорили о старой вере. «Он им не дорог, – думал я, – хотя собирается умереть ради них – во всяком случае, они на это надеются – и передать свою жизнь хлебу. Он – козел отпущения. В нем они видят лишь олицетворение прошлогодних бед: неурожаи, нетельные коровы и болезни. Они хотят вместе с ним убить свои горести и начать все сначала».

Меня сердило то, что смерть он должен принять не от своей руки, да еще на потеху всякому сброду, который присутствовал при жертвоприношении, не отдавая ничего своего. Мне казалось, что среди этого люда я мог бы полюбить лишь одного царя. И по лицу его было заметно, что он все понимал – с горечью, но не противясь, будучи таким же землепоклонником, как и все остальные. «И он тоже, – подумалось мне, – счел бы меня безумцем, если бы сумел прочитать мои мысли. Я – эллин, и здесь одинок я, а не он».

Мы встали лицом друг к другу на борцовской площадке; царица поднялась со своего места с палкой гонга в руке. После этого я глядел только в глаза своего противника. Что-то говорило мне, что он не такой, как борцы из Трезена.

Дерево резко ударило в гонг. Привстав на цыпочки, я ожидал, что он приблизится ко мне, пытаясь по-эллински обхватить мое тело. Нет, я был прав: он забирал вбок, чтобы солнце светило мне в глаза. Он не топтался на месте, а ступал ровно и мягко, словно кот перед прыжком. Слушая эллинские слова, произносимые со скверным акцентом, я не случайно подумал, что у нас есть все-таки общий язык. Теперь мы разговаривали на нем. Этот борец тоже умел думать.

На меня глядели золотистые глаза, светлые, как у волка. «Да, – подумал я, – он будет и столь же быстр, как этот зверь. Пусть начнет первым. Если он собирается рисковать, пусть рискует. Прежде чем успеет приспособиться».

Он нанес мне сокрушительный удар в голову, намереваясь отбросить меня влево; поэтому я отпрыгнул направо. Удача меня не оставила. Он, как конь, лягнул ногой в то место, где должен был оказаться мой живот. Удар, хотя и скользящий, оказался болезненным, но не слишком, и я сумел захватить его за ногу, бросил чуть вбок и прыгнул, стараясь приземлиться сверху. Но он быстрым движением дикого кота поймал мою ногу и повалил меня, а потом, прежде чем я коснулся земли, попытался сделать мне «ножницы». Я ударил кулаком в его подбородок и ускользнул с гибкостью ящерицы. Тут схватка на земле закипела вовсю. Я скоро забыл, что не гневлив; когда руки мужа стремятся забрать твою жизнь, перестаешь спрашивать себя, что плохого он тебе сделал.

Вид у него был благородный, но взгляд царицы, когда я поинтересовался правилами, меня предостерег. У берегового народа в бою все дозволено и запретов нет. У меня надорвано ухо, как у охотничьего пса; я заработал это увечье в том самом бою, как получает его собака. Ему еще едва не удалось выдавить мне глаз – он не сумел это сделать лишь потому, что я чуть не переломил ему большой палец. Вскоре я сделался скорее излишне гневным, чем слишком спокойным, но не мог позволить себе рисковать просто для того, чтобы причинить ему боль. Он казался мне бронзовой ожившей статуей, покрытой дубленой бычьей шкурой.

Мы сплетались, уклонялись и били, и я более не мог убедить себя в том, что мне девятнадцать. Я дрался с мужем во цвете сил, а мое время было еще впереди. Кровь и кости начали нашептывать мне, что я не выстою. И тут раздался гонг.

Первый удар по нему царица нанесла концом палки. Теперь же в ход пошла подбитая кожей тяжелая колотушка. Гонг издавал гулкий певучий звук; клянусь, я чувствовал его даже через землю под ногами. Когда он ослабевал, вступал хор женщин.

Голоса опускались и воспарялись, снова опускались и вновь взлетали вверх. Так завывает северный ветер в горных ущельях; так стенает тысяча вдов за стенами горящего города; так воют волчицы на луну. А под этим хором, над ним – в его и моей крови, черепе и чреве гудел мощный гул гонга.

Голос его сводил меня с ума, он омывал мое тело снова и снова, и я начинал ощущать в себе целеустремленность безумца. Я должен убить своего противника и остановить этот грохот.

И, наливаясь яростной силой, руки мои и спина ощутили, как слабеет соперник. С каждым ударом гонга сила оставляла его. Это смерть пела для Керкиона, окутывала его своей дымкой, прижимая к земле. Все было против него: народ, мистерия и я. Но он сопротивлялся отважно.

Он попытался задушить меня, но, ударив обеими ногами, я отбросил его назад. Он был оглушен падением, и, прыгнув, я схватил его за руку и перевернул. Царь лежал лицом вниз, а я сидел на его спине, не давая подняться. Напев превратился в длинный стон и смолк, прогремел последний удар гонга и стих.

Лицо его утопало в пыли; но я ощущал его настроение, стараясь понять, что еще можно предпринять, и тут осознал, что поединок окончен. В этот самый миг гнев мой утих. Забыв о своей боли, я помнил лишь о его мужестве и отчаянии. «Зачем брать на себя его кровь, – подумал я. – Он не причинил мне вреда, я лишь осуществил его мойру».

Чуть переместив вес, с осторожностью, чтобы он не смог выкинуть какой-нибудь трюк, я позволил ему поднять голову из пыли. Но он глядел не на меня – на черную расщелину под скалой. Это был его народ, и нити их жизней переплетались. Ему не спастись.

Я поставил колено ему на хребет. Удерживая поверженного соперника – он был не из тех, перед кем можно открыться даже на пядь, – я обхватил его голову и запрокинул назад так, что напрягся позвоночник. А потом тихонько спросил его на ухо – ведь это не касалось окружавших нас людей, которые не жертвовали ничем:

– Это должно случиться сейчас?

Он шепнул в ответ:

– Да.

– Тогда очисти меня от вины в твоей смерти перед подземными богами.

Он ответил:

– Будь от нее свободен, – и добавил несколько слов на своем языке, но я поверил ему и резко рванул назад его голову, так что хрустнул хребет. Я поглядел на него: в глазах Керкиона еще как будто теплилась жизнь, но, когда я повернул его голову на сторону, она уже погасла.

Я поднялся на ноги и услышал всеобщий и единый вздох облегчения, словно бы все разом закончили заниматься любовью. «Так это начинается, – сказал я себе, – и лишь богу ведом конец».

Они принесли носилки и переложили на них царя. Со стороны трона донесся заунывный вой. Царица ринулась вниз и упала на труп, растрепав свои волосы, царапая грудь и лицо. Она казалась женщиной, потерявшей своего дорогого господина, мужа, уведшего ее девой из родительского дома, больше того – лишившейся единственной опоры и оставшейся с малыми детьми. Она рыдала так искренне, что я застыл в изумлении. Все женщины вокруг тоже голосили и завывали, и я понял, что таков здесь обычай.

Они отправились прочь, рыдая, стараясь умилостивить новую тень. Оставшись в одиночестве посреди глазеющих незнакомцев, я хотел спросить: «Что же теперь?» – но единственный знакомый мне человек был уже мертв.

Наконец явилась старая жрица и повела меня к святилищу. Она поведала мне, что оплакивать царя положено до заката, а потом меня очистят от крови, чтобы я мог в тот же день сочетаться с царицей.

В комнате, где стояла ванна из раскрашенной глины, жрица омыла меня и перевязала раны. Все здесь говорили по-эллински, но с местным акцентом – шепелявя и пришептывая. В их собственной речи слышались и наши слова. В Элевсин приходило много кораблей, здесь смешивались и кровь, и языки. Меня облачили в длинное белое одеяние, расчесали волосы, дали вина и мяса. А потом делать было нечего – оставалось лишь слушать рыдания, ждать и думать.

Ближе к закату я услыхал, как по длинной лестнице спускается погребальное шествие. Вопли плакальщиц накладывались на погребальные гимны, звучали авлосы,[50] ударяли друг о друга диски из звонкой бронзы. Из окна я видел длинную вереницу женщин в багряных одеждах под черными покрывалами. Когда орены[51] окончились, раздался яростный вопль, в котором слились триумф и горе. Я понял, что царь отправился домой.

Вскоре после того, в начале сумерек, явились жрицы, чтобы отвести меня на обряд очищения. Окно озарили кровавые отблески, и, когда дверь открыли, я увидел пляшущие языки факелов. Огни были повсюду. Насколько мог видеть глаз, они заполняли все окрестности, поднимались к цитадели и перетекали в город. Но вокруг было тихо, хотя из домов вышел весь народ, начиная от двенадцатилетних. Обступившие меня жрицы шествовали в глубоком молчании до самого берега, на котором лежали вытащенные на сушу корабли. Когда вода омыла наши ноги, жрица выкрикнула:

– К морю!

И сразу все направились к воде. Облаченные в белые одежды в них и оставались; многие же – и мужчины и женщины – раздевались донага, совершая это с великой торжественностью и не выпуская из рук горящих факелов. Ночь была тихой, и мириады огненных точек усеяли море; под каждым пламенем рябило в воде его отражение.

Жрица завела меня в воду по грудь и высоко подняла факел, дабы все могли видеть меня. Я очищался от крови; они же, наверно, смывали с себя неудачу и смерть. Я, юнец, убил бородатого мужа; и хотя это чары земли отдали его в мои руки, я гордился победой. Теперь меня ожидала царица, а вместе с темнотой пришло и желание.

За проливом, на берегу Саламина, в домах горели огни. Я подумал о доме, родне и Калаврии за водами. Все здесь было мне чуждым, кроме моря, которое принесло моего отца к матери. Развязав пояс, я снял облачение и отдал его жрице. Она казалась удивленной, однако я погрузился в воду и поплыл от берега, в глубь пролива, подальше от людей. Позади меня огненной пеной прибоя мерцали на берегу факелы, а над ними торжественно светили звезды.

Отдавшись волнам, я ощутил покой, а потом сказал:

– Посейдон синекудрый, колебатель земли, Отец коней! Ты господин богини. Если я хорошо служил в Трезене твоему алтарю, если ты присутствовал при моем зачатии, веди меня вперед к моей мойре; будь моим другом в этой земле женщин.

Я перекувырнулся в воде, чтобы плыть назад. Вода хлынула в уши, принося с собою гул прибоя, и я подумал: «Да, он помнит меня» – и поплыл назад. Старшая жрица размахивала своим факелом и во все горло вопила: «Где царь?», словно старая нянька, не заметившая, как подросли ее дети. Именно поэтому, как мне кажется, я подплыл к ней под водой и со смехом вынырнул под самым ее носом. От неожиданности она подскочила и едва не погасила факел. Я уже рассчитывал получить удар в ухо, но она лишь поглядела на меня, что-то буркнула по-минойски и покачала головой.

Возвращаясь к берегу, я с недоумением ощущал, как щиплет соль мои раны, – мне казалось, что после поединка прошел целый год. Ну а в глазах народа, как нетрудно понять, царь Керкион сгинул, словно его и не было. Но, взглянув на площадку, где все было озарено светочами, я увидел возле расщелины женщину; уткнувшись лицом в голые колени, она замерла, как мертвая, рассыпав вокруг свои волосы. Какие-то женщины со ступеней звали ее. Потом, квохча, сбежали вниз, подняли ее на ноги и повели во дворец.

В доме святилища я обсушился, умастился и вновь причесался. Мне принесли расшитую тунику, ожерелье из золотых подсолнухов и царское кольцо. На нем была вырезана фигурка богини, ей поклонялись женщины и юноша, изображенный маленьким. На скуле моей остались ссадины – там, где кулак Керкиона повредил этим кольцом мою кожу.

Приготовившись, я попросил принести меч. Они с удивлением взглянули на меня и ответили, что оружие мне не потребуется.

– Надеюсь на это, – заметил я, – но, поскольку это я иду в дом своей жены, а не она в мой, мне подобает быть при оружии. – Они словно бы ничего не поняли. Я не мог сказать, что это меч моего отца, и продолжал: – Оружие это дала мне мать.

И они немедленно принесли его. Землепоклонники все получают от матерей, даже свои имена.

Снаружи меня ожидали юноши, певшие под музыку. Они повели меня не во дворец, а вниз. Песня была на минойском, но непристойные жесты поведали всю историю. Конечно, сопровождая жениха, всегда дурачатся, но есть же мера всему. К тому же я полагал, что представляю себе все, что будет, и не нуждаюсь в учителях.

Песня превратилась в гимн. Потом мне пришлось выучить его. Это Хлебная песня тех мест: о том, как является все и везде волею Матери Део, из чрева которой поднимается из посеянного зерна целый колос. Потом они принялись распевать похвалы царице, называя ее Корой, именем незапретным. Наконец мы оказались возле ступеней, уходивших вниз. Песня немедленно смолкла, и наступило молчание. Жрица погасила свой факел и взяла меня за руку.

Она повела меня вниз во тьму, потом извилистым коридором и дальше вверх. А потом стены разошлись, и в помещении запахло женщиной. Я вспомнил: этот тяжелый, словно у асфодели, аромат исходил от царицы, когда мы шли рядом. Жрица отпустила меня, и я услышал удаляющиеся шаги и осторожное прикосновение рук к стене. Сбросив одежду, я оставил ее на полу, не расставшись, однако, с мечом, который взял в левую руку. Шагнув вперед, я нащупал постель. Положил меч, протянул вперед руку и отыскал ее. Она провела ладонями по моим плечам, затем вниз, и все, что я выучил вместе с трезенскими девчонками, оказалось лишь играми несмышленых детей.

Внезапно она вскричала, как дева, расстающаяся с невинностью. Загремели кимвалы,[52] взревели рога. Свет факелов ослепил меня; я услышал рев тысячи глоток, смеющихся и ободряющих. Тут я понял, что нахожусь в пещере, устье которой закрыто дверями, и народ ожидал снаружи, когда они отворятся.

На миг я растерялся, а потом гнев вспыхнул в моей душе, словно летом горячий огонь. Схватив меч, я закричал и бросился вперед, но среди поднявшихся воплей и визга обнаружил, что вокруг меня одни женщины, которые – как вам нравится? – проталкивались поближе, чтобы видеть все подробности. Они так кричали и шумели, будто я первый из всех известных им мужей обнаружил подобную стеснительность. Никогда, до самой смерти, не пойму этих землепоклонников.

Прогнав женщин, я захлопнул двери, потом вернулся к постели и склонился над ней.

– Ах ты, девка, не прячущая собственного лица! – крикнул я. – Ты заслуживаешь смерти. Неужели у тебя нет ни стыда, ни уважения ко мне? Неужели ты не могла одолжить мне какого-нибудь мужа из принадлежащих к твоему дому, который стал бы на страже возле двери, раз уж я не привел с собой друга? Или у тебя нет родичей, которые могли бы проследить за благопристойностью? Там, откуда я родом, самый последний землепашец потребовал бы за подобное оскорбление отмщения кровью. Или я пес?

Я услышал, как она часто задышала во тьме, которая после факелов показалась мне еще гуще.

– Что? – спросила она. – Ты обезумел? Начало всегда совершается прилюдно.

Я онемел. Она открывала себя перед народом не только с Керкионом, но и бог ведает со сколькими еще мужами до этого. Снаружи донеслась музыка, душераздирающий плач флейт и лир сливался с глухим, словно ток крови, боем барабанов.

– Ну вот, теперь это кончено, – сказала она. – Иди сюда.

Я услыхал, как она шевельнулась на постели, и ответил:

– Нет, я уже вкусил отравы. Ты посрамила мое мужское достоинство.

Аромат ее волос приблизился, и я ощутил ладонь на своей шее.

– Что же ты сделала со мной, Матерь? – прошептала она. – Почему ты прислала ко мне дикого укротителя коней из небесного народа, синеглазого колесничего, не ведающего закона и обычая и ни к чему не питающего почтения? Ты ведь не знаешь ни сева, ни жатвы! Как люди могут поверить в будущий урожай, если не видали, как сеялось семя? Но мы уже сделали все необходимое, ничего большего от нас не ждут. Наступило время, когда можно порадовать себя.

Рука ее скользнула по моей. Она положила свою ладонь на мой кулак, схвативший меч, и разжала пальцы. Потом привлекла меня к себе, и я забыл о том, что научили ее всему этому ныне мертвые мужи, чьи кости лежали сейчас недалеко от нас – под скалой. Барабаны ускоряли свой ритм, и флейты еще пронзительнее завывали при каждом ударе кимвалов. В ту единственную ночь я узнал больше, чем за три года общения с девушками Трезена.

Глава 2

Когда свежим утром нас повели во дворец, я поглядел с верхней террасы на поблескивающую на воде солнечную дорожку и подумал: «Странно, я оставил дом всего лишь четыре дня назад, а уже стал царем».

Для нового царя в Элевсине ничего не жалеют. Дни его утопают в меду. Золотые ожерелья, инкрустированные кинжалы, шелковые туники из Вавилона, розовое масло с Родоса; танцовщицы забрасывают тебя цветами; певицы, чтобы ты наверняка понял хвалу, снова повторяют ее эллинскими словами. Юные девы вздыхают, словно царь – возлюбленный каждой из них. Старухи балуют его едой, словно он их родной сын. Спутники же, юноши знатных семей, которые прислуживают царю, почитают его, словно брата. Я не сразу заметил, что являюсь здесь не старшим братом, а, наоборот, младенцем, которого все портят. Поначалу я думал о другом.

Огромная опочивальня окнами выходила на юг. И, пробуждаясь на рассвете, я видел сперва, как розовеет за окном небо; затем, сев в постели, обнаруживал, что холмы Аттики уже окрасились пурпуром, а под ними сереет залив. Стены спальни были разрисованы розовыми цветами и черными спиралями; на полу черные квадраты чередовались с красными. На ложе из египетского черного дерева с накладными золотыми колосьями лежало сверху покрывало из циветтовых[53] шкурок, отороченных темным пурпуром. В ивовой плетенке за окном обитала птица с гладкими белыми перьями, отливавшими перламутром; на рассвете она посвистывала, а когда этого меньше всего можно было ожидать – говорила. Я всегда вздрагивал, а царица только смеялась. Первые лучи солнца буквально зажигали огонь в ее волосах, сильных и пышных, – поднять их можно было только двумя руками.

День я проводил в ожидании ночи. Иногда засыпал в полдень – до самого вечера; а потом не спал до зари. На брачном жертвоприношении я едва заметил, что, хотя убивать приходилось мне, приношение совершала царица, а ведь это подобает делать царю. На играх я победил в метании копья и прыжках, а еще в дурацком конском ристалище на невысоких минойских коньках. Выиграл я и стрельбу из лука, несмотря на то что око мое утомило недосыпание.

Борьбы не было вовсе, должно быть, считалось, что она уже состоялась. Но если вы думаете, что игры проводились в память усопшего царя, то ошибаетесь: почесть эту воздавали мне. С глаз долой, из сердца вон; так отнеслись здесь к его памяти, случалось, я дольше скорбел по сдохшему псу. Более того, теперь я стал Керкионом. Так принято звать элевсинских царей; это как фараон в Египте или Минос на Крите. Словом, муж этот не оставил после себя даже имени.

Шли дни, и дела во дворце направились своей чередой. На равнине упражнялось войско – метали копья в туго набитую свиную шкуру, стреляли по цели. Но это дело, как я понял, меня не касалось. Военный предводитель не может сменяться каждый год, и войском предводительствовал Ксанф, брат царицы, муж для минойца рослый, с желтоватыми лисьими глазами и рыжими волосами, которые, в отличие от волос сестры, совсем не красили его. Есть рыжие мужи с горячим норовом, есть с холодным. Он был из последних. Ксанф разговаривал со мной свысока, как взрослый с юношей, и я сердился; пусть он старше на двенадцать лет, но все-таки царь здесь не он – я только недавно возложил сан на свои плечи.

Каждый день царица устраивала приемы. Зал наполнялся одними женщинами, и я не сразу понял, что она вершит дела царства, не спрашивая меня. Однако эти жены были главами своих семей: они приходили, чтобы разрешить земельный спор, поговорить о царской доле или о размере приданого. Отцы ничего не значили в Элевсине: не они выбирали жен для своих сыновей, те даже не наследовали их имен, не говоря уже о собственности. Мужи теснились позади, пока не выслушают всех женщин; а если царице нужен был совет мужа, она посылала за Ксанфом.

Однажды ночью в постели я спросил ее: неужели царю нечего делать в Элевсине? Она с улыбкой ответила:

– О, конечно есть. Расстегни ожерелье, оно запуталось в моих волосах. – Не шевельнувшись, я глядел на нее, и она добавила: – Зачем царю сидеть, как писарю, с уродливыми стариками? – А потом сбросила пояс и юбку и подошла ближе ко мне. – Посмотри-ка, как здесь напряглось. Мне даже больно. – В ту ночь более разговоров не было.

Сразу после того я случайно узнал, что она принимала посольство с Родоса, но мне ничего не сказала. Я услыхал об этом на нижней террасе от слуг и просто замер на месте: с детства мне не наносили подобного оскорбления.

«За кого она меня принимает? – подумал я. – Или решила, что мне нужна нянька, потому что борода под лисьими глазами ее брата гуще моей? О Зевсовы молнии! Я ведь убил ее мужа». Гнев затуманил мои глаза.

Вокруг меня послышались голоса – говорили юные спутники, почти всюду сопровождавшие меня. Впрочем, я почти не различал их – не было времени приглядеться:

– Что случилось, Керкион?.. Что встревожило тебя?.. Ты не заболел?.. Нет, он сердится… Керкион, что я могу для тебя сделать?..

Я отговорился какими-то пустяками. Гордость мешала мне признаться в унижении. Но в ту ночь, когда ушли женщины, я спросил царицу, что хотела она показать этим жестом.

Она взглянула на меня удивленным взором, похоже и в самом деле не понимая, что рассердило меня. А потом сказала, что ничего не сделала против обычая, и я понял – она говорила правду. Что же касается унижения… Распустив волосы, она поглядела сквозь них и рассмеялась.

Забрезжил рассвет – золотой и зеленый. Прядь рыжих волос щекотала мою грудь. Подняв ее, я выскользнул из постели и подошел к окну. За искрящимся морем над золотым туманом плыли холмы Аттики – так близко, что казалось, до них долетит пущенная из лука стрела. Я думал о странных обычаях землепоклонников и о том, как сложно эллину понять их. Она выбрала меня и послала бороться, возвела в цари, не спросив при этом – как и все вокруг, – согласен ли я с такой мойрой.

Засвистела пробудившаяся белая птица. С постели донесся совершенно ясный голос:

– Ты думаешь. А о чем ты думаешь?

Я ответил ей тем способом, который она предпочитала. Из всех ее мужей я оказался первым эллином.

Но с этого дня я словно бы очнулся от сна, в котором прошли мои первые долгие дни в Элевсине: танцуя, состязаясь с молодыми мужами, играя на лире или же глядя на море. Я начал искать, чем заняться: не люблю бездельничать.

У меня под рукой были молодые спутники. В случае войны я, по крайней мере, смогу возглавить собственный отряд, и пусть Ксанф ведет остальное войско. С этого времени я обратил на них свое внимание.

Как я уже сказал, эти юноши никогда не оставляли меня, кроме того времени, когда я делил ложе с царицей. Все они были прекрасно сложены, хорошо воспитаны и хороши собой, иначе не оказались бы на этом месте; их выбирали за стать, а не за бранные подвиги. Я не нуждался в их защите, потому что в Элевсине ничего не страшились сильнее, чем преждевременной смерти царя. Его убийцу после многих мук живым оставляли в гробнице, дабы дочери Ночи свершили над ним свою волю. Но подобное случалось давно, и то по несчастью. И спутники служили украшением, приятным для глаз народа.

Все они в той или иной мере знали эллинскую речь, что свидетельствовало здесь о благородном происхождении. Поначалу – когда я стал разговаривать с ними – они показались мне слишком тщеславными, полными мелкой ревности и соперничества; на малейшую обиду они реагировали как облитые водой коты и вечно старались посрамить друг друга.

Ко мне они относились с любопытством, видя во мне прежде всего эллина. А еще – как я узнал потом – из-за какого-то пророчества, скрывавшегося от народа. Я вспомнил горький смех убитого мной царя, но он ничего не открыл мне.

Судя по всему, до сих пор они ничем не занимались – лишь играли в подобающие воину упражнения. Впрочем, отваги им было не занимать, и я подумал: все, кто был здесь царем до меня, слишком покорно несли свою участь. Но я – где бы ни оказался и что бы ни увидел – всегда пытаюсь взять дело в собственные руки.

Во дворцах мужи скоро лишаются бодрости, и я повел своих юношей в горы. Поначалу они шли неохотно: элевсинцы – люди равнин и презирают горы, а их скудную каменистую землю считают пригодной лишь для волков и разбойников. Я спросил тогда, что же они делают, когда соседи приходят красть скот, если не знают свои же порубежные земли. Они относились к набегам спокойно и нередко отпускали безнаказанными мегарийцев, стремившихся возместить собственные потери от истмийских разбойников.

– Значит, – объявил я, – есть только один выход: заставить их бояться нас больше, чем тех. – И повел юношей по скалам; потом мы завалили оленя и зажарили добычу возле горного ручья; все остались довольны дневным развлечением.

Однако на пути домой один из них сказал мне:

– Не рассказывай об этом, Керкион. А то в следующий раз тебя наверняка не пустят.

– О! – отвечал я, приподнимая брови. – И кто же на это осмелится, как ты думаешь?

Послышались шепотки, чей-то голос сказал:

– Ты что, дурак? Он же эллин!

А потом другой голос вежливо напомнил:

– Понимаешь, когда царь умирает до времени, случается беда.

Это было действительно так. В одной минойской песне рассказывалось, как в старинные времена один молодой царь не послушался царицы и отправился на охоту за кабаном; зверь убил его, и с тех пор анемоны покраснели от пролитой крови.[54] В том году погибли оливы, и никто не слыхал, чем все это закончилось.

Тем не менее на следующий день мы снова оказались в горах, и на следующий тоже. Элевсин лежит меж двух эллинских царств: когда юношам надоедает материнская власть, они охотно поглядывают на земли, где правят мужи. Поэтому мы уходили в горы, помалкивали и были довольны собой. Свои охотничьи трофеи, которые нельзя было принести во дворец, я раздавал как призы, но с осторожностью, чтобы их склонность к соперничеству не вызывала ссор. Так шло время; мы привыкли к речи друг друга и разговаривали на некоем греко-минойском наречии, сдобренном собственными шутками и словечками. Кроме нас, никто не понимал его.

Однажды, когда мы карабкались в гору, я услышал, как они перекликаются:

– Мальчишка-то потерялся! Где мальчишка, кто видел его?

Когда я появился перед ними, кто-то сказал:

– Да вот же он!

В Элевсине я примирился со многим, однако не собирался мириться с наглостью. Я шагнул вперед, напоминая себе, что выдал себя за девятнадцатилетнего, а самому старшему из них нет и двадцати одного, и объявил:

– Следующего, кто назовет меня мальчишкой, я убью.

Все замерли с открытыми ртами.

– Ну? – проговорил я. – Мы сейчас на границе. Тот, кто убьет меня, может бежать, или – если угодно – мое тело нетрудно сбросить со скалы и сказать, что я оступился. Я не стану прятаться под юбками богини, но сперва посмотрим, кто сумеет убить меня. Кто считает меня мальчишкой? Выходи и говори прямо.

Наступило молчание, а потом старший из юношей по имени Биас, уже обзаведшийся бородой, ответил:

– Но, Керкион, никто здесь не посмеет оскорбить тебя. Дело в ином.

Тут к нему присоединились и другие:

– Так мы зовем тебя между собой. Керкион – пустой звук, холодное слово… У всякого доброго царя было прозвище…

А один, всегда отважный и безрассудный, расхохотался:

– Это от любви к тебе, Керкион. Только скажи – и можешь иметь любого из нас.

Двое или трое – то ли в шутку, то ли всерьез – закричали, выражая свое согласие, ну а буквально в следующий миг одна пара затеяла драку.

Я развел задир и сделал вид, что считаю их слова простым дурачеством. Хотя все знают: минойцы не брезгуют этим и удивляться тут нечему. Так случается потому, что они ходят у юбок своих матерей, даже становясь мужчинами. Родительницы-то и супруг им подбирают. И тогда, поменяв одну юбку на другую, они отправляются в дом жены. Когда муж ведет подобную жизнь, юнец, которого он сам выбирает, который глядит на него снизу вверх и гордится его дружбой, дает ему больше оснований для гордости, чем женщины его дома. Так что незачем глядеть свысока на эту привычку, у всякого обычая есть корни; даже среди эллинов во время долгой войны, когда девушек не хватает, а пленниц в первую очередь забирают себе вожди, дружба между молодыми людьми становится нежнее, чем обычно.

Можно быть, как я, например, мужем только для жен и все же стремиться обзавестись друзьями и верными телохранителями. По молодости я не знал, как поступать с ними, если они сделаются назойливыми или докучливыми, но все-таки понял, что положение царя имеет некоторые преимущества.

– Вот что, – сказал я им. – В той земле, откуда я родом, имя есть и у царей. Меня зовут Тесей.

И они начали звать меня так, хотя это было против всяких обычаев.

Если бы я пожелал одного из них, интригам и кровопролитию не стало бы конца; я слыхал о том, что творилось при моих предшественниках. Они же проявляли заботу, и только. Немногие из них подкрепили бы свои слова делом, впрочем, другие считали это модой: у них были собственные друзья или такие девицы, с которыми матери не позволили бы им вступить в брак. С неприятностями подобного рода они являлись ко мне, и при возможности я улаживал их дела с царицей. Однако гордости мужа претит уговаривать женщину, не имея собственной власти. И, как в детстве, я принялся измышлять всякие дикие способы, чтобы доказать себе свою мужественность. Я жаждал войны, но на западе обитали мегарийцы, истинные друзья моего отца. А на востоке лежало его собственное царство.

Я уже изрядно наслышался о войнах с Мегарой из-за скота; некоторым из моих молодых людей возраст даже позволил поучаствовать в них. Сам царь Нис был уже слишком стар для войны, однако сын его Пилас умел драться за двоих. Из разных намеков и обмолвок я понял, что воины недолюбливают брата царицы. Никто не сомневался в храбрости Ксанфа, однако его считали излишне властным и жадным к добыче. В войске даже сложилась поговорка о «Ксанфовой доле».

Дед предупреждал меня: «Будь осторожен, проезжая через Мегару, не задевай никого и не ввязывайся в стычки. У твоего отца нет союзников надежнее царя Ниса, он брат твоей бабушки.[55] Во время войны с варварами за царство туда однажды бежал из Афин царь Пандион, да и твой отец родился в этом городе».

Осень приближалась, и слова эти всплывали в моей памяти. Наступала пора набегов – пока зима не перекроет пути. «Ну а в поле, – думалось мне, – последнее дело, если я не вызову на поединок этого Пиласа, тогда люди и впрямь начнут звать меня мальчишкой. Но с другой стороны, если он убьет меня – или я его, – мой отец все равно будет в проигрыше». И я начал страшиться войны, как страшится ее трусливый боец.

Лежа в раскрашенной спальне, думая свои думы под свист белой птицы за окном, я понял, что настала пора перебираться в Афины. Но как это сделать? Бежать легче рабу, чем царю. Я всегда находился среди людей – плясал на праздниках, присутствовал при жертвоприношениях (хотя никогда не совершал их), и повсюду мне сопутствовала моя стража; ночью же, стоило мне только откатиться на край постели, царица просыпалась немедленно. Оставались наши охотничьи вылазки, однако я знал: мои спутники отправят на розыски собак, решив, что я повредил ногу и не могу встать. К тому же их в подобном случае ждала кара – точнее, смерть, и я начал ощущать свою ответственность за них. И не мог избавиться от нее, проводя среди них столько времени.

Потом, даже если я убегу, то явлюсь ко двору отца моего нищим бродягой, быть может преследуемым мстительной царицей, готовой и на войну. Каким дураком я окажусь тогда! Все скажут: испугался женщины. Мне хотелось предстать перед отцом уже человеком известным, чтобы он мог сказать, еще не зная меня: «Ах, если бы у меня был такой сын!»

«Нет, – подумал я. – Клянусь вечноживущим Зевсом! У меня достаточно времени: осень, зима и весна. Если я не смогу открыто явиться в Афины, следуя за убежавшей вперед собственной славой, значит я заслуживаю Элевсина и должен смириться перед мойрой его царей».

Я приглядывался, прислушивался и думал: о мегарийцах и Пиласе, сыне Ниса, славном воине. Единственно, как я мог сохранить лицо и избежать поединка с ним, это подружившись как можно скорее и любым способом. Я прикидывал так и этак, но не знал, как к этому подступиться.

Тем временем ночи сохраняли свою сладость, и песня кифареда за ужином всегда казалась длинноватой – не менее чем на куплет. Но более я не обращался к царице с делами в присутствии кого бы то ни было, чтобы она не позорила меня своими несерьезными ответами; если же я предпринимал подобные попытки ночью, она заласкивала меня, словно ребенка. Дома, еще в десять лет, верша суд, дед сажал меня рядом, а потом расспрашивал, желая понять, что я усвоил. Здесь же ко мне являлись всякие сутяги, чтобы подкупом пробиться к ее уху, словно бы к какой-то наложнице. Конечно, все это были женщины, и я не мог ответить ударом в зубы.

Во дворце я часто встречал ее детей. Их было только пятеро, хотя она успела сменить десятерых царей. Но от моего предшественника царица не рожала, и, как всякий муж, я надеялся, что она понесет от меня. Впрочем, иногда я слыхал разговоры нянек: выходило, что эти дети были некоей привилегией, предоставленной их отцам; словно бы она могла выбирать, от какого царя зачать. Поэтому я не спрашивал у нее, зная, что не сумею себя обуздать, если выяснится, что меня не сочли достойным.

А потом настал день, когда она узнала, что я преследовал среди скал леопарда, и закатила целую бурю; можно было подумать, что меня в исподнем застали на яблоне. Я просто онемел. Мать моя, помнившая меня младенцем, нагим червяком, не смогла бы наговорить такое. Конечно, я отыскал ответы, но слишком поздно. В ту ночь я повернулся к ней спиной на ложе, считая, что кое над чем она все-таки не властна. Однако и здесь она в конце концов победила меня, прибегнув к своему опыту. Наутро я проснулся еще до рассвета и все лежал и не мог уснуть от позора. Я понимал, что мне надлежит каким-то образом вернуть себе положение. Я не из тех, кто ради женской прихоти может быть ночью мужем, а днем младенцем.

Я решил вновь отправиться на охоту и на этот раз выбрать добычу покрупнее, для чего известил пастухов в горах о том, что ухо мое благосклонно выслушает известие об опасном звере. Вскоре ко мне на цыпочках явился один из них.

– Керкион, – сказал он. – В пограничных горах свирепствует дикая свинья,[56] она пришла со стороны Мегары, и ее логово на Разрушенной горе. Говорят, там у нее поросята.

Он продолжал рассказывать, но кое-что я уже слышал. Мегарийцы утверждали, что в боку этой свиньи, обломившись, застрял наконечник копья, что и заставило животное возненавидеть людей. Она выскакивала из чащи, когда на нее никто не охотился, и убивала земледельцев просто развлечения ради. На счету ее уже числилось пятеро.

Такую-то добычу я и искал. Я отблагодарил паренька столь щедро, что он буквально подскочил от радости:

– Пусть добрая богиня столь же облагодетельствует и тебя, Керкион. Царь Нис назначил награду тому, кто добудет эту тварь: быка и медный треножник.

Это навело меня на одну мысль, и я остановил пастуха, когда он уже направился к выходу:

– А скажи, Пилас, сын царя Ниса, сейчас охотится возле границы?

– Не сомневайтесь в этом, повелитель, – ответил юноша, – ведь теперь свинья здесь, а он все время выслеживает ее.

– Извести меня, – сказал я, – если его заметят.

Пастух явился через несколько дней. Собрав спутников, я сказал им:

– У меня есть новость – о свирепом звере в наших горах.

Самый пылкий из всех, темноволосый юноша, прозывавшийся Аминтором, восторженно вскрикнул, но тут же поперхнулся. Кое-кто предложил побиться об заклад. Конечно, они знали, что именно было мне приказано. Нет лучшего места для сплетен, чем дворец, над которым властвует женщина, где уже к полудню все знают, сколько раз ты обнял свою жену нынешней ночью. И теперь все они выжидали, как я поступлю. Для элевсинцев житейские драмы слаще вина.

– Пилас из Мегары и его друзья, – проговорил я, – считают, что могут сами добыть кромионскую свинью.[57] По-моему, нельзя этого допустить, раз она забежала на наши земли.

Глаза юношей округлились. Я видел, как они подталкивают друг друга и перешептываются, и удивился, зная, что они не из пугливых. Тут один громко сказал:

– Это ведь свинья!

Тут я вспомнил, что в Элевсине поклоняются этим животным. Это меня не обрадовало – как только я услыхал о Файе,[58] сердце мое устремилось к ней. Но, хорошенько подумав, я понял, что это, быть может, и к лучшему.

– Успокойтесь, – проговорил я. – Она погибнет не в Элевсине. Эти горы никому не принадлежат. И кровь ее не падет на вас, потому что сражу ее я; для эллина вепрь – законная добыча.

Они глядели на меня, наверняка считая безумцем; действительно, я и сам не знал, почему настроен настолько решительно.

– Пошли, – сказал я, – надо успеть прежде, чем солнце подымется высоко, Пилас и так опережает нас. – Я опасался, что кого-нибудь из них подведет отвага и он проговорится. Но если я сумею удержать их вместе, они будут подгонять друг друга – всем теперь хотелось быть похожим на эллина.

Мы вышли, пока царица была занята приемом. Никто нас не заметил. Теперь у меня хватало ума не держать копья и прочее снаряжение в Элевсине; мы прятали все это в горной пещере неподалеку от пастушьего дома. Очутившись наверху, мы передохнули после долгого подъема, и брат пастуха, приглядывавший за дичью, поведал нам новости. Отряд Пиласа уже окружал Файю, но она прорвалась на волю, убив двух псов и раскроив ногу одному из охотников. Дождь смыл след, и юноша, чтобы сберечь добычу для нас, направил мегарийцев вокруг холма, хотя свинья по-прежнему оставалась там, где залегла.

Дождь повис над горами: горы, придавленные иссиня-черными тучами, сделались мрачными и низкими. Внизу под нами – далеко в стороне – лежала прибрежная равнина Элевсина, омытая бледным солнцем. Тьма словно поджидала нас в горах, а один из наших – невысокий и смуглый, как все минойцы, – высказал предположение:

– Похоже, богиня гневается.

Оглядев темные кусты и скопление скал под зловещими облаками, я поежился. Матерь Элевсинская не похожа на Мать Трезена. Но я эллин и дал обет перед своими людьми; теперь лучше уж мне умереть, чем повернуть назад.

– Владычица получит свою долю вместе с Аполлоном.

И едва я назвал имя бога, солнце метнуло свои лучи прямо в склон горы.

Свинья устроила себе логово в нагромождении камней, оставленном давним обвалом; осыпь уже скрепляли подросшие молодые деревца.

Мы постарались получше расставить тенета. Однако трудно было вбить колья поглубже: земля едва прикрывала скалы. Когда тенета оказалась на месте, мы спустили собак; только что они рвались с места, однако теперь не особенно торопились. С лаем, подвывая, псы перебрались через камни; к ним присоединились новые; свора окружила огромный черный валун, вдруг словно взлетевший со склона. И тут я понял, что он живой.

Я-то думал, что таких диких свиней не бывает, и теперь был наказан за самоуверенность. Те кабаны, на которых мы охотились дома, показались бы рядом с этой свиньей поросятами. Она словно бы явилась в наш век из времени титанов и рожденных землей гигантов, пережив столетия в уединенном горном ущелье. Но свинья не была стара, напротив, ее огромные изогнутые клыки на длинном черном рыле там, где их не пятнала кровь, белели как молоко. Зря я так пренебрежительно думал о мегарийцах – у них были причины для страха.

«Во что же я ввязался? – подумалось мне. – Передо мной – смерть, а позади – позор. Да и смерть тоже, если мои люди начнут презирать меня». Юноши успели разглядеть свинью, и я услышал в их голосах страх, величина ее казалась им зловещим знаком.

Теперь она запуталась в сетях и ворочалась в них. Я ринулся вперед, чтобы воспользоваться представившейся возможностью. Но в следующее мгновение шесты вылетели из земли, и она потянула за собой всю сеть с барахтавшимися позади нее псами. Если я не прегражу ей путь, она окажется среди моих спутников. Но я не мог остановить ее, у меня не было достаточного для этого веса.

Поблизости оказалась высокая скала, плоская поверхность которой глядела в сторону свиньи. Я увидел в этом камне свой последний шанс. Свинья замерла на мгновение, смущенная волочащимися за ней сетями. При удаче они замедлят ее бросок. Я пригнулся над копьем, оперся спиной о скалу и выставил вперед наконечник. Движение это привлекло внимание свиньи, и она бросилась прямо на меня.

Хотя в своем движении она разок оступилась, потребовалась вся моя сила, чтобы сдержать ее натиск и сохранить целым копье. Острие вошло в ее грудь, как раз ниже плеча. Я опер копье о камень позади себя. Она загоняла его в свое тело собственной мощью. Но держал оружие я.

Эта свинья ненавидела человека. Дергаясь и визжа, она напирала, но я знал: она борется не за свою жизнь, а хочет забрать мою. Соединенный тоненьким древком с этой огромной силой, я чувствовал себя былинкой; моя спина с силой ударялась о скалу – казалось, сама гора пыталась раздавить меня, словно комара на своей груди. И все это время я думал, что древко вот-вот переломится. Потом, когда я ожидал нового натиска, свинья вдруг отпрянула назад, едва не оторвав мне руку. Силы мои были на пределе, и тут она ударила вновь. По-видимому, копье встало чуть по-другому. Могучий изгиб ее тела – и копье проскрежетало о камень тупым концом; это был ее последний бросок.

Я распрямился, задыхаясь, в эти первые мгновения ничего не понимая и не ощущая. Потом припал к скале, и моя кровь прилипла к ней, словно птичий клей. Тут мне показалось, издалека я услышал восторженные крики спутников, и, хотя ноги едва держали меня, жизнь заново вспыхнула в моем теле. Я ощущал себя мужем, свершившим волю бога, – свободным, светлым и полным удачи.

Спутники рванулись вперед. И, забывшись, с воплями «Ай да мальчишка!» подбросили меня в воздух. Кличка эта более меня не волновала, но ссадины оказались болезненными. Заметив кровь, они немедленно опустили меня на землю, с криками требуя друг у друга масла, и, не найдя его, принялись обвинять друг друга в непредусмотрительности и браниться. Я сказал:

– Сойдет и свиной жир, – и тут услышал над собой голос на склоне:

– У меня найдется немного масла. Приветствую тебя.

Я увидел эллина, воина лет двадцати восьми. Светлые волосы его были расчесаны для охоты и завязаны в пучок; он стриг бороду и выбривал верхнюю губу; обращенный ко мне взгляд был ясен и бодр. Его сопровождали юноша с прочными – на кабана – копьями и ватага охотников. Я поблагодарил его и, вежливости ради, спросил, не Пиласа ли, сына Ниса, вижу перед собой, хотя заранее знал ответ – уже по его обличью.

– Да, – отвечал он, – и ты лишил меня добычи, парень, однако зрелище стоило того. Полагаю, ты и есть Керкион этого года, пришедший сюда через Истм?

Я сказал ему «да», и он посмотрел на меня не без печали, уже забытой мной в Элевсине. Ну а в отношении того, что он назвал меня парнем, не следует думать, что наследник эллинского царства станет обращаться как с равным с царьком, правящим всего только один год.

– Да, – отвечал я. – Перед тобой Керкион, но имя мое – Тесей. Я – эллин.

– Похоже на то, – проговорил он, глядя на поверженную свинью, и приказал своему копьеносцу умастить маслом мою спину. Передо мной был мой двоюродный брат, и я обрадовался, что он оказался благородным человеком.

Тем временем все обступили добычу, и я услышал, что кое-кто из моих поддразнивает мегарийцев. Подобное легкомыслие могло вызвать стычку между мужами, помнившими недавнюю вражду. Я приказал им прекратить, но парни были слишком возбуждены и довольны собой. И я уже собрался подойти к ним, когда Пилас сказал:

– Теперь вы вправе требовать награду от моего отца: быка и треножник.

За всеми волнениями я даже забыл об этом, хотя и добивался награды. Не могло быть ничего приятнее.

– Слушайте! – обратился я к своим людям. – Вот муж, не знающий низости. Он лишился добычи, но напомнил мне о награде. – Пристыженные, они отрезвели. И я сказал: – Пусть бык будет съеден на пиру в честь нашей победы, потому что добыча принадлежит Владычице и Аполлону. Мы зажарим его прямо здесь, и пусть эти воины едят мясо вместе с нами. – Судя по лицу Пиласа, он принял это за шутку, и я обратился к нему одному: – Свинина запрещена им, но мясо быка из Мегары сладко всегда. – Он хлопнул меня по плечу и расхохотался. Где-то в камнях взвизгнули поросята. – Клянусь Зевсом! – воскликнул я. – Мы забыли про них. Если твой отец, царевич, любит молочных поросят, передай их ему вместе с моими приветствиями.

Он послал за ними одного из своих людей. В помете было четыре свинки и семь кабанчиков; словом, мы избавили обитателей этих мест от изрядных неприятностей.

Мегарийцы принялись освежевывать свинью. Потом я сделал из ее зубов и шкуры добрый шлем – хорошо обработанная кожа стала прочной и гибкой. Люди Пиласа вернулись с наградой прежде, чем туша рассталась со шкурой. Они принесли и дрова, чтобы приготовить мясо и сжечь приношения. Я заметил, как удивленно посмотрел царевич на моих минойцев, услыхав, что они обратились к Аполлону, но в те дни я уже установил у себя в страже этот обычай. Мои спутники хорошо относились к богу, защищавшему мужей от гнева богинь и способному отогнать даже дочерей Ночи. Я никогда не рассказывал им о Посейдоне. В Элевсине на супругов Матери Део, как и на мужей царицы, не обращают особенного внимания.

Хлопоты затянулись до времени, когда тени начинают расти. Облака рассеялись, и солнечный свет облил горы золотистым вином. Я обратился к Пиласу:

– По этим крутым горам нельзя ходить в темноте, да и жаль покидать подобное пиршество, словно мы в походе. Почему бы нам не отыскать укрытую от ветра низинку и не заночевать на постелях из ветвей? Тогда мы могли бы петь и слушать рассказы друг друга хоть до полуночи.

Серые глаза Пиласа широко распахнулись. А потом он поглядел на меня, словно бы пряча смех. И, согнав его с лица полностью, любезно ответил, что не мог бы и мечтать о чем-то лучшем. Я обернулся к своим спутникам, сбившимся в кучку. Подошедший Биас шепнул мне на ухо:

– Тесей, это уж слишком!

– Почему? – спросил я.

– Ты, конечно, знаешь, что царь никогда не ночует вне дворца, – негромко буркнул он.

Я не придал значения его словам – так приятно было вновь ощущать себя мужем среди мужей. Чем на всей земле мог бы я оправдаться тогда перед Пиласом, не сделавшись посмешищем в глазах всех эллинов?

– Однажды все случается в первый раз, – отвечал я.

Биас глубоко вздохнул:

– Разве ты не понимаешь? Ты и без того рисковал жизнью, ослушавшись запрета повелительницы. Кроме того, ты убил свинью. И если теперь ты заночуешь в горах, она решит, что ты делишь ложе с женщиной.

Пусть из добрых намерений, однако же он зашел чересчур далеко.

– Есть вещи, которые мужу и жене надлежит решать между собой. Ты сказал, Биас, и я тебя выслушал. А теперь ступай помоги остальным.

Расставили вертела, разожгли трут. Сгустился вечер, и лощина наполнилась светом костра, словно чаша для жертвоприношения. Нам не хватало только вина, когда – о! – из нижней деревни явились мужи с полным мехом, чтобы отблагодарить нас за умерщвление Файи. Они смотрели на тушу, и я подумал: к ночи новость доберется и до Элевсина. Ну что ж, ни телку, ни корове судьбы своей не миновать.

Мясо поджарилось – как раз для наших острых зубов. Пилас делил со мной окованный золотом рог, остальные прикладывались прямо к меху. Все пели, эллины и минойцы подпевали друг другу. Мои парни сперва держались сдержанно, а потом разошлись; эллины сегодня, они трепетали перед завтрашним днем. И я сам испытывал то же чувство.

Шум становился все громче, и мы с Пиласом придвинулись друг к другу: настала пора для беседы. Ради нее я и убил Файю. Но теперь я ощущал собственную молодость сильнее, чем когда пронзал копьем дикую свинью. В Трезене я нередко помогал деду развлекать подобных мужей; в зале я был вежлив: подсказывал кифареду, какая хвала подобает какому гостю, или сам пел перед ними; водил их на охоту, приглядывал за тем, чтобы они развлеклись, но не погибли. А потом провожал гостей с подобающими дарами, после того как они завершали свои дела в верхних покоях. Я был мальчиком на побегушках у этих мужей. И, вспоминая прошлое, я услышал шепоток какого-то мегарийца:

– Царица стареет, а цари становятся все моложе. Дошло и до безбородого.

Эти слова сослужили мне хорошую службу: благородство заставило Пиласа, опасавшегося того, что я услышал неуместную речь, попросить меня рассказать о смерти Скирона. Так я сделал половину дела.

Когда песни возобновились, мы все еще разговаривали об Истме. Я сказал:

– Я в одиночку прошел этим путем и остался живым. Но теперь вместо Скирона разбойничает кто-то другой. Так будет до тех пор, пока дорогу не очистят по всей длине. А это дело не для одного мужа и даже не для одного царя. – Пение сделалось громким, вино вновь пустили по кругу, и я продолжил: – Но два царства справятся с ним.

Я заметил, как блеснули глаза Пиласа, но он был проницателен и к тому же прожил на свете на десять лет дольше меня.

– Это война! Но захотят ли ее элевсинцы? Что станет с их морской торговлей, если откроются сухопутные дороги?

Я покачал головой, поскольку заранее продумал ответ.

– Дорога проходит и через Элевсин. А значит, его жители получат возможность торговать и когда зима закроет морские пути. К тому же, – я улыбнулся, – их скот станет мирно жиреть, если некому будет покушаться на стада Мегары.

Пилас расхохотался; я видел, что он слушает меня как взрослого мужа, но слова слишком простые или опрометчивые заставят его потерять ко мне интерес.

Я произнес:

– Твоему отцу придется иметь дело с Ксанфом, братом царицы, а не со мной. В Элевсине все знают, что он воюет лишь ради поживы. Скажи ему, что у разбойников много добра, и он прислушается к твоим словам.

Пилас передал мне свой рог и сказал:

– Тесей, ты все прекрасно продумал. Скажи мне, а сколько тебе лет?

Я отвечал:

– Девятнадцать, – поскольку и сам теперь верил в это.

Поглядев на меня, он усмехнулся в бороду:

– О чем они думали там, в Элевсине? Хотели поймать оленя, а заполучили леопарда. Неужели они еще не поняли этого? Объясни мне, парень, зачем тебе все это? Что с тобой будет на следующий год в это самое время?

– Пилас, – отвечал я, – когда ты умрешь, для тебя сложат гробницу, облицуют ее тесаным камнем. Твой перстень останется на твоем пальце, и твой меч будет в твоих руках; твое лучшее копье ляжет рядом с тобой, и чаша для возлияний, и кубок, из которого ты пьешь в чертоге. Ну а через сотни лет, когда плоть твоя истлеет и кольцо ляжет на кость, старцы будут рассказывать внукам: «Вот стоит гробница Пиласа, сына Ниса; выслушай же повесть о его деяниях». И дитя это вырастет и передаст песню своему внуку, а тот – своему. В Элевсине же плоть мертвых царей разбрасывают по полям, как конский навоз, не удостаивая прославления даже имени. Кто же сложит мне эпитафию, если не я сам?

Он кивнул и сказал:

– Верно, это неплохая причина, – но не отвел от меня глаз, и я уже знал, о чем он собирается говорить. – Тесей, я прожил возле Элевсина почти тридцать лет. Я знаю, как выглядит муж, которому заранее известен конец его жизни. Покорность в крови землепоклонников; они – как птицы перед раскачивающейся змеей. Но если она попытается зачаровать леопарда, он ударяет первым.

Я выставил бы себя дураком, солгав столь проницательному мужу.

– В моем родном краю муж решает это собственной волей, – отвечал я и добавил: – Но свою судьбу я встречу в бою. Кто захочет жить без имени?

– Во всяком случае, не ты. Но если в бродило попала такая закваска, как ты, в Элевсине могут перемениться обычаи. Подобные события случались в дни наших отцов, и об этом сложены песни.

Слова его пробудили думы, дремавшие в моем сердце. Моя победа действительно открывала теперь дорогу новому, и я был еще чересчур молод, чтобы смолчать об этом. Я загляделся на огонь, и он промолвил:

– К тому же мы можем посчитать тебя беспокойным соседом.

Мне понравилась его откровенность. Мы понимали друг друга.

– Мы едим быка твоего отца, – отвечал я, – заслуженную мною награду. Я не знаю, кто из нас хозяин, кто гость, но очаг этот сдружил нас.

Светлые глаза Пиласа пытливо заглянули мне в лицо, а потом он взял мою руку и пожал ее.

Огонь угасал; алые угли подернулись серым пеплом, на котором мерцало теперь лишь несколько золотых искр, сытые псы глодали кости. Вокруг стало тихо, и мы разговаривали, пригнувшись друг к другу. Оглядываясь, я видел своих минойцев, то и дело проверявших недреманным оком, не собираемся ли мы заняться любовью.

Мы согласились начать войну осенью и не дожидаться весны; подобно мне самому, Пилас был из тех, кто не медлил с воплощением своих решений.

– Попроси своего отца, – произнес я, – сказать, что он, мол, слышал, будто Керкион знает путь через Истм. Мои молодцы не захотят плестись сзади.

Он рассмеялся и обещал мне это. А потом мы легли спать; я устроился на животе, потому что спина болела. На следующее утро мы отправились по домам; а Пилас подарил мне свой рог, поверху окованный золотом. Спутники мои косились на нас, явно подозревая, что заснули чересчур рано.

В Элевсин мы вернулись как раз после полудня. Я видел, как смотрят на нас люди, восхищаясь головой дикой свиньи, которую двое моих парней вздели на копья. Мне надоело скрывать свои поступки подобно нашкодившему мальчишке.

В дневном зале дворца царицы не оказалось; она явно только что вышла: старшая нянька еще оставалась там с детьми и челнок свисал с ткацкого станка. Я поднялся наверх и обнаружил, что дверь в спальню заперта.

Со вспыхнувшим лицом я отправился прочь. Молодость не позволяла мне легко принять подобную выходку. Мне казалось, все царство немедленно узнает, что супруга моя может выставить меня, словно раба. Постучав второй раз, я услышал за дверью смешок служанки, а когда отвернулся от двери, увидел, как двое оказавшихся рядом слуг поспешно прячут улыбку. В постели она относилась ко мне много серьезней.

Передо мной была лестница, поднимавшаяся на крышу. Я взбежал по ступеням и посмотрел вниз – на царский двор. До него было недалеко, и, кроме женщины, сушившей в дальнем конце одежды, я никого не заметил. Скользнул между зубцами верхней стены, повис и разжал руки, научившись этому с детства. Я не упал и только чуть подвернул лодыжку; от боли этой не захромал, но лишь сильнее закипел гневом. Подбежав к окну спальни, я отбросил занавеси и увидел ее в ванне.

На миг я вернулся на десять лет назад, вспомнив комнату моей матери: такая же служанка с заколками и гребнем, платье, оставленное на ложе, душистый парок, поднимавшийся над муравленой красной глиной. Кожа матери была белее, и духи ее пахли свежестью и весной, она была и моложе, только я не думал об этом, услыхав шипящее дыхание царицы и увидев ее лицо.

Однажды в детстве наставник выпорол меня, когда я случайно залетел в его комнату в тот самый миг, когда девушка из дворца отпустила ему пощечину. Досталось мне преизрядно. И теперь я вновь явился не вовремя: даже приготовленная диадема была выше той, которую она обычно носила. Согнув колени в ванне, она в упор глядела на меня. Лишенное притираний лицо покрывали капельки воды. Одну ногу она выставила, чтобы служанка могла привести в порядок ногти. Я видел: она отплатит мне за это.

Царица отдернула ногу, заставив служанку уронить ножик.

– Выйди отсюда и жди, – бросила она. – Мы еще не готовы.

Словно бы я слуга. Большего мне и не требовалось.

– Забудем, госпожа, о том, что ты не вышла приветствовать меня. Тебе, конечно, что-нибудь помешало. Не будем вспоминать об этом. – И я сел на ее ложе.

Женщины дружно зашевелились. Но по тому, что ни одна не сдвинулась с места, я понял, как они боятся ее. В комнате моей матери сейчас началось бы смятение – как на голубятне, в которую забрался кот.

Она выпрямилась в своей ванне; я подобрал пурпурный лиф и принялся разглядывать вышивку.

– Прекрасная работа, госпожа сама вышивала?

Вставая, она дала знак одной из женщин, немедленно окутавшей ее белым полотном.

– Что за дерзость? Неужели рассудок оставил тебя? Вставай и убирайся прочь.

Взглянув на служанок, я отвечал:

– Поговорим, когда останемся наедине, госпожа. Не следует забывать о том, кто мы.

Тряхнув рыжей головой, прижимая полотно к телу, она бросилась ко мне. Не помню уже всех ее оскорблений; она обзывала меня варваром, конюхом, сыном коровьего вора, северной деревенщиной, дикарем, неспособным жить под домашним кровом. Возле двери, как стадо перепуганных овец, жались друг к другу женщины.

Вскочив, я крикнул им:

– Убирайтесь! – и так – с открытыми ртами – вытолкал всех за дверь. После чего немедленно задвинул засов.

Потом возвратился к ней и ухватил ее за локти, чтобы она не могла дотянуться до моих глаз.

– Уважаемая, – проговорил я, – мне никогда еще не доводилось бить женщину, но и никогда еще я не видел, чтобы она так забывалась. Не к чести мужа позволять своей жене оскорблять его, словно вора. Успокойся и не вынуждай меня учить тебя. Это не принесет удовольствия ни мне, ни тебе.

На мгновение она застыла в моих руках, от изумления открыв рот. Я знал, что стража неподалеку. Но ничего другого не оставалось: иначе она останется моей госпожой.

Когда глаза царицы обратились в сторону – она уже готова была крикнуть, – я зажал ей рот рукой. Она попыталась укусить меня, но я не отнял ладонь. Царица оказалась сильной для женщины. Борясь, мы споткнулись о ванну и, падая, перевернули ее, очутившись в мокрой луже на клетчатом полу посреди осколков горшков, свалившихся с банного столика, окруженные ароматами благовонных масел и мазей. Не перетянутый поясом кусок полотна намок в воде и сполз вниз. «Хоть однажды в этой комнате, – подумал я, – желать будет мужчина». И в этот же миг ощутил острую боль в плече, словно бы меня ужалила пчела. Оказалось, что царица дотянулась до упавшего ножика для ногтей. Не слишком-то длинного лезвия хватило бы, впрочем, чтобы достать до сердца, однако я дернулся и тем помешал ей.

Кровь растеклась по влажному полотну крупными алыми пятнами. Но я не отпустил руку от ее рта.

– Подумай, прежде чем позвать на помощь, – заметил я. – Твоя стража за дверью, но мой кинжал куда ближе. Если ты до времени отошлешь меня вниз, клянусь Зевсом, я прихвачу тебя с собой.

Дав ей мгновение на размышление, я отпустил руку. Царица глубоко вздохнула – кажется, я едва не задушил ее, – а потом уткнулась лицом в мокрое полотно и зарыдала, сотрясаясь всем телом.

Я был еще слишком юн и не ожидал этого. Какое-то время посидев – дурак дураком – возле нее, я не придумал ничего лучшего, чем извлечь из-под ее спины битый горшочек, чтобы она не порезалась, хотя кровь моя закапала всю ее грудь. Стерев кровь полотном, я постарался унять ее. А потом поднял царицу с залитого водой и замусоренного пола и отнес на ложе.

Спустя какое-то время одна из ее женщин поскреблась в дверь и спросила, не нужно ли чего царице.

– Да, – отвечал я. – Принеси нам вина.

Она отдала его в мои руки, и мы не вставали, пока не настала пора зажигать светильники. Можно было бы и продолжить, но она сказала, что до ночи нужно прибрать в комнате. Откровенно говоря, похоже было, что по палате прошло вражеское войско.

Ну а потом в Элевсине настало время покоя. Теперь я старался угодить ей; доказав один раз, что меня нельзя считать угодливым псом, я не стремился к раздорам – не ночевал более за пределами дворца и не имел желания скитаться. Одна-две девицы начали было поглядывать на меня: они думали, что мне уже хочется разнообразия, но я всякий раз отворачивался.

Иногда мне встречалась та женщина, что оплакивала Керкиона. Она носила воду для ванн, но, когда приходила прислуживать, мне всегда хотелось отослать ее. Нагому человеку нетрудно замерзнуть от взгляда, полного ненависти.

Вскоре после первого утреннего заморозка явился вестник от царя Мегары, чтобы пригласить элевсинцев помочь ему избавить Истм от разбойников. Он предложил условия, уже оговоренные мной и Пиласом: обещал прекратить набеги, выделить хорошую долю добычи, а после того, как дорога будет открыта – разрешить беспрепятственный проезд жителей обоих царств через ту и другую землю.

Ксанф собрал военный совет на равнине у берега. Законы разрешали мужам этой земли лишь такое собрание. Я явился со своими спутниками и направился с ними к обычному месту. Я велел им держаться с достоинством: с видом отважным, но не надменным, как подобает мужам, уверенным в собственной доблести.

Тут заговорил вестник мегарийцев, обращаясь к доводам, не предназначенным для письма. Разговор прошел вполне благопристойным образом, элевсинцы уже успели научиться у эллинцев использованию скипетра, и никто не начинал речь, не взяв его в руки. И вскоре все согласились воевать, хотя мужи постарше настаивали на том, что выступать надо весной.

Все это было прекрасно – для людей, которым предстояло еще прожить целую жизнь. Встав, я протянул руку к венчанному златом жезлу и проговорил:

– Зимой мужи съедают пищу, заготовленную летом. Зачем позволять этим презренным ублюдкам поедать то, что может сделаться нашим? И пленницы будут рады сменить подобных хозяев, а не согревать им ложе! – Юноши приветствовали мои слова одобрительным ропотом. – К тому же, – продолжил я, – до весны разбойники успеют узнать о предстоящем походе. Они укрепят свои башни и зароют золото в землю. В лучшем случае мы потеряем самую богатую долю добычи.

Все они сочли этот довод разумным; сказал свое слово и Ксанф. Он напомнил мужам, что нам придется удалиться от дома лишь на два дневных перехода, не пересекая при этом море, и отдал свой голос за осенний поход.

Потом вестник мегарийцев предложил, чтобы передовой отряд возглавил Керкион, с честью прошедший Истмом. Я поглядел на Ксанфа, от которого ожидал тех или иных препон. Думаю, ему не понравился общий радостный ропот. Но когда его голос уже можно было расслышать, Ксанф очень вежливо отвечал, что не имеет ничего против.

Я был доволен собой, думая, что уладил свои отношения с ним. Раз или два после потасовки в брачных покоях я ловил на себе его взгляд. И теперь решил, что мое красноречие победило его. Юноша бывает особенно зелен, когда воображает себя мужем.

Глава 3

Какое из удовольствий молодости можно сравнить с приготовлениями к первой в твоей жизни большой войне? Надо пропитать маслом и испытать древко копья, заточить его наконечник, меч и кинжал так, чтобы можно было рассечь волосок, отполировать колесницу так, чтобы видеть в ее поверхности собственное отражение, размягчить кожу, натерев ее воском; обдумать хитрые выпады и защиту, проверить с другом боевые приемы да раза по три на дню наведываться в конюшню! Я размышлял о том, где взять возничего, однако Ксанф отыскал мне одного. До моего приезда в Элевсине водилось лишь две лошади эллинской породы, и обе принадлежали ему. Я обрадовался подобной помощи.

Вечером дня, предшествовавшего выступлению в поход, я спустился на нижнюю террасу и смотрел на горы Аттики, растворявшиеся в ночной мгле. Окутанный вечерним сумраком, я думал о стоявших невдалеке спутниках, утверждавших, что любят меня; но вот найдется ли среди них хотя был один, которому я осмелюсь сказать: «Если я паду на поле боя, возьми мой меч, отвези в Афины и отдай царю»? Подобного доверия я не испытывал ни к одному из них, а потому решил: «Пусть все остается как есть. Пусть царь надеется, незачем посылать ему знак скорби». И я вернулся к спутникам, чтобы присоединиться к их смеху и грубым шуткам. Бодрость их духа радовала меня.

В тот вечер царица рано окончила ужин. Я последовал за ней наверх; слов было немного, ведь обоих нас ждали одинокие ночи. Обнимая царицу в последний раз, я заметил, что ресницы ее увлажнились, и, хотя был тронут этим, посоветовал приберечь слезы до моего смертного дня – не надо понапрасну гневить богов.

Труба подняла всех раньше, чем обычно, ей отвечали крики собирающихся в поход мужей. Я встал, чтобы возложить на себя доспехи, царица следила за мной сквозь полуприкрытые веки. Покрывало из шкурок циветты, снизу подшитое пурпуром, свалилось на крашеный пол. Волосы ее в рассветных лучах казались темным кровавым порфиром.

Прикрыв бедра юбкой доспеха, я застегнул поножи и надел стеганую белую тунику. С утра подморозило. Потом надел свои наручные кольца и царское ожерелье – я никогда не опасался, что меня узнают в бою. Завязав волосы пучком на макушке, я водрузил на голову новый шлем, изготовленный из шкуры Файи, и с улыбкой поглядел на нее, желая напомнить, как мы уладили давнюю ссору. Но она лежала недвижная и печальная – мне улыбнулся лишь рот ее, но не глаза. За окном посветлело, белая птица негромко присвистнула, и она сказала:

– Поцелуй меня еще раз.

Я услыхал, как загрохотала моя колесница, выезжая из конюшни на далеком и не видном отсюда большом дворе, повернулся, чтобы взять щит, и подумал: «Зачем сердиться? Здесь я – волк, окруженный сворой собак. Миноец и не подумал бы гневаться на нее. Среди землепоклонников ни один муж не может и мечтать подняться выше, чем вознесся я. Они говорят: мужи сменяют друг друга, но лишь чрево рождает ребенка. Бесполезно противиться этому, ведь я избран Матерью Део, чтобы оплодотворить женщину и умереть; нельзя просить, чтобы жизнь моя длилась, когда я сойду с вершины удачи. Почему же тогда я сержусь на нее? Или эллинская кровь во мне говорит: здесь кроется что-то еще? Но я не знаю, что именно, и не умею определить свое чувство. Быть может, найдется кифаред, сын и внук певца, который знает нужные слова. А я лишь ощущаю это своим сердцем – как ясный свет, как боль».

Но знает всякий, глуп и неудачлив тот муж, что отправится на войну в размолвке с женою; еще менее подобает такое безрассудство царю. Поэтому я не стал спрашивать, почему она лежит здесь, когда ей следует одеться и проводить меня. Я пригнулся, чтобы поцеловать ее; она подняла голову – словно волна, повинующаяся притяжению весенней луны, – и рот ее, как бы собственной волей, припал к моему; а потом, не говоря ни слова, она откинулась обратно. Я молчал, хотя сердце мое хотело спросить, не понесла ли она от меня; но я не знал, не связывает ли ее священный обет молчания и не навлеку ли я на себя беду, нарушив его. Так, без слов, мы и расстались.

Перейдя рубеж, мы встретились с мегарийцами и дошли до конца охраняемой дороги. Дальше она уходила в глубь Истма, где никто не следил за заросшей колеей, а вместо сторожевых башен, что стоят там, где правит царский закон, к скалам наверху жались твердыни грабителей. Некоторые из них числились безымянными, другие же имели имя и громкую известность. Первым был замок Синиса.[59]

Эта квадратная башня, невесть когда сложенная титанами из серо-черного известняка, стояла на поросшем сосняком склоне. Синис устроил в ней свое логово, как гиена в разрушенном и сожженном городе. Ее стены были высоки; чтобы взять замок, нам требовались лестницы. Мы отправились рубить сосны и сразу же убедились в том, что слухи не лгали. На стволах висели куски человеческих тел: иногда конечность, иногда торс. По обычаю своему Синис сгибал два молодых дерева, привязывая к ним жертву, и отпускал стволы. На них еще оставались веревки, хотя иные деревья уже стали большими: Синис занимался этим делом уже много лет. На случай, если вы подумаете, что подобных жертвоприношений требовал некий бог, которому он служил, отвечу: он творил подобное ради собственного удовольствия и никогда не претендовал на что-то другое.

Мы взяли его башню на третий день. Принося самому себе жертвы в своей проклятой роще, Синис сделался настолько самоуверенным, что не позаботился устроить колодец внутри стен; когда мы проломили ворота, он сопротивлялся во внутреннем дворе как загнанная в угол крыса; живьем Синиса захватили благодаря мне: я вспомнил, что, проезжая здесь, видел его рожу в засаде.

Останки, которые еще можно было снять с деревьев, мы похоронили с подобающими почестями; однако до всех не сумели добраться, к тому же вороны успели многое растащить. Вечером здешний лес, словно какая-нибудь пещера с летучими мышами, буквально кишел непогребенными душами; перелетая с места на место, они подглядывали за нами. И мы дали им все, чего они жаждали. Увидев стволы, пригнутые для него самого, Синис даже не смог достойно, как следует мужу, принять подобный конец – ему были ведомы муки, столь долго радовавшие его.

Он должен был, так же как его жертвы, висеть, пока жизнь не вытечет из его тела вместе с кровью. Но когда Синис не умер и бо́льшая часть его тела забилась, испуская отчаянные вопли, меня вырвало – желудок мой был явно слабее, чем у самого разбойника. Я устыдился подобной слабости перед лицом врага и велел своим людям пострелять в него – развлечения ради. Скоро кто-то попал и прикончил злодея. Помощников его мы уже перебили. Забрав из замка его добро и женщин, мы подожгли рощу. Поднявшееся пламя скрыло от нас вершину горы, а столб дыма видели даже в Элевсине.

Мы стали лагерем с наветренной стороны, и пришло время делить добычу. Как и следовало ожидать, Ксанф и Пилас получили справедливую долю; но когда брат царицы отделил от нее нашу часть, оказалось, что мои молодцы получили весьма немного, что, на мой взгляд, не соответствовало их заслугам. Мне хотелось сказать Ксанфу, что я о нем думаю; но если войско и не особенно любило его, то хотя бы знало, а я оставался здесь чужаком и потому сказал своей охране, но так, чтобы слышали все:

– Чувствуете, как оценил Ксанф вашу сегодняшнюю отвагу? Ну, военный вождь, который должен видеть все, не может быть сразу во всех местах. Возможно, он не видел вас так, как видел я. Но я покажу, как отношусь к вам. – И я разделил между ними собственную долю, не оставив себе даже девушки, чтобы возлечь с ней в эту ночь, но только доспехи мужей, павших от моей собственной руки. Парни остались довольны, Ксанф же – наоборот; так обе стороны получили по заслугам.

Через три или четыре дня все основные твердыни были взяты и сожжены, однако оставалось множество небольших шаек, залегших в ущельях или пещерах. Я вспомнил тогда про разбойничьи метки, оставленные возле дороги, и показал остальным: эти горки камней или тряпки, привязанные к веткам терновника, отмечали границу между участками. Земледельцы, жившие в трепете перед разбойниками и вынужденные кормить их, когда там было мало путников, поверили в нашу силу и начали рассказывать нам, где искать обидчиков. Так мы получили возможность перебить шайки по одной или прогнать их.

Отвлекаясь на подобные вылазки, дружина медленно продвигалась по дороге – к тому месту, где она огибает утесы. Я возглавлял поход в собственной колеснице, неторопливо катившей вперед в окружении своей охраны. Вдруг над моей головой послышался грохот, и вниз свалились несколько камней величиной с человеческую голову. Направлены они были прямо в меня, но, отскочив от скалы, ударили в дорогу и, оставив в ней глубокие вмятины, скатились вниз. Кони мои отпрянули, прядая ушами. Я почувствовал, что они вот-вот понесут и колесничий не удержит их, хотя он и был крупнее меня, а потому выхватил поводья из его рук. Двое из моих людей, рискуя заработать ушибы, бросились ко мне, чтобы придержать животных, и мы вместе успокоили их. Что касается колесничего, хотя нам и пришлось помогать ему, ругать неудачника не имело смысла, ведь заменить его все равно было некем. Береговой народ не очень ловко управляется с лошадьми. К тому же он получил свой урок: поглядев вниз с ближайшего утеса, побелел и начал стучать зубами. Дексий и Скирон погибли совсем рядом.

Кое-кто из моих юношей сбегал наверх, проверить, не осталось ли там разбойников. Ксанф, оказавшийся не столь уж далеко от меня, послал кого-то из своих. Вернулись они, никого чужого не встретив. Я сказал:

– Здесь обитают разгневанные духи. Дексий не получил подобающих приношений, Скирон же вовсе остался без погребения. Лучше умиротворить его душу, чем позволять ей нападать на путников.

Кости разбойника, дочиста расклеванные птицами, все еще оставались на похожей на черепаховый панцирь скале; мы подняли их наверх – не без труда – и похоронили, а потом исполнили подобающие обряды и в честь Дексия. В тот день у меня нашлись очень веские причины пожалеть об этой утрате.

Даже без всяких грабителей дорога через Истм крута и опасна. Полчища мертвецов требуют поминовения, не следует забывать и про колебателя земли. Вот почему я воздвиг потом великий алтарь на перешейке Истма и положил начало играм в честь Посейдона. Ну а что касается места, у меня были особые причины выбрать его.

Мы подошли туда на следующий день. Вдали уже виднелась твердыня Коринфа на округлом холме, струйка дыма с макушки его тянулась из святилища к небу. И как раз когда мы решили, что с ратным трудом покончено, перед нами оказалось целое войско.

Истм – край дикий, благодатное место для тех, кто знает его. Сквозь нашу сеть проскользнуло куда больше дичи, чем мы предполагали. И теперь все они собрались, забыв о прежних раздорах, прижатые к стене. Ведь за их спинами начинались царства острова Пелопа, земли, знающие закон, который каждый из них преступил, совершив инцест или отцеубийство, изнасиловав деву, посвятившую свою невинность богам, убив хозяина или гостя, ограбив сокровищницу бога или могилу царя. За подобные преступления – не за простое убийство, от которого Аполлон освобождает выплатившего кровную виру, – мужа изгоняли из Истма. И, собравшись вдали от родных гор, на той самой равнине, где сейчас воины состязаются перед богом в беге, кулачном бою и борьбе, где приветствуют криками колесницы возле поворотного столба, ожидало нас разбойничье войско, мрачное и свирепое, словно кабан, вырвавшийся из укрытия.

Мы выстроились полумесяцем, чтобы охватить их. Мегарийцы заняли середину, потому что у них было много колесниц; я вел левый фланг, остальными элевсинцами на правом фланге командовал Ксанф. Получилось, что помимо собственных спутников я возглавил и часть войска; возражений не было, и это радовало меня. Я уже успел достаточно повоевать, но мне еще не приходилось бывать в настоящем сражении. Смею сказать, что сердце мое радовалось не меньше, чем если бы нам предстояло биться с полками какого-нибудь великого города, скажем Азора[60] или Трои.

День выдался безоблачный, воздух еще пах утром. На поросших пиниями высотах над нами пели птицы; стоя в колеснице, я видел перед собой тень своего шлема и ясеневого копья. Позади с веселой бесшабашностью переговаривались мои молодые товарищи – как и следует перед битвой. Пахло пылью и лошадьми, деревом, пропитанным маслом, и чищеной бронзой.

– По моему слову, – сказал я возничему, – погонишь прямо вперед. Не жди пеших: мы должны расчистить им путь. Под рукой ли у тебя нож, чтобы отрезать постромки, если конь будет убит?

Он показал мне клинок, но я вновь пожалел, что рядом со мною не Дексий. Сердце этого мужа явно пребывало в пятках.

По знаку Пиласа мы шагом тронулись с места – так неторопливо начинает движение кот, готовясь к прыжку. Когда стали различимы глаза и зубы наших противников, мы остановились, чтобы приготовиться, и я обратился к своим людям с продуманной заранее речью. По правде говоря, слова я взял из старинных воинских песен, решив, что не придумаю ничего лучшего, чем сказители и герои:

– Когда пропоет труба и раздастся наш боевой клич, бросайтесь вперед, как сокол на цаплю, которого ничто не может остановить в полете. Мы знаем друг друга, и помните – ни меч, ни стрела, ни копье не ранят глубже бесчестия. Синекудрый Посейдон! Разрушитель кораблей и городов! Веди нас к победе! Пусть еще до заката шеи наших врагов окажутся под нашей пятой, а рты их наполнятся пылью.

Воины ответили дружным криком; голос трубы пропорол ясный воздух. Я задал тон пеану,[61] и колесничий подался вперед. Двое наших юношей – любовники, как мне было известно, – заняли место по бокам моей колесницы, не желая, чтобы я расчищал им дорогу. Слух мой наполнился возвышенными звуками: грохотом колесниц, громкими боевыми кличами, ударами мечей и копий в щиты, топотом ног и копыт, голосами, вызывающими на схватку. Я наметил себе в противники высокого парня, что отдавал приказы; его гибель могла повергнуть в смятение остальных. Колесницы грохотали по камням и колдобинам. Вперив в него свой взгляд, я кричал, чтобы он подождал меня.

Целая череда лиц – ухмыляющихся, хмурых и напряженных – устремилась ко мне; колесница разрывала их натиск, как острый нос корабля, спущенного в темное море. И тут, в одно мгновение, земля словно решила смахнуть меня со своей груди. Я вдруг ощутил, что лечу по воздуху – прямо через край колесницы на какого-то мужа, с изумленным воплем повалившегося вместе со мной на землю. Копье вылетело из моей правой руки, левую со щитом едва не выбило из сустава, ремень на подбородке лопнул, и шлем отбросило в сторону.

Ошеломленный падением, я корчился на земле, как и придавленный мною человек. Вонь, исходившая от его тела, предупредила меня о том, что это варвар. Вовремя очнувшись, я выхватил кинжал и погрузил в его тело. Разбойник распластался на земле, я снова потянулся к щиту и попытался подняться. Но прежде чем сумел встать на колени, на меня рухнул человек. Я сразу узнал его. Это был один из тех двоих юношей, что бросились в бой возле моей колесницы. Наконечник копья попал ему прямо в рот и пробил череп. Он принял на себя предназначавшийся мне удар и испустил свой последний вздох как раз тогда, когда я выбрался из-под него.

Мне удалось встать на ноги и нащупать меч. Впереди, в толпе, бились испуганные кони, увлекая разбитую колесницу. Одного колеса не было, и колесная ось вспахивала землю. На земле ничком лежал мой возничий в грязном и порванном белом хитоне. Но на подробности времени не было – я дернул вверх щит, чтобы отразить направленный в голову удар.

Какой-то миг мне казалось, что я остался в одиночестве среди врагов. Но потом в голове моей прояснилось, и я начал узнавать голоса. Все мои спутники были рядом, подбегали отставшие, перекликавшиеся как свора псов, травящих дикую свинью. Я услыхал собственное имя, увидел свой шлем в чьей-то руке, другая, перехватив его, торопливо надвинула его мне на голову. Я разразился громким пеаном, чтобы все узнали о том, что я жив, и мы бросились вперед.

Из всех, кто воевал под моей рукой, я никого не любил больше, чем тех – самых первых; они были уроженцами другой страны, в жилах их текла чужая кровь, поначалу я даже с трудом понимал их язык, но теперь мы не нуждались в словах – как братья, которые понимают друг друга по взгляду, улыбке. И в год очередных игр, свершая жертвоприношение, я всегда вспоминаю, кому в тот день был обязан жизнью.

К полудню битва закончилась. Пленников мы не брали. Варвары скормили псам и коршунам много добрых людей, и теперь пришел час расплаты. Удивили взятые после битвы трофеи. Одни бежали сюда с собственным добром, другие же – прихватив награбленное павшим господином. Мы выставили вокруг добычи охрану – достойных доверия мужей от всех трех участвовавших в битве сторон, – и знатные люди начали ее пересчитывать.

Как всегда после битвы, воины теснились друг к другу, перевязывали раны, отдыхали и говорили. Вместе со своими людьми я сидел возле источника, выбивавшегося из земли между скал; некоторые пили чистую воду, другие, раздевшись, омывались ниже по течению. Один из наших был тяжело ранен – копьем ему перебило ногу; за неимением ничего лучшего я прибинтовал ее к древкам двух дротиков, превознося деяния раненого на поле брани, чтобы отвлечь его от боли. Кто-то окликнул меня, и я увидел Палланта, бежавшего возле моей колесницы, – он остался жив. Я потерял было его из виду и решил, что он заботится о погребальном костре. Но он тащил за собой живого мужа, одетого в грязный белый хитон. Я вскочил на ноги – это был мой возничий.

– Привет мой тебе, Ризон, – проговорил я. – Мы вместе упали из колесницы, и я решил, что ты погиб. Куда тебя ранило?

Паллант ткнул растопыренной пятерней в спину возничего, так что тот повалился на землю.

– Ранен?! Посмотри на него, Тесей. Я дам ему по барану за каждую рану, которую он сумеет обнаружить на себе. Я все искал его после битвы: мне-то было видно, что случилось, когда колесо отлетело. От неожиданности ты полетел вперед, но этот знал, в какую сторону падать. Клянусь, его голова даже не коснулась земли, он просто изображал беспамятство, пока битва не удалилась от него.

Я посмотрел на жавшегося к земле Ризона и увидел его лицо. Свет победы, гордость за отвагу своих друзей наполняли мое сердце любовью ко всему миру, но теперь на душу легли холод и мрак. Я подумал: «Передо мной трус. Но он согласился вести богатую колесницу. Почему?»

И я сказал:

– Пойдемте посмотрим.

Мои люди снова направились со мной на поле боя. Над ним уже собирались хищные птицы, разрывая едва подсохшие раны, жужжание мух мешалось со стонами и жалобами умирающих. По всему полю у поверженных врагов отбирали одежду и оружие. Посреди побоища – кораблем, выброшенным на берег, – лежала опрокинутая колесница, а возле нее – мертвый конь. Бронзовое колесо отлетело на несколько локтей от колесницы. Я сказал своим спутникам:

– Поднимите колесную ось.

Они оторвали ее конец от земли, и я заглянул в отверстие для колесной чеки. Оно было забито землей, но, поковыряв кинжалом, я нашел, что искал. Скатав пальцами шарик, я показал его остальным. Воск. Чека была слеплена из воска.

Последовали восклицания, и все принялись ощупывать ось и спрашивать, как я догадался заглянуть в отверстие.

– У нас дома есть об этом старая песня, – пояснил я. – Зря они попытались подстроить такую каверзу мужу из страны Пелопа. Ну, что скажешь, Ризон? – Но он только молча разглядывал землю, сотрясаясь всем телом. – Скажи мне, – продолжил я, – почему ты так поступил? Теперь тебе уже нечего терять. – Бледный, он молчал как и прежде. – Ну же, Ризон. Поднимал ли я когда-нибудь на тебя руку или чем-нибудь вредил твоему положению? Может быть, обделил при раздаче добычи? Или же убил твоего родича, лег с твоей женой или наложницей? Какое зло причинил я тебе, чем заставил желать моей смерти?

Он не ответил, и Паллант проговорил:

– Зачем терять понапрасну время, Тесей? Все ясно и так.

Но когда Ризона подхватили, чтобы увести, он припал лицом к земле со слезами:

– Помилуй меня, Керкион! Я сделал это не по своей воле. Ксанф угрозами принудил меня. Я пошел на это, чтобы сохранить свою жизнь. Ксанф поверг меня в страх.

Тут все затаили дыхание, ощущая скорее трепет, чем гнев. Ведь я принадлежал богине Део и еще не правил даже четверти положенного срока.

– Но почему тогда, – продолжал я, – ты не открыл мне его замыслы, если не испытываешь ненависти ко мне? Неужели про меня говорят, что я забываю друзей?

Но Ризон лишь повторил:

– Ксанф поверг меня в страх, – а потом вновь припал к земле, умоляя сохранить ему жизнь.

Люди смотрели на меня. Мне было хорошо возле ручья, среди теперь уже проверенных друзей; я думал, что уже понял единственный секрет царской власти. Но нельзя же вечно оставаться мальчишкой.

– Ты просишь слишком многого, – отвечал я. – Только что ты покушался на мою жизнь, потому что Ксанфа боишься сильнее меня. Ты кое-чему научил меня. Эй, кто сегодня сражался копьем, сохранив острый меч? Если есть такой, пусть даст мне оружие. – Мне принесли меч, и я сказал: – Положите шею его на ярмо и держите за ноги и волосы.

Так они и сделали, скрыв от меня лицо предателя. Широко размахнувшись мечом, я разрубил шею и позвоночник. Ризон умер не столь уж тяжелой смертью, если не считать страха.

Потом мы совершили жертвоприношения богам, чтобы отблагодарить за победу. Элевсинцы возносили свои приношения богу войны Эниалию,[62] я тоже принес ему жертву – глупо пренебрегать местными богами, где бы ты ни оказался. Но я поставил и алтарь Посейдону, на его месте теперь святилище бога.

Мы сожгли павших. Паллант уложил труп Ризона под ноги своего мертвого друга, и я понял, почему он не стал оплакивать его, а отправился на розыски предателя. Сквозь дымную пелену погребального костра на меня смотрели глаза Ксанфа. Но время еще не пришло.

Мне сказали, что Пилас был сегодня ранен, и я отправился проведать его. Рука мегарийского царевича была в лубке – рана пришлась в плечо, – но он по-прежнему распоряжался своими людьми. Мы переговорили, и я отправился к себе, но сперва выразил свое удовольствие от того, что рана оказалась нетяжелой.

Пилас поглядел на меня ясными серыми глазами и произнес:

– Я чувствую руку судьбы, Тесей. Нить твоей жизни крепка и разрывает нити других мужей, соприкасаясь с ними. Так решили прядильщицы.[63]

Помню, я удивился тогда. Но Пиласа, должно быть, осенило предвидение, потому что рана его оказалась смертельной, и он умер в Мегаре. Узнав об этом, я опечалился, жаль было терять близкого друга. Но все же, если бы он остался жив, камень на границе Аттики не стоял бы на своем нынешнем месте – на рубеже между Истмом и островом Пелопа.

Сгущались сумерки. Дымящиеся алтари залили вином, и мы собирались на пиршество в честь победы. Мы захватили много тучного скота, овец и коз. Над сложенными из сосновых дров кострами на длинных вертелах пеклись целые туши, воздух наполнил запах жареного мяса. Но мужи смотрели не на еду – на пространство между кострами, где сложили добычу перед дележкой. Огонь освещал добро: кубки и чаши, кинжалы и шлемы, слитки меди и олова, котлы и треножники, щиты из прочной кожи. Возле них сидели женщины – они переговаривались, плакали, укрывали лицо руками; впрочем, иные бодро оглядывались, пытаясь угадать нового господина. Сгущался чистый зеленоватый сумрак, и Гелиос,[64] венчанный розовым пламенем и жгучим золотом, спускался к винноцветному морю. Явилась и вечерняя звезда, чистой девой трепетавшая в воздухе, плясавшем над кострами. Пурпурные отблески ложились на груду сокровищ, блестящие пояса и оружие, мерцали в глазах победителей.

Я спустился по склону. Спутники следовали за мной. Все мы вымылись и причесались, начистили оружие. Они не спрашивали меня о том, что я собираюсь делать теперь. Просто следовали за мной, и только их сбивающийся шаг говорил мне, когда они оборачивались, чтобы переглянуться.

Пилас уже был здесь: пировать ему не давала рана, однако он намеревался присутствовать при дележке добычи – как и каждый, в ком еще оставалось дыхание, – тем более что предстояло иметь дело с Ксанфом. Я приветствовал друга и поискал взглядом недруга. Как я и ожидал, он стоял возле добычи. Ксанф тоже заметил меня и отвечал пристальным взором.

– Приветствую тебя, Ксанф, – проговорил я. – В Элевсине ты сослужил мне хорошую службу: отыскал прекрасного колесничего.

Он отвечал:

– Человек тот сам пришел ко мне. Прежде я и не знал его.

Тут я понял, что Ризон не солгал.

– Что ж, – продолжал я, – все знают, как хорошо ты разбираешься в людях. Но теперь он мертв, и я не знаю, где взять другого такого же. Он умел буквально все, даже делать колесные чеки без бронзы.

Краем глаза я заметил, как тысячи лиц повернулись к нам. Голоса смолкли, стало слышно шипение сока, капавшего с поджарившегося мяса.

– Ну кто же слушает труса, вымаливающего себе жизнь? – возразил он.

– Но если ты не слушал его, Ксанф, откуда же ты знаешь его слова?

Он окинул сердитым взглядом парней позади меня и сказал:

– Молодежь любит поговорить.

Если бы он хоть чуть-чуть верил в собственное доброе имя, то не отказался бы так легко от чужеземца. Но Ксанф понимал, что утратил любовь своих воинов; теперь им нетрудно было поверить, что он виноват. Слова его рассердили моих юношей, и они громко закричали.

Я поднял руку, приказывая им успокоиться. Тогда Биас, старший среди них, шагнул вперед, призывая к себе тех, кто видел восковую чеку.

– И еще, – произнес он. – Скажите, кто сбросил камни на дорогу, чтобы царские кони испугались и сорвались с обрыва? Кто-то же знает это?

Все забормотали, словно бы услышав подтверждение знакомого слуха. Я заметил, что лицо Ксанфа просто побагровело – так бывает с рыжеволосыми. Обычно он сохранял спокойствие, но сейчас рванулся вперед.

– Разве вы не видите, элевсинцы, что представляет собой этот муж? Он знаком с повадками варваров, этот вороватый эллин. Он так хорошо знает Истм, что хочется спросить, не жил ли он здесь? Кто скажет нам, чем он занимался, прежде чем явиться в Элевсин? А теперь он решил, что способен повернуть вас против человека, приведшего вас к победе, именно теперь, когда пора приступить к разделу добычи.

Я был готов ринуться на него, но сдержал себя. Ксанф потерял голову, и это помогло мне сохранить мою. Приподняв брови, я заметил:

– Что ж, сердце находится недалеко от рта. – И даже его собственные люди расхохотались. Я продолжал: – Слушай мой ответ, и пусть элевсинцы будут свидетелями. Ты хотел убить меня чужими руками. Выходи, но теперь попробуй справиться сам. Возьми щит и копье или, если хочешь, меч. Но сперва забери свою долю добычи и отложи в сторону. Если ты встретишь смерть, клянусь вечноживущим Зевсом, я ничего не возьму из нее, будь то золото, бронза или дева. Люди твои распределят добро по жребию между собой. То же относится и к моей доле – чтобы моя дружина не проиграла, если я погибну. Согласен?

Он уставился на меня. Ксанф явно не ожидал такого. Среди знатных эллинов послышались одобрительные крики. Пилас жестом руки остановил их, но тут завопили уже мои спутники:

– Тесей!

Остальные недоумевали: обычай запрещал давать имя царю.

И, услыхав мое имя, Ксанф выкрикнул:

– Эй, юный выскочка! Занимайся тем делом, для которого выбрала тебя богиня Део, если ты способен на это.

Я же отвечал ему:

– Если меня выбирала она, почему же ты решил поразить меня до срока? Я взываю к богине и прошу подтвердить мои права. – Я не напрасно прислушивался к минойским песням. И потому знал права царя по отношению к обидчикам. – Матерь! Богиня! Ты вознесла меня, пусть ненадолго; ты обещала мне славу в обмен на долгую жизнь. Не попусти же оскорбляющему меня, помоги мне как своему сыну.

Тут Ксанф понял, что выбора у него нет. Муж не просит у богов, чтобы они покрыли его ложь, это знают все люди.

– Укротитель коней, – проговорил я, – мы довольно терпели тебя. Ты сам поставил себя над судьбой, нанеся тем оскорбление богам. Они накажут нас, если мы не положим предел твоей наглости. Я принимаю и вызов, и условия. Выбирай свой трофей, и пусть твои люди разделят его, если ты погибнешь. Что касается оружия, то я предпочитаю копье.

Мы выбрали свою долю. Мои юноши посмеивались над неожиданной скромностью Ксанфа – он не хотел, чтобы люди его в душе приняли мою сторону. Я же взял лишь то, что счел подобающим – не более и не менее. Но обычай велит Керкиону в первую очередь брать себе женщину. Коротко время, отпущенное царю, и его нельзя лишать мужских радостей.

Я подошел к пленницам, поднявшимся, чтобы я мог их увидеть. Среди них оказалась девушка лет пятнадцати, высокая и гибкая, длинные светлые волосы закрывали ее лицо. Я взял ее за руку и повел прочь. Свет костра отражался в глазах, спрятанных за покровом волос, но взгляд был брошен вниз, и рука оставалась холодной. Нечего было и думать о том, что она может оказаться девственницей, однако мне представилась вдруг моя мать, отправляющаяся в Миртовую рощу. Я обратился к Ксанфу:

– Если я умру, пусть она достанется кому-то одному, а не послужит для общего развлечения. У нас довольно шлюх, а она теперь – царская наложница и заслуживает надлежащего обращения.

Мы принесли свои клятвы перед Пиласом и войском, призывая в свидетели Стикс и дочерей Ночи. Потом мужи разошлись пошире, освободив пространство между кострами, и мы взяли копья и щиты. Поднявшись, Пилас сказал:

– Начинайте.

Я знал, что движения мои не будут быстры; тело мое утомилось в бою, ныли раны, но и Ксанф был в таком же положении. Мы кружились друг против друга, ограничиваясь лишь выпадами. Я видел за ним скопище лиц, обагренных пламенем костра, которые, повинуясь ходу битвы, поворачивались во мраке. Я видел их постоянно уголком глаза, хотя и не приглядывался. Ничего другого не помню столь же отчетливо.

Я ударил, и Ксанф отразил мое копье щитом; потом я принял на свой щит его удар, но не сумел задержать врага достаточно долго, чтобы пробить его защиту. Мы вновь принялись кружить и получили по неглубокой ране: я – выше колена, он – на плече. Я одолжил для поединка длинный округлый щит, перетянутый посередине, – потому что он был легче, Ксанф предпочел прямоугольный – из тех, что закрывают всего бойца. Я подумал, хватит ли у него сил на эту тяжесть.

Мы кружили и ударяли, и лица вокруг раскачивались, словно полог на ветру. Все это время я настраивал себя на то, чтобы расстаться с копьем. Успех броска – дело случая; он внезапнее, чем выпад, и его труднее отразить, но в случае неудачи у тебя остается меч в три фута длиной против копья в семь футов. Тот, кто уцелеет, может считать, что ему повезло.

Я следил за глазами Ксанфа, казавшимися сердоликами в свете костра. И открыл перед ним бок. Он отвечал мгновенно и едва не попал в меня. Я отпрыгнул в сторону – словно для того, чтобы спастись, вскинул щит, пряча руку, и бросил копье. Должно быть, он знал этот прием и успел поднять щит, принимая на него удар, оказавшийся столь сильным, что наконечник моего копья, пробив оба слоя бычьей шкуры, застрял в щите. Ксанф не мог вырвать копье, и ему пришлось отбросить щит. Однако против моего щита у него осталось копье.

Он начал наступать, нанося уколы туда и сюда, я принимал острие на щит или отбивал мечом, портя клинок, но никак не мог поразить врага – Ксанф держался вне досягаемости меча и гнал меня назад. Тут за спиной моей послышался громкий звук – словно кто-то бросил в мою сторону камнем. Звук повторился, и я подумал: «Ну вот, они решили отвернуться от меня. Я всегда был для них чужаком». Но, отступив еще дальше, увидел возле себя воткнувшееся в землю копье, ожидающее только моей руки. Близ меня их оказалось три.

Вонзив меч в землю – некогда было совать его в ножны, – я взялся за копье. Ксанф с горькой яростью поглядел на меня – никто не подумал бросить ему щит. Он заносил руку для броска, но я успел первым. Копье вонзилось ему между ребрами, Ксанф выронил свое копье и упал. Шлем свалился с него, открывая рассыпавшиеся рыжие волосы; и я вспомнил, где видел такие же.

Его окружили помощники, один спросил, не извлечь ли копье, чтобы облегчить боль. Ксанф отвечал:

– Вместе с ним уйдет и моя душа. Пусть Керкион подойдет сюда.

Я приблизился и стал над ним. Гнев покинул меня, когда я увидел, что рана смертельна. Ксанф выговорил:

– Оракул сказал правду. Ты и есть тот кукушонок. – Теперь он показался мне озадаченным, словно мальчик. Коснувшись древка копья, которое придерживал один из его помощников, он продолжал: – Зачем они сделали это? Что выиграли?

Наверное, он хотел сказать, что люди могли бы получить после моей смерти дополнительную долю добычи.

И я ответил:

– Конец человеческой жизни предречен с самого начала, придет и мое время.

– Мое время пришло, – с горечью произнес он.

Я промолчал: что тут можно сказать?

Ксанф долго смотрел на меня, и я наконец спросил:

– Как похоронить тебя и что положить в твою гробницу?

– Значит, ты все-таки похоронишь меня? – спросил он.

– Да, – отвечал я, – а как же иначе? Я взял свое, но боги возненавидят мужа, переступившего черту дозволенного. Скажи, что надлежит совершить?

Ксанф умолк, как мне показалось, обдумывая ответ, но, когда он открыл уста, я услышал:

– Мужи не могут сражаться с бессмертными. Вытащите копье.

Помощник его вырвал наконечник, и душа оставила тело Ксанфа.

Я приказал женщинам омыть его тело и положить на носилки – под охрану, чтобы не объели хищные звери. Из того, чем владел Ксанф, я сохранил только два меча; он хорошо сражался и принадлежал к царскому роду. Долю убитого разделили, как было условлено, и люди его приветствовали меня, получив свою долю добычи. Ну а потом начался пир. Пилас скоро оставил его, я тоже не стал задерживаться за питьем, потому что желал взять на ложе свою избранницу, прежде чем ушибы мои вновь начнут ныть.

Я нашел, что она ласкова и воспитанна. Пират поймал ее на берегу Коса,[65] где она собирала агаты для ожерелья, и продал в Коринфе. Звали ее Филоной. Раны мои уже перестали кровоточить, но, прежде чем лечь, она перевязала их. Это была моя первая собственная девушка, и я намеревался с самого начала показать ей, кто здесь господин, но в конце концов позволил то, что хотела она. По данному ей в ту ночь обещанию я до сих пор держу Филону в своем доме и никогда не предоставляю гостю без ее согласия. Обоих старших своих сыновей она родила от меня: Итея-корабельщика и Энгения, начальствующего над дворцовой стражей.

Часть третья

Афины

Глава 1

Итак, я второй раз въезжал в Элевсин по истмийской дороге, и люди стояли на крышах, но на этот раз они не молчали.

Я отправил спутников возглавлять шествие, а сам ехал перед ополчением мужей. Царь Мегары почтил меня даром – верховым конем. Стража несла трофеи, выступая под звуки флейты и поющих голосов. Позади ехали повозки с добычей, шли женщины и стадо скота. Шаги наши утопали в зеленых ветвях и цветах, которые кидали с крыш на дорогу. В тот час, когда тень мужа в два раза длиннее его самого, мы въехали на насыпь, ведущую к твердыне, и стража разделилась надвое, пропуская меня вперед.

На башне, над воротами, было черно от народа, створки распахнулись прямо передо мной, и часовой протрубил в рог. Я въехал на мощенный плитами большой двор, стук копыт моего коня отозвался между высоких стен звонким эхом. Наверху – словно пчелы, облепившие соты, – жалась друг к другу дворцовая челядь; все молчали, на окнах не было видно ни одного яркого полотнища. Лишь наискось падали солнечные лучи, очерчивая зубчатую тень крыши, усеянной множеством голов; а на широких ступенях среди раскрашенных колонн стояла женщина в широкой жесткой юбке и пурпурной диадеме. Высокая и неподвижная, она, как колосс, отбрасывала долгую тень.

Я спешился у подножия лестницы, и коня увели. Она ожидала, не сделав навстречу мне даже шага. Я поднялся и стал напротив нее, набеленное лицо показалось мне маской из слоновой кости с глазами-сердоликами. На плечи ее ниспадали расчесанные и перевитые нитями из золота и серебра рыжие волосы – точно такие я видел испачканными кровью и пылью на земле Истма.

Я взял ее холодную руку и склонился с приветственным поцелуем – чтобы видели люди. Но губы наши не соприкоснулись: я не хотел добавлять оскорбление к крови, и без того разделившей нас. Рот мой коснулся пряди волос на ее лбу, она произнесла готовую приветственную фразу, и мы бок о бок вошли во дворец.

Вступив рядом с ней в чертог, я сказал:

– Нам надо поговорить. Давай подымемся наверх, где никто не помешает нам. – Она поглядела на меня, и я добавил: – Не бойся, я знаю, как надлежит поступать.

В опочивальне было сумрачно, лишь лучик заходящего солнца падал на одну из стен. На высоких пяльцах какая-то вышивка – смесь белого с пурпуром. Украшенная золотом лира возле окна. Возле стены просторное ложе, укрытое мехом циветты и пурпуром.

– Госпожа, – начал я, – ты знаешь, я убил твоего брата. Но знаешь ли ты причину?

Она отвечала голосом далеким, как морской берег:

– Кто после смерти Ксанфа сумеет уличить тебя во лжи?

– А какая кара, – продолжил я, – полагается убившему царя прежде срока? – Закушенная губа ее побелела. – Но я убил его в поединке, а тело доставил сюда для подобающих похорон, потому что не хотел бесчестить твою родню. Люди его не считают меня неправым. Как ты видишь, они позволили мне привести их домой.

Она отвечала:

– Тогда кто же я? Пленница, взятая твоим копьем? – Груди с вызолоченными кончиками затрепетали, выдавая волнение. И все же слова эти лишь напоминали мне о Филоне, взятой пиратом и вором; прежде ей приходилось делить ложе с людьми, которых трудно было поставить выше животных, и о нежности она знала лишь то, чему я ее научил сегодня. От сна меня пробудили слезы девушки, она просила никому не продавать ее и не дарить.

– Все остается как прежде, госпожа, – отвечал я. – Ты здесь царица.

– Но ты теперь – царь? Так, эллин?

Я подумал, что женщине, оплакивающей родственника, подобало бы вести себя сдержаннее и избегать резкости, но не мне было говорить ей об этом. Пятно солнечного света на стене заалело; белая птица в своей плетеной клетке нахохлилась перед сном, чтобы было теплее.

– Настанет время поговорить и об этом, – отвечал я. – А сейчас на руках моих кровь, от которой ты не можешь меня очистить, да и не подобает мне просить об этом тебя. Сняв вину с себя, я вернусь и выплачу дань за кровь детям Ксанфа.

В сгущающихся сумерках она поглядела на меня и спросила:

– Вернешься? Откуда же?

– Из Афин, – отвечал я, едва веря тому, что могу наконец произнести это слово. – Люди говорят, что на Акрополе есть храм Матери и святилище Аполлона у священного источника. Там меня очистят от пролитой крови сразу небесные и подземные боги. Я попрошу об этом царя.

Запястье ее обвивал браслет – золотые кольца змеи. Поправив украшения, она сказала:

– Теперь Афины! Разве мало тебе Мегары? Теперь ты решил еще завести сердечную дружбу с Эрехтеем.[66] Ничего себе дом для очищения! Лучше прихвати воду с собою.

Я ожидал от нее другого гнева. Можно было подумать, что я просто обидел ее каким-то пустяком, а не убил родственника.

– Или ты не знаешь, – продолжала она, – что его дед взял Элевсин, убил раньше срока царя и изнасиловал царицу? С той поры на эрехтидах лежит проклятие Матери. Зачем, по-твоему, Эгей воздвиг ей святилище на Акрополе и присылает сюда за жрицей? Пройдет много времени, прежде чем ему удастся смыть проклятие. И ты хочешь, чтобы этот человек очистил тебя? Не торопись, дай лучше своим юношам, которые так тебя превозносят, услышать, куда ты поведешь их!

– Проситель не берет с собой воинов. Я отправлюсь в Афины один.

Царица вновь прикоснулась к браслету. Она казалась мне женщиной, не знающей, что предпочесть.

«Она сердится на мое решение, – подумал я. – И в то же время хочет, чтобы я ушел».

Она сказала:

– Я ничего не знаю о твоем Аполлоне. Когда ты уедешь?

– Когда вернется с ответом мой гонец. Послезавтра, а может, и завтра.

– Завтра! – вскричала она. – Ты вернулся с закатом, и солнце еще не село.

Я ответил:

– Скорее уеду – быстрее вернусь.

Царица подошла к окну, затем вернулась ко мне. Ощутив запах ее волос, я вспомнил, что такое желать эту женщину. Потом она повернулась ко мне – словно кошка, обнажившая острые зубы и розовый язык.

– Ты смелый юноша, эллин, раз не боишься отдать себя в руки Эгея, показав сперва, какого он имеет в тебе соседа. За свою скалу и горстку возделанных полей у ее подножия он бился как волк, защищающий свое логово; даже отощал в войне с собственной родней. Неужели ты доверишься мужу, которого никогда не видал?

– Да, – отвечал я. – Почему бы и нет? Ведь просящий – священен.

На стене погасло последнее ржавое пятно заката, холмы укрыла серая мгла, лишь острая вершина самой высокой горы еще алела девичьим соском. Белая птица спрятала голову в мягкие, как шерсть, перья. Пока я глядел в сторону Афин и ночь опускалась на далекий город, неслышно вошла одна из дворцовых служанок и откинула полог с просторного ложа.

Я вознегодовал при виде столь неподобающего легкомыслия, но не мне было возражать. Я повернулся к царице. Она посмотрела на меня взглядом, в котором мне не удалось ничего прочитать, и сказала служанке:

– Можешь идти.

Когда девушка уже уходила, я ее задержал:

– Постели мне в восточной комнате. Я буду спать там, пока не очищусь от крови. – Глаза девушки распахнулись, словно бы я сказал нечто неслыханное; она прикрыла ладонью рот и бросилась прочь из комнаты.

– Что за нахальная дура, – заявил я. – Тебе лучше продать ее.

Никогда не пойму этот береговой народ. Я не хотел оскорбить ее дом и говорил вполне вежливо. А потому удивился ее внезапному гневу. Царица стиснула кулаки и, оскалившись, бросила:

– Тогда ступай! Убирайся к своему Эгею Проклятому! Вы стоите один другого. – Она расхохоталась, но умом я уже был в Афинах. – Ступай, ступай к нему, юнец, желающий вознестись над собственной судьбой. Но когда наступит час расплаты, вспомни, что ты сам выбирал свою участь.

– Пусть меня рассудит всевидящий Зевс, – ответил я и вышел.

На следующий день я попросил принести перо и египетский папирус. Прошел год или два с тех пор, как мне доводилось писать, поэтому я опробовал свою руку на воске – чтобы проверить, как она помнит буквы. В моем письме не было особых секретов, однако я хотел, чтобы первые слова, полученные от меня отцом, были написаны мною, а не писцом. Привычка не оставила меня, я каллиграфически выводил буквы – как тому учил меня розгой учитель. Я подписал письмо именем Керкион, запечатал царским перстнем, а потом сел, слушая, как затихает вдали на афинской дороге топот копыт.

Езды было всего два часа, и я весь день ожидал возвращения гонца. Конечно, у отца не было причин торопиться с ответом, и все же, по молодости, сердце мое терзало нетерпение, и не было такой причины для задержки, что не успела бы прийти мне в голову. Но посланец вернулся только после полудня следующего дня.

На нижней террасе, меж двух колонн, располагалось черное базальтовое сиденье, над ним свисал желтый жасмин. Я отошел к нему и распечатал письмо, написанное аккуратной рукой писца. Оно оказалось еще короче моего. Царь приглашал меня погостить у него в Афинах, выражал интерес к моим победам и соглашался очистить от пролитой крови.

Чуть погодя я послал за гонцом. Думаю, мне хотелось, как это нередко случалось со мной в Элевсине, повыспросить у него об афинском царе. Но, как и всегда, счел недостойным подобное любопытство. Так что в итоге я спросил его, как опрашивают любого гонца, только о новостях. Он рассказал мне о разных разностях, о которых я успел с той поры забыть, а потом добавил:

– Все говорят, что жрица скоро станет царицей.

Я выпрямился в кресле:

– Как так?

– О, повелитель, проклятие оказалось таким тяжелым. Родственники постоянно пытаются отобрать царство у Эгея, жены не дали ему сыновей, а критяне не уменьшают дани, невзирая на все просьбы царя.

Я поинтересовался, какова же дань.

– На следующий год четырнадцать танцоров для игры с быком. И, как обычно, они забирают самых лучших. Жрицы святилища видят в этом знак для царя. – Гонец умолк, словно бы в глотке его застрял комок.

– Тамошняя жрица, – проговорил я, – она из Элевсина?

– Да, повелитель, она служила в здешнем святилище. Но сюда пришла откуда-то с севера, из святого места за Геллеспонтом.[67] Говорят, она прозорлива и умеет вызывать ветер; простонародье в Афинах зовет ее «хитроумной» или «колхидской колдуньей». Царь когда-то возлег с ней перед Деметрой; этого потребовал оракул, когда в царстве случилось какое-то большое несчастье. Говорят, ему осталось теперь лишь возвести ее рядом с собой и возвратить назад прежние обычаи. – Теперь я понял, почему гонец не хочет смотреть мне в глаза. Он торопливо продолжал: – Повелитель, ты же знаешь, как афиняне любят болтать. Скорее, это все потому, что у царя двое сыновей от нее и нет иного наследника.

Я встал с базальтового сиденья и проговорил:

– Разрешаю тебе идти.

Он отправился прочь, и я принялся расхаживать взад и вперед по залитой желтым осенним солнцем террасе. Люди, пришедшие переговорить со мной, начали тихо расходиться. Наконец сердце мое остыло, и я подумал: «Пожалуй, не следовало так быстро отсылать этого человека. Нужно было его наградить: пришедшее вовремя предупреждение – дар божий. А что касается отца, какие у меня основания сердиться на него? За эти восемнадцать лет он так и не взял себе жены – ради матери и меня. А я мог бы оказаться здесь раньше, если бы вовремя поднял камень. – Солнце еще стояло высоко, и передо мной лежала короткая тень. – Муж, проспавший предупреждение, не заслуживает его, – решил я. – Зачем ждать завтрашнего дня? Отправлюсь сегодня».

Я вернулся во дворец и приказал служанкам одеть меня. Эллинский костюм из красной кожи, в котором я приехал сюда из Трезена, оставался еще почти новым. Я прицепил к поясу украшенный змеями меч эрехтидов, а чтобы до поры скрыть его, перебросил через плечо короткий голубой плащ из тех, что можно носить в помещении.

Я решил ограничиться двумя слугами. Стража, на мой взгляд, не подобала просителю, а я к тому же стремился сразу же показать, что явился с дружбой и рассчитываю на доверие. Я намеревался ехать втроем, но, когда я собрался в дорогу, моя пленница Филона в слезах ухватила меня за плащ и зашептала:

– Женщины во дворце говорят: царица убьет меня, едва твоя спина повернется ко дворцу.

Я поцеловал девушку и сказал, что дворцовые слухи всегда одинаковы; однако она глядела на меня как загнанный заяц на копье, и, трезво подумав, я решил, что царице не стоит доверять. И хотя это сулило лишние неудобства, я велел одному из слуг взять Филону на круп своего мула.

Привели коня, и я послал к царице с вестью о том, что готов и хочу с ней проститься. Она ответила, что чувствует себя нездоровой и не желает ни с кем говорить. Я видел, как она прогуливалась по террасе, – ну и ладно, главное – соблюсти подобающие условности.

Итак, я сел на коня, и во дворе меня приветствовали спутники – но чуть иначе, чем прежде; ведь теперь я сделался походным вождем и посему принадлежал не только им. В другое время это бы меня опечалило, но теперь я сделал приветственный жест и скоро забыл о них: в лицо мне дул ветерок с Аттики.

Дорога сперва шла вдоль берега, потом повернула вглубь страны. Осенняя трава высохла и поблекла, темную листву олеандров покрывала пыль. На рубеже – возле сторожевой башни – мне пришлось назваться перед афинянами; они не ожидали меня раньше следующего утра. Я ощущал, что в подобной поспешности нетрудно усмотреть мальчишескую невоспитанность, и они могут отнестись ко мне не слишком серьезно. Однако афиняне держались вежливо. Когда я поехал дальше, опережая меня, вперед вырвался посланный ими гонец.

Дорога резко повернула между двумя невысокими холмами, и неожиданно я увидел перед собой огромный плоский утес, подобный какому-то подножию, воздвигнутому титанами, чтобы сражаться с богами. На вершине его под лучами еще высокого солнца рвался к небу царский дворец – ржаво-красные колонны, розовые стены, украшенные белыми и голубыми квадратами. И столь высоко поднимался он, столь крохотными – словно работа златокузнеца – казались фигурки стражей на стенах с проволочками копий в руках, что у меня перехватило дыхание. Трудно было даже представить нечто похожее.

Дорога вела по равнине к городской стене и надвратной башне. Наверху ее толпились лучники и копейщики, между зубцами были выставлены их щиты из бычьих шкур. Никто не спросил мое имя. Массивный засов пополз в сторону, высокие – в рост всадника – створки ворот распахнулись, за ними меня приветствовали стражники, потом был рынок, небольшие домишки, теснящиеся у подножия утеса или облепившие невысокие склоны. Начальник городской стражи послал со мной двух своих людей, чтобы они проводили меня в Акрополь.

Отовсюду, кроме запада, возвышались крутые утесы. Дорога виляла, поднималась по склону от подножия высокой стены. Потом на дороге появились ступени, мешавшие верховой езде, и коня моего повели в поводу. Стену замыкал дом караула. Прикоснувшись в знак почтения к лицу древками копий, мужи пропустили меня. Далеко внизу остались улицы и городские стены, равнина Аттики уходила к горам и морю. На вершины золотисто-пурпурными венцами уже ложились фиолетовые вечерние тени. Передо мной оказались верхние ворота твердыни; перекрывавший их камень был разрисован синими и алыми полосами и украшен царским знаком, который обвивал снизу змей. Закатные лучи превратились в желтый хрусталь – сверкающий и чистый.

Место это повергло меня в трепет. Я слыхал рассказы о нем, но представлял себе только простой холм, на котором стоит обычный дворец какого-нибудь царя или вождя. Мне и присниться не могло, что отец мой владеет подобной твердыней. Теперь я понимал, почему он сумел выстоять против всех своих врагов; крепость эту, на мой взгляд, можно было защитить от всех людей на свете, возьмись они за оружие. Понял и слова песен: после того как царь Зевс сотворил людей, не было такого времени, чтобы царь не жил на вершине Акрополя, и даже до того здесь была крепость четвероруких гигантов, умевших бегать вниз головой. До сих пор можно видеть огромные камни, положенные ими друг на друга в незапамятные времена.

Я миновал внутренние ворота на верхнем плато цитадели. Там расхаживали стражи, из игрушечных фигурок превратившиеся в мужей; передо мной оказались дворец и терраса, выходящая на север. Если бы сейчас на ней находился отец, он мог бы увидеть меня. Дыхание мое участилось – больше, чем если я поднялся бы на гору, пришлось облизать пересохшие губы.

Я шел между домов дворцовых людей, между редких выносливых деревьев – сосен и кипарисов, посаженных ради тени и защиты от ветра. Перед величественной колонной стоял управитель дворца с приветственной чашей в руках. После долгой езды и подъема холодное вино показалось мне невероятно вкусным. Такого я еще не пил. Осушив чашу, я подумал: «Наконец-то окончилось мое путешествие; после этого глотка я стал гостем собственного отца».

Коня моего увели, а меня проводили внутренним двором в покои для гостей. Женщины уже наполнили ванну, и в комнате пахло благовониями. Пока служанки чистили мою одежду, я погрузился в воду и огляделся. На пути вверх великолепие цитадели ослепило меня. Но, войдя во дворец, нетрудно было заметить, что тяжесть войны уже угнетает царство. Все было опрятно и чисто; живопись на стенах подновлена, банные принадлежности начищены до блеска, умащения составлены великолепно. Но женщин, притом немолодых и не слишком красивых, было немного. На мебели зияли отверстия – там, где с нее сняли золотые украшения. Я сказал себе: отец слишком долго нес в одиночку эту тяжесть. Теперь же он ни в чем не будет нуждаться.

Меня вытерли, умастили, одели и причесали. Возле двери меня ожидал знатный муж, чтобы проводить в чертог. Я шел вдоль колоннады, плитки на полу складывались в изображения волн и зубцов; слева высились колонны из резного кедра, справа тянулся фриз, на котором грифоны[68] преследовали оленя. Слуги выглядывали из дверей и провожали меня взглядами. Гулко стучали мои сандалии, даже прикосновение эфеса к нашлепкам на поясе казалось громким. Я уже слышал впереди оживленную суету торжественного чертога: разговоры мешались со стуком кубков и чаш, скрипели, передвигаясь по камню, ножки скамей и стульев, аэд настраивал лиру, кто-то бранил раба.

В дальнем конце зала, меж двух колонн, располагалось невысокое возвышение, на нем восседал царь. Для него только что принесли стол, который слуги как раз устанавливали перед его креслом. От входа в зал я мог лишь видеть, что он темноволос. Но об этом я уже догадывался, учитывая, что мать приняла отца за Посейдона. Приблизившись, я заметил в каштановых волосах седые пряди. Беды действительно оставили свою печать на лице его: глазницы ввалились и потемнели, складки возле уголков рта были глубоки, как рубцы. Борода скрывала подбородок, но на сжатых губах читалась печать усталости и пережитых тревог, чего и следовало ожидать. Я надеялся увидеть в его внешности свои собственные черты, однако лицо отца было длинное, глаза оказались не голубыми, а карими, они были более глубоко и широко поставленными. В отличие от моего прямого его нос загибался крючком, и, если волосы мои от висков направлены назад, его пряди, сужая лоб, свисали прямо вперед. Здесь, в чертоге, нетрудно было увидеть в нем царя, но мужа, ощутившего дыхание Посейдона и переплывшего через бурные воды к Миртовому дому, я не заметил. Но все же это был он, и я был готов увидеть перед собой незнакомца.

Я шел вперед под взглядами со скамей и видел лишь его одного. По правую руку его располагалось пустое кресло, спинку которого венчали два ястреба, а по левую сидела женщина. Я подошел ближе. Царь поднялся, приветствуя меня, и шагнул навстречу. Я обрадовался, поскольку заранее не был уверен в том, что он примет меня как равного. Отец оказался повыше меня – на два пальца.

Он произнес слова, предписываемые обычаем, приветствовал меня и пригласил поесть и попить, прежде чем утруждать себя разговором. Я отвечал благодарностью и улыбкой. Он тоже улыбнулся, но только слегка – не кисло, пожалуй, несколько напряженно, как бы искусственно.

Я сел, и мне принесли стол. Отец велел слуге вырезать для меня лучшие куски. На деревянном блюде моем оказалось больше мяса, чем я мог съесть, даже с учетом того, что проголодался. Сам отец ограничился лишь какими-то сладкими пирожками, да и то по большей части скормил их псу-кабанятнику, пристроившемуся возле его кресла. По дороге мне успела закрасться в голову трусливая мысль: не открыться ли прямо в чертоге, перед людьми. Но теперь, когда я увидел его – царя и вместе с тем незнакомого мужа, – чувство благопристойности вновь вернулось ко мне. К тому же следовало сперва ближе познакомиться с ним.

За едой краем глаза я поглядывал на женщину, сидевшую по другую от него руку. Садясь, я приветствовал ее и успел рассмотреть лицо. Она не была ни эллинкой, ни женщиной берегового народа; широкие скулы, довольно плоский нос, узкие и слегка раскосые глаза. Тонкий изогнутый рот словно бы прятал загадочную улыбку. Невысокое белое чело венчала диадема в целую ладонь шириной – золотые цветы и листья. С черными прядями упругих волос переплетались золотые цепочки, оканчивавшиеся распускающимися бутонами.

Вновь подошел управитель с вином. Я еще не допил, но царь уже осушил свой емкий золотой кубок и жестом приказал наполнить его. Он поднял руку, и я успел сравнить с ней мою: форма ладони и пальцев, даже ногтей – все было одинаково. В груди моей перехватило дыхание; я поглядел на отца, не сомневаясь, что он заметит сходство и удивится. Но женщина негромко заговорила с ним, и царь ничего не заметил.

Блюдо мое опустело. Когда я показал, что сыт и более не вмещу, он обратился ко мне:

– Царственный гость, по виду ты похож на эллина. И мне кажется, что во дворец Элевсина ты попал из царского дома.

Я отвечал с улыбкой:

– Это так, господин. И нет на земле мужа, которому я с большей охотой расскажу о своем происхождении. Но сейчас умолчим о нем – на то у меня есть веские причины, потом ты о них узнаешь. Тебе уже известно, какой чести я прошу для себя. Что касается убитого – я победил его в честном бою, хотя до того он пытался исподтишка погубить меня. – И я поведал ему всю историю, добавив: – Так что не думай, что перед тобой человек, орудующий в ночи.

Он поглядел вниз, на собственный кубок, и произнес:

– Сперва следует совершить приношение дочерям Ночи. Вот служительница Медея, она и принесет жертву.

Женщина поглядела на меня своими раскосыми глазами.

Я ответил:

– Мужу подобает просить милости Матери, принимающей убитых в свое лоно. Но, господин, я эллин, подобно тебе самому. И в первую очередь я обратился бы к Аполлону, губителю тьмы.

Я видел, как она поглядела на него, но отец смотрел в сторону.

– Пусть будет так, как ты хочешь! Однако ночь холодна, давай подымемся наверх и выпьем вина в моей комнате.

Мы направились к лестнице за помостом, и белый пес побрел следом за нами. Палаты царя выходили на северную террасу. Уже стемнело, и невысокая осенняя луна поднялась над горами. Город внизу невидимкой исчез во мраке, и только вершины окружающих гор еще выступали из него. В округлом очаге горели приятно пахнущие поленья, возле него располагались два кресла, а неподалеку – станок для вышивания. На витом подножии стоял светильник из резного малахита; стену украшало изображение многолюдной охоты на оленя. Постель кедрового дерева была застелена красным покрывалом.

Мы сели, слуга поставил между нами столик, но вина не принес. Царь наклонился вперед, простирая ладони к огню. Я заметил, что они дрожат, и решил: «Он выпил лишнего в чертоге и желает передохнуть».

Теперь пришло время заговорить, но язык мой буквально прилип к нёбу, и я не знал, с чего начать. «Пусть он начнет, – подумалось мне, – а я продолжу». Поэтому я лишь расхваливал цитадель и силу ее.

Отец сказал, что врагу еще ни разу не удавалось взять Акрополь приступом, и я заметил:

– Опытный воин никогда не уступит такую твердыню, – поскольку успел увидеть одно или два места, где обученное войско могло бы осилить склон.

Он быстро поглядел на меня, и я подумал, что проявил невежливость, позволив себе, гостю, подобное внимание к его стенам. Словом, когда он заговорил об истмийской войне, я был рад потолковать об этом. И в самом деле, по дороге сюда я сочинил в уме целый рассказ о ней. С откровенностью молодости я хотел, чтобы он видел, что меня можно не стыдиться.

Он проговорил:

– Да, теперь ты царь в Элевсине – не только по названию. И все это – за одно лето.

– И все же, – отвечал я, – Истм я пересек не ради того. Все это лишь случайности на моем пути, если подобные события могут происходить случайно.

Он бросил на меня испытующий взгляд из-под темных бровей.

– Выходит, Элевсин не твоя мойра? Ты уже смотришь вперед?

Я улыбнулся и сказал:

– Да.

И подумал: «Сейчас я заговорю». Но едва я вздохнул, он поднялся из кресла и направился к окну. Огромный пес последовал за ним. Чтобы не сидеть, пока он стоит, встал и я и следом за отцом вышел на темную террасу. Лунный свет проливался на землю: огромная скала бросала свою тень на далекие белые поля.

– В горах сейчас сухо, – произнес я. – Мне бы хотелось увидеть их весной и покрытыми белым снегом. Какая ясность! Видна даже тень полной луны. Или так всегда бывает в Афинах?

– Да, – отвечал он, – воздух здесь чист и прозрачен.

– Когда поднимаешься сюда, – продолжал я, – кажется, что здешние камни сами испускают свет. Твердыней Эрехтея зовут эту скалу кифареды. Но истинное ее имя – Твердыня богов.

Отец повернулся и направился внутрь двора. Последовав за ним, я заметил, что он стоит спиной к светильнику, так что свет падает мне в глаза. Он спросил:

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать, – не думая отвечал я.

Ложь сия после долгого употребления в конце концов подвела меня. Я вспомнил, с кем говорю, и, осознав всю нелепость, даже рассмеялся.

– О чем ты? – спросил он усталым, почти старческим голосом.

– У меня есть на это причина, – начал было я.

Но прежде чем я успел сказать что-либо еще, дверь распахнулась, и в комнату вступила Медея, следом за которой служанка несла инкрустированное блюдо. Два золотых кратера[69] на нем были полны вина, приправленного ароматными травами и подогретого; комнату наполнил приятный запах напитка.

Она вошла неслышно, с опущенными долу глазами и остановилась возле отца. Он сказал:

– Выпьем потом. Поставь на стол.

Служанка опустила блюдо, но Медея проговорила:

– Холодным оно потеряет вкус, – и вновь подала ему кратер.

Он принял, и она поднесла мне второй, на гнутых ручках его примостились чеканные голубки. Сам кратер был украшен львами, пробирающимися через заросли.

От вина пахло приятно, однако вежливость заставляла меня ждать приглашения. Царь стоял, держа обеими руками кратер с ручками-змейками; Медея в безмолвии ожидала возле него. Вдруг он повернулся к ней и спросил:

– А где то письмо, что прислал мне Керкион?

Она посмотрела на него с удивлением и подошла к шкатулке слоновой кости, стоявшей на подставке. Я увидел в ее руках собственное письмо. Царь спросил:

– Скажи мне, что в нем написано?

Поставив чашу, я взял в руки письмо. Глаза его казались ясными, трудно было подумать, что у него плохо со зрением.

Я прочел письмо, и отец сказал:

– Спасибо. В общем, я понял все, но в некоторых словах сомневался.

Я недоумевающе посмотрел на него и проговорил:

– Мне казалось, что написано все правильно.

– Да-да, почерк, конечно, отменный, – отвечал он рассеянно, как бы с отсутствующим видом. – Твой писец знает греческий, но буквы он пишет как варвар.

Я выронил письмо, словно бы оно вдруг ужалило меня. Не только лицо, загорелось все мое тело – я отбросил гиматий[70] с плеч за спину. И не думая – просто чтобы не стоять дураком, – взял кратер с вином и понес ко рту.

Но едва мои губы коснулись края кратера, я ощутил, как его вырвали из моих рук. Горячее вино брызнуло мне на лицо и одежду. Золотой кратер упал на раскрашенные плитки пола, посреди растекшейся лужицы. На дне оказался густой осадок, темней самого вина.

Вытирая лицо, я с удивлением смотрел на царя. Он впился в меня глазами, словно увидел саму смерть. Ни один умирающий не выглядел бы бледнее. Зрелище это вернуло мне самообладание, и я заметил, что гиматий уже не закрывает меч.

«Надо было раньше все сказать. Это он от волнения, – подумал я. – Как скверно все у меня получилось!»

Потрясение заставило царя онеметь; взяв его за руку, я сказал:

– Присядь, господин мой. Прости меня. Я сейчас все тебе объясню.

Я подвел его к креслу. Ухватившись за его спинку, он замер, пытаясь отдышаться. Я склонился над ним, раздумывая, что еще сказать; тут с балкона явился белый пес и направился к пролитому вину. Шагнув вперед, отец схватил пса за ошейник. Я услышал шорох женских одежд и певучий звон украшений; неслышная доселе жрица Медея, о которой я успел позабыть, укоризненно качала головой. Тут я все понял.

Не так холодна цикута, не столь пронзителен кислый укус, как та мысль, что поразила меня. Я замер как камень, женщина отправилась вместе с псом к двери, а я, даже не пошевелив рукой, позволил ей выйти. Царь оперся на изголовье кресла, словно бы лишь это удерживало его на ногах. Наконец я услыхал его голос, хриплый и низкий, словно предсмертный.

– Ты же сказал – девятнадцать! Ты же говорил, что тебе девятнадцать!

Эти слова пробудили меня. Я подобрал кратер с пола, понюхал осадок и поставил чашу перед ним.

– Не важно, – проговорил я. – Хватит того, что погостил у тебя. Ну а что касается всего прочего, к нам это более не относится.

Он на ощупь обошел кресло, сел и закрыл лицо руками. Я отстегнул перевязь и положил меч возле чаши.

– Возьми это, – проговорил я, – если знаешь это оружие, и используй как найдешь нужным. Это не мой меч: я нашел его под камнем.

Я видел, как впиваются его ногти в кожу на лбу. Он издал звук, подобный тому, что исходит из груди стиснувшего зубы мужа, когда извлекают копье, нанесшее ему смертельную рану. Он зарыдал так, будто бы душа рвалась прочь из его тела, я же, застыв словно изваяние, мечтал провалиться сквозь землю или раствориться в воздухе.

До этих слез я не видел в нем отца, но теперь ощутил родство – похолодев от позора перед лицом такого падения. Я чувствовал стыд, словно бы сам был во всем виноват. Пол был заляпан пятнами густого вина и следами; от вина в кратере несло болезненной сладостью и кислятиной. На противоположной стороне комнаты кто-то повернулся: я увидел открывшего рот слугу. Заметив мой взгляд, он попытался буквально вжаться в стену. Я бросил:

– Царь велит тебе уходить.

И он заторопился прочь.

Пламя угасло, оставив свою горячую сердцевину; тепло и безмолвие угнетали меня, а еще эти пальцы царя, впившиеся в седины. Обратившись спиной ко всему этому, я вышел на балкон – между двух раскрашенных колонн. Снаружи как-то вдруг разлилась тишина, над которой царил лунный свет. Темные горы сомкнули свой круг, бурые, словно мутный янтарь. Внизу на стене двое часовых встретились, скрестили копья и разошлись. Негромкий на расстоянии голос певца выводил слова сказания под тихий звон лиры. Цитадель возвышалась между землей и небом, охваченная тихим сиянием, что, казалось, исходило из ниоткуда, а внизу скалы со всей темной мощью титана припадали к земле.

Руки мои лежали на перилах, я разглядывал стены, чьи корни уходили прямо в скалу. Так я стоял, и все вокруг вливалось в меня певучей морской волной, наполняло мое сердце, покойной водой останавливаясь в его глубинах. И я подумал: «Вот в чем моя мойра».

Душа моя напряглась, пытаясь понять судьбу. Все прочее в этот миг казалось мне мимолетным – словно облачко пыли или летний дождь. Я думал: «Зачем разыгралась буря в сердце моем? Эта твердыня видела тысячи царей. И кто сейчас скажет, сколько было среди них таких, что ненавидели собственных отцов или сыновей, любили лживых женщин и рыдали – из-за того или другого. Все эти чувства умерли вместе с ними, легли в могилу и вместе с плотью истлели. А живет лишь то, что были они царями в Афинах, давали законы городу, расширяли его границы или укрепляли стены. О Верхний город, венчанный пурпурной диадемой, это твой даймон[71] привел меня сюда, когда я считал, что повинуюсь собственной воле. Бери мою руку, запомни мой шаг, вот я перед тобою; я приду, когда меня позовут сюда твои боги, повинуясь данному ими знаку. Отроком явился я к тебе, твердыня Эрехтея, но ты сделаешь из меня царя».

И спустя какое-то время я ощутил в себе новый покой. Далекая песнь по-прежнему звенела в воздухе, но утихли рыдания моего отца. Мысленным взором я увидел его на этом месте глядящим на крепость, осажденную врагами, или на посеревшие от засухи поля либо услыхавшим, что на границе появился новый царь, для которого Элевсин стал тесноват. Лишь потому, что отец мой вел свой город как надо, мог я сегодня ночью стоять здесь. Я подумал о трудной борьбе и бесконечных превратностях его жизни, о том, как долгожданная надежда обернулась теперь таким ударом. Горечь и гнев оставили мое сердце, я ощутил сострадание к перенесенным им горестям.

Я вернулся в комнату. Он сидел в кресле, опершись локтями о стол, и, зажав лицо в ладонях, безрадостно разглядывал меч. Я встал перед ним на колени и позвал:

– Отец…

Он нахмурил брови, словно не доверял ни слуху, ни зрению.

– Отец, – повторил я, – смотри, как это верно подмечено: судьба никогда не является людям в том обличье, в котором они ее ждут. Вот как обошлись с нами боги, чтобы напомнить о том, что оба мы – смертны. Давай же оставим печаль и начнем сначала.

Ладонью он стер слезы с лица, а потом долго молча глядел на меня. И наконец произнес:

– Кто может сказать: что они сделали и почему? В тебе есть такое, что не может происходить от меня.

Он смахнул волосы со лба, шагнул вперед и тут же отступил. Я понимал, что после всего случившегося мне первому надлежит обнять его. Так я и поступил, одолевая смущение и опасаясь новых слез. Но он вполне овладел собою, и оба мы, похоже, почувствовали, что следующий раз дастся обоим легче. Потом он подошел к двери, хлопнул в ладоши и приказал отозвавшемуся приближенному:

– Возьми с собой четверых и доставь сюда госпожу Медею, захочет она того или нет.

Муж ушел, и я заметил:

– Ты не найдешь ее.

– Ворота закрыты на ночь, – ответил он, – и задний вход тоже. Она здесь, если только не научилась летать. – А потом спросил: – Как тебя зовут?

Я удивился, и оба мы едва не улыбнулись. Когда я назвался, он сказал:

– Это имя мы с твоей матерью выбрали вместе. Почему ты не подписал им письмо?

Я рассказал о своем обещании, он спросил меня о матери и о деде, впрочем, одним ухом прислушиваясь, в надежде услышать шаги возвращающейся стражи. Наконец мы услыхали топот их ног. Он умолк и задумался, подперев кулаком подбородок, а потом произнес:

– Не показывай удивления моими словами, но соглашайся во всем.

Посланные вошли, и Медея шагнула вперед с видом женщины, желающей знать причины учиненной над ней несправедливости. Однако глаза ее смотрели настороженно.

Отец мой начал так:

– Медея, небеса дали мне знамение: отныне царь Элевсина должен стать моим близким другом. Его враги будут моими врагами. Ты поняла?

Она приподняла черные брови.

– Ты – царь. Как решил, так и будет; значит, меня приволокли сюда, словно воровку, чтобы я могла это услышать?

– Нет, – отвечал он. – Царь и друг мой, прежде чем прийти в Элевсин, плавал на север за Геллеспонт, в твою родную Колхиду. Он говорит, что на тебе лежит кровное проклятие – ты убила своего брата. Что ты можешь сказать?

Удивление Медеи сделалось неподдельным, в гневе она повернулась ко мне, и я начал понимать замысел отца.

– Все знают, – отвечал я, – что ты бежала на юг, дабы избежать мести.

– Какая ложь! – выкрикнула она.

Но я следил за ее глазами, в них было смятение, но не было невинности; похоже, она действительно совершила там нечто злое.

Отец продолжал:

– Он все рассказал мне и дал клятву в подтверждение собственных слов.

Тут она выкрикнула в гневе:

– Лживую клятву! До весны этого года он никогда не оставлял пределы острова Пелопа.

Отец мой заглянул ей в глаза и спросил:

– Откуда ты знаешь?

Лицо ее застыло, словно глиняная маска.

Он продолжал свою речь:

– Медея, ты умная женщина; тебе дали верное имя. Ты умеешь читать по брошенной гальке, по воде и ладоням людей; тебе ведомы звезды; ты умеешь делать дым, приносящий вещие сны. Быть может, ты знаешь, кто его отец?

Она отвечала:

– Этого я не видела. Все окутал туман.

Но в голосе ее не было искренности и слышался страх. Я понял, что отец мой – знающий свое дело и благоразумный судья, у которого есть чему поучиться.

Он повернулся ко мне:

– Я не был уверен. Она могла сделать это по собственному невежеству, неправильно истолковав знамение. – А потом спросил у начальника караула: – Где ты отыскал ее?

Тот отвечал:

– На южной стороне. Она прихватила с собой обоих сыновей и пыталась уговорить детей спуститься с нее вниз. Но скала там крутая, и они испугались.

Отец сказал:

– Я удовлетворен этим, Тесей, и отдаю ее в твои руки. Поступи с ней, как считаешь нужным.

Я обдумал его слова; понимая, что, если сейчас оставить ее в живых, в каком-нибудь далеком краю найдутся мужи, что недобрым словом помянут меня за это, и я обратился к отцу:

– Какой смертью принято здесь карать?

Внезапным движением, словно змея, она проскользнула мимо стражников (было видно, что они боятся ее) и остановилась перед отцом.

На лицах обоих – вопреки всему – оставался отпечаток близости мужа и жены, деливших ложе. Она негромко проговорила:

– Разве достойно тебя подобное деяние?

Он ответил:

– Да.

– Подумай, Эгей, пятьдесят лет над тобой тяготело проклятие Элевсина, и теперь ты ощутил его гнет. Правильный ли выбор ты сделал?

– Я выбрал богов.

Медея набрала воздуху в грудь, чтобы что-то сказать, но он громко крикнул:

– Уведите ее!

Стражи обступили жрицу. Но она повернулась к тому, кто более прочих опасался ее, и плюнула ему на руку; копье со стуком упало на пол, смертельно побледнев, воин схватился за кисть. Остальные зашевелились, намереваясь схватить Медею, но и опасаясь ее. И она закричала:

– Эгей, ты всегда был скуп! И как же ты намеревался расплатиться с нами? Чтобы избавиться от проклятия, хотел отдать жизнь какого-нибудь попутного странника, и все? Получить золото в обмен на коровью лепешку? Ты на это надеялся?

Отец против воли поглядел в мою сторону, словно бы она заставила его это сделать. Теперь я понял, какие слова он не хотел слышать, когда крикнул: «Уведите ее!» Я ощутил холод в животе – потрясение, в котором не было удивления. Я увидел мысленным взором жемчужно-белую птицу, распевающую на рассвете, крашеные стены и подумал: сколько же раз мы делили с ней ложе, после того как она задумала погубить меня?

Рука отца шевельнулась, чтобы отдать приказ, и я проговорил:

– Подожди.

Наступила полная тишина, лишь слышно было, как стучат зубы воина, выронившего из руки копье.

– Медея, – спросил я, – а царица Элевсина тоже знала, чей я сын?

Я заметил, как ее глаза впились в мое лицо, пытаясь прочитать по нему, какой ответ мне нужен. Но за последний час я успел повзрослеть и потому держал свои мысли при себе. Она отвечала со злобой:

– Сперва она хотела просто поставить тебя на место, как бешеного пса. Но когда брата ее постигла неудача, она прислала мне что-то из твоих вещей, и я заглянула в чашу с чернилами.

Отец пояснил мне:

– Твоя жена прислала мне предупреждение, что, дескать, ты поклялся добиться власти над Афинами. Я просто не хотел рассказывать тебе обо всем раньше времени. Ты молод и, возможно, еще любишь ее.

Задумавшись, я молчал. Отец продолжал:

– Она очистила бы меня от вины деда, сделав сыноубийцей. Ты служишь поистине благородной повелительнице.

Я успел окончить свою думу и поднял глаза.

– Забудем об этом, господин. Это развязывает мне руки, и путь теперь прям передо мной.

Медея вихрем обернулась ко мне. Раскосые глаза сузились и блеснули, рот сжался в ниточку и словно бы сделался шире; я невольно отступил назад, действительно ощутив в ней власть.

– О да! – вскричала она. – Твой путь ныне прям, эллин. Следуй, вор, той длинной тенью, которую отбрасываешь перед собой. Твой отец скоро это узнает. Отобрав у тебя тот кубок, он на десять лет оборвал нить собственной жизни.

Позади нее застыли стражи: отвисшие челюсти, напряженные глаза. Отец, побледнев, тем не менее не забывал поглядывать, как она воспринимает случившееся. Но смотрела она на меня – чуть покачиваясь, как змея, завораживающая взглядом свою жертву. Стражники сбились вместе, и я остался один.

– Слушай, Тесей, – негромко проговорила она, присвистывая, словно язык ее и впрямь был раздвоен. – Тесей Афинский. Ты пересечешь воду, чтобы плясать в крови. Ты будешь царем обреченных. Ты пройдешь лабиринтом в огне, ты пройдешь им во мраке. Три быка ожидают тебя, сын Эгея: земной бык, человекобык и морской бык.

Похолодев до глубины души, я ощущал прикосновение ее злой воли и призраков, скрывающих собственные лица. Мне еще никто не желал зла. Неожиданно стало холодно и темно, как бывает, когда змей поглощает солнце. Стражи попятились еще дальше, и отец шагнул вперед, став между мною и ею.

– Хочешь ли ты себе тихой смерти, ведьма? Если хочешь – молчи; ты уже довольно наговорила.

– Не поднимай на меня руку, Эгей, – холодно сказала она, и ведьмина сила ее словно бы росла из тайн их ложа, а не так, как бывает обычно – из ногтей или волос. – Неужели ты думаешь, что вместе со своим ублюдком сумеешь обмануть дочерей Ночи? Он выплатит твой долг, и даже с лихвой. Ты спас сына одной ночи, явившегося к тебе незнакомцем. Но сам он убьет плод своей самой нежной любви, сына своего сердца.

Я был тогда молод. И дети мои росли там и тут, я еще не думал о сыне своего дома, о том, каким хочу его видеть. И все же, подобно мужу, ночью стоящему на краю обрыва и ощущающему под ногами неведомые глубины, я почувствовал прикосновение еще не пришедшего горя – его нельзя осознать, пока оно не явится, а потом не следует вспоминать.

Я стоял потерявшись. Стражи бормотали, отец рукой ограждал меня от зла. Жрица точно рассчитала момент. Петляя как заяц, она проскользнула мимо всех и выбежала на балкон. Сперва я услыхал ее торопливую поступь и шелест широких юбок и только потом – шум непоспевающей стражи.

Я потянулся к мечу, вспомнил, где оставил его, и подхватил. Снаружи пробежал встревоженный шумом часовой, столкнувшийся в двери с выбегающими воинами.

– Куда она побежала?

Он указал, и я выбежал на балкон. С моря задувал ветер. Холодный влажный туман прикоснулся к моему лицу, лег на плиты пола. Луна казалась клубком шерсти. Я вспомнил: говорили, что она умеет вызывать ветер.

Наверху было пусто. Я вбежал в дверь и споткнулся о постель, в которой спал какой-то страж. Под его причитания я поднялся, отыскал меч и увидел узкий дверной проем, прикрытый занавеской, она как раз шевельнулась. Позади оказалась освещенная факелом узкая лестница. Я бросился было вниз и тут за поворотом стены увидел тень женщины, поднявшей руку.

Без сомнения, это была колдунья, налагавшая на меня чары. Да, так и было. Руки мои вдруг похолодели и покрылись холодным потом. Сила разом оставила мои колени, я ощутил, как они дрогнули. Сердце заметалось в груди, дыхание участилось; я едва не задохнулся. Мурашки поползли по моей плоти, волосы зашевелились, вставая дыбом. Но ноги буквально приросли к полу, не желая нести меня вперед.

Заклинание приковало меня к месту, нутро мое выворачивала дурнота. Тень шевельнулась и исчезла со стены, ослабив связывающие меня чары, которые тут же отступили от меня. Я хотел было сбежать по лестнице, но мешали крутые ступени. Они привели меня в коридор, в свой черед закончившийся во дворе. Его заполнял темный и липкий туман, скрывающий любое движение.

Я повернул назад и услышал шум у себя над головой. Старик, о которого я споткнулся, поднял на ноги весь дворец своими воплями, он кричал, что из царских покоев только что выбежал огромный воин с обнаженным мечом в руке. Поднялся настоящий переполох. Навстречу валила толпа знатных мужей, скрывавших свою наготу щитами. Они закололи бы меня, если бы не своевременное появление отца. Только что зажженные факелы чадили в густом тумане; старики кашляли, визжали женщины, плакали дети, мужи обменивались известиями через весь двор. Наконец отыскали глашатая, утихомирившего смятение звуками рога. Отец вывел меня на балкон – не для того, чтобы сказать им, кто я такой, а просто чтобы меня случайно не убили. Он успокоил всеобщие страхи и обещал завтра объявить добрые вести; потом сообщил, что Медея сотворила мерзость перед лицом богов и людей и, пока ее не поймают, ворота останутся закрытыми.

Когда все успокоились, он спросил, не видал ли я колдунью, когда побежал следом за ней. Я отвечал отрицанием, что не было ложью; ведь мне удалось увидеть лишь ее тень. Я не хотел рассказывать обо всем, что случилось; она наложила на меня злые чары, и, если говорить о них вслух, зло может обрести над тобой власть. Пеан Аполлон, губитель тьмы, избавь меня в грядущем от подобных испытаний.

Глава 2

Ведьму и ее сыновей так и не нашли, хотя мы обыскали дворец от самой крыши до крипты[72] с колоннами и ниже – до пещеры священного змея. Проверили каждую трещину в скале, каждый колодец. Люди поговаривали, что Мать тьмы[73] прислала за колдуньей крылатого змея. Я молчал, понимая, что она могла наложить на стражу возле ворот то же заклятие, что и на меня.

На следующий день отец созвал народ. Из окошка дворца мы видели, как люди поднимаются вверх по извилистой дороге и рассаживаются на скале. Отец сказал:

– Сегодня они пришли налегке, без скарба и малышей на плечах. Да, они прекрасно знают путь в цитадель. Когда об этом услышат паллантиды, над Гиметтом вновь поднимется дым. Ты только что с войны, готов ли ты к новой?

– Отец, я пришел сюда ради нее. – Он казался человеком, забывшим про отдых. – Лишь ты один, – продолжал я, – не лгал мне. Остальные потчевали меня детскими сказками, но ты оставил мне меч.

– И что же тебе наговорили? – спросил он.

Я рассказывал так, чтобы развеселить его; но он смотрел на меня долгим взором, заставившим меня заподозрить, что он еще скорбит о событиях недавней ночи.

– Ты правильно поступил, вверив меня попечению Посейдона. Он никогда не оставлял меня. И всегда отвечал, когда я звал.

Быстро взглянув на меня, он спросил:

– Как?

Я никому не рассказывал об этом, и сначала слова не шли с языка, но наконец я справился:

– Он говорит голосом моря.

– Да, – промолвил он, – это знак Эрехтейского рода. Я слышал его, когда зачинал тебя.

Я ожидал, но отец не стал рассказывать мне о том, были ли другие разы, поэтому я спросил:

– А как бывает с нами потом, в самом конце?

– Бог призывает нас на возвышенное место, – сказал отец, – и мы прыгаем вниз к нему. По собственной воле.

Он умолк, и мне показалось, что я всегда знал это.

– Так лучше, – проговорил я. – Не то что у землепоклонников. Муж должен уходить сам, а не подобно быку.

Люди теперь уже теснились друг к другу под нами; голоса их жужжали, словно пчелы, если повалить дерево с их дуплом, а запах их тел поднимался прямо к нам.

Отец сказал:

– Пора выходить.

Теперь, когда время пришло, руки мои прилипли к подлокотникам кресла. Пока отец говорил, я думал обо всех тех бесчисленных глазах, что будут смотреть на меня. Я люблю все делать самостоятельно, не по принуждению.

– Отец, – проговорил я, – а если они не поверят, что я твой сын? Они могут решить, что мы заключили сделку; я выступаю против паллантидов, чтобы стать наследником Афин.

Он отвечал одной из редких улыбок и положил руку мне на плечо:

– Трое из пятерых так и подумают. Хочешь знать, что они скажут: «Ай да Эгей, старый змей, не тратит и мгновения даром. А тут подвернулся новый царь Элевсина, юный эллин, не желающий идти той дорогой, которой проследовали его предшественники. Как раз то, что нужно; будет благодарить за собственную жизнь, кем бы ни был его отец. К тому же похож на бойца. Кто скажет, что это не бог послал его? Пожелаем ему удачи и не будем лезть с вопросами». – Рядом с ним я ощущал, как еще молод и неискушен. Отец продолжал: – У моего брата Палланта десятеро рожденных в браке сыновей – все уже взрослые – и еще примерно столько же от женщин его дома. И у многих из них есть собственные сыновья. Воцарившись, они разорвут Аттику, как волки мертвого коня. Словом, у тебя, сын мой, есть одно огромнейшее преимущество, ты – один-единственный наследник, а не один из пятидесяти.

Взяв мою руку, отец повел меня из покоев. Я немедленно убедился в его правоте: что бы они ни думали, но меня приветствовали. Когда мы вернулись, он улыбнулся и сказал:

– Начало положено, а теперь только дай им время; они еще скажут, что ты просто вылитый Эрехтей.

Мы начинали ощущать большую близость. Смею сказать, что, воспитывай он меня с детства, мы бы в основном ссорились, но теперь испытывали друг к другу что-то вроде нежности. Похоже, чаша с ядом сдружила нас.

Отец приказал устроить вечером пир и великое жертвоприношение Посейдону. Когда ушли жрецы, я сказал:

– Не забудь Аполлона, господин. Мне надлежит очиститься от крови.

– С этим можно подождать и до завтра, – отвечал он.

– Хорошо, господин, – отвечал я, – но времени у нас немного, ведь ты ожидаешь войны. Завтра утром мне следует отправиться в Элевсин и привести в порядок свои дела.

– В Элевсин! – Он казался ошеломленным. – Сперва придется разобраться с паллантидами. Они скоро будут здесь. Как я сумею выделить людей?

Я не понял его и переспросил:

– Людей? О, мне нужны только двое, что приехали со мной. Больше мне не требуется.

– Но разве ты не понимаешь? – спросил он. – Новости прибудут туда раньше тебя.

– Отец, – сказал я, – мне пришлось привезти с собой девушку, не прикажешь ли ты своим женщинам приглядеть за ней? Я намеревался оставить ее в Элевсине, поскольку не настолько привязан к ее юбке, чтобы повсюду возить за собой. Но царица прогневалась на нее и хотела погубить. Она хорошая девушка, работящая и скромная и не наделает бед, а мое отсутствие будет недолгим.

Он провел рукой по волосам, как делал во время волнения.

– Неужели ты лишился рассудка? Начиная с сегодняшнего дня твоя жизнь в Элевсине не стоит даже выжатой виноградины. Вот когда мы умиротворим паллантидов, ты получишь войско и тогда потребуешь то, что принадлежит тебе по праву.

Я поглядел на него с удивлением, но увидел на лице отцовскую тревогу. Еще не изведанное чувство тронуло меня.

– Тебя зарубят, – добавил он, – прямо на рубеже. Неужели ведьма своим проклятием лишила тебя рассудка?

Отец хлопнул себя по бедру, не скрывая волнения. Мудрый и предусмотрительный, он не видел выхода из положения. Я опечалился оттого, что так быстро успел огорчить его.

– Но, отец, – возразил я, – эти юноши спасли меня в битве; они пролили свою кровь, а один погиб. Как могу я прийти к ним подобно варвару, с копьями за спиной? Их богиня выбрала меня, хотя я и не знаю почему. Они – мой народ.

Он принялся расхаживать по комнате, заговорил и вновь начал ходить. Мудрость позволяла ему видеть десять вещей там, где я усматривал только одну.

«Однако, – подумал я, – лучше держаться того, что ты знаешь, и поступать по собственному разумению. Если слушать других, что-нибудь выйдет не так, ведь мудрость дается только богами».

– Я должен ехать, отец, – проговорил я. – Благослови меня в дорогу.

– Молю бога, – отвечал он, – чтобы нить твоей жизни оказалась крепче проклятия.

Меня очистили в тот же день – в гроте Аполлона, что в обрыве под цитаделью. Под его низким сводом бьет священный источник, из которого взяли кувшин воды, чтобы омыть меня от крови Ксанфа. Потом на алтаре перед входом в грот под яркими лучами солнца мы принесли в жертву козла. День завершился вечерним пиршеством, пышности ему добавили кифареды и жонглеры. Отец приказывал пробовать каждое блюдо, прежде чем приступать к еде. Он не держал для этого раба; у него блюдо приносит тот, кто готовит, и отец сам указывал, где брать пробу; обычай, на мой взгляд, разумный и справедливый.

На следующее утро я встал рано. Мы с отцом постояли на прохладной от росы террасе, скала под нами бросала длинную синюю тень на утренние поля. Судя по виду, спал он сегодня плохо; царь сразу же принялся уговаривать меня отказаться от своего намерения.

– Если бы я мог, – отвечал я, – то сделал бы это ради тебя, господин мой. Но я подчинил этих минойцев и, бежав сейчас, уроню себя в их глазах. – Мне было жаль отца. Ему явно хотелось запретить мне возвращаться в Элевсин. Трудно бывает, подумал я, когда твой единственный сын знакомится с тобой, уже став царем. Но что я мог с этим поделать? – Уладим еще одно дело, отец, до моего отъезда. Если нам удастся когда-нибудь объединить оба царства, мне не хотелось бы, чтобы дети их детей говорили, что я сделал их челядью. Они должны быть приняты как родичи, иначе пусть все остается как есть. Обещай мне это.

Он сурово посмотрел на меня и сказал:

– Похоже, ты торгуешься со мной?

– Нет, господин, – из вежливости ответил я, а потом признался: – Впрочем, да. Торгуюсь. Но для меня это вопрос чести.

Он молчал так долго, что я спросил, не прогневил ли его своими словами.

– Нет, – отозвался он. – Ты поступил как подобает. – Потом, не сходя с места, поклялся передо мной и добавил: – Я вижу в тебе деда. Да, в тебе больше от Питфея, чем от меня. Но так, наверно, и лучше.

Конь ожидал меня. Я велел слугам возвращаться попозже: предчувствие говорило, что одинокое возвращение сулит мне удачу.

В порубежной сторожевой башне меня приветствовали и немедленно пропустили. Я подумал, что все складывается чересчур гладко, когда услышал за собой чей-то голос:

– Не сходится что-то с их повестью. Все афиняне – большие лжецы.

Тут дорога повернула, и на вершине следующего холма я заметил щетину копий.

Они уже могли поразить меня стрелой, поэтому я непринужденно продолжил свой путь. Скоро на фоне неба появилась фигура мужа. Тут я узнал его и взмахнул рукой. Он жестом велел следовать за ним и сам отправился вниз по склону.

Натянув поводья, я остановился и сказал:

– Приветствую тебя, Биас.

– Рад видеть тебя дома, Тесей. – И он обернулся назад, крикнув: – Я же говорил вам! Ну, что теперь скажете?

Мои спутники полезли вниз, спотыкаясь и перебраниваясь по дороге:

– Я никогда в это не верил… Это все Скопас наплел… Что? Слыхали мы тебя!.. Утрись-ка своей ложью…

Блеснули кинжалы. Все как в добрые старые времена. Мне пришлось спешиться и развести их как дерущихся псов.

– Привет всем, кто наверху, – проговорил я. – Неужели за эти три дня мы превратились в пахарей? Что случилось? Садитесь, я хочу видеть вас.

Опустившись на камень, я оглядел их:

– Одного не хватает. Гипсенора. Его убили?

Мне ответили:

– Нет, Тесей. Он отправился предупредить войско. – После паузы Биас добавил: – О том, что ты вернулся один.

Я поднял брови:

– Когда мне потребуется, чтобы войско встречало меня, я сам прикажу ему. Кем считает себя Гипсенор?

Закашлявшись, Биас уклонился от ответа:

– Войско уже вышло, оно за этой горой. Мы лишь передовые бойцы.

– Передовые? – переспросил я. – Надеюсь на это. Но против кого вы ополчились?

Все поглядели на Биаса, ответившего им гневным взглядом.

– Давай, – сказал я. – Нечего тянуть.

С трудом сглотнув, он проговорил наконец:

– Ну, Тесей, вчера вечером из Афин к нам донесся слух. Никто из нас, конечно, ему не поверил, но царица подумала, что это правда. Говорят, ты предложил Элевсин царю за то, что он сделал тебя своим наследником.

Сердце мое похолодело и заныло. Теперь я понял, почему отец назвал меня безумным. То, что я считал делом последним, оказалось самым первым.

Я поглядел на них по очереди, и они обрели дар речи:

– Говорят, что царь признал тебя и вывел к народу над цитаделью…

– Мы не верим…

– Мы рассердились…

– Мы поклялись, что убьем тебя на границе или умрем сами, если все это правда…

– Потому что мы верили тебе, Тесей…

– Мы не поверили, но если это правда…

Разговор этот дал мне время на размышления, и я ощутил некоторое облегчение, которое, впрочем, трудно было определить каким-либо другим словом. Дело в том, что мне не нужны оракулы, чтобы узнать, какой день окажется для меня удачным. Я просто ощущаю это, как было в то утро.

– Ну, кое-что верно, – отозвался я. – Мне удалось договориться с царем Эгеем. – Наступило молчание, словно бы вокруг меня все одновременно умерли. – Он поклялся мне, что никогда не причинит зла мужам элевсинским, но будет считать их сердечными друзьями и родичами. Какой еще договор может заключить отец с сыном?

Они смотрели на меня, сохраняя молчание. Я не стал дожидаться, пока они начнут переглядываться.

– Я говорил всем вам в день, когда умер царь, что путь мой лежит в Афины. Я не назвал имени своего отца, потому что поклялся своей матери-жрице, что никому не назову его по пути. Кто из вас нарушил бы такую клятву? Она дала мне отцовский меч, чтобы я показал ему. Поглядите, разве он похож на меч простого мужа? Видите знак его рода?

Они пустили оружие по рукам. Я остался без меча, впрочем, что может сделать один против тридцати?

Я продолжал:

– Я – сын Миртовой рощи, которому предречено изменить обычаи. Разве вы не видите, что богиня берегла меня на пути? Отец мой явился в Трезен, чтобы добраться по морю до Афин, и зачал меня, когда мать моя развязала свой пояс ради Матери Део. Неужели подательница даров забыла об этом? У нее тысячи тысяч детей, но она знает каждого. Она знает, что я сын царя и царской дочери эллинов, народа, которым правят мужи. Она знала, что я возлагаю свою руку на то, что вижу вокруг. И все же привела меня в Элевсин и отдала царя в мои руки. Она лучше знает, кто породил нас и призывает домой. Мать меняет свое отношение к сыновьям, когда они достигают поры зрелости. У всего есть свой срок, кроме вечноживущих богов.

Они притихли, словно слушали кифареда. Слова мои не могли бы произвести подобного впечатления. Нечто невидимым облаком окружило нас, и я говорил из его глубин. Сказитель поведает вам, что это – присутствие бога.

– Вы увидели во мне чужака, – снова заговорил я. – Много мужей скитаются по свету ради наживы; они жгут города, угоняют скот, сбрасывают мужей со стен и забирают себе их жен. Так они живут, и окажись один из них на моем месте, для него это было бы выгодной сделкой. Но я воспитан в царском доме, где наследник зовется пастырем своего народа, потому что он защищает свое стадо от волка. Мы приходим, когда бог призывает нас, а когда он в гневе, мы служим ему жертвой. Мы идем на это собственной волей, потому что боги ценят дар, принесенный с желанием. Так и я пожертвую ради вас своей жизнью. Но только когда бог позовет меня, я отвечу за вас перед ним, но не перед каким-нибудь смертным. Это знает и мой отец, но он согласен. Такую-то сделку я и заключил в Афинах. Принимайте меня таким, как я есть. Другим я быть не могу. Вы слыхали мои слова, и если я не царь вам, меч мой у вас в руках, рядом со мной нет никого. Делайте, что сочтете правильным, а потом отвечайте перед небесами.

Я ждал. Наступило долгое молчание. Потом Биас встал, подошел к тому, у которого оказался мой меч, и взял оружие из его рук. Когда он вернул мне меч, буйный Аминтор крикнул:

– Тесей – царь наш!

И тут уже завопили все.

Но Биас молчал. Когда все смолкли, он, вскочив, стал рядом со мной и сказал:

– Хорошо. Сейчас вы можете радоваться, но кто из вас готов встретиться с проклятием? Помните: не приводить его назад в Элевсин, а оставить умирать в одиночестве.

Они что-то забормотали, и я спросил:

– Что еще за проклятие?

Биас отвечал:

– Царица наложила проклятие холодом на всякого, кто позволит тебе пройти.

– А что это такое? – спросил я, решив, что лучше заранее знать, с чем предстоит иметь дело. – Расскажите мне.

Они же увидели в этом отвагу.

– Холод в теле и очаге, холод в битве и холодная смерть, – проговорил Биас.

На мгновение резкая прохлада тронула мой затылок. А потом я прикинул, что к чему, и расхохотался.

– Пока я гостил в Афинах, – проговорил я, – царица пыталась меня отравить. Тогда-то я и узнал, что Ксанф действовал по ее поручению. Кстати, однажды она сама пыталась убить меня; видите шрам? Зачем бы все эти хлопоты, если достаточно одного проклятия? Так ведь? А кто видел, как оно действует?

Только что они слушали с серьезными лицами; но тут кто-то за моей спиной отпустил непристойную шутку. Я слыхал ее прежде, но когда предполагалось, что меня нет рядом. Они снова развеселились и громко закричали.

Но через какое-то время смуглый юноша, которому не понравилось убийство Файи, проговорил:

– Два года назад она прокляла одного мужа. Он громко вскрикнул и рухнул оземь, оцепенев как столб, потом встал, обратил свое лицо к стене и не пил, не ел до самой смерти.

– Что ж, возможно, – отвечал я. – Быть может, он заслуживал смерти, и ни один бог не защитил его. Но я служу Посейдону. И на этот раз Матерь Део, быть может, выслушала своего супруга. Это неплохо и для женщины, и для богини.

Слова мои доставили им особое удовольствие, в особенности тем из юношей, кто ухаживал за девицами, не нравящимися их матерям. Они вновь принялись хвалить меня; на этот раз я победил. Могу, кстати, заметить: в положенное время все они женились по велению сердца. В итоге одной половине достались хорошие жены, другой – плохие; словом, как и было всегда. Однако теперь с плохими женами стало легче справляться.

Должно быть, бог был милостив ко мне, поставив на моем пути в первый черед спутников. Я знал их, чувствовал их реакцию, понимал, как лучше ответить. Это была моя ученическая работа. Но когда я выехал навстречу дружине, то узнал вещь, которую невозможно забыть: манипулировать толпой много проще, чем несколькими людьми.

Дружина стояла возле моря, там, где подножия гор подступают к берегу. Это перешеек афинской дороги, его охраняют с незапамятных времен. Здесь возвели грубую стену из бревен и валунов, и все, кто мог взобраться наверх, стояли сейчас на ней. Я знал, что меня выслушают: они же были элевсинцы – их снедало отчаянное любопытство.

Посему я созвал совет, стоя на песке возле невозмутимых волн пролива, и белые чайки серебрились в голубом небе, а ветер, прилетевший от Саламина, перебирал султаны на шлемах. Постаравшись вспомнить все, что я знал об этих людях, я заговорил. Уже предки их жили бок о бок с эллинскими царствами. Они видели обычаи в землях, где правят мужчины, и, как я прекрасно знал, завидовали им.

Закончив речь, я сразу понял, на чью сторону им хотелось встать. Но они все еще боялись.

– Послушайте, – сказал я. – Или вы думаете, небо желает, чтобы женщины правили вечно? Слушайте же, я расскажу, как это началось.

Они примолкли – я знал, как здесь любят повествования.

– Давным-давно, – начал я, – когда первые люди еще делали себе мечи из камня, все мужи были невежественны и жили подобно зверям, собирая дикие ягоды. Они были настолько глупы, что считали женщин волшебницами, сами по себе зачинавшими плод, без участия мужей. Неудивительно, что женщины казались им могущественной силой! Если она скажет мужу «нет», кто потеряет, кроме него? Она, дескать, умеет зачинать от ручья и ветра, а он вовсе ни при чем. Поэтому мужи приползали к ним на животе. Так было до одного дня.

И я рассказал им о муже, первым узнавшим правду. Эта повесть известна каждому эллину, но элевсинцы не слыхали ее, а посему хохотали.

– Но все это было давно, – продолжал я свою речь. – Теперь времена иные. Только этого не скажешь, если поглядеть на кое-кого из вас. Вы цепляетесь за свои страхи, словно они посланы небесами.

И вновь я ощутил, как нечто соединило нас, подобно наполненной кровью пуповине. Сказители говорят, что так является Аполлон. Если ты верно признавал его, он свяжет слушателей золотой нитью, а конец ее вложит в твою руку.

– Есть мера во всем, – говорил я. – Я пришел не для того, чтобы оскорблять богиню – все мы ее дети. Но как нужны и мужчина и женщина, чтобы сделать ребенка, так, чтобы сотворить мир, нужны богини и боги. Матерь Део рождает хлеб, но ее оплодотворяет семя бессмертного бога, а не смертного человека, обреченного на гибель. Вот будет зрелище, если устроить им свадьбу! А почему бы и нет? Бог шествует из Афин в ее родной дом со свадебными факелами, подобающими величию невесты, и предстает перед богиней в ее священном гроте; тем временем оба города поют и пируют.

Я еще не думал ни о чем таком. Мысль эта пришла мне в голову прямо на месте. Я знал, что люди любят знамения; им хотелось бы видеть, как вершится мойра среди смертных мужей. Быть может, потому меня и осенило. В удачный день бог сопутствует человеку; думается, он и надоумил меня. Настало время перемен, и я оказался под рукой. Потом я действительно установил подобный обряд. Точнее говоря, я послал за аэдом, когда-то посетившим Трезен, потому что он казался более пригодным для такого дела, чем кто бы то ни было. Он поговорил со старейшими жрицами, помолился Матери Део, воззвал к Аполлону, прося у бога совета; и новый праздник вышел настолько прекрасным, что никто более не захотел перемен. Сам сказитель говорил, что не сделал ничего лучшего в своей жизни и не будет жалеть, если эта работа окажется последней.

Он был жрецом Аполлона Пеана и, может быть, умел предвидеть судьбу. Старая вера дорога дочерям Ночи, и как бы ни радовались остальные – они перемен не любят. И рука их поразила певца – и меня тоже.

Во Фракии, где он погиб, невзирая на все его старания, продолжают придерживаться старых обычаев. Даже в Элевсине они нелегко отмирают, и тени еще не исчезли. В конце каждого лета можно видеть, как селяне и горожане собираются на склонах холмов и слушают, как пастушки представляют старинные предания о смерти царей.

Но все это было потом. А пока войско, подбрасывая шлемы и размахивая копьями, требовало, чтобы я вел их на город. Посему я вновь поднялся в седло. Спутники окружили меня, элевсинцы отправились следом, распевая пеаны и провозглашая:

– Тесей – наш царь.

Я не сразу поехал ко двору и предпочел нижнюю дорогу, что ведет к пещере и площадке для борьбы.

Все женщины повысыпали наружу расспросить мужчин; склоны начали наполняться народом, как было в тот день, когда я приехал в Элевсин. Я призвал к себе двоих знатных мужей и сказал им:

– Передайте царице мой приказ явиться сюда. Пусть придет сама, если согласится; если же нет – приведите силой.

Оба отправились. Наверху лестницы их остановили какие-то жрицы. Будь я постарше, то сообразил бы, что двоих для этого мало. Я послал еще четверых, чтобы поддерживали друг в друге отвагу. Растолкав жриц, они вошли внутрь, и я принялся ждать. И тут только понял, почему выбрал для встречи именно это место: я хотел видеть, как она спускается вниз по ступеням. Так шел ко мне Керкион, так спускался к нему прежний царь, так несчетные годы ступал по ним муж в расцвете сил – словно птица, завороженная змеей, чтобы бороться и умереть.

Вскоре я увидел посланцев, они возвращались без нее. Я рассердился: теперь мне придется подниматься вверх и люди пропустят зрелище. Но когда мужи подошли ближе, я заметил, что они бледны. Старший сказал мне:

– Тесей, она умирает. Принести ее сюда как она есть или не нужно?

Я услыхал, как голоса вокруг передавали весть дальше – словно звук скамей, которые тащат по полу пустого зала.

– Умирает? – удивился я. – Она заболела? А может, кто-то ранил ее? Или она сама наложила на себя руки?

Все дружно закивали головами, но не стали торопиться с ответом. Элевсинцы любят впечатляющие события и знают, как их поднести. Они повернулись к старшему, обладавшему сильным голосом. Тот сказал:

– Ни то ни другое, Тесей. Узнав о том, что мы ведем тебя от границы как верховного царя, она разорвала на себе платье, спустилась к богине и, вскричав, потребовала у нее знамения. Никто не знает, какой знак она хотела увидеть, но она взывала три раза, ударяя руками о землю. Поднявшись, она велела принести молока и отправилась к священному змею, однако же и он не вышел к ней. Тогда она позвала флейтиста, чтобы он сыграл музыку, под которую пляшут змеи, и тот выполз наконец из норы. Когда он вслушался в музыку и начал свою пляску, она вновь воззвала к богине и взяла его в руки. И тогда змей вонзил свои зубы в ее руку и быстро, как вода, уполз в свою нору. Она упала и теперь умирает.

Вокруг царила такая тишина, что можно было бы услышать даже шепот.

Я сказал:

– Принесите ее сюда. Если я войду внутрь, потом будут говорить, что я убил ее. Люди должны сами все видеть. – По гробовому молчанию я ощутил, что решение мое одобрено. – Положите ее на носилки и не причиняйте боли. Пусть с ней придут две женщины на случай, если что-нибудь понадобится, но прочие пусть остаются наверху.

Так мы снова приступили к ожиданию, но элевсинцы терпеливы, когда надеются что-нибудь увидеть. Наконец я заметил носилки на верхней террасе; несли их четверо мужей, рядом ступали две женщины, а позади, за скрещенными копьями воинов, теснились жрицы в черных одеждах. Взлохмаченные, с кровоточащими лицами, они громко рыдали. Нести носилки по отлогим ступенькам было несложно, ведь по этой лестнице каждый год сносили вниз мертвого царя на его погребальном одре.

Спустившись, они оставили ее передо мной, опустив ножки носилок, сделанные из позолоченного кизила, украшенного лазуритом. Она дрожала и часто дышала, волосы рассыпались по золоченому дереву до самой земли. Лицо ее побелело, словно слоновая кость, губы посинели, а вокруг глаз залегла зелень. Она была в холодном поту, и одна из женщин вытирала ей лоб полотенцем, выпачканным притираниями с ее лица. Если бы не волосы, я бы не узнал ее; она выглядела старше моей матери.

Она замышляла против меня большее зло, чем мужи, тела которых я бросил нагими на поле битвы, с радостью забрав их добычу. И все же близкая кончина ее поразила меня сильнее, чем поразила бы гибель каких-нибудь украшенных царских чертогов, чьи расписанные стены, яркие колонны и пышные занавеси охватывает огонь, вздымающийся к разрисованным балкам, прежде чем в пламени рухнет с грохотом кровля. Вспомнились утреннее небо за высоким окном, смех ее и огонек полуночного светильника, гордая поступь под бахромчатым зонтиком.

Я сказал ей:

– Со дня рождения все мы в руках мойры. Ты выполнила свой долг. Я тоже.

Она дернулась и закашлялась. А потом проговорила голосом хриплым, но громким (она же была элевсинкой):

– Проклятие мое не исполнилось. Ты явился с предзнаменованиями. Но я – хранительница мистерии. Что мне оставалось делать?

– Тяжкий выбор лег на тебя, – ответил я.

– Я выбрала, но ошиблась. – Она отвернула от меня лицо.

– Воистину темны пути судьбы, – отвечал я. – Но незачем было устраивать мою смерть от рук собственного отца.

Приподнявшись на локте, она закричала:

– Что такое отец! Ничто! Что есть муж – тоже ничто! Я должна была покарать твою гордыню. – Царица упала на спину, и одна из женщин поднесла к ее рту сосуд с вином.

Отпив, она закрыла глаза, чтобы передохнуть. Прикоснувшись ладонью к ее руке, я заметил, какая она влажная и холодная.

Царица проговорила:

– Я ощущала, что близки перемены. Прежний Керкион хотел слишком многого. Даже мой собственный брат… А потом явился ты, эллин, Миртовая роща породит кукушонка… Тебе и впрямь уже девятнадцать, как ты говорил?

Я отвечал:

– Нет, но я воспитан в царском доме.

Она продолжала:

– Я воспротивилась воле ее и теперь втоптана в пыль.

– Время приносит перемены. Не знают их лишь блаженные боги.

Она зашевелилась: яд не давал ей покоя. Старший ее ребенок, смуглая девочка лет восьми или десяти, проскользнув мимо стражи, в слезах подбежала к матери и, прижавшись к царице, начала спрашивать, правда ли, что она умирает. Усилием воли царица заставила тело свое успокоиться и, погладив ребенка по голове, отвечала, что скоро ей будет лучше, а потом велела женщинам увести девочку. Мне она сказала:

– Дай мне быстрый корабль и вместе с моими детьми отпусти в Коринф, там мои родичи позаботятся о нас. Я хочу умереть на Священной горе,[74] если у меня хватит на это сил.

Я разрешил ей уехать, а потом произнес:

– Я изменю вид жертвоприношения, но отменять поклонение Матери не собираюсь. Все мы – ее дети.

Закрытые глаза ее распахнулись.

– Дети и мужи хотят получить все, ничего не отдав. Жизнь завершается смертью, и тебе этого не отменить.

Носилки подняли и понесли, но жестом руки я остановил их и, пригнувшись к ней, спросил:

– Прежде чем уйдешь, скажи: нет ли в твоем чреве моего ребенка?

Повернув голову, она прошептала:

– Я приняла зелье. Он был еще только с палец, но я увидела, что это мальчик. Так что я поступила правильно: над твоим сыном тяготеет проклятие.

Я махнул воинам, и они понесли ее к кораблям. Женщинам, шедшим за нею, я сказал:

– Соберите драгоценности царицы и все, в чем она может нуждаться.

Забыв о своей скорбной торжественности, они рассыпались, похожие в своих траурных одеяниях на муравьев, чье гнездо разрушила мотыга. На склонах женщины города переговаривались, будто скворцы. По обычаю берегового народа их девушки и женщины влюблены в своего вечно молодого царя, которому не суждено состариться. Поэтому сейчас они не знали, что им делать.

Я глядел вслед носилкам, когда высокая седовласая женщина, на груди которой лежало тяжелое золотое ожерелье, не стесняясь, как истинная минойка, подошла ко мне и проговорила:

– Царица одурачила тебя, мальчик. Она не умрет. Если тебе нужна ее жизнь, сходи и возьми ее.

Я не стал расспрашивать, почему она ненавидит царицу, и только ответил:

– Я видел на ее лице печать смерти, а она мне знакома.

Женщина сказала:

– О да, конечно, сейчас ей плохо. Но в юности она принимала настой змеиного яда, и ее кусали молодые змейки, чтобы сделать тело стойким к яду. Таков обычай святилища. Боль не оставит ее еще несколько часов, а потом она встанет и будет смеяться над тобой.

Я покачал головой:

– Пусть участь ее решит богиня; незачем вставать между госпожой и служанкой.

Женщина повела плечами:

– Тебе потребуется новая жрица. Возьми мою дочь, она из царского рода и понравится любому мужу. Смотри, вот она.

Я удивленно поднял брови, впрочем, можно было и расхохотаться при виде этой бледной послушной девочки и мамаши, рвущейся править Элевсином. Я повернулся к женщинам царицы, все еще бегавшим вниз-вверх по лестнице. Только одна, забыв про хлопоты, стояла возле расщелины, молча глядя на всю суету. Та самая, что в мою брачную ночь лежала здесь, оплакивая мертвого царя.

Я поднялся к ней, взял за руку и повел за собой; в страхе она упиралась, вспомнив, наверно, как ненавидела, не скрывая от меня своих чувств.

– Вот вам жрица, – сказал я народу. – Ее не радует кровь убитых мужей. Я не возлягу с ней, только семя бога способно родить урожай. Но она будет возносить жертвы, читать знамения, будет приближенной богини.

И я спросил ее:

– Ты согласна?

В смятении поглядела она на меня – неожиданность заставила ее забыть всякие хитрости – и ответила, словно дитя:

– Да. Но я не буду никого проклинать, даже тебя.

Я улыбнулся, но потом слова эти вошли в обычай.

Затем я принялся раздавать посты собственным людям – из тех, что упорствовали и не желали покориться женщинам. Некоторые из них хотели, чтобы я вообще лишил женщин любой власти в этой земле. По молодости я и сам склонялся к подобному мнению, однако решил, что тогда они объединятся против меня в своем ночном женском чародействе. Одну из двух, приятных для моего глаза, я был бы рад держать возле себя. Однако я не забыл Медею, одурачившую мужа столь мудрого, как мой отец. Кроме того, нельзя было забывать о старухах, по полвека правивших своими очагами; здравого смысла у них куда больше, чем у какого-нибудь ретивого вояки, озабоченного лишь собственным положением; к тому же магия магией, но у них была бездна родни, кроме того, они привыкли командовать мужами. Поэтому, поразмыслив о правлении женщин, я не стал отменять его в Элевсине, однако назначил на нужные посты жен кислого норова, находивших удовольствие в придирках к собственным товаркам. И они лучше мужей преградили путь к возвышению своим сестрам. Через несколько лет женщины Элевсина явились ко мне просить, чтобы я снял их начальниц и назначил мужчин. И я воспользовался этой возможностью.

На вторую ночь после того, как я принял царство, был назначен большой пир, и знатные мужи Элевсина сошлись в царском чертоге. На мясо пошел захваченный скот, питья тоже хватало. Мужи радовались новообретенной свободе и пили за предстоящие добрые дни. Победа услаждала мои уста, я радовался, что воспарил над мужами и никто более не считает меня за пса. И все же во время пира чего-то не хватало: без женщин он казался грубой попойкой полудиких горцев. Мужи допились до безрассудства, они бросались костями и выставляли себя на посмешище россказнями о том, на что они способны в постели, – чего бы не посмели делать в присутствии женщин, непременно осмеявших бы хвастунов. Пир этот скорее напоминал походный, а не такой, какому место в царских палатах. Но в ту ночь он сослужил мне службу.

Я призвал кифареда; он запел, конечно, об истмийской войне. У него было время сочинить пеан. Все мужи были горды собой, полны доброго вина и скоро пресытились и повестью о прошлых деяниях. Все рвались в бой, и я рассказал им о паллантидах.

– Мне стало известно, – говорил я, – что они замышляют войну. И если им удастся захватить афинский Акрополь, никто до самого Истма не сможет ощущать себя в безопасности. Равнину Аттики они растерзают, как волки мертвого коня. И те, кто останется голодным, обратят свой взор в нашу сторону. В Элевсине же эта саранча не оставит ни стоячего коня, ни ходячей овцы, ни целого горшка, ни девицы. Хорошо еще, если нам удастся остановить их на аттических полях, а не на собственных. Они накопили много добра в своем гнезде на мысе Соуний,[75] и каждый из вас получит жирную долю добычи. А потом, после победы в Афинах, начнут говорить: «Ну и вояки эти элевсинцы, а мы по глупости пренебрегали ими. Хорошо бы взять таких мужей в друзья и родичи, лучшего просто не придумаешь».

На следующее утро, на совете, я говорил еще убедительнее. Возражающих не было. Элевсинцы были пьяны с того, что покорили собственных женщин, и слушали меня так, как если бы к ним обратился сам Аполлон или Арес-Эниалий.

И когда два дня спустя отец прислал весть о том, что над Гиметтом поднялся дым, я велел привести дворцового писца, а потом запечатал написанное им послание царской печатью. Вот что было сказано в нем:

Эгею, сыну Пандиона, от Тесея в Элевсине.

Достопочтенный отец, да благословит тебя бог долготой дней. Я выступаю в поход со своим войском. Нас тысяча мужей.

Глава 3

Война в Аттике тянулась почти целый месяц. Такой долгой войны не знали со времени Пандиона, отца моего отца. Как известно теперь всякому, мы захватили всю Южную Аттику, изгнали паллантидов, разрушили их твердыню на мысе Соуний и поставили там высокий алтарь Посейдону, который виден с проплывающих по морю кораблей. Еще мы захватили Серебряный холм, что возле алтаря, копи, рабов и пятьдесят огромных серебряных слитков. Царство сразу удвоилось, добыча оказалась весьма богатой. Мужи элевсинские отправились домой столь же состоятельными, как и афиняне, – со скотом, женщинами, оружием и всем прочим. Я мог гордиться щедростью отца. Медея была права: люди поговаривали, что руки у него загребущие, однако ему всегда приходилось думать о следующей войне. Ну а уж меня – не сомневайтесь – он одарил щедрой данью.

Мы сыто прожили ту зиму, потому что свой урожай успели собрать еще до войны, а потом прибавили и отобранное у Палланта. На пирах царило настоящее изобилие. Когда в Афинах наступал праздник, на него являлись и элевсинцы – поглазеть и потрогать; кто-то обзавелся друзьями, кто-то сыграл свадьбу. Вместе со мной в царство пришли безопасность и процветание, и все в Элевсине решили, что мне покровительствует богиня; пользуясь советами отца, я начал приводить дела в порядок. А иногда и сам находил нужное решение, потому что лучше знал своих людей, но тогда не рассказывал ему об этом.

Я проводил много времени у отца в Афинах и всегда был рядом, когда он вершил суд. Долгие разбирательства заставили меня посочувствовать ему: афиняне любили повздорить. Хотя с незапамятных времен цитадель никому не сдавалась, в прежние дни на равнине одни племена сменялись другими: береговой народ – эллинами, и наоборот, словом, в Аттике обитала такая же смесь, как и в Элевсине; жили тесно, но все-таки порознь. Над каждым племенем властвовал собственный вождь; у всех были не только свои обычаи – что вполне естественно, – но и свои законы, так что соседи никак не могли сойтись на справедливом для обеих сторон решении. Нетрудно понять, что и кровные распри случались не реже свадеб, и ни один пир не обходился без того, чтобы кого-нибудь не убили, если враги настигали наконец нужного им мужа. Когда племена оказывались на грани раздора, люди приходили к отцу со всей историей, затянувшейся лет на двадцать, чтобы он рассудил их. Нечего удивляться, думал я, тому, что лицо отца покрыто морщинами, а руки трясутся.

Мне все казалось, что такие труды до времени состарили его. Мудрый и мужественный, отец мой правил долгие годы, однако – не знаю почему – мне казалось, что опасности обступают его со всех сторон и, если с ним что-нибудь случится, вина падет на меня.

Однажды вечером, когда отец оставил судебный зал смертельно усталым, я сказал:

– Отец, все эти люди явились сюда по собственной воле, они считают тебя верховным царем. Неужели нельзя убедить их считать себя в первую очередь афинянами, а уж потом флианами, ахарнийцами и так далее? По-моему, с войной можно было бы покончить в два раза быстрее, если бы не эти раздоры.

Он отвечал:

– Эти люди любят свои обычаи и, если я отменю заведенный порядок, решат, что предпочтение отдано их соперникам, и сами станут на сторону моих врагов. Аттика – не Элевсин.

– Я знаю это, господин, – заметил я, погружаясь в мысли.

Я поднялся в покои отца, чтобы выпить подогретого вина у очага. Белый пес-кабанятник ткнулся мне в руку; он всегда выпрашивал оставшуюся гущу.

Затем я проговорил:

– А не думал ли ты, господин, о том, чтобы объединить всех людей высокого рода? Все они нуждаются в одном и том же: чтобы никто не покушался на их земли, чтобы был порядок и вовремя поступала десятина. Посоветовавшись, они могут принять несколько законов, выгодных каждому. Ремесленники тоже… Они хотят получить хорошую цену за свою работу и чтобы никто не мог отобрать у них вещь за бесценок; земледельцам нужны законы о меже и отбившемся от стада скоте и о том, как пользоваться высокогорными пастбищами. И если каждое из сословий получит для себя собственные законы, то новая связь поможет им объединиться и разорвать племенные оковы. Тогда, если вождь повздорит с вождем или ремесленник с ремесленником, все они придут в Афины. И со временем здесь будет единый закон.

Он покачал головой:

– Нет-нет, так вместо одной причины раздоров появятся две, – и вздохнул устало. – Ты хорошо придумал, сын мой, но все это слишком уж против обычая.

– Но сейчас, господин, – проговорил я, – со всеми этими южными землями, присоединенными к царству, все вокруг кипит. Сейчас они легче это примут, чем спустя десять лет. В середине лета состоится праздник богини, которую почитают все – пусть и под разными именами. Можно устроить игры в честь победы – пусть будет новый обычай, – и они станут собираться вместе. Так ты приготовишь их к изменениям.

– Нет! Давай хоть немного отдохнем от крови, – ответил он резко, и я укорил себя: незачем было беспокоить его, когда он устал. И все же в голове моей пойманной пичугой билась мысль: «Не используется удачный момент, упускается великая возможность; настанет день, и мне придется заплатить за это». Но я ничего не сказал отцу: ведь он был добр ко мне, жаловал моих людей и оказывал мне почести.

В его доме была девица, он взял ее на войне, – темноволосая, румяная, с яркими голубыми глазами. На Соунии она принадлежала одному из сыновей Палланта. Я заметил ее еще среди пленниц и намеревался попросить при разделе добычи. Я просто не подумал о том, что отцу нужна женщина. Но он тоже увидел ее и забрал себе. После исчезновения Медеи царское ложе опустело; однако, узнав о его выборе, по молодости и глупости я удивился, и даже весьма, словно бы ожидая, что он предпочтет женщину лет пятидесяти. Конечно же, я постарался о ней забыть; у меня оставалась добытая на Истме Филона, добрая девушка, стоившая десяти таких, что заглядываются на сторону. Помню, однажды на террасе эта голубоглазая выскочила из боковой двери и врезалась прямо в меня, потом попросила прощения и так прижалась ко мне, что я ощутил ее плоть. Подобное бесстыдство наполнило меня гневом, и я отбросил девицу в сторону (она бы упала, если бы не угодила в стену), а потом повлек к парапету и перегнул лицом вниз.

– Смотри получше, изголодавшаяся шлюха, – сказал я. – Отправишься этим путем, если решишь обманывать отца или сделаешь ему что-нибудь злое.

Она убралась, поджав хвост, и после этого сделалась поскромнее. Ну а я не стал беспокоить отца.

Так я провел зиму: то в Афинах, то в Элевсине, то в разъездах по Аттике, наводя порядок после войны; наконец с гор побежали талые ручьи. На влажных берегах запахло прячущимися фиалками. На зелень вышли пастись молодые олени; отправившись на охоту, я уговорил и отца выехать на свежий воздух, поскольку он редко выходил из дому. Мы направились к подножию Ликабетта и, миновав сосняк, приближались к скалам, когда конь отца споткнулся и сбросил его на камни. Дурень-охотник поставил тут сеть и отъехал в сторону. Увидев, что он бежит с извинениями – словно бы разбил кухонный горшок, а не подверг опасности жизнь царя, – я оставил отца, отделавшегося ушибами, выбил мужлану три или четыре зуба прямо в глотку – на память – и велел радоваться тому, что легко отделался.

Однажды отец сказал мне:

– Скоро корабли вновь будут спущены на волны, и женщины смогут отправиться в путь. Что, если послать за твоей матерью? Она будет рада встрече с тобой, да и мне хотелось бы еще раз увидеть ее лицо.

Я понимал, он проверяет, как я к этому отнесусь, и догадался, что, будучи человеком осторожным, отец мой умалчивает кое о чем. Он хотел сделать ее царицей в Афинах – скорее ради меня, потому что в последний раз он видел ее более молодой, чем был я теперь.

«Конечно, – подумал я, – когда они встретятся, отец вновь решит взять мою мать на свое ложе. Кожа у нее до сих пор девичья – когда она здорова и не переутомилась, а на голове нет ни одного седого волоса. Именно этого мне и хотелось так давно – увидеть свою мать окруженной почестями в доме отца». Я вспомнил, как малышом смотрел, как она купалась, или надевал ее украшения и думал, что лишь бог достоин обнять ее.

Ответил я так:

– Она не может оставить родной кров, пока священный змей не явится из норы в новой шкуре, потом ей нужно совершить жертву и принять приношения. В эту пору у нее много дел, но позднее она может приехать.

И отец не стал посылать корабль, потому что было еще слишком рано.

Помню, как однажды он перепугал меня. Верхняя терраса углом своим выходит прямо на обрыв. Когда смотришь вниз, дома кажутся крохотными, словно их вылепили дети, а псы, греющиеся на крышах, похожи на жучков. Оттуда видно полцарства – как раз до гор. И однажды я увидел, как отец опирается на каменную балюстраду возле расщелины. От потрясения я даже задохнулся. А потом побежал и отвел его в сторону. Отец посмотрел на меня с удивлением, потому что не видел, как я пришел; а когда я указал ему на причину своего волнения, он отнесся к опасности очень легко и отвечал, что трещина всегда была на этом месте. Поэтому я сам послал за каменщиком – на случай, если отец забудет о ней. Но и после того мне всегда было не по себе, когда он останавливался там.

Отцу нравилось, когда я часто гостил в Афинах, сидел с ним в чертоге или выходил к людям. Я ничего против не имел, но это заставило меня отлучаться из Элевсина, где я мог делать все, что мне нравится. В Афинах я приглядывался и иногда замечал вознесенными тех людей, в которых усомнился бы, а униженными других, явно способных на большее; мне случалось натыкаться и на неприятности, которых, на мой взгляд, можно было бы избежать. Многочисленные заботы мешали отцу следить за всем; кроме того, он уже привык к положению дел. Если я что-нибудь говорил, он улыбался и шутил: молодежь-де и стены Вавилона за день построит.

Во дворце жила женщина, принадлежавшая моему деду еще до рождения отца. Теперь ей было за восемьдесят, и она почти не работала – только составляла банные благовония и ароматические масла и сушила пряные травы. Однажды, когда я сидел в ванне, она подошла, потянула меня за волосы и сказала:

– Вернулся, парень! Куда же ты все время улетаешь?

Она всегда позволяла себе вольности, потому что была очень стара.

Улыбнувшись, я отвечал:

– В Элевсин.

– А чего тебе не хватает в Афинах?

– В Афинах? – переспросил я. – Да ничего! Всего хватает.

Отец выделил мне две отличные комнаты. Стены одной из них были разрисованы конными воинами, другой – красивыми львами. Покои настолько понравились мне, что я и по сей день занимаю их.

– В Афинах, – закончил я, – у меня есть все, но в Элевсине осталось дело, которым я обязан заниматься.

Взяв мою руку с края ванны, она повернула ее ладонью вверх и сказала:

– Трудовая рука. Эта будет работать, ничего не оставит в праздности. Служи, пастырь людей, служи богам; они пошлют твоим рукам много работы. И будь терпелив с отцом. Он так долго мечтал произнести эти слова: «Вот мой сын», а теперь хочет возместить себе все предыдущие тридцать лет. Уступай ему, парень; у тебя вся жизнь впереди.

Вырвав ладонь, я окунул ее в ванну:

– Что ты каркаешь, старая ворона? Чтобы догнать тебя, ему нужно прожить еще три десятилетия; да и сама ты вполне можешь протянуть еще лет десять. Так что, когда боги пришлют за ним, я и сам успею состариться. Или ты желаешь его сглазить, а? – Тут я пожалел о своих словах и добавил: – Думаю, это не так, но тебе лучше попридержать язык, даже если ты не имеешь в виду ничего плохого.

Она поглядела на меня из-под седых ресниц.

– Успокойся, пастырь Афин. Боги милостивы к тебе, они спасут тебя.

– Меня? – Я недоуменно поглядел на старуху, но она уже побрела прочь.

Во дворце не было женщины старше, и рассудок уже отказывал ей.

Весна наступала, на черных виноградных лозах набухли бледно-зеленые почки, закричала кукушка. Отец сказал мне:

– Сын мой, близится время твоего рождения.

Я отвечал:

– Да, во второй четверти четвертой луны. Так сказала мать.

Он ударил в ладонь кулаком:

– О чем же мы думаем? Следует устроить пир в твою честь. И твоя мать должна быть здесь! Но теперь мы не можем дожидаться ее; все Афины знают, когда именно я гостил в Трезене, и, если она приедет не вовремя, все решат, что ты не мой сын. Только не считай странным, что я забыл о сроке. Ты раньше времени сделался мужем, и я не видел тебя мальчиком. Но пир мы устроим и отметим твою победу.

Я подумал о матери, о подобающих ей почестях и сказал:

– Мы можем принести жертвоприношение в нужный день, послать за ней в Трезен, а пир устроить потом.

Но отец покачал головой.

– Нет, это не годится. Тогда праздник придется на время, когда критяне приедут за данью, и людям будет не до радости. – С этой войной и всем, что произошло после моего появления в Афинах, я даже не понял, о какой дани он говорит, да и мысли о матери отвлекли меня.

Когда пришел этот день, я поднялся рано, но отец встал еще раньше. Жрец Аполлона обрезал мне волосы, снял пушок со щек и подбородка. Я сумел посвятить богу больше, чем рассчитывал: тонкую и светлую бородку пока еще трудно было заметить.

Отец, улыбаясь, сказал, что хочет кое-что показать мне, и мы направились к конюшне. Конюшие широко распахнули перед нами двери. За ними оказалась новая колесница из темного полированного кипариса, украшенная пластинами слоновой кости. Искусник-мастер, создавая такое чудо, даже обил серебром колеса. Отец, смеясь, велел мне повнимательнее рассмотреть чеку – на этот раз я воска не обнаружил.

О таком подарке нельзя было и мечтать. Я поблагодарил отца, преклонив одно колено и положив его руку на свой лоб, но он сказал:

– Зачем ты спешишь, еще не поглядев на коней?

Они оказались вороными, с белой звездочкой во лбу, сильные мышцы ходили под блестящими шкурами.

– Мы привели их сюда, – произнес отец, – подняв не больше шума, чем Гермес-шутник, укравший коров Аполлона. Колесницу привезли, когда ты был в Элевсине, а коней сегодня утром, пока ты спал.

Отец с довольным видом потирал руки. Я был тронут тем, что он постарался порадовать меня неожиданностью, словно ребенка.

– Надо вывести их, – сказал я. – Отец, заканчивай сегодня пораньше с делами, а я буду твоим возничим.

И мы решили после совершения обрядов съездить в Пеонию, к подножию Гиметта.[76]

На склонах вокруг святилища Аполлона собралась большая толпа. Пришли знатные афиняне, приглашены были и все элевсинцы, в том числе и мои спутники. Пока жрец, задумавшись, изучал внутренности жертвы, я услыхал ропот среди афинян, явно обменивающихся какой-то новостью; и словно бы облако затмило солнце. Я принадлежу к тем, кто любит знать, что творится вокруг. Однако не оставлять же свое место ради расспросов, и мы продолжали совершать жертвоприношения Посейдону и Матери Део на домашнем алтаре. Потом я поискал взглядом отца, но он отошел куда-то, должно быть, чтобы пораньше закончить свои дела, решил я.

Я переоделся в хитон возничего, подготовил кожаные поножи и завязал волосы на затылке, потом отправился к лошадям, угостил их солью и приласкал, чтобы знали хозяина. Во дворце позади меня была суета, но чего еще ожидать в день пира?

Неподалеку молодой и стройный конюх полировал упряжь, кто-то окликнул его; отложив тряпку и воск, юноша ушел, не сумев скрыть испуга. Интересно, в чем он провинился, подумал я – и выбросил мысли о нем из головы.

От коней я перешел к колеснице, рассмотрел врезанных в дерево дельфинов и голубей и проверил ее устойчивость. Наконец, насытившись этими радостями, я уже начал думать: «Как медлительны старики! За это время я уже сделал бы все по три раза». Я позвал другого конюха и велел ему выкатить колесницу, но так и не смог оторвать своего взгляда от коней. Мне показалось, что, выходя, конюх поглядел на меня с недоумением. Я не обратил на него особого внимания, хотя почувствовал некоторую неловкость.

Я ждал и ждал; наконец заволновались и кони, тогда я решил сходить и посмотреть, что задержало отца. И как раз в этот момент он подошел – совершенно один. Он даже не переоделся и, можно было поклясться, вообще забыл, почему я ожидаю его. Моргнув, он сказал:

– Прости, мальчик. Придется отложить выезд на завтра.

Не покривив душой, я отвечал, что мне очень жаль, однако про себя порадовался, что смогу как следует погонять лошадей. Тут я вновь взглянул на его лицо.

– В чем дело, отец? Плохие вести?

– Пустяки, – отвечал он. – Просто дела задержали. А ты, мой мальчик, бери своих коней. Только пусть их низом проведут к задней двери, а ты спустись к ней лестницей. Я не хочу, чтобы ты ехал через рыночную площадь.

Нахмурясь и поглядев на отца, я спросил почему, считая, что именно моя помощь обеспечила ему победу в войне и пиршество было назначено, чтобы отметить мое вступление в мужской возраст.

Дернув головой, он отрывисто ответил:

– Иногда нужно повиноваться, не спрашивая причин.

Я попытался не рассердиться. Он царь, и у него могут быть свои царские дела. Но внизу что-то происходило, а я ничего не знал, и это просто бесило меня; к тому же по молодости и самоуверенности я опасался, что отец напутает без меня. «А мне придется за это расплачиваться, – подумалось мне, – когда придет мой день. Если сумею дожить до него».

Я ощутил, что гнев овладевает мной, но заставил себя вспомнить о собственных обязанностях и о его доброте. Стиснув кулаки и зубы, я понял, что весь дрожу, обливаясь потом, как конь, которого одновременно и осаживают и гонят вперед.

– Поверь, – проговорил он раздраженным тоном, – я забочусь о твоем же собственном благе.

Сглотнув, я выговорил:

– Похоже, ты ошибаешься, повелитель. Сегодня я уже муж, а не дитя.

– Не сердись, Тесей.

В голосе его слышалась даже мольба, и я подумал: «Лучше сделать, как он сказал, ведь отец относится ко мне с такой добротой. К тому же он мне и отец, и царь, и жрец, муж трижды священный перед вечноживущим Зевсом. Более того, ему не хватит сил выстоять против меня. К какому же делу он намеревается приложить свои дрожащие руки?» Однако на деле я ощущал, что трясусь куда сильнее, чем он. Я боялся чего-то, чего – не знаю, но словно бы черная тень затмила от меня солнце.

Пока я молча стоял, из дворца вышел один из приближенных отца, вялый и медлительный.

– Царь Эгей, – сказал он, – я ищу тебя всюду. Юноши и девушки уже собрались на рыночной площади, и кормчий критского корабля говорит, что, если ты немедленно не придешь, он не станет дожидаться жребия, но сам выберет четырнадцать человек.

Отец мой отрывисто вздохнул и сказал негромко:

– Убирайся, дурак.

С недоуменным выражением на лице тот ушел. Мы же с отцом уже глядели друг на друга.

Наконец я сказал:

– Прости, отец. Я помешал, когда у тебя столько дел. Но скажи, ради чего ты умолчал об этом? – Он не ответил, но лишь провел рукой по лицу. Я продолжал: – Бежать через заднюю дверь… каким дураком я показался бы людям? Зевс Громовержец! Я – царь Элевсина, и даже надменные критяне не посмеют возложить на меня свою руку. Зачем мне прятаться? Я должен сейчас быть внизу в своем повседневном платье, тогда люди не подумают, что я пирую во время их скорби. К тому же мне нужно отослать домой спутников. Негоже, чтобы они шатались здесь, когда забирают афинских юношей. Подобные поступки порождают недоброжелательство. Где глашатай? Я хочу, чтобы их созвали сюда.

Но он безмолвствовал, и волосы на моей голове встали дыбом, словно у пса перед грозой.

– Как? – спросил я. – Что-то уже случилось?

Отец наконец ответил:

– Сейчас их уже нельзя созвать. Критяне явились раньше срока, и твоих людей согнали на площадь вместе со всеми остальными.

Шагнув вперед, я выпалил:

– Что?

Я сказал это громче, чем следовало бы. Кони шарахнулись, и я велел конюху увести их.

– Отец, – вырвалось у меня, – разве это справедливо? Я отвечаю за этих юношей перед своим народом. – Стараясь не кричать, я едва не шептал, не доверяя своему голосу. – Как ты смел скрыть это от меня?

– Ты слишком горяч, – отвечал он, – чтобы разговаривать с критянами во гневе.

Я видел, что слезы подступают к его глазам, и это почти сравняло нас.

– Однажды случилась стычка, и погиб один из критских царевичей.[77] Вот за это мы и платим дань. В следующий раз они пришлют сотню кораблей и опустошат землю. А что я могу сделать? Что я могу сделать?

Эти слова отрезвили меня. Я понял, что отец здраво судит обо мне.

– Ну хорошо, отец, постараюсь не доставить тебе неприятностей. Но я должен немедленно отправиться туда и увести своих людей. Что они сейчас думают обо мне?

Отец покачал головой.

– Царь Минос знает все. Он знает, что наши царства соединились, и едва ли он откажется от своих прав.

– Но я поклялся, что они не будут отвечать за афинян, – возразил я, хватаясь за рукоятку кинжала и стараясь успокоить себя.

Он задумчиво потер подбородок:

– Если жребий падет на одного из твоих людей, ты получишь повод уменьшить дань, наложенную на Элевсин. Иногда, Тесей, смерть человека оправданна – если он расстается с жизнью во благо других людей. – Я поднес руку ко лбу, в ушах звенело. Отец продолжал: – К тому же, если быть откровенным, все они – всего лишь минойцы, а не эллины.

Шум в ушах моих то нарастал, то стихал. Я вскричал:

– Эллины, минойцы – какая разница? Я поклялся стоять за них перед богом. Кем же теперь окажусь я? Или чем?

Он что-то ответил, дескать, я сын его и пастырь Афин. Я едва слышал отца, голос его, казалось, доносился из-за стены.

– Отец? – проговорил я. – Что делать мне?

Но едва слова эти оставили мои уста, я понял, что обращаюсь не к царю Эгею. Шум в голове немного стих, и я услышал голос отца, вопрошавший, не болен ли я.

– Нет, повелитель, мне уже лучше. Я понял, как следует мне поступить, дабы спасти свою честь. Если критяне не отпустят моих людей, я тоже должен буду испытать свой жребий, подобно всем остальным.

– Ты? – Глаза отца широко раскрылись. – Ты обезумел, мальчик? – А потом лицо его снова стало замкнутым, он погладил бороду и сказал: – Ну что ж, ты оказался прав тогда, когда вернулся назад в Элевсин. У тебя есть чутье на подобные вещи. Люди проявят больше терпения, если ты будешь стоять среди них. Да, в конце концов, мысль неплохая.

Я был рад, что он успокоился, и вложил свою руку в его.

– Не волнуйся, отец. Бог не может забрать меня раньше, чем начертано судьбой. Сейчас я переоденусь и вернусь.

Я бегом направился к себе и схватил первое, что подвернулось под руку: охотничий костюм из некрашеной оленьей шкуры с зелеными кисточками вдоль шва на бедрах. В тот день я едва взглянул на него, а привык уже потом. Отец стоял на прежнем месте, а получивший от него указания управитель уже спешил прочь.

Рыночная площадь была видна с северной террасы, с нее убрали все прилавки и приготовленные для праздника навесы. Юноши и девушки толпились на северной части ее, перед алтарем, посвященным всем богам. И, спускаясь вниз, мы услыхали стенания.

Когда мы явились на площадь, критяне уже успели разобраться: толстых и высоких, больных, заморышей и недоумков отпустили; остались только невысокие и быстрые, сильные и стройные, юноши справа, а девы слева. Во всяком случае, так было сначала; но теперь некоторые сошлись между обеими группами, и позы их говорили, кто был официально просватан, а кто скрывал свой секрет до нынешнего дня. Многие девушки были еще совсем детьми. В играх с быком могли участвовать только девственницы, и ко времени прибытия критян многие торопились вступить в брак. Чтобы предотвратить споры, критяне всегда привозили с собой жрицу.

Среди юношей оказалась добрая треть моих спутников. Увидев меня, они замахали руками. Я понимал, что они надеются на немедленное освобождение, и отвечал жестом, словно и сам на это рассчитывал. Тут я ощутил спиной своей взгляд многих глаз. Афиняне глядели вослед мне, и я понимал, о чем они думали, видя меня на свободе подле отца. Жребия своего ждали, как я увидел, и мальчишки, еще не достигшие шестнадцати лет, но уже сравнявшиеся в росте со мной. Я вспомнил, как дед говорил мне, что сложение мое как раз подходит для этой игры. С болью в сердце, со скорбью и гневом я повернулся к критянам.

Сперва я даже изумился: все они оказались чернокожими, а потом вспомнил про заморских наемников Миноса. Бедра их прикрывали юбочки из леопардовых шкур, а на головах были шлемы из конских кож, снятых с головы вместе с гривой и ушами. На черно-белые щиты пошла шкура какого-то неизвестного мне полосатого зверя. Темные плечи наемников блестели на солнце, глаза, посматривавшие на Акрополь, сверкали белками. Воины стояли совершенно неподвижно – я еще не видел таких: щиты и копья – на одной линии, словно единое тело с сотней голов. Впереди всех стоял кормчий, единственный здесь критянин.

Свое представление об этом народе я составил в Трезене. Хотя мог бы догадаться, что те купцы, что приплывали туда, только изображали кносских вельмож там, где никто не умел заметить разницы. Теперь я увидел образец и понял, сколь скверными были копии.

На первый взгляд критянин казался женственным. Он был разодет напоказ и стоял с непокрытой головой, симпатичный чернокожий мальчишка держал его меч и щит. Темные, волнистые и напомаженные, как у женщины, волосы спускались по спине до пояса, а чисто выбритое лицо не сразу позволило мне понять, что ему уже около тридцати лет. Единственной одеждой критянину служили скатанный толстый пояс, охватывавший узкую талию, и прикрывавшая бедра юбочка из позолоченной бронзы. На шее – широкое ожерелье из золотистых и хрустальных бусин. Все это – и стать и одежду – я осмотрел прежде, чем он удостоил меня взглядом. Передо мной была фигура, изображенная на стене в чертоге царственного победителя, которой не могут коснуться время и перемены, которую не растрогают ни слезы, ни бессильный гнев; этот воин будет стоять во всей своей гордости, ничего не замечая вокруг, пока война или землетрясение не разрушат стену.

Когда я приблизился, он обратил ко мне свои глаза, опушенные длинными черными ресницами. Кормчий был на два пальца ниже меня и одним взглядом успел дать мне понять, что именно такой рост наилучшим образом подобает знатному мужу. Я еще только собирался открыть рот, когда он сказал:

– Прости, но если у тебя нет письменного освобождения, я ничего не могу сделать.

Ощутив нарастающий гнев, я вспомнил слова отца и отвечал негромко:

– Дело не в этом. Я – Тесей, царь элевсинский.

– Прошу прощения, – с холодной вежливостью заметил он, не обнаруживая никакого смущения.

– Среди отобранных тобою людей я вижу дюжину юношей из моей стражи, все они еще безбороды. В Афинах они гости. Вам придется подождать, пока я отделю их.

Он приподнял брови:

– Мне говорили, что Элевсин ныне покорился Афинам и над ним властвует наследник здешнего царя, с которым я, должно быть, и имею честь сейчас говорить. – Слова эти он произносил словно статуя из полированной бронзы.

– Элевсин не подчиняется никому, кроме меня, – настаивал я. – Царство покорилось мне, когда я по обычаю убил его прежнего царя. – Брови его поднялись к волнистым волосам. – Ну а свою дань, – продолжал я, – мы выплачиваем раз в два года – столько-то зерна и столько-то вина. У меня хорошая память на такие вещи.

– Что же, – отвечал он высоким и жестким голосом, – если ты напишешь в казну, там поднимут архивы. Я не сборщик дани и забираю то, что мне поручено. Видишь ли, в ваших краях чересчур много царей. У нас же, на Крите, только один.

Руки мои зудели, хотелось схватить его и переломить через колено. Но я помнил про народ. Заметив мой гнев, он сказал без малейшего раздражения:

– Поверь мне, царевич, жеребьевку придумал не я. На мой взгляд, в ней нет ничего приятного. Но приходится, насколько возможно, считаться с обычаями. В Коринфе, например, приходя в гавань, я нахожу юношей и девушек уже на берегу. Как ты понимаешь, это облегчает мне жизнь и ускоряет дело.

– Возможно, – отвечал я. – Но в Афинах тебе приходится ждать, пока на глазах всего народа вершится справедливость.

– Да-да, мы понимаем вас. Теперь и ты поймешь, почему я не могу выполнить твою просьбу. Подумай, как это будет выглядеть со стороны, когда ты начнешь выбирать то того парня, то этого. Люди решат, что, находясь в таком возрасте, ты действуешь с ведома своего отца: просишь оставить сыновей его друзей или, быть может, кого-нибудь любезного тебе самому. И начнутся неприятности. Я еще могу смириться с задержкой, но бунт мне уже ни к чему. Поверь мне, я разбираюсь в подобных вещах.

Я заставил свои руки, уже тянувшиеся к нему, оставаться на прежнем месте и даже понизил голос:

– Ты не провел здесь и половины дня и уже рассказываешь мне, что подумают люди?

– Не обижайся, – отвечал он непринужденно, – я говорю то, что знаю. Ты сам, а вернее, твой отец установил такой обычай. Он довольно обременителен, но я согласился с ним и буду следить, чтобы его выполняли. Боюсь, что это мое последнее слово. Куда ты идешь?

Голос его переменился, по шеренге чернокожих воинов пробежала волна – словно бы леопард подобрался, готовясь к прыжку.

Я обернулся и произнес – так, чтобы меня слышали:

– Я присоединяюсь к своим людям, и пусть бог решит нашу судьбу.

Я услыхал глухой ропот и увидел, что отец мой оглядывается по сторонам. Меня остановило чье-то прикосновение; я вздрогнул и, обернувшись, обнаружил на своем плече руку кормчего. Оставив войско в строю, он легко догнал меня на быстрых ногах.

– Подумай еще раз, – шепнул он мне. – Не позволяй блеску и славе одурачить себя. Хороший танцор в лучшем случае может протянуть месяцев шесть, не дольше. Слушай, если ты просто решил повидать свет, я могу найти тебе работу в нижнем дворце, и ты отправишься с нами свободным.

Теперь мне нечего было терять, и я решил потешить себя:

– Пришли ко мне своего старшего брата, юная госпожа, и пусть он попросит меня служить Миносу за плату.

Отвернувшись, я заметил на себе быстрый взгляд его темных глаз, не очень сердитый, скорее цепкий и расчетливый.

Я пересек рыночную площадь и подошел к спутникам. Они принялись обнимать меня и хлопать по спине – как было в прежние дни моего, тогда еще однолетнего, царствования. Рыночную площадь облетел крик – сначала тихий, но быстро набравший громкость. Афиняне приветствовали меня, невзирая на свое горе.

«Воистину, – с удивлением понял я. – Теперь и они мой народ, и я в ответе за всех».

На столе перед моим отцом поставили два нифоса[78] с яркими ободками. Он обратился к народу:

– Афиняне, перед вами жребии с именами ваших детей. А вот жребий моего сына. – Он опустил в правую чашу черепок, звякнувший о лежащие ниже, и люди вновь разразились приветственными воплями.[79] Потом он попросил кормчего критян – чужестранца, не имевшего здесь родни, – перемешать жребии. Тот с явной скукой на лице опустил в чашу тупой конец копья, и отец мой воздел руки к небу и призвал бога самому выбрать себе жертву, именуя его колебателем земли и быколюбивым. При этих словах мне вспомнилось проклятие колхидской ведьмы, и холодок пробежал по коже. Я поглядел на отца, но он внешне хранил спокойствие.

Сперва решили вытаскивать жребий для дев. Жрец Посейдона с завязанными глазами опускал руку в чашу и передавал черепок отцу, из рук которого остракон принимал глашатай, чтобы огласить имя. Каждый раз лица людей, обращенные к черепку, сливались в моих глазах в длинную бледную змею, покрытую одними глазами. Услыхав имя, родичи разражались криками и стенанием; бывало, что и муж оставлял толпу и бросался на критских стражников, в конце концов повергавших его на землю. Остальные на несколько мгновений замирали, пока не извлекался следующий жребий. Последняя дева оказалась столь юной, тихой и белокурой, что не только родня, весь народ плакал по ней. Чернокожие квадратом обступили отобранных, чтобы не дать пробиться народу. Потом наступило время юношей.

Первыми были названы имена двоих афинян, потом я услышал имя моего телохранителя Менесфея, чей отец владел семью кораблями. Он твердой ногой шагнул вперед, лишь раз оглянувшись на своего друга и меня. Следующим опять оказался афинянин. Мать его разразилась такими воплями, словно ее раздирали на части; юноша побледнел и затрясся. Я подумал: «Нет, моя мать не стала бы так позорить меня перед всеми. Но я должен думать не о ней – об отце. Ему здесь хуже, чем всем остальным, ведь у него больше нет сыновей». Я поглядел на возвышение, где он стоял. Жрец Посейдона как раз снова опустил руку в горшок. В этот самый миг толпа дрогнула; должно быть, сомлела женщина или случилось что-то еще. Я видел, как отец повернул голову, чтобы увидеть, что произошло.

Немота упала на меня, словно бы Гелиос вдруг натянул поводья посреди небес. Лучше бы я не понял случившегося, если б такое было возможно. Но замысел отца вдруг открылся мне, и я ничего не мог с этим поделать. С десяти лет я сидел в гилее,[80] где мой дед вершил суд, и приглядывался к людям. Я не умел еще разобраться в сути дела, но научился замечать, кто искренне взволнован им, а кто нет. И сейчас глаза всех афинян, одинаковые, словно копьями, приковались к нифосу. Лишь во взгляде отца не было испуга.

Сердце мое медленно сжалось. Чрево мое и чресла похолодели, стыд объял мою плоть. Разум мой заметался, следуя свежему следу. «Что было на жребии, который он опустил за меня? Черепок не был, конечно, пустым – такое могли бы увидеть люди. Значит, написали чье-то еще имя. Быть может, этот остракон уже извлекли, и я никогда этого не узнаю».

Так думал я, и гнев охватил меня высокой волной, ударил в голову, сотряс мое тело; я почти обезумел. Глядя перед собой, я видел на высоком подножии мужа в царственном облачении и ожерелье. А мне казалось, что я гляжу на врага, плюнувшего мне в лицо перед народом; пальцы мои сами тянулись к его глотке, как было во время моей борьбы с Керкионом.

Так, почти потеряв рассудок, я стоял, и дочери Ночи тьмой своей окружали меня, лязгая бронзовыми крылами. А потом явился Аполлон, губитель тьмы, и освободил меня; бог принял обличье юноши, стоявшего возле меня. Коснувшись моего плеча, парень произнес:

– Успокойся, Тесей.

Кровь отхлынула от моих глаз. Я сумел заговорить и ответил ему:

– Эти критяне возмущают меня, – а потом принялся думать: «Ну что такого? Что сделал мой отец? Так поступил бы на его месте всякий, получи он такую возможность. А он – царь и должен думать о благе страны. Действительно, я нужен ему здесь; нельзя позволять себе мысли простого воина. Значит, кто-то отправился на Крит за меня? Я водил таких юношей на битву, не усматривая в том ничего плохого, хотя некоторых, конечно же, ждала смерть. Почему же я вдруг возненавидел отца, а еще больше себя самого, и жизнь сделалась для меня невыносимой?»

Тем временем выкрикнули новый жребий; он пал на Аминтора, знатного элевсинца, гордого и буйного нравом. В отличие от последнего юноши – или же из-за него – он вышел с веселым видом и с шутками помахал друзьям.

«Что же ранит меня? – думал я. – Откуда же этот гнев? – Я поглядел на отца и вспомнил, как он призвал Посейдона, моля его избрать обреченных, и понял: – Да! Вот оно! Он обманул бога, хранителя дома, приведшего его на ложе, где он зачал меня. Вот почему я сержусь: этот человек обманул моего отца».

Теперь я понял себя.

Я не мог во всеуслышание обратиться к богу и поэтому припал на одно колено и, опустив ладони на землю, прошептал так, чтобы слышал один лишь бессмертный:

– Колебатель земли! Отец! Если тебя лишили жертвоприношения, скажи мне об этом, дай знак, что я должен отдать.

Я ждал содрогания земли, но пыль под моими руками оставалась спокойной, и все же я ощутил, что бог хочет говорить со мной и ждет лишь моего внимания. Поэтому я еще ниже склонил голову, так что волосы мои коснулись пыли, и тут бог отверз уста. Словно из глубин земли до меня донесся голос морского прибоя; взмываясь и рушась, он говорил:

– Те-сей! Те-сей!

Я понял, чего хочет бог.

В сердце мое словно бы вонзилось копье. Я пришел сюда, готовый рисковать – в расчете на один шанс из трех десятков. Теперь же, когда я увидал перед собой нечто определенное, черная печаль пала на мои глаза и солнце померкло. Я подумал о том, что собирался сделать в Афинах; о том немногом, что надеялся совершить рукою отца, и о великих деяниях, очередь которым придет после него. Я стоял на коленях – волосы мои скрывали лицо, в ушах звучало собственное имя – и думал о прожитой жизни: об охоте со стражей, о пирах и плясках, о своей комнате с львами на стенах, о женщине, которую хотел, и о том, что намеревался договориться с ней во время праздника, о моих дивных конях, еще даже не ощутивших на себе моей ладони, о боевом пеане, о ярости битвы и о песне победы. И я подумал: «Бог не может хотеть этого, он послал меня сюда быть царем».

– Отец Посейдон, – прошептал я, – возьми у меня что-нибудь другое. Я не прошу у тебя долгой жизни, если добьюсь славы и памяти в Афинах. Иначе получится так, словно бы я и не рождался. Если ты хочешь взять мою жизнь, пусть я погибну здесь в бою и оставлю о себе память – гробницу и песню. – Тут я услышал имя какого-то афинянина, последнее из семи. – Владыка Посейдон, я отдам тебе своих коней, лучших у меня не было. Возьми все, что хочешь, только не это.

Звук моря начал затихать в моих ушах, и я решил: «Бог примет коней». И все же он отступал не как прежде, разом растворяясь в воздухе, а медленно ослабевая и пульсируя. И я подумал: «Бог покидает меня».

Я прислушался, прибой говорил мне: «Делай как угодно, сын Эгея. Видишь – там твой отец. Забудь мой голос, ты более его не услышишь, и учись править, как он. Ты свободен, и ты не мой сын, если сам не захочешь быть им».

Обратившись к мыслям о прошлом, начиная с самого детства, я решил: «Поздно мне становиться сыном Эгея».

Я распрямился, отбросил волосы с лица. Выводили последнего юношу. Он был испуган и не хотел идти: его уводили, а он все оглядывался, будто не веря тому, что с ним происходит. «Как он удивится, – подумал я, – осознав, что не ошибся на самом деле». И, ощутив, что бог вернулся ко мне, я едва не расхохотался.

Сердце мое исполнилось легкости. Я ощутил мир в душе, как бывает в самый удачный день. Я вдыхал полной грудью. Угроза миновала: бронзовые крылья и грозные когти больше не нависали надо мной. Страх оставил меня: все складывалось хорошо и бог ступал рядом со мной. Шагнув вперед, я услыхал старческий голос деда: «Только согласие с самим собой делает человека свободным».

Легким шагом я пошел к подножию и, вспрыгнув вверх, сказал глашатаю:

– Дай мне последний жребий.

Тот подал мне горшок. Чей-то голос произносил мое имя, но я отвернулся. Достав кинжал, я перечеркнул имя, значившееся на остраконе, и написал свое: «Тесей». Возвратил черепок и приказал:

– Называй.

Он уставился на меня. Знакомая мне рука выхватила у него жребий. Я крикнул, обращаясь к критянину:

– Кормчий, случилась ошибка, последний жребий был мой.

В толпе поднялся шум. Я думал, что они вновь начнут приветствовать меня. Однако вместо похвал услыхал скорбный стон, жалобу, возносящуюся к небу, как тогда, когда глашатай объявляет о кончине царя. Я не знал, как отвечать на эти скорбные звуки. В сердце моем пела торжественная музыка. Я шагнул вперед, рука задержала меня, но я стряхнул ее и громко обратился к народу:

– Не горюйте, афиняне. Это бог посылает меня к быкам, и я должен повиноваться его знаку. Но не оплакивайте меня, я вернусь. – Я не обдумывал этих слов, они сами пришли мне в голову, посланные богом. – Я отправлюсь с вашими детьми и возложу на них свою руку. Они будут моим народом.

Всеобщие стенания утихли, наступила тишина, лишь где-то еще раздавались рыдания одной из осиротевших матерей. Я обернулся к своему отцу.

Передо мной стоял человек, только что получивший смертельную рану. Он словно погряз в ужасном сне, из которого пытается выбраться. И все же в глазах его я угадывал собственные чувства; он тоже был похож на человека, избавившегося от преследующего его духа.

Он страдал, в этом нельзя было сомневаться, и это страдание вырвалось из него гневом. Не обращая ни на кого внимания, он спросил, почему я возненавидел его и решил бросить одного на старости лет перед лицом всех врагов. Он хочет знать: чем успел обидеть меня? Должно быть, я околдован, заключил он; из меня следует изгнать демонов, и он обещал сделать это и просил не обращать внимания на поступки безумца.

– Господин, – отвечал я, – неужели ты думаешь, что я мог бы сам придумать такое! Но голос Посейдона я знаю. Отпусти меня, иначе бог разгневается. Ограбить бога – скверное дело.

Отец отвернулся, и мне стало стыдно: ведь он столько пережил.

– Отец, – сказал я, – бог хочет нам добра. Все будет хорошо. Если бык убьет меня, Посейдон примет жертвоприношение и избавит тебя от проклятия. А если я вернусь, это будет отлично. Все сложится хорошо, я просто чувствую это.

Кормчий-критянин прислушался. Взгляд отца заставил его отодвинуться и заняться рассматриванием браслета с печаткой, наконец отец негромко проговорил:

– Похоже, что человек не в силах обмануть собственную судьбу. Как ты узнал, что твоего имени не было в урне? – Наши глаза встретились, и он продолжил: – Я не мог допустить этого. Я представил себе, как все вокруг начнут говорить: «Он опасался своего сына, вождя и воина. А потому отослал его к быкам на Крит, когда пришло время дани».

Меня удивило, что подобная мысль могла прийти ему в голову.

– Отец, – проговорил я. – Дело в богине, она гневается на нас; ей ненавистны находящиеся у власти мужи.

Я услышал покашливание; критянин уже терял терпение. Поступок мой сделал этого человека моим господином.

Отстегнув меч, я отдал его отцу:

– Береги до моего возвращения. Я еще не знаю, для чего понадобился богу. Но тот, кому суждено вернуться от быков Миноса, неоднократно предложит богу собственную жизнь, каждый раз с новой решимостью. Ему, возможно, будут дарованы силы, право предводительствовать над людьми. Так учили меня в детстве. И я буду только таким царем, и никаким другим.

Отец подошел ко мне, взял мое лицо в свои руки и долго глядел мне в глаза. Я редко видел в нем жреца, но теперь ощутил это. Наконец он сказал:

– Да, такой царь будет Царем. – А потом задумался и произнес: – Если придет этот день, пусть на твоем корабле будут белые паруса. Я поставлю дозор на мысе Соуний. Когда загорится его маяк, я пойму, что бог удостоил меня вести. Пусть будет белый парус. Не забудь об этом.

– Повелитель, – холодно проговорил критянин, – мне безразлично, вернется твой сын домой или нет, если только это не вызовет беспорядков. Но прошу вас миром уладить дело, пока эти женщины не вырвали друг другу глаза.

Я огляделся. Матери отобранных юношей уже спорили, чьего сына надлежит отпустить вместо меня. Подходили мужи, критянин справедливо опасался хлопот.

– Нечего обсуждать, – проговорил я. – Имя мое на последнем жребии; глашатай, назови его.

Отпущенный юноша встал передо мной на колени, положил мою руку на свой лоб и принялся просить, чтобы я разрешил чем-либо услужить мне. Он выглядел таким несчастным. За его плечом я заметил рыдающего Биоса. Он был рассудительнее прочих спутников. Однако в чертах его проступало нечто, еще неведомое мне. Я мог лишь пожать его руку.

– Отец, – сказал я, – пусть элевсинцы учредят собственное собрание, чтобы женщины снова не захватили власть. Все будет хорошо.

Я не окончил, но терпение критянина истощилось. Он коротко, по-лисьи, что-то тявкнул своим воинам, и они разошлись в два ряда, на удивление точно сохраняя равнение. Отец обнял меня, и я понял, что он не надеется вновь меня увидеть. Несчастные матери передавали своим детям небольшие свертки с едой, поспешно собранные в дорогу. Мать последнего юноши стыдливо подошла ко мне и, приложив руку ко лбу, отдала то, что приготовила для него.

Вставая в ряд, я, помню, жалел, что не оделся получше, – ведь меня ожидал Крит.

Часть четвертая

Крит

Глава 1

«Я был царем и сыном царя, – подумал я, когда корабль отошел от берега. – Теперь мне суждено стать рабом».

Корабль оказался большим. Нос его украшала голова быка с цветком во лбу и позолоченными рогами. Посреди судна между рядами гребцов расположились темнокожие воины. На корме был сделан помост для кресла кормчего, рядом устроился надсмотрщик. Мы, обреченные, обитали на палубе под навесом – словно бы оплатили проезд. Мы принадлежали богу, и он должен получить свою жертву в целости и сохранности. Весь день нас охраняла стража; на ночь ее удваивали, чтобы никто не лег с девушками.

Для меня наступило время отдыха. Я более не отвечал за себя, а, как случилось однажды в молодости, покоился в руке бога, переносившей меня по морю. Дельфины сопровождали нас, ныряя под водой и выдувая через лоб короткое «фу-у». Я лежал и наблюдал за ними. Жизнь моя остановилась.

К югу от Соуния нас взял под охрану военный корабль, быстрая пентеконтера.[81] Изредка на каком-нибудь островном мысе нам попадались пиратские гнезда: лежбище кораблей и сторожевая башня, но никто не пытался преследовать нас. На такую крупную дичь у них не хватало сил.

Все это проходило где-то на краю моего сознания, сам же я безмятежно отдыхал, словно под песню кифареда. «Меня везут на заклание, – говорил я себе. – Посейдон потребовал меня, прежде не считавшегося сыном смертного мужа, это навсегда останется со мной».

Поэтому я грелся на солнце, пил и спал, смотрел на море и берега, пропуская мимо ушей все, что говорилось на корабле. Когда серое утро чуть зарозовело, мы приблизились к Кикладам. На рассвете я услышал гневные голоса. Такое нередко на корабле, а мы как раз проходили между Кеосом и Кифносом, где есть на что посмотреть, так что я не обратил на них внимания. Но шум усиливался, и это заставило меня обернуться. Я увидел, что один из афинских юношей схватился с элевсинцем. Они катались по палубе, а кормчий уже направился к ним с усталым видом человека, не впервые видящего такие стычки. С руки его петлей свисал тонкий хлыст.

Меня словно окатили холодной водой из горного источника. Я метнулся к дерущимся и раскидал их в стороны. Они уселись с открытыми ртами и принялись потирать синяки. Кормчий пожал плечами и отправился назад.

– Не забывайтесь, – проговорил я. – Или вы хотите, чтобы критянин выпорол вас перед этими рабами? Куда девалась ваша гордость?

Они заговорили разом, призывая на свою сторону свидетелей. Я прикрикнул на них и велел всем молчать; тринадцать пар глаз обратились ко мне. Я осекся и подумал: «А что же теперь?» Словно бы потянулся к мечу и обнаружил, что забыл его. «Что мне делать? Я раб среди рабов. Разве у обреченных может быть царь?» – прозвучало в моей голове.

Все ждали. Я показал на знакомого мне элевсинца и сказал:

– Ты первый, Аминтор. Слушаю.

Густые брови Аминтора сошлись под черными волосами.

– Тесей, этот сын горшечника, волосы которого еще полны глины, осмелился сесть на мое место. Я велел ему убираться, но он отвечал оскорблением.

Побледневший афинянин резко произнес:

– Пусть я и раб, но не твой невольник. Ну а что касается моего отца, землепоклонник, я хотя бы могу назвать его имя. А обычаи ваших жен всем известны.

Я поглядел на драчунов и понял, что обидчиком был Аминтор, по сути своей лучший из них двоих.

– Вы уже перестали оскорблять друг друга? – проговорил я. – Действуя подобным образом, вы оскорбляете меня. Формион, в Элевсине я устанавливаю обычаи, и если они тебе не по вкусу, жалуйся мне. Аминтор, похоже, ты занимаешь здесь более высокое место, чем я. Скажи тогда, чего ты ожидаешь от нас, чтобы мы не обидели тебя.

Они что-то пробормотали. Все сидели вокруг, по-собачьи доверчиво глядя на меня. За гневом они надеялись увидеть силу. Так бывает и среди воинов. Но горе тому, кто, пробудив в обреченных последнюю надежду, не оправдывает ее.

Я уселся на кипу шерсти, дань какого-то крохотного городка, и взглянул на них. За едой я познакомился с четырьмя афинскими юношами: Формионом, Теламоном, сыном мелкого землевладельца, спокойным и уравновешенным, скромным и изящным Гиппоном, которого мне уже случалось где-то видеть, и Иром, чья мать так кричала, когда вынули его жребий. Она была наложницей какого-то знатного мужа, однако, очутившись вдали от материнских юбок, худощавый и тонкоголосый, похожий на девушку юноша казался столь же уверенным в себе, как и все остальные.

Девушек я знал еще менее. Одна из них, Хриса, – безупречная бледно-золотистая лилия; это она, вытянув жребий, заставила всех плакать. Минойка Меланто, крепкая и уверенная в себе, держалась решительно и покровительственно. Что касается остальных, застенчивая Нефела все куксилась, тонкая, чуть раскосая Гелика помалкивала, Рена и Пилия казались хорошенькими дурочками, Фива была добрая и честная, но простая как репка. Я вглядывался в их лица, стараясь понять, на что они годны, ну а они смотрели на меня, как пловцы, державшиеся за бревно.

– Итак, – начал я, – пришло время поговорить.

Они ожидали. Что им еще оставалось?

– Не знаю, почему Посейдон послал меня к быкам; не знаю и того, хочет ли бог моей смерти на Крите. Если же он не желает ее, я приложу свою руку к тому, что увижу на острове. Но пока мы во власти Миноса, и я – как и все вы – просто раб бога. Каким вы хотите видеть меня? Занимающимся лишь самим собою или ответственным за всех вас, как было бы дома?

Не успел я закрыть рот, как все завопили, что желают иметь предводителя. Лишь Гелика, девушка с раскосыми глазами, молчала, но иной я ее не видел.

– Сперва подумайте, – проговорил я. – Если я стану вашим вождем, то заведу собственные законы. Понравится ли вам это? Вот муж, который имеет власть устанавливать их. – И я указал на критянина, вновь усевшегося на свое место и занявшегося ногтями.

– Если хочешь, мы можем принести клятву, – предложил Аминтор.

– Да, хочу. Мы должны дать клятву стоять друг за друга. И если кто-нибудь не согласен, пусть скажет сейчас. Говорите и вы, девы. Я зову всех на совет. Мы должны завести собственные обычаи, соответствующие нашему положению.

Не привыкшие бывать на людях, афинские девушки отступили, перешептываясь, наконец заговорила смуглая и резкая минойка Меланто:

– Мы оставили родную землю, поэтому нами должен предводительствовать муж; таким всегда был закон минойцев. Я за Тесея.

– Это один голос, – проговорил я. – А что скажут шестеро остальных?

Повернувшись к ним, она проговорила с пренебрежением в голосе:

– Вы слышали его. Поднимите руки, если не способны открыть рот.

Тогда пятеро подняли руки, а Хриса, сероглазая девочка с золотыми волосами, серьезным голосом проговорила:

– И я за тебя, Тесей.

Я обернулся к юношам:

– Кто против? На Крите мы должны будем полагаться друг на друга. Поэтому говорите сейчас, и, клянусь головой собственного отца, я не буду в обиде.

Юный афинянин Ир, любимчик своей мамаши, отвечал серьезным голосом без привычного жеманства:

– Тесей, никто не возражает против тебя. Ты отдал себя богу, а нас просто взяли. Кроме тебя, никто не вправе называться царем.

– Очень хорошо, – проговорил я, – пусть свершится именем бога. Но нам нужен жезл для оратора.

Вокруг не было ничего, кроме веретена, которое крутила Фива, чтобы скоротать время.

– Бросай-ка свою шерсть за борт, сестричка, на Крите потребуется иное умение.

Она поступила по моему совету, и мы воспользовались деревяшкой.

– Вот наш первый закон, – проговорил я. – Все мы отныне родня. Среди нас нет больше афинян и элевсинцев. Более того, бык не отличит знатного от простолюдина; поэтому пусть каждый думает лишь о своей чести и забудет о звании. Среди нас нет эллинов и минойцев, нет знатных и низких, нет даже мужей и жен. Девушки должны сохранить девственность, иначе они потеряют жизнь. Тот из юношей, кто забудет об этом, преступит нашу клятву. Скоро все мы будем танцевать для быка – и мужи, и девы. Ну а раз мы можем быть только товарищами, пусть каждый поклянется, что не станет относиться к другому без братской приязни.

Я выстроил всех кружком, жрица-критянка скользнула поближе – посмотреть, не задирают ли здесь чью-нибудь юбку. А потом я взял с них крепкую клятву – ведь до сих пор нас связывало лишь несчастье. Все сразу приободрились, как бывает, когда испуганный человек находит себе дело.

– Теперь все мы – дети одного дома, – проговорил я. – И нам нужно имя.

Тут я заметил, что Хриса обратила к небу свои широко посаженные глаза, и услышал далекие крики. Цепочка длинноногих журавлей, мерно взмахивая крылами, перелетала от острова к острову.

– Смотрите, – объявил я, – Хриса заметила знамение. Журавли тоже танцуют; всем известен «танец журавля». И мы назовемся «журавлями». Но теперь, прежде чем что-либо делать, мы посвятим себя вечноживущему Зевсу и Матери Део. Пусть будут общими и боги, тогда никому не будет обидно. Меланто, ты будешь взывать к богине, но без всяких женских мистерий: у «журавлей» все должно быть общим.

По правде говоря, мне вовсе не хотелось обделить почтением Матерь. Она не любит мужей, находящихся у кормила власти; а на Крите, я знал, Матерь Део владычествует среди богов.

– Хорошо, – проговорил я потом. – Совет еще не окончен. Кто-нибудь хочет сказать свое слово?

Руку протянул хрупкий юноша, показавшийся мне знакомым. Теперь я вспомнил, где видел его: он-то и наводил блеск на упряжь, пока я поджидал отца. Не глядя на обоих элевсинцев, которые входили в стражу и потому числили себя потомками богов, я передал ему жезл:

– Слово Гиппону.

– Господин, – сказал он, – нас принесут в жертву быку? Или он будет сам ловить нас?

– Я бы тоже хотел это знать. Но кто может сказать?

Такой ответ оказался ошибкой: все заговорили одновременно, пришлось даже попотчевать их жезлом, но порядок все равно восстановился не сразу. Тут всплыли все сказки о том, что нас привяжут к бычьим рогам или бросят в пещеру, где он живет, питаясь человеческим мясом; я услыхал даже, что это вообще не бык, а муж с бычьей головой. Они до дурноты запугивали друг друга. Я крикнул, чтобы все умолкли, и протянул руку к жезлу.

– Ну, кто тут, – спросил я, – испугался настолько, что как ребенок притих со страху? – И увидел пред собой несколько пар несчастных глаз. – Подумайте сами, не могут быть верны одновременно все ваши россказни. А если справедлива хотя бы одна из этих сказок, тогда получается, что врут все остальные. Ума хватило лишь Гиппону, он ничего не знает и признается в этом. Надо все выяснить и перестать гадать. Быть может, мне удастся поговорить с кормчим.

Афиняне, в особенности девушки, засомневались в этом, что было видно по их лицам. На принятой среди моих спутников смеси наречий я сказал элевсинцам:

– Будете смеяться – зубы повыбиваю.

Те ухмыльнулись в ответ:

– Удачи тебе, Тесей.

Я отошел к борту корабля и остановился с задумчивым видом. Когда кормчий поглядел в мою сторону, я приветствовал его. Он пригласил меня к себе жестом, и стража пропустила меня на помост. Согнав чернокожего мальчишку, сидевшего у его ног, он предложил мне табурет. Насколько я видел, он опасался одного: как бы не получить от меня оскорбления при своих людях. Наши персоны считались священными, и он не мог позволить себе ничего, кроме удара хлыста.

Особо упрашивать его не пришлось, остановить его оказалось так же трудно, как какого-нибудь старого воина, вспоминающего о сражениях своей молодости. Как говорят на Крите, он был человеком светским. У эллинов нет даже такого слова; иногда оно значит больше, чем знатный муж, иногда меньше. Такие люди знают игру с быком, как кифаред старинные песни. Кормчий все еще говорил, когда ему принесли ужин, он хотел пригласить и меня разделить его трапезу. Но я отвечал, что остальные убьют меня, увидев подобное благорасположение, и отправился к своим: близился вечер, а я хотел узнать лишь об игре с быком.

Я вернулся к «журавлям». Опуская ложки в общий горшок, мы невольно сблизили головы.

– Итак, – проговорил я, – ты был прав, Гиппон. Бык будет ловить нас. Но сперва нам самим придется поймать его, отбить от стада и загнать в стойло. Теперь я могу рассказать вам о бычьей пляске больше, чем кто-либо, вообще не видавший ее. Во-первых, перед выступлением три месяца нас будут учить игре с быком.

Они ожидали смерти, едва мы причалим к острову. И эти три месяца были для них как три года; можно было подумать, что это я продлил их жизнь.

– Мы будем жить в Кноссе, во дворце, именуемом Домом секиры, и никогда не оставим его. Но, судя по тому, что сказал кормчий, дворец чрезвычайно большой и древний – ему тысяча лет. Будто кто-то может точно счесть эти годы. Еще он говорит, что сам Посейдон в облике огромного черного быка обитает в недрах земли под дворцом. Его никто не видел, слишком уж глубоко расположена эта пещера, но когда бог колеблет землю, слышен его рев. Лукос, наш кормчий, сам слыхал его и говорит, что на земле нет голоса и вполовину столь ужасного. И деяния бога на Крите подобны этому рыку. В прежние века два или три раза он сравнивал с землей весь дворец. Вот почему критяне поклоняются Посейдону, вот почему учреждены игры с быком.

Лукос говорит, что жертвоприношения совершаются здесь с самого начала; с тех пор, когда сотворенные из земли первые люди еще делали себе мечи из камня. Тогда все было просто и грубо: они бросали на растерзание мужа в яму с быком. Но иногда человек быстрый и ловкий не сразу сдавался быку, уклонялся от его натиска, и зрители, тогда еще грубые варвары, развлекались этим. Так шло время, критяне многому научились от Египта и жителей Атлантиды, бежавших на восток от гнева Посейдона. И теперь критяне – самые искусные мастера; они не только лучше всех делают посуду и драгоценности, строят дома, но и знают толк в музыке, обрядах и зрелищах. И над игрой с быком критяне начали работать давным-давно. Сперва ему просто отвели больше места и пустили туда больше жертв, чтобы затянуть охоту до первой смерти.

Остальным сохраняли жизнь – до следующего раза, но чем дольше они жили, тем более хитроумные уловки изобретали. Теперь иногда случалось, что бык утомлялся первым, и тогда говорили, что бог сегодня доволен. Быстрые и ловкие жили дольше и передавали свое мастерство другим. Так все и шло, каждое поколение прибавляло зрелищу блеска: все мужи искали подобной чести, даже если это обрекало их на гибель. Теперь старались не просто избегать рогов – танцор должен быть изящным и ловким, не допускать небрежности или испуга, играть с быком так, будто любит его. И тогда, как утверждает Лукос, наступил золотой век игр с быком. Участие в игре было такой честью, что самые благородные и отважные из юных критян участвовали в ней, чтобы завоевать себе славу и почтить бога. В ту пору и появились первые великие прыгуны, о тех днях до сих пор поют песни. Но время это уже давно миновало, и сейчас юные господа обоего пола занялись другими делами. Чтобы не утратить любимое зрелище, критяне начали завозить для обучения рабов. Но даже и теперь, по его словам, танцоры в большом почете. Тех, кто сумеет выжить, возносят буквально до небес.

– Увы! Увы нам! – По лицу Нефелы текли слезы, она ударяла себя кулаком в грудь, как на похоронах. – Неужели перед смертью нам придется претерпеть все это?

Я еще не закончил свою повесть, но решил этого и не делать.

– Даже если ты вся изойдешь слезами, все равно ничего не добьешься, – проговорил я. – Зачем же тогда плакать? Мальчишкой я играл дома с быком развлечения ради и тем не менее жив. Не забывайте, что жребий тянут лишь те, кто, на взгляд критян, пригоден для этого дела. Научившись пляске, мы можем прожить достаточно долго и в конце концов бежать.

– Тесей, – начала Меланто, – а сколько…

– Пусть поест, – перебил ее Аминтор.

Она резко спросила, не забыл ли он свои манеры в Элевсине. Меланто стерпела бы, будь он афинянином, но минойские девицы не любят, когда мужчины их собственной крови пытаются стать над ними.

– Да? – отозвался я. – Пусть говорит, я могу есть и слушать.

Повернувшись спиной к Аминтору, она спросила:

– Сколько человек одновременно участвуют в танце?

– Четырнадцать, – отвечал я. – По семи каждого пола.

– Значит, мы будем выступать вместе или же нами будут заменять убитых?

– Это еще не ясно, – отвечал я. Я уже думал об этом, но надеялся, что никто не задаст такой вопрос. – Я не посмел спросить об этом кормчего, чтобы он не заподозрил нас в каких-нибудь тайных замыслах и не разделил, дабы избежать неприятностей. Позвольте мне поразмыслить.

Я никогда не замечал, чтобы голод придавал моему уму остроту, а посему занялся едой и заодно стал размышлять. В конце концов я сказал так:

– Что бы мы ни делали, критяне все равно потешат себя, мы это знаем. Поэтому мы должны придумать что-то такое, чтобы они захотели сохранить нас вместе. Но что мы можем сделать и когда? На берегу у нас такой возможности, вероятно, не будет. А здесь, на корабле, скорее всего, ни одна важная персона нас не увидит. Этот Лукос, при всей своей важности, в Кноссе может оказаться мелкой рыбешкой. Поэтому надо думать.

Тут впервые заговорил Менесфей из Саламина, чей отец владел кораблями:

– Это можно сделать прямо в гавани. Помните – финикийцы всегда приходят с пляской и песнями.

Я хлопнул его по плечу:

– Ты ответил сразу на оба вопроса! Да, мы должны танцевать перед ними.

Тут афинские девицы подняли визг, словно выводок поросят. Они объявили, что ни одну из них не учили танцевать с мужчинами, что даже случайная весть об этом наповал уложит родителей, не способных перенести подобный позор, что и сами они предпочитают смерть бесчестью. Возглавляла весь хор Нефела. Меня уже тошнило от ее скромности, о которой она так старательно напоминала.

– Когда закончите с этим, – проговорил я, – взгляните на кормчего. Посмотрите, во что он одет.

Тот сидел так, что его короткая юбочка была почти не видна, и он казался совершенно обнаженным, если забыть про сандалии и украшения.

– В таком примерно виде ты будешь танцевать с быком перед десятью тысячами критян. И если тебе это не нравится, попроси, чтобы он развернул корабль и отвез тебя домой.

Нефела завыла, но я поглядел на нее так, что она умолкла.

– Ну а теперь, – сказал я, – исполним «танец журавля».

– Но это же танец мужей, – возразила Рена, округлив недоуменно глаза.

Я встал и произнес:

– Отныне это наш танец. Становитесь друг за другом!

Так на нашей крохотной палубе в лучах заходящего солнца мы исполняли «танец журавля». Море сделалось темно-синим, словно эмаль подернула бронзу дымчатым пурпуром, пыльным золотом проступали на нем острова. Я оглянулся на вереницу, в ней, словно в косе, переплетались белые и смуглые руки, светлые и темные головы. Мы танцевали и пели. Чернокожие посреди корабля поблескивали белками глаз и зубами, выбивая ритм на своих полосатых щитах; рулевой следил за нами, положив руку на привязанные к кормилу канаты, впередсмотрящий поглядывал с носа; на мостике кормчий, подняв брови, поигрывал хрустальными бусинами, а маленький негр свернулся клубком у его ног и тоже смотрел на нас.

Наконец мы повалились на палубу, усталые и улыбающиеся. Оглядев всех, я подумал: «Это начало. Свора охотничьих собак – это больше, чем отдельные псы. Так будет и с нами». Я размышлял об этом не без удовольствия – приятно после долгого перерыва оказаться среди своих ровесников. Впрочем, некоторым из них, таким как Хриса и Гиппон, я почти годился в отцы. Я был не только самым взрослым, но и самым высоким – выше меня оказался лишь Аминтор.

– Хорошо, – решил я. – Это заставит их задуматься. Наверное, нечасто жертвы, приезжая к ним, танцуют. В порту на нас, как говорил Лукос, будут смотреть люди. И они захотят поставить заклады на новых плясунов – кто дольше протянет. Я никогда не слыхал, чтобы к жертвоприношению относились с подобным легкомыслием. Тем лучше для нас: даже собственные боги критян не слишком благосклонны к таким людям.

Мы подходили к острову, чтобы устроиться на ночлег. В глубине этого очаровательного уголка поднимались высокие горы, склоны которых заросли виноградной лозой и цветущими плодовыми деревьями. Над одним из пиков с плоской вершиной курился дымок. Я спросил у Менесфея, не знает ли он, где мы находимся.

Он отвечал:

– Мы на Каллисто, самом прекрасном из всех Кикладских островов. Гора эта посвящена Гефесту. Видишь – дым его кузни поднимается над вершиной.

Земля приближалась, и по коже моей пробежал холодок. Мне показалось, что я увидел обреченную и священную ясность, подобную красоте царь-коня, ухоженного для бога.

Я поинтересовался:

– Не в гневе ли бог?

– Едва ли, – откликнулся Менесфей. – Над горой всегда стоит струйка дыма, на нее держит путь кормчий. Тут последняя стоянка перед Критом, дальше чистое море.

– Значит, пока еще светло, – заключил я, – мы должны поупражняться в пляске.

Так под лучами заката и при светильниках плясали мы возле края воды, и жители гавани с открытыми ртами глазели на нас, зная, куда лежит наш путь. Молодые и здоровые, мы хохотали, юноши ходили колесом и прыгали, крутясь через голову, даже молчаливая Гелика, не нарушая своего безмолвия, сделала мостик, а потом встала на руки.

– Вот это да! – удивился я со смехом. – Кто тебя этому научил? Прямо акробатка!

– Еще бы, – холодно заметила она. – Это мое ремесло. – И без всяких церемоний сбросила юбку, под ней оказалась расшитая золотыми нитками узкая набедренная повязка. Кости ее словно бы гнулись, и на руках она бегала едва ли не свободнее, чем на ногах. Чернокожие воины, только что в кружке слушавшие какую-то долгую повесть, повскакали с мест и, глядя на нее, разразились криками:

– Хау!

Гелика не замечала их, она была очень скромной, когда не плясала. Гимнасткам приходится быть целомудренными – они не могут зарабатывать, когда вынашивают детей.

Гелика остановилась, и я спросил, почему она утаила от нас свое мастерство. Она на мгновение опустила глаза, а потом ответила:

– Я подумала, что все возненавидят меня за то, что у меня больше шансов выжить. Но теперь все мы друзья. Сплясать ли мне перед критянами?

– Клянусь Матерью Део, да! – воскликнул я. – Ты закончишь представление.

Она сказала:

– Нужно, чтобы один из юношей подхватил меня.

– Нас семеро, выбирай.

Подумав, она произнесла:

– Я следила за пляской. Тесей, дар есть лишь у тебя одного, да и то не совсем подходящий.

– Расскажи это быкам, – отвечал я. – Может быть, они огорчатся. Пошли, покажешь мне, что надо делать.

Дело оказалось нетрудным; она была легкой, словно дитя, и мне оставалось лишь сохранять равновесие. Под конец она сказала мне:

– Будь ты простым человеком, смог бы этим заработать себе на жизнь.

Я заметил с улыбкой:

– На Крите всем нам придется жить этим ремеслом.

Сказав эти слова, я увидел обращенные ко мне отчаянные глаза всех остальных. И тогда я, как всякий, кто берет под свою команду людей, подумал: «Что хорошего получится из этого? Зачем это нужно?»

– Верьте в себя! – проговорил я. – Научился я, и вы тоже справитесь. Только верьте в себя – и будем все вместе. Лукос говорил, что гимнастов посвящают богу от имени князей и знатных господ. Быть может, кто-нибудь обратит внимание и на нас. Пусть все увидят прямо в гавани, едва мы высадимся на Крите, что лучших танцоров здесь еще не было. Мы – лучшие, мы – «журавли».

На мгновение они притихли, их глаза, словно пиявки, впились в меня, высасывая кровь. Потом Аминтор помахал рукой и издал приветственный крик; все присоединились к нему.

В этот миг я любил Аминтора. Он бывал высокомерным, буйным и опрометчивым, но он знал, что такое честь. Нужно, наверное, раздробить каждую кость в его теле, чтобы он нарушил данную клятву.

На следующее утро вместе с нашей овсянкой мы доели остатки того, что прихватили из дома. Так порвалась наша последняя связь с Афинами. Теперь мы предоставлены только самим себе.

Глава 2

Крит окружает море – темно-синее, едва ли не до черноты, бурное, пустынное и безлюдное. Никому из нас прежде не приходилось бывать на воде, когда не видно берегов. Здесь человек и в самом деле ощущает себя пылинкой в руке бога. Но никто, кроме нас, не испытывал трепета. Полная жрица вышивала, греясь на солнцепеке; мореходы прибирали на корабле; воины натирали маслом черную кожу, а кормчий в одной набедренной повязке расчесывал длинные локоны; тем временем чернокожий мальчишка полировал позолоченную юбку доспеха и шлем с выгравированными на нем лилиями.

К вечеру ветер задул нам в лицо; парус опустили, и гребцы налегли на весла. Корабль, переваливавшийся с борта на борт, начал нырять носом. Во время ужина никто, кроме Менесфея, не мог проглотить и куска, ну а те, что заставили себя что-то съесть, все равно расстались с этим еще до вечера. Мы лежали на палубе, жить уже не хотелось.

«Если и завтра так будет, – подумал я, – нам конец». Зеленая, словно утиное яйцо, Гелика только стонала. Тело мое вдруг покрылось холодным потом, желудок взбунтовался, и я отправился к борту.

Мне стало немного легче, и я огляделся. Вокруг пенились гребни. Перепоясанное пурпуром солнце опускалось в начищенное до блеска море, на востоке первые звезды мерцали среди разорванных облаков. Я воздел свои руки к Посейдону, однако он не послал мне знака. Быть может, бог отлучился и сейчас колебал землю в дальних краях. Повсюду вокруг нас я ощущал иную силу – темную и непонятную мужскому разуму, сулящую то ли отчаяние, то ли радость. Эта сила могла приласкать или прогнать, но она не терпела вопросов. Мимо пролетели две чайки, вторая с отчаянными воплями преследовала первую, отзывавшуюся словно бы с пренебрежением. Я продрог, ослабел и вцепился в поручни, чтобы не упасть.

– Морская владычица, – проговорил я. – Пеннорожденная богиня любви, повелительница голубок,[82] это твое царство. Не оставь нас на Крите. Сейчас у меня нет для тебя дара, но, клянусь, если мне суждено вернуться в Афины, вместе со своими голубками ты получишь святилище на Акрополе.

Я вновь опустился на палубу и накинул на голову одеяло. Дурнота отпустила меня. Я уснул, а когда проснулся, звезды уже редели и ветер переменился. Корабль лег на другой курс, и ветер раздувал паруса, подгонял судно вперед; гребцы спали, словно смертельно усталые псы. Проснувшиеся «журавли» жадно тянулись к недоеденной вчера пище.

Когда посветлело, мы заметили перед собой высокие берега Крита: огромные морщинистые и желтые утесы скрывали за собой землю. Жестокие берега.

Спустили большой парус, подняли другой. На всех царских кораблях Крита парадные паруса приберегали для входа в гавань. На синем полотнище багровел знак: обнаженный воин с бычьей головой на плечах.

Афиняне буквально окаменели. Нефела, не упускавшая возможности пустить слезу, всплакнула:

– Ой, Тесей, ты обманул нас! Вот оно, чудовище!

– Умолкни, – отвечал я, выведенный из терпения. Однако Нефела в мужчинах ценила строгость, и слезы утихли. – Дура, – проговорил я. – Это же знак бога. У нас тоже изображают земного змея с головой мужа. Ты, кажется, его не боишься? – Послышались одобрительные возгласы, и я приободрился. – Скоро гавань, чтобы все были готовы!

Там, где утесы расступились, чтобы выпустить в море реку, мы увидели гавань. Амнис оказался больше Афин, поэтому мы приняли его за Кносс. Воины выстроились впереди, кормчий – завитой, умащенный, в отполированном панцире – стоял на помосте в позолоченном шлеме и с копьем в руке; даже на палубе мы ощущали запах его благовоний. Полог над нами свернули – чтобы все видели нас. Впереди на молу толпились люди.

Я еще ничего не знал, но они позволили мне определиться. Взгляды и позы выдали общее настроение прежде, чем мне удалось различить лица. Они показались равнодушными ко всяким зрелищам, так впряженный в колесницу конь равнодушен к ее шуму. Эти пришли не глазеть, но мельком глянуть и проследовать дальше. Женщины с зонтиками, завитые кудри украшены самоцветами; худощавые, до пояса нагие мужи, в позолоченных поясах и богатых ожерельях с непременным цветком за ухом; пятнистые псы, столь же гибкие и гордые, как и здешние люди. Даже работники поглядывали на нас только через плечо – словно бы на нечто обычное. Я ощутил, как отхлынула от моего сердца гордость – кровью, истекающей из смертельной раны. И этих-то людей я надеялся удивить. Пальцы моих ног впились в палубу, когда я представил себе, как они будут смеяться.

Я огляделся. «Журавли» тоже заметили это. Как ждет ночи утомленный раб, они ожидали моего признания в поражении.

«Они правы, – мелькнуло у меня в голове. – Мы обречены умереть, но сделаем же это достойно». А потом я подумал: «Это же Крит. Мы завершили наш путь, но это еще не конец. Я взял на себя ответственность за этих людей и не откажусь от нее, пусть хоть весь мир смеется надо мной. Я начал дело и не могу его бросить».

Я хлопнул в ладоши и приказал:

– Пойте!

Они стали в кружок, сперва самые лучшие и отважные: Аминтор, Хриса, Меланто, Ир, Гиппон, Менесфей и добрая дурнушка Фива. Гелика прежде всех оказалась на своем месте; из всех нас не дрогнула только она. Горделиво, как сами критяне, переступая тонкими ногами, она как будто бы говорила: плясавшая перед царями, я не боюсь этих людей. Она-то и спасла нас, приступив к своим лучшим трюкам. Мы шли мимо мола, но глядели на нее, а не на критян. Я подбросил Гелику вверх, как она учила меня, и, пока девушка делала стойку, ощутил на своих плечах ее руки, ловкие и сильные, как у обезьяны.

«Судьба повелевает нами, – подумал я. – Вчера царь, сегодня ученик акробата. Надеюсь, отец никогда не узнает об этом».

Я услыхал гомон голосов, но не мог шевельнуться, чтобы поглядеть на критян. Представляя себе все эти пренебрежительные взгляды, я мечтал оказаться на дне морском. Тут Гелика дала знак, чтобы я ловил ее, и подмигнула мне, когда лицо ее оказалось вровень с моим. Пляска закончилась. Я оглянулся и увидел, как Лукос с помоста машет своим. Он был так доволен собой, что мне захотелось ударить его – чего бы это ни стоило.

Мы остановились возле высокого каменного причала. За ним высокими башнями выстроились ряды домов в четыре-пять этажей. На причале полно было быстроглазых и загорелых физиономий. В толпе оказалось несколько жрецов, и я решил, что они пришли за нами. Но жрецы оставались на месте, показывали пальцами и пересмеивались. Юбки их говорили, что они служат богине Део, а гладкие лица и тонкие голоса доказывали, что они принесли ей в дар собственную мужественность.

Потом мы долго стояли под жарким солнцем. Критские воины окружали нас, а кормчий в небрежной позе опирался на копье. Никто не ограждал нас от толпы. Женщины переговаривались и хихикали, мужчины что-то обсуждали; ближе всех к нам оказалась группа броско разодетых мужчин в фальшивых драгоценностях, похожих на тех, что я видел в Трезене. Но на этот раз я не мог велеть им убираться. Это были игроки и любители биться об заклад, явившиеся, чтобы заранее прикинуть отпущенную нам долготу дней.

Сперва они обошли вокруг нас, дружно треща на своем критском наречии, полном исковерканных эллинских слов, – так говорит подобный народ в Кноссе. Потом подступили ближе и принялись ощупывать наши мускулы и – подмигивая друг другу – щипать девушек за бедра и грудь. Аминтор уже хотел кого-то ударить, но я остановил его: замечать их – ниже нашего достоинства. Я приготовился к смерти, но не к позору, человеку нельзя идти к богу без почестей, как простой бык или конь. «Лучше прыгнуть в море, – подумалось мне, – чем служить шутом для подобного сброда».

За нашей спиной вдруг взвыли трубы. Я резко повернулся, как сделал бы всякий бывалый воин. Но это протрубили те же самые игроки, они тыкали в нас пальцами и кричали. Подобным образом они испытывали быстроту и отвагу новых акробатов. Глаза Хрисы наполнились слезами; дома она, конечно, еще не сталкивалась с низменной стороной жизни. Я держал ее за руку, пока не услышал какую-то непристойность, и тогда отпустил руку.

Вонючий тип ткнул меня в ребра и спросил, как зовут. Я намеренно не обратил на него внимания, и он заорал, словно бы обращаясь к глухому идиоту, на ломаном эллинском:

– Сколько тебе лет? Когда болел в последний раз? Откуда у тебя эти шрамы?

Отвернувшись от гнилого дыхания, я заметил на себе взгляд Лукоса, который пожал плечами, словно бы говоря: «За этих я не в ответе. Ты имел дело с благородным человеком и не понимал, что это нужно ценить».

В толпе начали поворачивать головы; следуя их взгляду, я поглядел в сторону крутой улицы с высокими домами по обеим сторонам. По ней спускалось трое или четверо носилок, за ними виднелись еще и еще. Скоро они заполнили всю мостовую между сточных канав. Лукос казался довольным собой, и я понял: он держал нас здесь отнюдь не ради развлечения сброда.

Носилки приблизились. На первых, в кресле на ножках, сидел мужчина, гладивший кота в бирюзовом ожерелье. Далее следовало двое женских носилок, за открытыми занавесками располагались дамы; слуги бежали бок о бок, чтобы госпожи могли сплетничать по дороге. Порхающие руки помогали беседе: они склонились друг к другу, едва не переламывая плечи носильщиков – людей небольшого роста. Сидевшие в носилках были много выше и светлее критян. Я понял, что они из дворца, ведь дом Миноса имел эллинскую кровь, а при дворе разговаривали по-эллински.

Носилки останавливались, слуги извлекали из них подобных драгоценным камням знатных мужей и жен, подавали им собачек, веера, зонтики. Похоже, что каждый явился с игрушкой; один юноша был с обезьянкой, выкрашенной в синий цвет. И – вы не поверите мне – у всех этих мужей, разделявших каждый день общество царя, пивших его вино, евших его хлеб, не нашлось даже одного меча.

Придворные сошлись, здороваясь поцелуями или прикосновением ладоней, зазвучали высокие и чистые голоса. Греческие слова они произносили не искажая, однако с тем ужасным критским выговором, который так терзает уши обитателей материка. На Крите знают больше слов, чем мы, потому что они все время говорят о том, что думают и ощущают. Но вообще-то их нетрудно понять. Жены называли друг друга уменьшительными именами – так у нас обращаются только к детям; мужи называли их без всякого разбора словом «дорогая», словно бы они были за ними замужем, впрочем, по их поведению ничего нельзя было понять; одну из женщин на моих глазах по очереди целовали трое мужчин.

Лукоса они приветствовали радостно, но без особого уважения; ясно было, что, с их точки зрения, он был слишком уж критянином. Однако и ему досталось несколько поцелуев. Женщина с парой голубок на плече проговорила:

– Видишь, дорогой мой, как мы доверяем тебе; для кого еще проделали бы мы такой долгий путь под полдневной жарой, только услыхав шепоток о том, что ты привез нечто новенькое.

Мужчина с котом сказал:

– Надеюсь, что твои лебеди не окажутся простыми гусями.

Тут подошла женщина с лицом старухи и волосами девушки – тогда я еще ни разу не видел парика. Она опиралась на руку молодого человека – сына или мужа, трудно было сказать.

– Показывай! Показывай! – закричала она. – Мы приехали первыми и должны получить награду. Это и есть та девушка? – Она уставилась на Хрису, жавшуюся к моему боку. – Но она совсем дитя. Вот года через три – другое дело, тогда из-за нее могли бы жечь города. Жаль, что ей не дожить до этого!

Я ощутил, как дрогнула под моей рукой ладонь девушки. Молодой человек пригнулся к уху старухи:

– Они понимают нас.

Приподняв брови, она отодвинулась, словно бы считая нас чересчур дерзкими.

– Ну что ты, друг мой, в конце концов, это всего лишь варвары. Они не способны чувствовать так, как мы.

Тем временем Лукос разговаривал с владельцем кота, и я слышал, как тот отвечал:

– Да-да, не сомневаюсь, но это не важно. Материковые царьки размножаются словно кролики; у его отца таких молодцов наверняка не меньше пятидесяти.

– Но этот – законный, – заметил Лукос. – Более того – наследник. Конечно, я в этом уверен, нужно было видеть всю сцену. Но что еще более интересно – он отправился сюда по собственному желанию. Насколько я понимаю, предложил себя Посейдону.

Молодая девица с оленьими глазами, подведенными, чтобы казались еще больше, сказала:

– Выходит, эти материковые царьки до сих пор приносят себя в жертву? Как в старых песнях? Как интересно быть мужем, путешествовать по таким диким землям. Скажи мне, кто из них царевич?

Ее подружка заслонила рот веером из фазаньих перьев и прошептала:

– Сама увидишь.

Они отвели глаза с накрашенными синими ресницами и посмотрели вниз. Я начал замечать, что эти жены смотрят на девушек и говорят о них так, словно те уже мертвы; к нам, мужам, отношение было иное. Я удивился этому.

Двое мужей обошли нас, насыщая свой взгляд без развращенной бойкости игроков, скорее с прохладцей, словно бы осматривали коней. Я услыхал, как один из них произнес:

– Не понимаю, зачем Лукос затеял это представление. Если бы он подождал до торгов, то и сам получил бы шанс.

Второй отвечал:

– Нет, не он один знает обычай. Должно быть, он хочет, чтобы о нем говорили, иначе продал бы новость сам знаешь куда.

Первый огляделся вокруг и проговорил:

– Из нижнего дворца никого. Если он узнает последним, Лукос пожалеет об этом.

Второй молча поднял брови и повел глазами. Я проследил за его взглядом.

Приближалось еще одно кресло, точнее говоря, тележка. Тянули ее два огромных вола, рога их были выкрашены в алый цвет, а кончики позолочены. Кожаный полог на четырех резных шестах затенял подобное трону кресло, в котором сидел мужчина. Очень смуглая – не ржавого цвета, как у природных критян, – кожа его отливала зеленью спелых олив. И еще – он был массивный, как буйвол; шея, пожалуй, не уже головы, и лишь полоска иссиня-черной бороды разделяла их. На низкий лоб набегали завитки намасленных черных кудрей; черные ноздри широкого носа выпячивались наружу. Можно было бы сказать, что у него звероподобное лицо, однако толстогубый рот явно принадлежал мыслящему человеку. А вот глаза его мне ничего не сказали. Они просто смотрели, а сам он решал тем временем, как поступить. Безразличный взгляд напомнил мне о чем-то из давно забытого прошлого.

Кресло приблизилось, и слуга остановил волов. Придворные принялись приветствовать новоприбывшего, с изяществом прикасаясь кончиками пальцев ко лбу; он отвечал небрежно и грубо – буквально движением пальца. Не выходя из кресла, он поманил к себе согнувшегося в поклоне Лукоса. Я едва мог разобрать их слова.

– Ну, Лукос, надеюсь, что ты уже потешил себя. Но если ты думал угодить мне, значит ты больший дурак, чем кажешься.

Скажи это вождь во время похода, в таких словах не было бы ничего предосудительного. Но среди всего здешнего жеманства и любезных слов – казалось, дикий зверь вломился в перепуганную толпу. Все присутствовавшие отступили назад – чтобы не показалось, что они прислушиваются к разговору.

Лукос ответил:

– Мой господин, здесь никто ничего не знает. А это представление в гавани юноши и девушки устроили сами, развлечения ради. Люди решили, что я успел натаскать их, но я ничего не сказал и приберег правду лишь для тебя. В них кроется больше, чем знают они сами.

Тот кивнул, словно бы говоря: «Что ж, может быть, ты врешь, а может, и нет», и обратил к нам взгляд, пока Лукос что-то нашептывал ему на ухо.

Аминтор, стоявший возле меня, спросил:

– Как ты думаешь, это сам Минос?

Я поглядел вновь и приподнял бровь.

– Он? Никогда. Дом Миноса – эллинский. К тому же это не царь.

Едва эти слова вылетели у меня изо рта, я услыхал, как оборвалось чириканье голосов, словно птичья песня перед бурей. Мы долго простояли здесь, как неразумный скот, выслушивая мнения о себе, и я забыл о том, что нас тоже могут понять. Человек этот услышал меня.

Придворные переполошились, словно бы я метнул между ними молнию, которую тем не менее не следовало замечать.

Я подумал: «К чему вся эта суета? Либо этот муж – царь, либо нет». И тут взгляд его слегка выкаченных глаз обратился ко мне. Мне сразу же вспомнилось, где я видел их: так смотрел на меня в Трезене дворцовый бык, прежде чем, пригнув голову, броситься вперед.

«Что же я натворил? – размышлял я. – Та старуха во дворце правильно назвала меня суетливым. Я хотел, чтобы о нас заговорили, и что из этого вышло? Это чудовище, которое явно может здесь взять все, что ему угодно, захочет теперь заполучить нас; а ведь это, без сомнений, худший хозяин в Кноссе. Вот что бывает с самонадеянными; следовало положиться на волю бога».

Тут он оставил кресло. Я ожидал, что подобная туша поднимется над землей хотя бы локтя на четыре, однако он оказался ростом со среднего эллина – так коротки были его ноги. Он подошел ближе, и я ощутил в нем нечто такое, отчего по коже моей побежали мурашки. Дело было не в его уродливой внешности или злобном взгляде – в этом человеке, бесспорно, таилось нечто противоестественное.

Он стал ходить вокруг нас, оглядывая. С юношами он обращался как управитель, покупающий мясо на рынке, с девушками вел себя совершенно бесстыдно, невзирая на взгляды окружающих – должно быть, полагая себя выше их мнения. Меланто рассердилась, обрадовав его этим; Гелика, возможно знакомая с подобным обращением по своему ремеслу, стояла с молчаливым презрением на лице; Нефела отпрянула. Он расхохотался и шлепнул ее по заду. Увидев, что он приближается к Хрисе, которая стала мне дороже всех девушек, я негромко сказал ей:

– Не бойся. Ты принадлежишь богу.

Он сверкнул глазами в мою сторону, и я понял, что меня приберегают напоследок.

Изображая безразличие, я отвернулся, и взгляд мой упал на носилки, которых прежде здесь не было. Они стояли невдалеке, плотные богатые занавески были задернуты. Один из носильщиков подозвал Лукоса. Тот без промедления направился к ним, низко поклонился и приложил стиснутый кулак ко лбу, как делаем мы, приветствуя богов. Занавески раздвинулись, но узкая щель ничего не открыла мне; кто-то внутри заговорил, хотя я не слышал голоса. Чтобы лучше слышать, Лукос преклонил одно колено прямо в пыли.

Я ожидал, что почести окажут и остальные. Но они, ограничившись беглым взглядом, словно бы ничего не замечали. Подобное равнодушие глубоко удивило меня. Я-то думал, что кое-что знаю о власти, о том, как подобает держаться со знатным человеком. «Но здесь что-то другое, – подумал я. – Это требование скрытности присуще лишь богу». Но больше времени на размышления не оставалось – тот человек подошел ко мне.

Поглядев мне в глаза, он притянул к себе мохнатыми черными лапами Хрису и принялся тискать ее. Гнев душил меня, но я понял, что, если ударю его, первой ответит Хриса. Поэтому, справившись с собой, сказал ей:

– Не обращай внимания. Здешние люди невежественны.

Он повернулся ко мне – я и не думал встретить в нем подобную быстроту – и схватил меня за подбородок. От тела его исходил густой и удушливый запах мускуса. Удерживая мое лицо одной рукой, другой он размахнулся и ударил по щеке так, что глаза мои увлажнились. Что-то потянуло к земле мою руку; позже я нашел на ней метки ногтей Хрисы. Если бы не она, я бы забыл обо всем, но в ней под хрупкостью таилась сила. За спиной среди придворных я услышал ропот, словно бы на их глазах был нарушен обычай; они были даже более потрясены, чем я, – ведь никто не считает, что у рабов есть хоть какие-то права. Я был бы готов к подобному обхождению, если бы не та забота, которой нас окружали на корабле. Услышав голоса, он резко обернулся, но увидел перед собой невозмутимые лица: здешние придворные – мастера своего дела. Что касается меня, я ненавидел их за то, что они это видели: а вдруг еще подумают, что я заплакал?

Все еще держа руку у моего лица, он проговорил:

– Не плачь, юный петушок, быки сделают тебе больнее. Как зовут тебя в том месте, из которого ты явился?

Я отвечал громко, чтобы никто не мог подумать, что я плачу:

– В Афинах меня зовут пастырем народа, в Элевсине имя мне Керкион, в Трезене же меня звали куросом Посейдона.

– Что мне до всех титулов, – он дохнул мне в лицо, – которые дали соплеменники тебе, дикарю с материка. Говори имя.

– Мое имя – Тесей, – отвечал я. – И если бы ты спросил, я бы еще раньше назвал его.

Он вновь ударил меня по лицу. На сей раз я был к этому готов и не вздрогнул. Наступило молчание, в его пустых глазах родилась какая-то мысль.

Занавешенные носилки оставались на прежнем месте. Лукос отошел, но щель все еще не закрывалась, хотя руки я не видел. Занятый нами, мой обидчик так и не поглядел в их сторону.

Интересно, не рассердился ли тот, кто внутри, увидев, что этого оскорбили? «Конечно, – думал я. – Его все должны ненавидеть – от бога до презренного пса. Его же не позвали поговорить. Впрочем, на Крите нет ничего простого».

– Курос Посейдона! – воскликнул он, ухмыляясь. – При чем тут Посейдон? Или ты хочешь сказать, что твоя мамаша отправилась купаться и наткнулась на вот такого угря?

Он повернулся к придворным, и те, словно выплачивая дань, рассмеялись.

Я отвечал:

– Я слуга бога и жертва ему. Но об этом знаем лишь мы оба.

Он кивнул, скрывая мысль за пренебрежительной усмешкой и пустым взглядом, и посмотрел вокруг, желая убедиться в том, что все глядят на него. На пальце его блеснуло золотое кольцо – тяжелое и большое; он стащил его и, взвесив на ладони, швырнул в воздух, прочертив ясную дугу; перстень упал за причалом в море. Я заметил, как он сверкнул, входя в воду, прежде чем потонуть. Со стороны толпы критян опять послышался глухой ропот, словно они увидели кощунство или дурной знак.

– Что ж, курос Посейдона, – проговорил он, – раз ты так хвастаешь своим рыбьим папашей, пусть он отдаст тебе это кольцо. Ступай в воду и проси его помощи.

Мы замерли на мгновение, не отводя взгляда друг от друга. Потом я повернулся и, подбежав к краю причала, нырнул. После раскаленной гавани, полной зевак, в море было прохладно и тихо. Погрузившись, я открыл глаза и увидел над собой сверкающий свод, внизу дно гавани усеивали темные губки и выброшенный с кораблей мусор – битые горшки, ломаные корзины, пропитанные водой тыквенные корки, огрызки и старые обглоданные кости.

Я думал: «Он решил поиграть со мной, зная, что я не откажусь от бога. И вот я ныряю для него, словно раб или бедный рыбак, опускающийся в воду за раковинами. Он сделал это, чтобы сломить мою гордость; нет, погубить меня, потому что я не вынырну с пустыми руками, и он это знает. Если я умру здесь, смерть моя падет на мою же голову, и никто не скажет, что это он убил посвященную богу жертву. Да, эта тварь способна думать. Его нужно убить».

Все это время я оглядывался в мутной воде. Прежде чем нырнуть, я вдохнул глубоко, но все-таки – из-за отсутствия опыта – недостаточно, и грудь мою уже сдавило.

«Скоро в глазах моих потемнеет, и тогда мне конец».

Передо мной оказался камень; засевший под ним спрут шевелил своими щупальцами, словно поддразнивая меня: он то удалялся, то приближался, становился то меньше, то больше, словно во сне. И тут я услыхал в ушах грохот волн, обрушивающихся на гальку.

«Ты хвастал мною, Тесей, – сказал голос моря, – но помолился ли ты мне?»

И в сердце своем я вознес богу молитву, потому что уста мои замкнула вода: «Помоги мне, Отец. Спаси мой народ. Позволь мне защитить свою честь».

Темнота застлала мои глаза, и я увидел в иле под спрутом блестящую вещицу. Я схватил ее, слизистое щупальце хлестнуло по моему запястью, а потом спрут испугался и ускользнул, выпустив в воду чернила. Должно быть, он проглотил это кольцо, но отдал его по велению бога.

Я вынырнул к свету и, задыхаясь, как будто вернулся из царства Аида, поплыл к ступеням причала, зажав кольцо в руке – оно соскальзывало с моего пальца. «Журавли» махали мне руками и выкрикивали мое имя. Тут я поглядел на своего врага. Пока я находился под водой, он уже обдумал, что будет говорить, когда я с позором появлюсь на берегу или же не появлюсь вовсе. Теперь его рот превратился в ниточку, однако пристальный взгляд не дрогнул. Через некоторое время он сказал хриплым надменным голосом:

– Ну-ну, похоже, что ты занялся не тем делом… рыбий сынок.

И протянул руку к кольцу.

Я снял его с пальца и поглядел. На перстне была вырезана богиня в высоком венце и со змеями в руках. Я протянул ладонь так, чтобы все могли видеть кольцо: пусть потом не говорит, что я обманул его, достав со дна камешек.

– Вот твое кольцо, – сказал я. – Ты узнал его?

– Да, – отвечал он, опуская подбородок на толстую шею. – Давай сюда.

Я отступил на шаг.

– Ты видел его. Но ты отдал кольцо Посейдону. Вернем богу жертву. – Я бросил кольцо в воду и проговорил во всеобщем молчании: – Если оно тебе нужно, реши это дело между собою и богом.

Вокруг было так тихо, что всплеск вернувшегося в воду кольца показался довольно громким. А потом все бедные критяне, носильщики, мореходы и гребцы затрещали одновременно тонкими обезьяньими голосами. Даже придворные шептались и чирикали, словно птицы в листве. Я поглядел на занавешенные носилки. Щель сделалась шире, хотя за ней никого не было видно. Я понял, что именно присутствие этого незримого наблюдателя заставило меня бросить в воду кольцо, и задумался, пытаясь понять, безумным или правильным был мой поступок. Круги, оставленные кольцом на воде, сгладились, и я обернулся к хозяину перстня.

Я рассчитывал увидеть его раздувшимся от гнева и приготовился к побоям, если не к худшему. Но он стоял недвижно, жесткий, примолкший и внимательный. Потом голова его запрокинулась, рот раскрылся, и площадь заполнилась раскатами хохота. С криком взлетели перепуганные чайки.

– Хорошо придумал, малек! – взревел он. – Вернул добычу карасю-папаше! Напомни ему обо мне; скажи, чтоб не забывал Астериона![83]

Он со смехом повернулся и направился к своей тележке. И только теперь заметил носилки. В этот же миг смех исчез с его лица, как падает маска, когда лопается шнурок. Однако он тут же надел ее снова, и кресло его на обратном пути содрогалось от хохота.

Глава 3

Кносская дорога поднимается от гавани между садами и серебристыми оливами. Смертоносные утесы защищают богатую землю. Чернокожее войско сопровождало нас, но Лукос меня избегал; я не видел в этом ничего странного, ведь я прогневал могущественного господина, а эта хворь липнет к тем, кто оказывается рядом. Возле дороги выстроились дома богатых торговцев – скорее даже небольшие дворцы. Всякий раз я думал, что вижу наконец дворец царя, но, видя ухмылки чернокожих, перестал задавать вопросы.

Город кончился, и Лукос подступил ближе, выглядел он словно игрок, оценивающий шансы сомнительного коня. Я спросил его:

– А кто этот человек в повозке?

Он опасливо огляделся на манер придворных и сказал:

– Ты вел себя глупо. Это был царский сын, Астерион.

Я со смехом ответил:

– Что звездного в столь земной твари?

– Не тебе называть это имя. Наследника положено именовать Минотавром.

Нечто перышком прикоснулось к задней стороне моей шеи. Но я ничего не сказал другим – воспоминание касалось лишь моей собственной мойры.

Дорога вышла на плодородную равнину, вдали виднелся горный хребет. Клянусь всем миром, очертания его были похожи на огромного долгобородого мужа, лежащего на погребальном одре. Я указал в сторону гор, и Ир воскликнул:

– Я слыхал о ней. Здесь эту гору зовут Умирающим Зевсом.

– Умирающим! – вскричали «журавли», потрясенные подобным святотатством.

– Да, – продолжил Ир. – Эти землепоклонники считают, что он умирает каждый год.

Я все еще глядел на вершину горы, когда Меланто воскликнула:

– Смотрите! Смотрите!

И тут на вершине холма, который вдавался в равнину, я впервые увидел Дом секиры.

Представьте себе все виденные вами царские дворцы. Поставленные друг к другу и друг на друга, они образуют лишь небольшой домик рядом с Домом секиры. На месте этого дворца можно было разместить целый город. Возвышаясь на гребне, он – терраса за террасой – спускался по склону, ярусы красных колонн сменяли друг друга; сужающиеся к основанию, они были поверху и понизу обведены полосой той яркой лазури, которую так любят критяне. За ними в полдневной тени прятались веселые портики и балконы, казавшиеся издалека клумбами нарисованных цветов. Верхушки высоких кипарисов едва виднелись из-за крыш внутренних двориков, в которых они росли. Ну а с самого высокого конька небу грозили два огромных бычьих рога, четко вычерченных на синеве критского неба.

Меня словно ударили кулаком под дых. Я слыхал из третьих уст всякие россказни, но представлял себе лишь подобие уже известного мне. Я ощущал себя козопасом, впервые явившимся из далеких гор к городским стенам. Рот мой раскрылся как у мужлана, но я постарался побыстрее закрыть его, пока не увидел Лукос. Я готов был расплакаться, хотя сейчас никто не бил меня. Вокруг меня переговаривались и охали «журавли».

Наконец Аминтор спросил меня:

– А где же стены?

Я поглядел. Дворец стоял на отлогом склоне, но стены его были пригодны лишь для того, чтобы удержать воров снаружи и рабов внутри. На крышах не было даже зубцов, просто в каждую сторону глядели эти надменные рога. Такова была сила Миноса. Стенами ему служили воды, на которых господствовали его корабли. Я молча глядел, стараясь изгнать отчаяние со своего лица. Я казался себе ребенком, затесавшимся в ряды воинов с деревянным копьем. А еще – деревенщиной, невежественной и грубой, что еще более ранит молодого человека.

– Все это отлично, – проговорил я. – Но если война доберется до Крита, им не выстоять даже дня.

Лукос слышал меня, но здесь, на скудной земле, он не испытывал гнева и ответил мне с безмятежной улыбкой:

– Дом секиры простоял здесь уже тысячу лет, никому не покоряясь, кроме могучей силы земного быка, изредка сокрушавшего его. Он был древним, когда эллины еще пасли свой скот на северных пастбищах. Вижу, ты не веришь мне, но это естественно. Мы научились у египтян летосчислению. А вы же, я думаю, говорите просто: «незапамятные времена». – Он отошел прежде, чем я отыскал ответ.

Мы вступили во дворец через огромные Западные ворота. По обе стороны на нас глазели зеваки. Перед нами была огромная красная колонна, за ней пестрели тени. Я шел впереди, глядя прямо передо собой. Если кто-нибудь заговаривал или что-то новое смущало меня, я останавливался и медленно поворачивался в нужную сторону, якобы только что удосужившись это заметить. Теперь тогдашнее мое мальчишеское тщеславие, нежелание показаться застигнутым врасплох простаком кажется мне смешным. И все же печать тех дней так и не оставила меня. Я знаю: в Афинах теперь поговаривают, что царской стати во мне поболее, чем в отце. Но в юные дни я был резв и суетлив, словно пес, обнюхивающий все вокруг. Так что спокойствию и умению сдерживать свою быстроту до нужной поры я выучился именно в Доме секиры.

Собравшиеся придворные глазели на нас; однако, думал я, они менее важные персоны, чем те, что проделали путь до гавани, чтобы посмотреть на нас. Меня это удивило, но судить о причинах я не мог. Миновав помещение караульных, мы вступили в мегарон.[84] В нем было полно стражников, жрецов, жриц и придворных, у дальней стены располагался высокий и белый, сейчас пустовавший престол.

Мы вновь принялись ждать, но на сей раз посреди великого почтения. Люди украдкой поглядывали на нас и переговаривались. Чтобы скоротать время, я поднял глаза к стенам и тут же забыл про свое решение не пялиться более ни на что. На них были изображены игры с быком – начиная от ловли быка до самого конца: во всей красе и боли, искусстве и славе, быстроте, страхе, изяществе и крови, в их свирепом аккорде. Я, не отрывая глаз, глядел на фреску, пока не услыхал женский шепот:

– Погляди на этого. Уже рвется учиться.

Но на нее немедленно шикнули.

Ударили копья стражников. Вошедший царь Минос поднялся сбоку к престолу и опустился на резной белый трон, положив на колени руки, – словно изваяние египетского бога. В длинном алом одеянии, перетянутом поясом, царь показался мне высоким, но, быть может, это впечатление создавали рога. Свет от входного портала бросал неяркие блики на его золотистое лицо и хрустальные глаза.

В полной тишине я услыхал, как охнули «журавли», но и только. Старые критяне уверяли потом, что мы были первыми из обреченных, кто не закричал от страха при виде Миноса, облаченного в маску быка. Ее сделал великий искусник, и выглядело это сурово и благородно.

Но зрелище закончилось прежде, чем я успел наглядеться. Лукос шагнул вперед и проговорил несколько слов на критском языке – весь обряд игры с быком совершается на древнем наречии. На миг мы ощутили на себе взгляд хрустальных глаз, шевельнулась золотая перчатка; копья ударили вновь, и нас вывели из мегарона в расписные коридоры с тенистыми колоннами, потом вверх по великой лестнице под открытое небо, в новые коридоры и залы, пока наконец мы уже не могли отличить север от юга; все глубже и глубже в Дом секиры, который критяне зовут Лабиринтом.

Наконец мы вошли в просторный зал. Оба столба в дверном проеме венчали изображения священного лабриса.[85] Так я понял, что передо мной святилище. В дальнем конце его под косым лучом света, выбивавшимся из-под крыши, я увидел богиню. Венчанное золотой диадемой изваяние ее поднималось на шесть локтей; талию обхватывал золотой передник, лежавший на юбке с многими оборками, хитроумно украшенными эмалью и самоцветами. Лицо ее было из слоновой кости, так же как и округлые нагие груди; протянутые руки обвивали две змеи. Ладони обращены к земле, она словно бы говорила: «Тихо…»

Мы проходили мимо стен с изображением сцен поклонения богине. У ног ее я увидел длинный стол для приношений, выложенный золотом, а вокруг него уже знакомые лица. Здесь собрались вельможи, спускавшиеся в гавань, и среди них – широкий, как два мужа, Астерион, титуловавшийся быком Миноса.

Лукос остановил нас в десяти шагах. Мы ждали. Люди у стола перешептывались. И тогда из-за раскрашенного изваяния богини вышла богиня во плоти.

Возле огромного изваяния она казалась миниатюрной. Она и вправду была невысокой, даже несмотря на высокую диадему. На ней был точно такой же наряд, что и на богине, но руки ее не держали змей. Даже кожа ее, бледно-золотистая, гладкая и чистая, напоминала слоновую кость. Кончики округлых грудей были вызолочены, как у изваяния. Оба лика покрывала одинаковая раскраска: глаза подведены черным, брови подрисованы дужками, алел небольшой рот. Казалось, что и лица под слоем краски должны быть одинаковы.

С детских лет видел я свою мать, одетую для выполнения обязанностей жреца, и все же был потрясен. Она никогда не претендовала на роль более высокую, чем служение богу. Эта невысокая строгая фигурка могла требовать себе что угодно.

Она подошла к столу для приношений и, опустив на него простертые вперед руки, приняла ту же самую позу, что и статуя. А потом произнесла всего лишь несколько слов на древнем языке. Чистый свежий голос пролился прохладной водой на ледяные камни. Под тяжелыми накрашенными веками шевельнулись темные глаза, взгляды наши на мгновение соприкоснулись. И тут я испытал потрясение, какого не смогла вызвать маска быка Миноса. Передо мной стояла богиня и одновременно юная женщина.

Выжидая, она замерла возле стола, и вельможи шагнули вперед, каждый с глиняной табличкой в руке. Указывая на одного из нас, каждый опускал табличку на стол. Я понял, что это знаки приношений, подобные тем, которые мать моя дома принимала во имя богини: ей обещали столько-то кувшинов с маслом или медом или столько-то треножников, и тогда она зачитывала обет, а принесший его выплачивал добровольный долг в удобное время.

Здесь было то же самое, хотя звучали критские слова, только покупали своих ягнят для жертвоприношения. Я увидел, как муж с синей обезьянкой указал на Ира, муж с котом – на Хрису, старуха – на меня. Последним подходил Астерион, он бросил свою табличку так, что обожженная глина задребезжала. Жрица прочитала ее; все остальные переглянулись и, бормоча, отступили. Она произнесла фразу, в которой я услышал имя Астериона; тот удовлетворенно кивнул и презрительно поглядел на остальных. На миг она замерла возле стола, положив на него руки в ритуальной позе. Потом, встретив его взгляд, подняла со стола его табличку и показала: глину пересекла трещина.

Наступило молчание, даже воздух сделался колким. Астерион уставился на жрицу, челюсть его опустилась, лицо побагровело. Она невозмутимо встретила его взгляд, лицо ее сохранило подобие изваяния. Потом она повернулась и вышла тем путем, которым пришла, и все приложили ко лбу кулаки в знак почтения. Я тоже воздал должное. Глупо пренебрегать богами в незнакомом месте, каким бы оно ни оказалось.

Придворные оставили святилище; видно было, что за дверью головы их начали сближаться. Астерион подошел к Лукосу, кивнул в нашу сторону и отдал какой-то приказ. Кормчий низко поклонился, казалось, на него опять снизошло благоговение. Я же, стоя с прямой спиной, вслушивался, пытаясь понять, что уготовано мне. Но наш новый хозяин отвернулся, даже не поглядев на меня.

«Журавли» тоже не смотрели на меня. Они стояли, опустив головы.

«Как я погляжу им в глаза? – думал я. – Теперь все они заплатят за мою гордость. Но разве мог я отвергнуть Посейдона? Тогда бог оставил бы меня».

Мне стало наконец ясно, почему лишь самая богатая знать спускалась в гавань. Лишь они были в состоянии посвятить быку прыгуна и хотели, чтобы избранник оказался достоин расхода. Торжественный обряд в святилище восходил, вероятно, к тем временам, когда на Крите больше чтили своих богов. Внизу, в порту, они могли приглядеться и оценить нас.

«Должно быть, припадок безумия заставил меня вообразить, что оскорбление удержит его от покупки. Конечно же, он купил меня в отместку. Ну а как же остальных?»

Как раз когда я раздумывал над тем, сумеет ли хоть кто-нибудь из нас уцелеть, к нам подошел молодой человек и непринужденно обратился к Лукосу:

– Кажется, я припоздал? Сейчас я избавлю тебя от них.

Я понял, что он просто исполняет какую-то обязанность, и поэтому направился с ним, а «журавли» последовали за мной.

Вновь шли мы друг за другом по коридорам, лестницам и террасам, пересекли просторный открытый двор. За ним оказался невысокий вход и новый коридор, повернувший вниз. Тут до ушей моих донесся звук. Прислушиваясь, я ощутил прикосновение холодных пальцев к моей руке. Это была Хриса; она молчала, прочие тоже затаили дыхание. Где-то внизу, в какой-то пещере, ревел бык, и тесные стены отражали звук. Мы шли к нему.

Я поглядел на мужа, что вел нас; поступь его была беззаботна, не выражала ни печали, ни радости, он был погружен в собственные раздумья. Я пожал руку Хрисы и сказал остальным:

– Прислушайтесь, это не гнев.

Теперь, вблизи, я мог вслушаться как следует и оценить звук.

Мы вошли в невысокую крипту, свет проходил в нее сквозь окошки у потолка, располагавшиеся на уровне земли; все остальное было ниже. Посредине в землю углублялась квадратная яма для жертвоприношения. Рев быка грохотал в подвале, едва не раскалывая мою голову. Животное лежало на огромном каменном алтаре, связанное, с подрезанными поджилками, и ожидало только ножа.

Бык дергался, ревел, бил головой по камню, но во всем прочем в яме царили покой и порядок; крепкий молодой жрец в одном только фартуке держал лабрис; стол был заставлен кувшинами и чашами для возлияния; присутствовали три жрицы и хозяйка святилища.

Молодой человек подвел нас к краю ямы в человеческий рост, на дно ее опускались ступени. С жестом почтения он отошел и, заметив мои поднятые брови, пояснил:

– Вас следует очистить.

Тут он и ушел бы, но я поймал его за руку.

– Кто эта девушка? – спросил я, показывая в нужную сторону, чтобы избежать недоразумения в таком шуме.

Потрясение лишило его дара речи. Через некоторое время он прошипел мне на ухо:

– Тише, варвар. Перед тобой Ариадна Священная,[86] воплощение богини на земле.

Я поглядел. Она видела мой жест, но спина ее оставалась прямой. Я понял, она не из тех, кого можно оскорблять, приложил руку ко лбу в знак почтения и замолчал.

Богиня выдержала долгую укоризненную паузу. А потом поманила нас вниз по ступеням. Мы стояли перед ней в яме, рев быка терзал наши уши. Проговорив по-критски слова, которых требовал обряд, она дала знак. Жрец взмахнул топором и ударил; кровь фонтаном хлынула в чашу для возлияния. Рев, задохнувшись, умолк, и голова упала на камень.

Одна из жриц подала Ариадне длинный шест с султаном на конце, и та взяла было его в руку, но тут же оставила и обратилась к нам по-эллински:

– Вас следует очистить перед ликом наших богов. Есть ли среди вас такие, кто пролил кровь родича? Говорите не скрывая. Проклятие обрекает солгавшего на смерть.

По-критски она говорила как настоящая богиня, но сейчас она запнулась, и я услышал человеческий голос.

Шагнув вперед, я сказал:

– Я убил. Недавно я убил несколько двоюродных братьев, троих из них собственной рукой. По моей вине погиб и брат моего отца, хотя и не я проливал его кровь.

Она кивнула и что-то сказала жрицам. А потом обратилась ко мне:

– Подойди сюда. Ты примешь очищение отдельно.

Движением руки она послала меня к алтарю, с которого еще стекала бычья кровь. Теперь я оказался рядом с ней и увидел в нарисованных бровях мягкий пушок. Воняло свежей кровью, но я все же подумал: «Пусть она и зовется воплощенной богиней, однако я ощущаю в ней женщину».

Она говорила, отмеряя каждое слово, будто отсчитывала золотые песчинки:

– По какой причине убил ты этих людей? В ссоре? Или того требовал долг пролитой крови?

Покачав головой, я ответил:

– Нет. В битве, защищая царство моего отца.

Она спросила:

– А он – законный царь?

Тонкие темные волосы ее слегка блестели, витой локон упал на грудь. Мне были видны крохотные складки на позолоченном соске. Вспомнив, где мы находимся, я сделал шаг назад и сказал:

– Да.

Она сосредоточенно кивнула, я видел, как опустился и поднялся локон, и кровь забарабанила в моих ушах.

Наконец она проговорила холодным голосом, медленно произнося слова:

– И ты был рожден во дворце царя? От одной из его женщин?

Я поглядел ей прямо в глаза, она не отвернулась, лишь дрогнули веки.

– Моя мать – повелительница Трезена, – отвечал я. – Дочь царя Питфея и царицы его Климены. Я – Тесей, сын Эгея, сына Пандиона, пастырь Афинский.

Она стояла прямая и строгая, как то изваяние в святилище, и лишь крохотный знак на диадеме, следуя ее движениям, трепетал, отбрасывая свет.

– Тогда объясни, – проговорила она, – почему ты здесь?

Я отвечал:

– Дабы предложить себя богу ради спасения людей. Мне был знак.

Настало молчание, я ждал. Наконец она проговорила быстро и легко:

– Ты можешь быть очищен от крови, потому что защищал отца.

Жрица вновь предложила ей жезл, но она отвернулась и, погрузив палец в дымящуюся чашу с бычьей кровью, начертила на моей груди знаки треугольника и голубки. Я ощутил кожей горячую липкую кровь и прикосновение кончика ее пальца, холодного и гладкого. Он словно пронзил меня. Я старался не глядеть на нее: опасно даже в мыслях срывать одежды с богини, – и все-таки поднял глаза. Но она уже повернулась к чаше с водой, которую ей поднесли, чтобы омыть пальцы.

Потом она как бы в нетерпении махнула рукой, и жрица отвела меня в сторону. Тут она взяла в руки жезл для окропления, погрузила кисть в кровь и побрызгала на «журавлей», произнося заклинания. После чего направилась к ступеням. Поднимаясь, она чуть приподняла юбку, и я увидел крохотные ступни, изящные и с высоким подъемом, розовые пятки и пальцы. Все великие владычицы Лабиринта ходят лишь босиком. Они не оставляют пределов дворца, разве что в носилках.

Вновь мы шли друг за другом по Дому секиры. Иногда мы замечали на стене уже знакомый рисунок, но всякий раз поворачивали в сторону и снова терялись. Затем мы оказались в коридоре, который оканчивался огромной дверью, усыпанной шляпками бронзовых гвоздей. Молодой человек постучал рукояткой кинжала, страж отворил дверь, впустил нас и велел ждать. Проход шел дальше, в дальнем конце его – в высоком зале – звучали голоса. Их было много, и все молодые.

Наконец появился муж лет сорока от роду, по внешнему виду смесь эллина с критянином; жилистый, с короткой черной бородой, он чем-то напоминал конюшего или колесничего. Молодой человек произнес:

– Вот новички, Актор. Будут выступать вместе. Научи их. Это приказ.

Муж оглядел нас раскосыми черными глазами. Актор оценивал нас, словно лошадей. Но теперь мы имели дело не с покупателем, этот и сделает всю работу. Он фыркнул и спросил:

– Значит, это верно? Он купил всех? И чтоб выступали вместе? – Он вновь поглядел на нас. – Чего он хочет? Значит, мне не нужно давать им вожака? А коринфянин, что мне делать с ним?

Молодой человек пожал плечами – критяне просто влюблены в этот жест – и ответил:

– Я передал то, что было сказано. А о прочем спроси владельца. – И ушел.

Дверь с лязгом затворилась за ним. Муж, встретивший нас, все глядел, не делая различия между юношами и девушками, хмурился и насвистывал сквозь зубы. Подойдя ко мне, он проговорил:

– Ты слишком взрослый для этой игры. Как ты попал сюда? У тебя уже борода пробивается, – и, прежде чем я успел что-либо сказать, произнес: – Ладно, посмотрим, что выйдет. Сложение-то у тебя самое подходящее. Нам приходится работать с теми, кого мы получаем. Да еще хозяева лезут нас учить.

Так он бормотал себе под нос, словно бы конюх, занятый конем, а потом вдруг сказал:

– Вы на Бычьем дворе. Сегодняшние занятия уже окончены, вам скоро дадут есть.

Он потоптался и оставил нас.

Я думал, нам хоть что-то расскажут о том, что нас ожидает, а нас просто выпустили – словно необученных жеребят на пастбище. Я направился по галерее, «журавли» следовали за мной. У дверей раздавался гул.

Мы оказались в огромном зале. Крышу его подпирали колонны из массивных кедров; свет проникал внутрь сквозь высокие окна под карнизом. Стены, покрытые белой штукатуркой, были исписаны и разрисованы углем. Зал был заполнен юношами и девушками; они перекликались, ссорились, хохотали, гонялись друг за другом, играли в чехарду, перекидывались мячами, болтали, сойдясь по двое или по трое; кое-кто подтирал пол. Тут собралась молодежь всех оттенков кожи, отпущенных творцом человеку: белой, черной, смуглой и золотистой; все были наги, если не считать узкой набедренной повязки, нитки бусин или других украшений. От высоких стен отражался гул дюжины языков и столько же разновидностей ломаной эллинской речи. Посреди зала стоял огромный пестрый бык. Он застыл как изваяние, хотя на спине его сидели двое мальчишек, а на одном из рогов повисла девушка. В удивлении я подошел ближе.

Первой нас увидела девушка с оливковой кожей и крючковатым носом, лицом похожая на финикийку, в набедренной повязке, расшитой синей ниткой. Она была худощавой, но под гладкой кожей ходили мышцы молодого борца. Поглядев на нас какое-то мгновение, она вложила два пальца в рот и пронзительно свистнула, да так, что отголоски загуляли по залу. Крики прекратились. Все поглядели на нас, и вокруг быка началась возня. Он заревел и повернул голову в нашу сторону. Нефела взвизгнула.

– Тихо, – проговорил я.

Они хотят нас испытать, я видел это по выражению их лиц. Бык не двигался, только ревел и раскачивал рогами. Подойдя ближе, я услыхал внутри него скрип и сдерживаемый смех. Из дыры в брюхе выбрался улыбающийся смуглый парнишка. Оказалось, что этот бык вырезан из дерева, покрыт бычьей шкурой, а бронзовые рога вызолочены. Конечности крепились на толстом дубовом брусе с бронзовыми колесами.

Нас окружила любопытная, забрасывающая вопросами толпа. Впрочем, что-либо понять было сложно, все разговаривали на ломаном эллинском, к тому же одновременно. Некоторые прикасались к отметинам, оставленным кровью на моей груди, показывали пальцем, звали других. На спине деревянного быка остался сидеть в непринужденной позе лишь один-единственный наездник. И вдруг он встал, балансируя на кончиках пальцев, перевернулся через голову и замер передо мной, будто умел летать по воздуху.

Он был легче и ниже меня, этот миноец, в жилах которого текла эллинская кровь. Он замер, раскачиваясь с пятки на носок, словно танцор, а потом отступил на шаг и оглядел нас. Я еще не видел таких людей. С первого взгляда его можно было принять за шута. Однако тяжелые золотые ожерелья, наручные кольца работы искусного златокузнеца, самоцветы на богатом поясе и набедренной повязке не были подделкой. Этот юноша носил на себе выкуп за наследника царского дома. Светло-каштановые волосы свисали вниз длинными завитыми прядями, расчесанными как у девицы, глаза его были подведены. Но при всем внешнем жеманстве он скорее походил на молодую пантеру – стройную, подтянутую и жестокую. Грудь на правом боку огибал толстый красный шрам, похожий на ожог.

Свесив голову набок, он качнул своими хрустальными серьгами, блеснул белыми зубами:

– Так вот какие они, веселые афиняне, проплясавшие всю дорогу к Криту. Спляшите же для нас, нам не терпится посмотреть.

В смехе его слышалась злоба, однако меня она не рассердила. Мне он казался жрецом, который может приобщить нас к мистерии, – разве можно на него сердиться? Я ощущал, что уже бывал в этом зале, его вспоминала душа моя, путь сюда был вплетен в мою мойру еще до рождения.

Я ответил ему просто:

– Среди нас нет танцоров, кроме Гелики. А плясали мы, чтобы показать свою сплоченность.

– Да? – Он изогнул бровь дугой. – И чья же была идея? Твоя?

Я отвечал:

– Мы задумали это все вместе, как следует посоветовавшись.

Он вновь поднял бровь и обошел нас, оглядывая всех по очереди. Многие в тот день смотрели на нас, но суть увидел лишь он один. Взгляд его резал, словно бритва, выискивая недостатки. Подойдя к Нефеле, он поглядел с легкой ехидцей и улыбнулся, взяв ее за подбородок.

– Не думай ни о чем, дорогая. У тебя все получится, когда придет твое время.

Хриса круглыми глазами глядела на высокую девицу в ожерелье из бирюзы, схватившую ее за руку и что-то нашептывавшую на ухо.

– Нечего красть телят! – Он шлепнул девицу по заду. – Дай ей хотя бы оглядеться.

Меланто схватила Хрису и прижала к себе. Юноша расхохотался и вернулся ко мне.

– Ну вот, – сказал он, – вы остались все вместе. А тебе известно, что вы первая группа, не имеющая опытного вожака?

Я отвечал с удивлением:

– Откуда ты знаешь? Даже куратор только что услышал об этом.

Юноша, усмехнувшись, ответил:

– Откуда ему знать? Куратор никогда ничего не знает, пока мы не скажем ему. Мы первыми узнаем все дворцовые новости. Тех, кто играет с быком, пускают повсюду.

Стоявший рядом мальчишка лукаво заметил:

– Во всяком случае тебя, мы об этом наслышаны.

Но он не обратил на него внимания:

– Когда я услыхал, что вожаком назначили тебя, а не меня, я был убежден, что Минотавр захотел твоей смерти. Но теперь я сомневаюсь.

Я отвечал:

– Можешь не сомневаться. Мы поссорились.

– А!.. – Он подскочил, запрокинул голову в хохоте и ударил себя по ляжкам так, что звякнули украшения. – Афинянин, ты еще понравишься мне; должно быть, мы и сдружимся. А это правда, что ты выбросил перстень Астериона в море? А знаешь, какие делают на тебя ставки?

Я начинал понимать дух этого места, он бодрил меня, как крепкое вино.

– Так ты еще не знаешь? – удивился он. – Имей в виду, здесь ты должен держать ухо востро. Как тебя зовут?

Я назвал ему все свои имена и спросил его собственное.

Он ответил:

– На Бычьем дворе меня называют коринфянином.

– Почему? – спросил я. – Или ты здесь один из Коринфа?

Он заметил небрежно:

– Теперь – да.

И тут я понял причины подобного блеска и изобилия украшений и почему никто не смел перебить его. Некогда, давным-давно, я хотел быть воином, потом царем. Ныне все эти желания были забыты, уступив единственному жгучему стремлению. Никто из тех, с кем я говорил об этом дома, не понял меня, даже Пирифой, мой лучший друг. Как гласит пословица: лишь тот, кого ужалила змея, может рассказать, как себя при этом чувствуешь.

– Наставник думал, что ты и возглавишь нас, – проговорил я, решив, что своим невежественным вмешательством лишь навредил «журавлям».

Он заглянул мне в лицо, поднял бровь. Взгляд его как будто пронзал насквозь. Потом пожал плечами на критский манер, и серьги его заплясали, переливаясь.

– О нет, он ничего не знает. Я уже сказал тебе. Он хочет, чтобы я отдохнул и начал заниматься с новоприбывшими, потому что поставил на то, что я продержусь еще три месяца. Он просто глуп. Твой бык узнал твое имя еще в чреве коровы – так говорят у нас на Бычьем дворе.

– Такова мойра, – согласившись, ответил я. – А здесь все принадлежат Астериону?

Он прищелкнул языком.

– Принадлежат? Тебя можно принять за землепашца. Он просто один из многих. Только так богат, что может посвятить не одного или двух, а целый отряд прыгунов. Уже пошли разговоры: прежде только царь позволял себе подобную роскошь. Мой господин в эти дни высоко держит голову, ничего не скажешь. Но вы, афиняне, могли попасть сюда лишь после очищения. Кажется, вы поклоняетесь небесным богам, и все же вам надлежит знать, кому мы все принадлежим.

Я спросил:

– Колебателю земли? – а потом, сделав паузу, с поддельной небрежностью продолжил: – Или воплощенной богине?

Он отвечал:

– Обычай велит почитать обоих. Но ты более не увидишь ее до игр с быком. Ариадна, владычица Лабиринта, – она священная из священных. Ее видят лишь в святилище и нигде более, как и самого царя.

Тут кто-то по-эллински закричал, что еда готова. В конце зала расставили козлы, и прыгуны заторопились к столу. Я понял, что разговор пора прекратить: садиться рядом с ним было бы самонадеянно. Кем бы он ни был у себя дома в Коринфе – пастухом или начинающим мореходом, – здесь он стал царем. А я был ничем – и нынче не находил в этом ничего странного.

Пища оказалась незамысловатой, но очень вкусной и изобильной. После того как дом Миноса получал подобающее, все лучшее из оставшегося отдавали на Бычий двор. Акробаты, играющие с быком, хорошо живут в Кноссе – как и царь-конь в год, предшествующий его отправлению к богу.

Глава 4

Мы жили на Бычьем дворе изолированной внутри дворца жизнью, помеченной смертью. Да, этот своеобразный город горделив, сильна и жестока в нем жизнь. Однажды вступивший в его пределы может оставить их только со смертью. Так и я, пусть в бороде моей давно пробивается седина, до сих пор говорю: «Он есть», словно Бычий двор до сих пор стоит и я могу вернуться туда.

Хотя новичков учили отдельно, наставляя в танце, прыжках и кувырках, во всем искусстве гимнаста, мы проводили свою жизнь все вместе на Бычьем дворе до самого ужина. Потом охранявшая дев жрица уводила их в отдельные покои. Юноши всегда могли отыскать пути в окрестности дворца, и они по вечерам весело перемигивались. Ходить можно было по всему Лабиринту – лишь бы держаться подальше от стен и ворот. Беглецов не было. Поговаривали, что на таких ложилось проклятие и первый же бык забирал их. Как сказал коринфянин, танцоры действительно ходили повсюду, хотя любовники и любовницы всегда присылали слугу – в этом сплетении ходов было легко заблудиться. Но девушек запирали на всю ночь, следили за ними и днем. Невинность их тщательно охраняли.

Вначале я думал, что сойду с ума, целый день находясь в обществе голых девиц и не имея возможности прикоснуться к ним. Но скоро понял, что в Лабиринте без женщины не останешься. Что касается наших девушек, они обходились друг другом – обычай старинный, и его уже никто не оспаривает. Но среди них находились и девственные до самых глубин сердца. Они отдали себя всецело играм с быком и жили этим во сне и наяву.

Когда зажигали огни, каждый погружался в свою тайную жизнь. Но на арене мы все были участниками мистерии – и юноши и девы, – и, как ремесленников, нас связывали секреты нашего мастерства. Зачастую мы были руками, отводящими друг от друга смерть. И все же мы были молоды, и плоть наша ничем не отличалась от той, с какой Матерь Део рождает на свет всех своих детей. Всех нас словно соединяла струна кифары; она никогда не лопалась и не ослабевала, а если к ней прикасалось хотя бы дыхание, воздух наполнялся ее чарующим звуком. Много раз, оставив очередную знатную критянку – все эти юбки, булавки, духи, завивку и постель, к которой едва можно было пройти мимо всяких столиков с горшочками притираний и зеркалами, – я засыпал на своей циновке на Бычьем дворе, обнимая в мечтах талию, подобную гибкой иве, или одолевал в любовной борьбе стройные и сильные прохладные руки в золотых кольцах.

Но в крепости мечта эта так и не воплотилась в жизнь. Только годы спустя, когда Бычий двор остался далеко позади и перестал существовать, я снова встретил такую девушку и сделал ее своей. Я уже было отчаялся найти ее, когда вдруг встретил – верхом на коне, без седла, в скифских шароварах, посреди частокола копий. Она была повыше обитательниц Бычьего двора, но тоже мелкокостная и легкая. Дважды уносил я ее с поля битвы на своих руках. Даже в последний раз, хотя мертвые тяжелее живых.

Я видел, как она одна принимает на копье леопарда. Но мне она никогда не причиняла вреда, если не считать удара дротиком, когда я впервые взял ее. Теперь я рад этому шраму – ведь, кроме него, у меня от нее ничего не осталось.

Позже появился другой шрам – его она не могла заметить, – когда рожденный ею сын вырос до четырех локтей. Но дева-богиня, которой она служила, и подземные боги были добры к ней: они закрыли ее глаза, прежде чем пришел конец всей истории.

Но тогда нити эти еще были на веретене. Знай я об этом заранее, глядишь, и ноги мои двигались бы помедленнее, а там и какой-нибудь бык сумел бы опередить меня. А может, и нет. Каждый из нас всегда достается собственному быку, который рождается, уже зная твое имя. Так говорят на Бычьем дворе.

Пройдя начальное обучение, мы научились движению «колесом», переворачиваться в воздухе, прыгая назад или вперед; некоторые из нас уже могли подбегать к козлам для прыжков и перелетать через них с поворотом в стойке на руках. Мы с Иром делали это всякий раз, Хриса достаточно часто, иногда получалось и у Нефелы. Коринфянин точно раскусил ее; все эти ужимки предназначались для мужчин, ей даже удалось обмануть ими себя, но на Бычьем дворе подобное не приветствовалось, и тогда оказалось, что среди девушек нет крепче ее. Поглядев на Гелику, наставник сразу же распознал, что она знает все эти азы, и отослал к прыгунам, учившимся перелетать через деревянного быка.

Он был виден отовсюду, из каждого уголка двора. Бык Дедала. Так звали его по имени мастера, изготовившего фигуру, хотя каждую часть ее с той поры успели обновить по дюжине раз; от того времени сохранились лишь прекрасные бронзовые рога, отполированные до блеска несчетным количеством рук. Все говорили, что рога отлил сам Дедал. В полом нутре, между плечами, располагалась скамеечка, сидя на которой мальчишка наставника дергал за рычаги, заставляя быка качать и трясти головой. Мы должны были уклоняться, не прерывая пляски.

Актор же кричал:

– Нет! Нет! Должно казаться, что вы его любите! Вы ведете его, вы ускользаете от него; вы хотите, чтобы он попотел ради вас; это любовная пара, ее знает весь мир.

Подобными словами он наставлял скорее юношей, чем девиц, – таков Крит.

В первые недели я каждый день ждал, что Астерион пришлет за мной и накажет. Однако он не приходил, и ко мне относились не хуже, чем к прочим.

После пляски настала очередь прыжков. Прыжки на деревянном быке – лишь тень испытания, которое поставит перед тобой настоящий зверь. Не всем оно по силам. Прыгунов в игре с быком всегда мало. Иногда только один среди всех вышедших на арену. Но они-то и есть дары Бычьего двора. Для первого урока Актор послал за коринфянином. Тот подошел небрежной походкой, звеня и искрясь, и отдал кому-то подержать болтавшийся на руке браслет с печатью. Потом подбежал к опущенным бычьим рогам и, когда они, скрипнув, дернулись вверх, встал в стойку. А на пике подъема выпустил рога и, как птица, по дуге перелетел на круп; потом соскочил вниз, легкий, как косуля. Актор при этом показал нам, как следует помогать прыгуну. Живой бык всегда мешает прыжку, и всякому, кто хочет жить, следует приземляться на ноги.

Вот и вся хитрость. Но у каждого прыгуна есть собственные трюки; они-то и приносят славу. Имена этих юношей и дев (среди величайших есть и они) передают из поколения в поколение. Старики с пренебрежением поговаривали о нынешних, утверждая, что попусту живет тот, кто не видел такого-то пятьдесят лет назад. Коринфянин был как раз из таких великих. Говорили, что он научился заставлять быка подбрасывать его высоко или низко. В высоком полете он успевал сделать прыжок вполоборота, опуститься на руки на спину быка и спиной соскочить в руки страхующего.

Прыгун – слава группы танцоров, но его жизнь – в руках страхующих. Каждый, кто вышел играть с быком, держит в своих руках жизнь всех остальных. На Бычьем дворе нет трусов, во всяком случае долго они не живут. Как только окружающие догадываются, что ты можешь подвести их в нужный момент, они стараются сделать так, чтобы ты не дожил до него. На арене это несложно. И незачем заводить много врагов, хватит и одного.

С помощью быка Дедала мы узнали, как танцор может спасти себя и других; как оплетать руками и ногами рога зверя, чтобы он не мог поранить тебя; как обхватить рога снизу, сбоку и сзади, вспрыгивая и соскакивая; как смутить зверя, закрыв ему руками глаза. Только ранить быка нельзя, даже ради того, чтобы уцелеть, ведь в нем обитает бог.

Сперва я просто не понимал, как можно проделывать такое с живым быком. Но на Крите их разводили для игр в течение тысячи лет. На взгляд – истинное великолепие; огромные, сильные, богоподобные в своем рогатом бычьем величии, на деле они неторопливы и глупы. Одного из тех, что выдался посмышленее и побыстрее – и, как наши домашние, натворил бы бед без всякого зрелища, – принесли в жертву очищения. И все же критский бык – это прежде всего бык, и этим все сказано; не следует быть излишне уверенным в нем. Даже когда звери начинают тебе помогать, словно бы ощущая танец не хуже тебя, тут-то и следует остерегаться.

На втором месяце учебы мы впервые увидели игры с быком.

Мы давно рвались поглядеть, но Актор запрещал нам. Он сказал, что, если показывать зрелище новичкам, не обладающим достаточной ловкостью, они отчаиваются и теряют отвагу.

Арена располагалась на равнине, к востоку от дворца. Построена она была из дерева, потому что Крит – страна лесов. Танцоры занимали собственную галерею, как раз над дверью, через которую выходят на арену. Галерея обращена к царскому ложу, однако, как говорили люди, Минос давно не появлялся на играх. Быка посвящал верховный жрец Посейдона, самим же обрядом ведала воплощенная богиня, Ариадна.

На почетном месте арены размещалось увенчанное священными рогами позолоченное святилище, опиравшееся на алые колонны. По обе стороны ее располагались сиденья для жриц, вокруг которых сидели знатные женщины из дворца. Они начали прибывать в своих носилках, когда мы уже сели, рабы стелили на сиденья ткани, подкладывали подушки, подавали своим хозяйкам маленькие опахала. Подруги здоровались, целовались, требовали, чтобы их сиденья поставили рядом. Вскоре перед нами словно бы оказалось раскидистое дерево, на которое опустилась стайка пестрых пичуг – они ворковали, охорашивались и чирикали. Верхние ряды, будто ворох осенних листьев, заполняли простые критяне.

Взревели рога, позади святилища открылась дверь. В проеме появилась она; мне она показалась – и такой запомнилась – полевой лилией: невысокая, стройная, с округлыми грудями и бедрами; талию, казалось, можно переломить пальцами. Она застыла, словно окованная золотом. Красная ткань одеяния проглядывала лишь при движении, когда шевелились складки. Диадему высотой в целый локоть венчало изображение золотого леопарда. Если бы она не шевелилась, ее можно было принять за изделие златокузнеца.

Мужи встали, приложив руку к груди, жены прикоснулись ко лбу. Она села на высокий трон. Заиграли кифары и флейты.

Танцоры вышли из двери под нами. Движения их были легки и неспешны, они шествовали парами – девушка с юношей, – выступая в торжественном ритме. Умащенные маслом, расчесанные локоны касались гладких плеч, свет играл на ожерельях и кольцах на руках, молодые груди дев и их бедра, едва прикрытые узкими набедренными повязками, завороженно трепетали. Руки и ладони были обмотаны, шнурованные сапоги из мягкой кожи поднимались к лодыжкам. В первой паре, легкий как птица, шествовал коринфянин.

Они обошли арену и встали в ряд перед святилищем, коринфянин посередине. Потом сделали знак поклонения и дружно произнесли фразу на старокритском. Я прикоснулся к спине танцовщицы, сидевшей впереди меня, и спросил:

– Что они сказали?

Чернокожая девушка из Ливии не очень хорошо говорила по-эллински и ответила, медленно подбирая слова:

– Радуйся, о богиня! Идущие на смерть приветствуют тебя. Прими наше приношение.

– Ты ничего не напутала? – спросил я, потому что слова эти вызвали во мне недоумение. – Ты правильно перевела?

Та кивнула. Ее голову украшали синие и золотые бусины, переплетающиеся с толстыми косами и составляющие с ними единое целое. Девушка вновь повторила те же слова.

Я молча покачал головой и погрузился в раздумья. «Воистину невежественны эти критяне при всем их хитроумии. Пусть эта жрица – величайшая из жриц всего мира, пусть нет среди них никого выше ее по рождению, пусть она всех ближе к богине. Но она – женщина. И пусть это отрицают даже десять тысяч критян. Она – женщина, это столь же верно, как то, что я мужчина. Я знаю».

Я поглядел на святилище. Она села, застыв, подобно изваянию из золота и слоновой кости. «Что с ней будет? – подумал я. – Вечноживущие боги не позволят людям такого неблагочестия. Не пощадят они и ее молодости, не в их это обычае. Но кто может спасти ее? Она слишком вознеслась над людьми». Танцоры повернулись и разошлись по краям арены. Пропела труба. В стене напротив нас открылась огромная дверь, из которой появился бык.

Это было божественное животное; белая, с каштановыми подпалинами шкура покрывала могучий торс на коротких ногах. Из широкого лба росли длинные рога, как и у всей его породы. Они загибались вверх и вперед, а потом уходили назад. Во всю длину их покрывали золотые и красные полосы.

Коринфянин стоял лицом к быку на противоположной стороне арены, спиной к нам. Он поднял руку в приветствии – жестом благородным, полным изящества и отваги. Тут танцоры начали двигаться вокруг быка, как звезды вокруг неподвижной земли; начав издалека, они приближались к зверю. Сперва он не обращал на них особого внимания, лишь время от времени поглядывал огромным глазом. Наконец дернул хвостом и нервно переступил.

Музыка убыстрилась; танцоры приближались к зверю. Теперь они ласточками проносились вокруг быка… ближе… ближе и ближе. Он опустил голову и провел по земле передним копытом. Ну а потом показал, какой он дурак. Трезенский бык просто наметил бы себе кого-нибудь одного и принялся гоняться за ним. Этот же провожал взглядом очередного танцора, подбираясь, чтобы броситься, потом словно говорил себе: «Ох, опоздал» – и вновь принимался озираться с бестолковым видом. Танцоры уже замедлили кружение и приступили к игре. Сначала один, потом другой замирал перед его мордой, а затем уклонялся от зверя, предоставляя его следующему акробату. Чем отважнее танцоры, тем больше они работают с быком – так лучше для них самих. Зверь сильнее, но он один, а их четырнадцать. Он может устать первым, если они постараются.

Так дело и шло, наконец бык ощутил некую раздражительность, он как будто сказал себе: «Так-так, а кто заплатит мне за эти шуточки?» И в этот миг коринфянин выскочил перед быком и протянул вперед обе руки; кружение немедленно остановилось.

Он уверенно побежал к насупившемуся быку. Такие прыжки мне нередко приходилось видеть на Бычьем дворе. Но там они были неправдоподобны; теперь же он плясал перед живой тварью: ухватившись за рога, он взмыл вверх вслед за ними, следуя движению быка, а потом разжал ладони. Быку не хватило ума попятиться и подождать; он бросился вперед, ощутив, что его рога освободились. Прыгун же описал в воздухе красивую линию, повторяющую очертания напряженного лука, и стройные ноги его коснулись широкой спины быка, чтобы вновь подбросить коринфянина в воздух. Он прыгнул, но это был не простой прыжок – коринфянин завис над быком, словно стрекоза над камышами, дожидаясь, пока тот сам выбежит из-под него. Он приземлился на две сведенные вместе ноги и прихлопнул по руке страхующего – из вежливости, потому что в поддержке не нуждался. А потом в пляске понесся прочь. Из птичника донеслись визгливые восторги и воркование, мужи разразились одобрительными криками. Я же втайне опустил правую руку к земле и шепнул, скрывая свои слова за шумом: «Отец Посейдон! Сделай из меня прыгуна в игре с быком».

Танцоры вновь начали кружить. На цыпочках, вытянув вперед руки ладонями вверх, к быку подошла аравитянка, с кожей цвета темного меда и длинными черными волосами. Стан ее был прям, как стрела, такая осанка бывает у женщин, привыкших переносить тяжести на голове; уши ее оттягивали золотые диски, отбрасывавшие солнечные лучи. Блеск этих белых зубов я помнил по Бычьему двору. Это была дерзкая и насмешливая девица, но в тот миг она выглядела спокойной и гордой.

Ухватившись за рога, она подпрыгнула вверх. Но, быть может, в тупой бычьей башке зародилась какая-то мысль, или же хватка ее была не столь уверенной, как у коринфянина, – бык не поднял морду кверху, а мотнул головой в сторону.

Девушка упала на лоб зверю, но все-таки уцепилась за его рога и обезьяной повисла у него на носу, скрестив ноги на подбородке зверя. Бык закружился, тряся головой. Со скамьи, где сидели мужи, послышались негромкие перешептывания, женщины замерли. Я поглядел на высокое святилище, но золотая богиня оставалась недвижной, а накрашенное лицо словно застыло.

Танцоры кружились, хлопали в ладоши и щелкали пальцами, чтобы отвлечь быка. И все же мне казалось, что они не усердствуют и могли бы сделать больше. Я стучал кулаком, бормоча:

«Ближе! Ближе!» – пока сосед не сказал мне:

– Эллин! Держи свои руки при себе!

Оказалось, что я стучу по его колену.

– Но бык ведь убьет ее! – бросил я. – Он раздавит ее об ограду.

– Да-да, они не хотят стараться ради нее, – отвечал мой сосед, не отводя от арены глаз. – Эта аравитянка своей надменностью нажила себе врагов.

Бык разыскивал ограду, но длинные волосы девушки закрывали ему глаза, кроме того, она дергала плечами, чтобы ослепить его. Я проговорил едва дыша:

– А коринфянин не может помочь?

Он отвечал, склонившись вперед:

– Это дело страхующего, а не прыгуна. Зачем ему это? Коринфянин не работал с ними.

И в этот самый момент коринфянин бросился вперед, подбежал слева к быку, уцепился за рог и повис на нем. Хватка девушки ослабла, она упала на арену, вскочила на ноги и побежала.

Я заметил, как внимательно огляделся вокруг коринфянин перед прыжком. Юноша возле меня вскочил на ноги, что-то выкрикивая на своем родном языке, кажется родосском. Нетрудно было понять, что он ругался. Я и сам кричал. Никто не способен долго продержаться в том положении, в котором оказался коринфянин, если только быка не ухватят за второй рог. Он на это рассчитывал, однако все оставались на месте.

Наконец к быку подбежал кто-то из юношей и, прыгнув, попытался схватить его за второй рог. Однако было видно, что сделал он это лишь со стыда, а не от души. Поэтому он опоздал. Бык уклонился от него и, опустив голову набок, копытом сбил с нее коринфянина. Потом коринфянин снова взмыл в воздух, но не в полете, а пронзенный рогом, угодившим ему прямо в живот. Не знаю, кричал он или нет, шум вокруг перекрывал все. Наконец тело свалилось с рога и осталось лежать с окровавленной раной посередине. Бык наступил на него и отправился прочь. Музыка смолкла, танцоры замерли. Глубокий вдох и ропот обежал всю галерею.

На арене жертву добивают небольшим лабрисом, повторяющим очертания священной секиры. Когда топор занесли над головой коринфянина, он поднял руку, словно бы защищаясь, но движение его превратилось в прощальное приветствие, и он повернул голову, чтобы удар вышел чище. Он был благороден и принял смерть, как подобает мужу. Я понял, что плачу, словно бы любил его. Впрочем, так оно и было, хотя под этим словом на Крите подразумевают другое. Но всплакнуть – это к счастью, так считают на Бычьем дворе. К тому же с воплем упала одна из знатных критянок, возле нее собралась толпа: ее обмахивали, подносили к носу едкие соли, ловили ее мартышку, так что на меня не обратили внимания.

На шею быка накинули веревку и повели. Было видно, что зверь устал, его бы не хватило надолго. Танцоры вереницей направились к выходу. Сидевший возле меня родосец говорил:

– Зачем он это сделал? Почему? В этом не было никакой нужды, – а потом добавил: – Должно быть, услышал зов. Наверно, пришло его время.

Я молчал, слезы мои высохли, и настало время для размышлений.

Жрец Посейдона наполнил килик кровью коринфянина и выплеснул на землю малую долю ее. Потом он направился к святилищу и остановился перед ним, вылил остатки и что-то сказал по-критски. Владычица встала и подняла руки ладонями вверх, знаменуя жестом совершение обряда. А потом вышла в маленькую дверь. Я вспомнил крохотные розовые ступни на лестнице, нежную грудь и локон, упавший на нее. Плоть моя затрепетала.

Вернувшись на Бычий двор, я сказал Аминтору:

– Приведи «журавлей».

Я ожидал возле Дедалова быка. Сейчас никто не думал играть с ним, поэтому у нас было место для разговора. Собрались «журавли». Формион побледнел. Аминтора все еще трясло от гнева. Из девушек плакали только Хриса и Фива; глаза Нефелы оставались сухими, а Гелика погрузилась в очередной припадок молчания.

– Ну, – проговорил я, – сегодня мы видели игру с быком.

Аминтор взорвался проклятьями, обвиняя в смерти коринфянина тех, кто был с ним на арене. Знатный по рождению, он видел в них царскую стражу, не уберегшую своего господина. Я дал ему выговориться, такие слова были нужны.

– Ты прав, – сказал я потом. – Но подумай, он же не был им родичем; они не в долгу перед ним и не давали ему клятвы. Почему же они должны были предпочесть его жизнь своей собственной?

Все смотрели на меня, гадая о причинах подобной холодности.

– На корабле, – продолжил я, – мы клялись лишь в том, что не оставим друг друга. Я ничего не знал тогда, но, должно быть, это бог наставил меня, отдавшегося в его руки. Теперь понятно ли вам, почему мы должны быть здесь как родня?

Они закивали. Они были сейчас как мягкий металл, ждущий удара кузнечного молота. Я был прав, что не отложил разговора.

– Коринфянин мертв, – проговорил я. – Как и все, кто вышел на арену вместе с ним. Они покорились смерти, продлив свою жизнь. И сейчас они это знают. Поглядите теперь на них. Даже позор не столь тяжел, как страх.

– Да, – отвечал Аминтор, – ты прав.

– Ты теряешь жизнь на арене в тот миг, когда более всего любишь ее. Теперь таких, как они, никто не купит. Они не стоят ни ссадины, ни царапины, ни капельки крови. И они утратили право на гордость. Если кого-нибудь из них хранил бог, сегодня они слышали музыку, под звуки которой удалился Бессмертный. Поглядите на их лица.

Но «журавли» смотрели на меня, словно бы я обладал силой, позволяющей изменить ход событий, – столь крепким они считали меня.

– Сейчас мы обновим нашу клятву, – сказал я, – чтобы здешние боги услыхали ее. Но теперь она будет звучать еще строже: «Жизнь каждого „журавля“ да будет мне столь дорога, сколь моя собственная. И я окажу ему ту помощь, которой ожидал бы и сам, находясь в подобной опасности… Сделаю все – как для себя самого. Пусть будут сему слову свидетелями Стикс и дочери Ночи, а еще быкоголовый Посейдон, что обитает в недрах, под Критом. И пусть они погубят меня в тот день, когда я нарушу клятву».

Все глядели на меня широко раскрытыми глазами. Хриса и Аминтор торопливо шагнули вперед, чтобы повторить, пока не забылось ни единое слово. Они даже не оглянулись, и я жестом велел им подождать. Я-то видел остальных, но не винил их: нелегко принести столь крепкую и тяжкую клятву.

– О чем вы думаете? – спросил я. – Или, по-вашему, это нужно мне одному? Конечно, вы ничем и никому не обязаны. Я – царь без собственной крыши над головой; мне нечего дать вам: у меня нет еды, одежды, золота – вообще ничего, могу только помочь всем, чем способен, когда мы окажемся перед быком. Вы поклянетесь ради себя же. Мы с вами всего лишь смертные. Среди нас будут ссоры, соперничество в любви и прочее. Если вы поклянетесь, что их не будет, клятва ваша нарушится через неделю. Но мы должны поклясться в одном: пусть все наши раздоры всегда будут оставаться за пределами арены. Мы должны стать единым организмом – словно бы разделяем на всех одну жизнь. Да не будет сомнений между нами, как не усомнится та рука, которая держит щит, в той, которая держит копье. Клянитесь!

Кое-кто шагнул вперед, остальным я сказал:

– Не бойтесь. Вам станет легче, когда пути назад не останется. Я открываю вам эту мистерию, которую узнал от жреца и царя.

Когда все поклялись, наступило молчание. Потом глупая Пилия с удивлением – словно бы прихлебнула крепкого вина – проговорила:

– Ты прав. Мне действительно стало лучше.

И все мы расхохотались, увидев выражение ее лица. И хотя других причин для смеха в тот день не было, веселье не оставило нас.

В ту ночь, когда ушли девы, ко мне явился мальчишка, миноец из Мелоса, которого я знал только в лицо:

– Коринфянин сказал мне, кому отдать его вещи, когда он встретится со своим быком. Прими их.

Он разжал ладонь. На ней оказался бычок из полированного хрусталя. Подвешивался он за золотое колечко в виде хрупкого прыгуна, изогнувшегося на спине зверя.

– Мне? – спросил я. – Мы почти не знали друг друга.

Я не хотел, чтобы не сбылось по глупости посланца последнее желание коринфянина.

Тот пожал плечами:

– О, это не дар любви, не льсти себе. Он сказал, что просто захотел оставить о себе память. Или вы с ним на что-нибудь бились об заклад?

Я взял вещицу и повесил себе на шею на прочной тесемке. И не стал корить себя за шутовство и смех в компании «журавлей», когда кровь коринфянина еще не просохла. Он понял бы меня лучше всех остальных.

Когда наступила темнота, я отправился за кухню; плетеная калитка, как всегда, была распахнута настежь. Актор-наставник, заметив меня, спросил:

– Ну, к какой девице сегодня? Потрудись над ней хорошенько. Когда дойдет до быков, сил на эти дела у тебя поубавится.

Я отвечал шуткой – в тот вечер мне было не до девиц. Но Актор был прав: игра с быком – ревнивая любовница. Однако сейчас мне просто нужно было остаться в одиночестве.

Опустевший большой двор освещала луна. Свет ее падал на подпертые колоннами балконы, вздымавшиеся кверху. Занавески из восточной ткани затеняли мерцающие светильники. Горшки с лилиями и цветущими лимонными деревцами распространяли приторно-сладкий аромат. Из тени в тень скользнул кот, следом – критянин, судя по виду, отправившийся по тому же самому делу. А потом все стихло. Только огромные рога на ограде крыши вздымались к небу, словно мечтая обагрить его кровью звезды.

Я обратил руки ладонями к земле и прошептал:

– Отец Посейдон, владыка быков, повелитель коней. Я в руках твоих, призови, когда захочешь. Пусть это будет наш уговор. Но раз я отдался тебе, даруй мне только одно: сделай меня прыгуном, мастером игры с быком.

В последний месяц учебы мы отправились на пастбище ловить быка.

Здесь выбирает бык, а не ты. Ты приводишь корову, привязываешь ее и ждешь с тенетами, пока ее покроет величественный бык – тот, кому уступают все остальные. Ну а пока они заняты делом, быка следует привязать к дереву и опутать сетями.

Нам повезло. Из стада только что изъяли возмутителя спокойствия, каковым, на взгляд критян, является самый обычный, мы бы сказали, себе на уме бык. Он недавно убил соперника и одного из посланных на ловлю людей – оба раза чересчур быстро.

Актор повел нас на заливной луг. Мы видели, что крыша дворца потемнела от зевак. Наступила пора закладов; кроме того, бывало, что танцоры гибли во время поимки быка, – как тут пропустишь зрелище?

Но Посейдон был милостив к нам. Когда привязали корову, явились сразу два быка и принялись мериться силой. Голову нового царя, черного и более быстрого, венчали вывернутые наружу рога, что всегда плохо, потому что такие быки бодают ударом в сторону, а не вверх. Но случайно – я уверен, что не нарочно, – соперник его, рыже-белый бык, сломал ему один рог, когда они сцепились в захвате. Черный с воплями побежал прочь – испуганный, словно воин, в руке которого переломилось копье. Победитель направился прямо к корове.

Мне приходилось уже иметь дело с быками, и ловлей распоряжался я. Мы отделались несколькими ссадинами, когда он рванулся и заставил нас припасть на колени. Я велел всем подождать, пока бык покончит со своим делом, зачем сразу делать из него врага?

А потом мы набросили веревки и потянули за них. Бык несколько раз споткнулся, однажды упал и, должно быть, сказал себе: «Это дело надо обдумать». И пока он так размышлял, мы привязали его к прочной жерди между двух волов и увели.

Я назвал его Гераклом. К этому герою я весьма хорошо относился в те дни, когда мечтал дорасти до пяти локтей. Позже, несмотря на то что этот достойный сын Зевса ни разу не опозорил своего отца, у меня появилась к нему какая-то неприязнь. Бык этот полностью отвечал моим представлениям о Геракле: симпатичный, могучий и простоватый. Да, если уж на Бычьем дворе ты не научился подсмеиваться над собой, значит тебе это не дано.

Вплоть до сего дня я каждый год приношу жертву Гераклу, хотя и не говорю герою, ради кого стараюсь. Огромный был бык, широколобый, и рога торчали изо лба его как должно – прямо вперед; так что он и шел прямо на тебя. В сердце своем был он ленив, но относился к себе с большим уважением и не обращал внимания на наши мелкие шутки. Словом, у нас он заслужил прозвище «деловой». И хотя он был отнюдь не безопасен, но казался много страшнее, чем был на самом деле, поскольку мысли его были наполовину обращены к хлеву и пойлу. Но что лучше всего – круп его напоминал бочонок.

Есть два способа работы с пойманным быком. Его привязывают цепью к столбу на учебной арене так, чтобы ты научился с изяществом избегать рогов. Или быка связывают, чтобы он не мог повернуться и только мотал головой, и тогда учат прыгать. Но времени на это отпускают немного; если он успеет сделаться хотя бы наполовину ручным, никакой забавы для критян уже не будет. Однако никто не велит тебе озлоблять быка. И все мы приносили Гераклу кусочек соли или горстку травы, прежде чем начинать пляску. Правда, он все равно глядел искоса, усматривая в нас причину своего плена.

Я знакомился теперь с другими танцорами, как с юношами, так и с девушками. На Бычьем дворе не было места кроткой дружбе. Всякий знал и собственные шансы, и возможности всех остальных, всякий ежедневно ел, беседовал и дрался с людьми, обреченными на смерть, с теми, кто боялся быка, сдался или получил дурное предзнаменование от собственных богов. На Бычьем дворе поклоняются всем божествам земли, поэтому танцоры так чтут тот алтарь, что находится на арене напротив их двери. Еще оказалось, что существует множество способов гадания: по песчинкам, галькам, каплям воды, кусочкам слоновой кости, по птицам, как заведено у эллинов, есть даже сауромантия – гадание по ящерицам. Помеченные печатью смерти гибли, их вспоминали недолго, так в пруду быстро гаснет рябь от мелкого камня. И все же среди нас были такие, что искали смерти после первого танца и встречались с ней, но она бежала от них.

Тут ничего нельзя было знать заранее. Жизни на Бычьем дворе остроту придавало одно условие. Говорили, что, если танцор сумеет прожить три года, богиня отпустит его на свободу. Правда, никто не помнил, чтобы хоть один прожил половину этого срока. И все же кто наперед знает свою судьбу? Оставалась надежда, что разразится война, начнется мятеж, что, наконец, пожар погубит дворец и мы сумеем бежать. Иногда по ночам я думал о том, что у Лабиринта нет стен, а моря вокруг Крита пусты; возле него нет островов, жители которых могли бы предупредить о захватчиках.

Суровой была эта дружба, но зависти в ней не было места. Все, что было хорошо одному, годилось и всем. Среди нас не было той ревности, что нередка среди воинов, сказителей или ремесленников. Здесь тебя отдадут быку, если увидят причины для недоверия; но если ты способен внушить доверие, помогут учиться. Прыгуны волей-неволей соревновались и не открывали друг другу секретов своих трюков; но я никогда не слыхал, чтобы они враждовали, разве что из-за любви. Ну а величие наших господ не смущало нас. Первой нашей заботой – как и у тех жертв в древнем загоне – было выжить, ну а уже потом заслужить почести среди своих. Хозяева, любовники и прочие слали танцорам драгоценности, и мы их носили: из тщеславия и любви к роскоши.

Вечерами, когда дев уводили, мы танцевали, пели песни своей родины и рассказывали предания. Иногда, оглядываясь вокруг, я думал: «Вот парни, связанные общим интересом, их можно научить стоять друг за друга. И девушки в основном не хуже их». Я еще учился и ни на что не рассчитывал; но мне трудно не приложить свою руку к тому, что я вижу.

У меня теперь было много забот с «журавлями». Мой друг Пирифой, тоже молодым восшедший на царство, однажды рассказал мне, как тяжело дался ему первый год правления. Сознаюсь в этом и я. Только я провел его не в своей твердыне, не окруженный знатью и без золота в руке, чтобы раздавать его. Тяжесть власти я принял на свои плечи на далеком Крите, на Бычьем дворе.

Там я научился – и это с трудом далось мне – оставлять многое без внимания. Началось все с молодого Гиппона, прежде бывшего конюхом у моего отца. Скромного, спокойного, разумного и изящного парнишку заметил один из знатных критян. И уже буквально через неделю у него появились всякие настроения, позы, жеманство: он принимался строить глазки всякому, кто заговаривал с ним. Я сердился: это опускало «журавлей» до уровня Бычьего двора, что задевало лично меня. Я выложил ему свое мнение, что задело его; Гиппон оказался легкоранимым. Он стал неуверенным и неловким в прыжках, а ведь, будучи довольным собой или получив подарок от любовника, прыгал через живого быка точней, чем даже Гелика. В Афинах он был ничтожеством, здесь же мог побороться за место под солнцем. Хорошо, что мне удалось вовремя понять, что общему делу вредил я, а не он. Хорошо ли, плохо ли, он нашел себя и мог быть полезным нам. Но если бы Гиппону пришлось переделывать себя, он бы ни на что не годился. Так что я прекратил свои едкие шуточки, похвалил новые серьги, и сразу все наладилось.

Потом, когда приблизилось время нашей первой игры, беда пришла, откуда я и не ждал ее. Гелика притихла и побледнела, и стала прятаться ото всех, чтобы посидеть в одиночестве. Проведя месяц-другой на Бычьем дворе, я научился замечать – так выглядели получившие дурное предзнаменование или те, кто попал сюда в слишком юном возрасте, не успев обрести достаточной силы и скорости. Словом, те, кто сдался. Но о Гелике так думать было неразумно. Через деревянного быка она прыгала идеально. Всеобщая нагота на Бычьем дворе не смущала ее; тонкая, с едва заметной грудью, она напоминала тех изящных танцовщиц из золота и слоновой кости, которых изготавливают критские златокузнецы.

Я подошел к ней и наедине спросил, не начались ли у нее месячные хвори. Девушки много не говорили об этом, но им, девственницам, эти неприятности досаждали изрядно. Иногда подобное недомогание служило причиной гибели, и я ощущал ответственность за всех «журавлей».

Она сглотнула и огляделась, сказала, что все в порядке, а потом выложила правду. Гелика боялась быка, боялась с самого первого занятия с живым зверем.

– Прежде я занималась с братом, – сказала она. – Он – мой близнец, мы научились танцевать раньше, чем ходить, и мысли его были моими мыслями. Я не боялась даже с тобой: у тебя руки акробата. Но иметь дело с чудовищем, которое способно тебя убить… Как мне понять, что задумал бык?

В голове моей пронеслось: «Вот и конец „журавлям“». У всех, кроме нас, был опытный прыгун. Хриса начинала осваивать это искусство; кое-что удавалось Иру и мне; однако рано было говорить о том, что мы готовы к выступлению. И я рассчитывал, что Гелика потешит собравшийся люд, пока остальные будут осваиваться на арене. Если не прыгнет она, придется прыгать кому-то другому. Отряд, не сумевший показать себя, разгоняли еще до наступления следующего дня.

Корить ее не было смысла. Она не из воинов, а просто танцовщица, отправившаяся на Крит не по своей воле. Чтобы рассказать мне о своем страхе, ей потребовалась отвага. Более того, среди других танцоров такое просто невозможно: тех, кто боялся быка, выдавали зверю – по закону Бычьего двора позорно было только предавать храброго. Гелика доверилась мне лишь из-за нашей клятвы. Это и было первое испытание обета.

Мы немного поговорили, и я рассмешил ее – впрочем, лишь ради собственного удовольствия, – а потом отправился думать. Но сумел вспомнить лишь жеребенка, который боялся колесниц у меня в Трезене. Я излечил жеребенка обычным способом – сам подошел к колеснице, так, чтобы он видел это, а потом с лаской подвел и его.

Вот потому-то мы, «журавли», и выпустили своего быка на учебную арену. Критяне полагали, что мы сделали это от буйства и для развлечения, и так рассказывают по сей день.

Но я пошел на это с отчаяния, пытаясь излечить Гелику от страхов или же в худшем случае проверить, сумею ли я прыгать через быка.

Зверю спутали ноги, и мы поработали с ним какое-то время, а потом я сказал Актору: у ворот меня попросили передать, что его, дескать, ждут на Бычьем дворе. Когда он ушел, я крикнул своим, предупредив их заранее:

– Путы свалились! – и сорвал их, притворившись, что поправляю.

Место это не предназначалось для учебы – небольшая арена величиной со старинную яму для жертвоприношений с высокими стенами. Но для прыжков и бега места было довольно – если человек быстр, а бык нетороплив. Когда случается нечто непредвиденное, критские быки любят хорошенько подумать. Я подбежал к животному, ухватился за рога и взмыл вверх, а когда завис в воздухе, тело мое ощутило, что все занятия ничто, вот это – истинная жизнь и слава, как первая битва, как первая девушка. Приземлился я по-дурацки – на живот, но осознал, что сделал не так, и при следующей попытке не повторил ошибки. Потом моему примеру последовала Гелика, и я надежно подхватил ее при приземлении. Гордясь собой, мы завели вокруг быка «танец журавля», за ним нас и застал Актор.

Он обещал побить нас своей собственной рукой и сдержал слово, хотя побои его можно было счесть скорее щекоткой. И мы поняли почему: ими он дал нам понять, что ставит на нас и не желает замедлять наши движения.

Молодость безумна, но иногда юных вдохновляет бог. Мы были рабами и пленниками, не способными ни прийти, ни уйти по своей воле. Вместе с раненой гордостью страдает отвага. Но мы сами пришли к быку – своей собственной волей, словно имели право выбора, и это освободило наши сердца. Более мы не будем считать себя беспомощными невольниками, ведь мы сами проделали половину пути навстречу богу.

На следующий день Актор собрал нас возле деревянного быка и проверил, как мы усвоили танец. Под внимательными взглядами собратьев мы старались выглядеть как можно лучше. Наши хозяева и знатные особы обоего пола многое отдали бы, чтобы поглядеть на это, но одобрение, услышанное от одного прыгуна, стоило восторгов двадцати праздных зрителей. Наконец Актор велел нам с Геликой прыгать и отошел в сторону. Я прыгнул, прислушиваясь к потрескиванию рычагов и болтовне танцоров. И когда очутился на земле, увидел, кого направился приветствовать наш наставник. Это был Астерион. Явился все-таки!

Пока Актор говорил, он смотрел на нас всех круглыми внимательными глазами; взгляд его не изменился, упав на меня. Так смотрел бы на меня деревянный бык своими нарисованными очами. Раз или два кивнув, он ушел. Я подумал: «Ну вот и все». Но когда попытался представить себе, какую пакость он может учинить мне, в голове моей промелькнула только одна мысль: «Теперь он помешает мне стать прыгуном». Лишь смерть казалась мне страшнее подобной возможности.

Наставник вернулся, но ничего не сказал. Наконец я не выдержал и спросил:

– И чего же хочет от нас хозяин?

Тот поднял брови и пожал плечами:

– Того же, что и все хозяева. Чтобы вы были в форме. Раз уж наш господин обещал за вас сотню быков, значит хочет, чтобы вы оправдали его надежды. И позаботьтесь, чтобы было именно так; ничего другого я вам просто не могу посоветовать.

Он ушел, а танцоры и прыгуны обступили нас с похвалами, замечаниями и грубыми шутками Бычьего двора. Тут не останешься в одиночестве до самой темноты, да и тогда ты одинок лишь перед своими бедами.

Потом ко мне подошел молодой Гиппон.

– Тесей, что с тобой? Надеюсь, ты не заболел?

Ну прямо как банщица, и я едва не сказал ему так. Мне хотелось на кого-то выпустить свой гнев, но ведь Гиппон не желал мне плохого.

– Как тебе это нравится? – проговорил я. – Выходит, все хорошее, что мы сумеем показать на арене, обернется выгодой этой надменной свинье? И если мы останемся жить, то ради него.

С ним был Ир. Они переглянулись с критянским жеманством.

– О, – проговорил Гиппон, – не тревожься об этом. Астерион – ничтожество. Так, Ир?

С понимающим видом они сблизили головы. Ну прямо две сестрички, решил я.

– Конечно, – отозвался Ир. – Астерион богат и может делать все, что заблагорассудится, однако он из простых и не стоит твоего внимания. Тесей, ты, конечно, знаешь его историю?

– Нет, – отвечал я. – Мне как-то не приходилось думать об этом. Рассказывай.

Тут они начали со смешками подталкивать друг друга, подбивая к рассказу. Наконец Ир сказал:

– Астерион считается сыном Миноса. Но все знают, что отец его был прыгуном.

Он не стал понижать голос. Бычий двор – это единственное место во всем Лабиринте, где можно разговаривать свободно.

Гиппон подтвердил:

– Именно так, Тесей. Конечно, об этом не принято говорить, но мне рассказал мой друг, а он такой знатный, что знает здесь всех.

– И мой тоже. – Ир поправил прическу. – Мой друг не просто сочиняет песни, он записывает их. Таков обычай на Крите. Он очень образован и говорит, что прыгун этот был ассирийцем.

– Тьфу! – выразился Гиппон. – У них толстые ноги и черные бороды.

– Не говори глупостей, – отвечал Ир. – Ассирийцу тогда едва исполнилось пятнадцать. Но сначала в него влюбился сам Минос и месяц за месяцем держал своего любимца подальше от арены, чтобы его не убили.

– Но это же святотатство, – возразил я. – Он же наверняка был посвящен, как и все мы.

– О да. Святыня была оскорблена! – согласился Гиппон. – Люди говорили, что подобное может навлечь проклятие. Так и случилось. Царица разгневалась и тут сама обратила внимание на юношу. Говорят, что бедный царь последним узнал об этом, когда слухи пошли не только по Лабиринту, но и по Кноссу. Есть непристойная песня о том, как царица ходила к нему на Бычий двор и пряталась в деревянном быке. Друг мой говорит, что это толки простонародья. Но царица просто обезумела от страсти, можно сказать, потеряла голову.

– Ну а когда царь узнал об этом, – спросил я, – то, должно быть, послал неверную жену на смерть?

– Это на Крите-то? Да она же была воплощенной богиней! Нет, царь сумел только отослать ассирийца к быкам. Ну а он, по-видимому, успел забыть все, чему его учили, или же бог прогневался; во всяком случае, виновного убил первый же бык. Тем не менее он успел оставить о себе память.

– Но Минос мог и не признать ребенка, – стоял я на своем.

Ир, всегда державшийся вежливо, терпеливо пояснил:

– Тесей, критяне соблюдают старую веру. Дитя принадлежит матери. Поэтому царь не стал поднимать шума, чтобы сохранить лицо, и назвал ребенка своим. Наверно, не хотел, чтобы люди подумали о том, что он никогда не входил к царице, иначе они захотели бы узнать причину.

Я кивнул. Это было понятно.

– Сперва, – продолжил Гиппон, – за Астерионом приглядывали. Утверждают, что Минос был очень строг с ним – нетрудно понять почему. Сейчас – дело другое. Астерион умен, он сумел взять в свои руки едва ли не все нити власти и практически правит страной.

Гиппон поглядел на меня – не затем, чтобы посмотреть на мою реакцию, а желая убедиться, что отвлек меня. Под его изменившейся внешностью я угадывал прежнего смышленого конюшего, прежде полировавшего упряжь и приглядывавшего за лошадьми.

– Видишь, Тесей, он просто выскочка и недостоин твоего внимания.

– Ты прав, – отвечал я. – Им мы удостоим лучше старину Геракла. Но какого мнения об этом сам Минос?

Гиппон понизил голос – не от страха, а скорее из благоговения.

– Минос живет в великом уединении своего священного обиталища. Никто не видит его.

Так миновал день. Когда настала ночь, я ускользнул во двор и, усевшись на черный цоколь красной колонны, слушал, как щебечут женщины в какой-то комнате наверху, как поет мальчишка под звуки изогнутой египетской кифары. Я был подобен человеку, которого под одеждой ужалило насекомое; он скребет свое тело, но жало уже глубоко вонзилось в кожу и причиняет боль.

Я вспомнил, как усмехнулся коринфянин, услыхав, что я в ссоре с Астерионом. Но я не видел в том ничего смешного: как наследник царского дома, я имел право на поединок. И мое положение раба бога не отменяло такого права. Я бросил вызов Астериону, не только желая, чтобы он не купил «журавлей», но также из гордости. И потом думал, что он купил нас, дабы иметь своего врага под рукой. Но в тот день я узнал наконец свою истинную цену в его глазах. Он купил меня, как покупает богач брыкливую лошадь, если видит, что она быстра и вынослива и потому может принести ему приз в состязаниях. Удар копыта не ранит гордость – ведь его нанесло животное, а не человек.

Когда он называл меня дикарем с материка, я увидел в этих словах оскорбление. Я льстил себе – он просто не скрывал своих мыслей. Он купил меня, поставил в конюшню и благополучно забыл; это меня-то, сына двух царских домов, порожденных богами, владыку Элевсина и пастыря Афин; меня, получившего знак от колебателя земли Посейдона. Он пренебрегал мною, даже не будучи царским сыном.

Лабиринт затих, светильники погасли; поднималась луна, гасившая яркие критские звезды. Я встал и громким голосом произнес – так, чтобы меня слышали здешние боги:

– Клянусь своей головой, клянусь головою отца: настанет день и Астерион узнает, кто я такой.

Глава 5

Ну и жизнь была на Бычьем дворе!

Просыпаешься ночью, а вокруг тебя в зале спят пятьдесят с лишним юношей, невесть откуда привезенных на Крит, и манеры их вовсе не отвечают эллинскому вкусу. Однажды произошла драка, я сломал тирийцу нос, и у меня возникли небольшие неприятности. Все решили, что я невежлив. Но я объяснил всем, что если у него есть право на собственные обычаи, то и у меня тоже: у эллинов принято видеть врага во всяком, кто ночью украдкой подбирается к твоей постели. Нос его чуть скривился, напоминая остальным, что меня лучше оставить в покое.

Однажды я спросил у Гелики, как обстоят дела среди девиц, после того как их запирают на ночь. Та отвечала, что это совершенно особая жизнь, и я не понял бы ее, не намекни она, что девы подчас дерутся как юноши, если обнаружат себе соперницу в любви. Я нередко замечал синяки на телах девиц, отсутствовавших на арене. Я не осуждал их: мы вели суровую жизнь, и мне по вкусу, когда женщины крепки духом.

Как я уже сказал, рассчитывать выспаться без тревог не приходилось: вечно кто-нибудь или разговаривал во сне, или кричал, поддавшись страху, который подавлял днем. На Бычьем дворе мы не спрашивали друг друга о привидевшихся снах или о том, в какие думы погружен во мраке сосед, не сумевший заснуть. Я-то передумал о многом: о смерти, о судьбе, о том, чего боги хотят от человека, и еще о том, может ли человек повлиять на свою мойру, ну а если все уже предрешено, что именно заставляет нас сопротивляться ей. А также о том, можно ли быть царем без царства.

Потом я спрашивал себя, что будет, если Ир, Гелика или Аминтор превзойдут меня в прыжках и возглавят отряд афинян. Бычий двор – это самостоятельный мир, и законами его нельзя пренебрегать.

Подобные мысли смущали меня лишь в первые недели учебы. Но, оказавшись на арене, я совершенно забыл о них. Игра захватила меня целиком, она завладела моей рукой, сердцем, головой, плотью и кровью. Жизнь прыгуна оправдывала все мое существование; я настолько наполнился ею, что теперь опасность начала поджидать меня с другой стороны: мне с трудом удавалось вспомнить про собственный царский сан. Однако я не забывал, что являюсь куратором нашего отряда, и это помогало мне.

Когда прыгун выступает три месяца, это неплохо, но и не заслуживает восхищения. Однако кносские старики говорили, что на памяти их не было такого, чтобы три месяца продержался отряд и обошлось без погибших.

Мы жили, потому что знали, на что годен каждый и чем может он помочь при необходимости. Даже те, кто берег себя, подобно Формиону и Нефеле, не нарушали клятвы – сначала из страха перед дочерьми Ночи, посещающими клятвопреступников, и передо мной, а потом поняли собственную выгоду, ну а в конце концов, как и все «журавли», прониклись гордостью, сознавая честь принадлежать к нашему отряду.

На Бычьем дворе говорят: чем дольше ты живешь, тем больше тебе осталось. Ты узнаешь игру и танцоров, ты узнаешь своего быка. Действительно, если вспомнить всех женщин, с которыми я делил ложе, среди них найдется, пожалуй, только одна, чье настроение я знал столь же точно, как и норов старика Геракла. Бедняжка Гелика так и не простила зверю того, что он не человек. И, невзирая на всю свою ловкость, так и осталась всего лишь посредственной прыгуньей. Считая быка безмозглым, она не пыталась понять его. Собравшись с духом, она прыгала самым искусным образом, и люди всегда приветствовали ее. Но мне часто приходилось покрывать ее осечки или даже прыгать вместо нее, а вот Хриса ни разу не подвела. Даже на Бычьем дворе ее любили все; по-моему, она уже начала принимать любовь как должное и, наверное, ожидала ее даже от Геракла.

Аминтор также был наделен львиной отвагой. Мне не случалось совершать более жестокого поступка, чем когда я вынужден был сказать, что ему придется оставить мысли о прыжках. Для них он был чересчур рослым (Аминтор даже подрос на Кипре) и медлительным, и за возможную его ошибку нас могла бы наказать чья-нибудь смерть. Он принял мое решение, как подобает благородному мужу, но не без усилий. Ну а потом он сделался лучшим ловцом из всех, кого я знал, – самым надежным и смелым. И я, и те из «журавлей», кто прыгал через быка, не раз были обязаны ему своей жизнью.

Через четыре месяца погиб последний из прыгунов, прибывших на Крит до нас. Когда приезжал очередной отряд танцоров, еще в одежде родных краев, и новички, открыв рты, толпились возле быка Дедала, теперь уже один из «журавлей» прятался в чреве его и пугал новоприбывших; я приходил поглядеть на них, и люди замолкали, ожидая моего слова.

Никто не знал, кого еще привезут. Египтян у нас не было никогда – это сильный народ; Минос сам посылал фараону украшения из золота и хрусталя, разные ритоны,[87] экзотические цветы, драгоценные краски и не заводил речи о дани. Но все остальные народы, со всех побережий, омываемых океаном, и даже из более дальних краев, попадали на Бычий двор: персы с телами цвета слоновой кости, синеглазые, хрупкие и изящные; минойцы со всех островов; дикие варвары из лесов Африки с темной кожей, отливавшей полированным кизилом, умевшие быть свирепыми и веселыми и умирать от тоски, не наложив на себя рук, просто пожелав смерти. На Бычьем дворе я впервые увидел амазонок с Понта,[88] стройных, с гордыми лицами и вольной походкой, тонкие пальцы которых загрубели от тетивы и копья. Их весьма ценили на арене, и критяне захватывали амазонок, где только могли. При виде их сердце мое начинало колотиться – неведомо почему. О, люди стали бы подобны богам, если бы обладали даром предвидения.

К нам прибывали по одному или по двое чужестранцы из самых неслыханных мест; их ловили, например, в дальней дороге и продавали в рабство. Одного из таких, хотя долго он не протянул, я запомнил за его странность; он был из племени бродячих пастухов, обитавших в горах за Иерихоном. Богиню он ненавидел, а точнее, не признавал и называл куклой, которую придумали люди. Я спросил его: как смеет он насмехаться над богиней в ее собственном краю, находясь в ее же руках? Он отвечал мне, что его народ не признает женских божеств, он служит лишь отцу небесному, чье имя им запрещено произносить. Он называл своего бога – Господь. Как и эллины, они считают, что бог бессмертен, но утверждают, что у него нет ни матери, ни отца, ни сестры, ни брата, ни жены, ни ребенка – бог один правит в небесах, и не было такого времени, когда бы его не существовало. Еще более странно, что закон запрещает этим людям изображать своего бога; когда я спросил о его обличье, юноша отвечал мне, что лик бога подобен пламени. Мне так и не удалось узнать, чем этот народ оскорбил своего владыку, заставив являться в таком облике. Оракул предвещал, что однажды у их бога родится сын, который станет спасителем этого народа. Поняв все невежество, я рассказал ему, что у Зевса на земле множество сыновей, от одного из которых я веду свой род. Но ему этот рассказ не понравился. Родичи его, горцы, избегающие городов, настолько простодушны, что полагают, будто у вечноживущего Зевса нет иных дел, кроме как опекать их.

Отряд счел этого юношу неудачником, и я посоветовал им избавиться от него, однако в конце концов он сам избавил их от хлопот. В первый раз оказавшись на арене, он вытащил из набедренной повязки запрятанный нож и как безумец бросился на быка; он кричал, что поразит бога филистимлян (так он называл критян) во имя Господне. Не знаю, быть может, он думал, что бык будет дожидаться его, застыв на месте. Но Зевс милосердный в награду за все жертвы явил ему благосклонность: горец погиб тут же. Если бы в нем оставалась хотя бы тень жизни, он бы еще что-нибудь сотворил. Мы были рады расстаться с ним. Чтобы сосчитать всех оскорбленных им богов, не хватило бы пальцев обеих рук, а на Бычьем дворе нам хватает одних быков.

Теперь почти все мы заработали от Геракла по шраму-другому: на него находили иногда припадки раздражительности, о чем свидетельствовало подрагивание хвоста, когда наш бык появлялся из бычьих ворот. И тогда нечего было даже пытаться предвидеть его поступки, пока он не притомится. Чтобы успокоить его, я начинал первым – прыгал раз или два; мне нечего было бояться – я не мог умереть, не получив сперва знамения от Посейдона. Потом бык успокаивался, и я мог приступить к трюкам, составившим мою славу: например, двойное сальто на его спине. Нередко эти дни оказывались самыми удачными. Я до сих пор вижу его вредные глаза, говорящие мне: «Балую я тебя, балую, а ты все наглеешь. Не возносись!» Прежде чем приступить к быку, я совершал короткий танец, который отполировал до блеска, поскольку он восхищал зрителей. При этом следовало соблюдать осторожность, так как в этом случае бык легче мог достать меня, чем во время прыжка. Однажды он едва не пронзил меня насквозь, но я вовремя повернулся, и удар оказался скользящим. Так я заработал самый большой шрам из тех, которые видели на Бычьем дворе, – от правого до левого бока через всю грудь. Обычно я обращался к одной знахарке, лучшей из тех, что умели составлять целебные мази для ран. Она использовала для них разную грязь: паутину или зеленую плесень,[89] но, видно, знала чары земли, и ее мази всегда исцеляли.

После того как мы выстояли пять месяцев, танцоры стали жить дольше и в других отрядах; все видели, как мы работаем, а один или два отряда даже присягнули друг другу на верность, ну а клятву соблюдали в меру своих возможностей. Но они не знали своих товарищей так, как знали друг друга мы. К этому времени мы уже забыли, кто из нас афинянин, кто элевсинец; казалось, всех нас породило единое чрево.

Всегда перед игрой мы вставали лицом к святилищу и предавали себя воплощенной богине, произнося предписанные обрядом слова, а потом обращали руки ладонями вниз, прося у самой Матери Део, чтобы она простила нам это кощунство. Но из уважения все равно надо было глядеть вверх. Часто я заглядывал в ее глаза в надежде, что они шевельнутся. Но она всегда стояла недвижным и строгим изваянием, и даже поднятые руки казались бесплотными. Спустя какое-то время, обратившись мыслями к игре, я почти забывал, что она живая.

Так жили мы на Бычьем дворе. Но для того, кто прославился здесь, открыт почти весь Лабиринт; если не считать царских покоев, рано или поздно ты побываешь повсюду. Теперь уже мне не приходилось думать о том, как раздобыть женщину на ночь, скорее наоборот – трудней было отбиваться от докучливых предложений: муж, обрученный с игрой и быком, не может позволить себе излишеств.

В кносском дворце письмом владели даже женщины. Я знаю это по собственному опыту, потому что некоторые из них писали мне. И я говорю не о нацарапанных на лепешке из влажной глины записках, назначающих место свидания или сообщающих об отсутствии мужа. Это были целые повествования на двух листах египетского папируса, длинные, как рассказ о войне. Больше половины я осилить не мог, а чаще не дотягивал и до этого. Критянам известны сотни способов связывать и увязывать всякие вещи; клянусь, они знают больше слов, чем кифаред, хотя он запоминает лишь звуки.

Однако я посещал не только их опочивальни. Знатные господа и князья приглашали меня на пиры – просто так, ради моего присутствия. Что касается еды и питья, то изобилие это лишь раздражало – лишний вес сулит смерть на арене. Но я обычно ходил – из любопытства да и тщеславия ради, а еще – чтобы поучиться. Раз боги пока щадили нас, значит рано было отчаиваться: мы могли еще бежать с Крита.

Критяне чрезвычайно любят всякие там манеры и причудливые обычаи; им, видишь ли, кажется, что собственные пальцы недостаточно хороши, чтобы подносить пищу ко рту, и потому они пользуются разными приспособлениями. Вначале я опасался насмешек, потому что они считают деревенщиной всякого, кто неловок с этими инструментами. Но гордость не позволяла мне выдавать свои страхи. Если я не мог, приглядевшись, овладеть их обычаем, то прибегал к собственному. И скоро понял, что это развлекает критян, в особенности женщин. Всему прочему на свете они предпочитают новизну.

У всех владетельных и знатных господ в кносском дворце были свои покои; в худшем случае они располагались возле дворца. Я уже говорил, что размером он не уступает городу. Однако, невзирая на величину, дворец охраняют, и никто не пройдет через ворота без разрешения. Сперва я думал, что все это делается лишь для того, чтобы мы не сбежали.

Хотя имя Миноса взято из старокритского, в жилах правящего дома древней крови немного. После великого похода, предпринятого Микенами, родичей прежнего критского царя предали мечу, а брат Львиного царя вступил в брак с воплощенной богиней, потомки его правили наравне с царицей, не опасаясь, что их принесут в жертву на девятом году царствования. Многие из победителей взяли в жены критянок, а потому их обычаи лишь незначительно отличались от старой веры. Однако позже новые дома эти успели породниться и примкнули к старым с обеих сторон. Теперь к критянам относились с величайшим пренебрежением. Я не понимал этого: ведь местные жители не были варварами; мало того, они – как всем известно – искуснее всех на земле. Критяне-то и научили писать этих полуэллинов. Подобно большинству землепоклонников, критяне невелики ростом, кожа их отливает медью, но глядеть на них воистину приятно; многие из них происходят от весьма древних родов, ныне оскудевших и обнищавших. Насколько я понял, их унижали лишь для того, чтобы вознестись над ними. Я просто скрежетал зубами, когда критян называли пренебрежительными кличками: шелудивый, кривоногий, косой – и без зазрения совести обсуждали критян в их же присутствии, словно собак. Дома дед, если бы я позволил себе такое, драл бы меня, пока не заломила рука. Кроме того, их душили налогами, однако о подобных материях на Бычьем дворе и не думают, и не толкуют. Чужое горе можно понять, лишь познав его на своей шкуре.

Когда мы провели на арене шесть месяцев и я почти забыл о хозяине, он призвал меня к себе на пир.

Получив приглашение, я призадумался, не зная, что делать. Если я оскорблю его отказом, он может разогнать наш отряд, и смерть придет к нам. И все же мне претила мысль, что придется сидеть за столом мужа, которому я бы немедленно отомстил, получи я такую возможность, – речь шла о моей чести. Наконец я поделился своими сомнениями с Аминтором, лучше чем кто бы то ни было разбиравшимся в подобных вопросах. Он был рад моей просьбе, но ответил не сразу.

– Мне кажется, Тесей, что ты можешь есть хлеб за столом Астериона, не считая себя его гостем. Как и на Бычьем дворе, ты будешь есть у него за столом рабский кусок, разве что с подливкой. Не вижу, чем это может задеть твою честь, даже если ты убьешь его. Посмотри на записку: он приказывает тебе, а не приглашает.

Такой ответ удовлетворил меня, Аминтор действительно стал и благородней, и умней. Жизнь на Бычьем дворе охладила его пыл.

Нижний дворец располагался на юго-западе от большого двора и был окружен собственной оградой и стражей. Я надел самое лучшее: нет смысла делать что-нибудь наполовину. Отправляясь в гости в пределах крепости, я носил критскую юбку – у меня их было две или три. Самая нарядная была сшита из толстого синего шелка, что привозят откуда-то с Востока, из-под Вавилона; украшала ее золотая бахрома. Мне подарила ее жена полководца, тогдашняя моя основная любовница; легкомысленная и веселая, она вполне подходила прыгуну – незачем позволять изводить себя слезами или женскими предчувствиями. Иногда подарки являлись без имени, тогда приходилось быть осторожным. Наденешь – и даритель покажет на тебя друзьям и соперникам и объявит, что состоит в связи с тобой; женщины стыдились этого меньше мужчин.

Часто самые богатые дары присылали вельможи, сумевшие хорошо нажиться на тебе. В игре с быком можно было биться об какой угодно заклад: сколько продлится пляска, прольется ли кровь, какие будут прыжки и сколько, не говоря уж о жизни и смерти танцоров. Подкуп не соблазнит рискующего жизнью, так что эти подарки были просто данью моде. Я бы не мог надеть на шею одновременно все ожерелья, еще у меня были браслеты с печатью, кольца на руки и перстни. Но не снимал я только одно украшение: хрустального быка, подаренного коринфянином. На Бычьем дворе более всего дорожили подарками мертвых.

В тот вечер я надел большую часть того, что у меня было. Я уже не чувствовал себя непринужденно, будучи нагим, если каждый мой шаг на арене не отдавался пением золота. Кроме того, я побрился – собственной рукой. Пусть с неохотой, но я покорился этому критскому обычаю. Начиная с пятнадцати лет я, как и всякий парень, с нетерпением ждал, пока вырастет борода, пытаясь помочь этому кабаньим жиром и прочими снадобьями, о которых рассказывают друг другу мальчишки; глупо было избавляться от уже выросшей растительности. Но здесь она делала меня варваром; женщины пугались или хихикали и говорили, что им щекотно. Иногда мне представлялось лицо моего деда, с презрением глядящего на мой гладкий подбородок и вопрошающего, не охолостили ли меня. Но сейчас он был далеко, а в Лабиринте подобная мысль не могла никому прийти в голову.

Я думал, что уже успел насмотреться на богато убранные покои, однако, когда меня ввели в нижний дворец, оказалось, что это не так. Одна комната была обставлена исключительно для игр, на столах черного дерева размещались выложенные золотом клетчатые доски. Но особо я не оглядывался: критяне разочаруются в тебе, если ты позволишь себе удивляться.

В большом зале приготовили великолепный пир – собралась самая знатная компания. В основном я был с ними знаком, и со мной заговаривали, пока я шел приветствовать хозяина. Он встретил меня громкими и шутливыми поздравлениями, предназначенными для ушей собравшихся и ничего в общем не значащими. Я решил, что он пригласил меня, чтобы развлечь гостей, как приглашают танцовщицу. Аминтор был прав: я у него не в долгу.

Ели мы на тонкой расписной посуде; критяне готовят рыбные блюда лучше многих народов. Но я не боялся переесть: забыв про голод, я наблюдал, как самые знатные господа (иные, как мне было известно, ненавидели Астериона) лебезили перед ним, ловя выражение его лица и подражая ему. Он отвешивал грубые шутки, ничего не упуская из виду; я видел, как он приглядывается к гостям, что сидят подальше, словно бы читая по их губам; слуги его, подобно лазутчикам, сновали между ними. Даже если забыть о ненависти к нему, было в нем нечто вселявшее в меня омерзение. Любой муж хочет могущества, добиться славы, земель или женщин – чего угодно. Но Астерион хотел власти ради иного – чтобы унижать других и тем еще больше насытить свою гордыню; так большой паук пожирает маленьких.

Перед нами плясал шут из Сидона; ему помогала обезьяна, понимавшая все, что он говорил ей. Когда жонглер закончил, Астерион бросил свой дар, чтобы тот поднял его, однако обезьяна подобрала вещь первой и передала хозяину, почтительно приложив руку ко лбу. Гости расхохотались. Когда шут вышел, Астерион что-то сказал слуге, который тут же направился к двери. Я услыхал, как другой слуга спросил его, куда он отправился.

– За обезьянкой, – ответил он. – Господин желает ее.

«Так было и со мной», – решил я.

Принесли угощение и родосское вино. Я сидел в конце стола и разговаривал с гостями, пересевшими поближе ко мне. Астерион вдруг наклонился вперед в своем кресле и рявкнул:

– Тесей! Сюда!

Кровь бросилась мне в лицо. Я уже хотел притвориться глухим, но потом решил: нет, если я не пленник его, значит гость. И посему, оставив свое место, направился к хозяину, не проявляя особой поспешности.

– Ну, как тебе нравится бегать петушком по арене? – спросил он, ухмыляясь. – Наверно, теперь передо мной не тот юнец, что явился с материка в кожаных штанах. Теперь ты, должно быть, лучше относишься к Криту?

Я молчал. Он подцепил пальцем мои ожерелья.

– Поглядите-ка! – Он обратился к гостям. – Могу поспорить, что не каждое заработано прыжками через быка. Так, малый?

Я молчал, сохраняя спокойствие. Мне важно было понять его, разгадать, что именно прячут эти тяжелые черты, осознать, как можно стать таким человеком. Наконец он отвернулся.

– У него драгоценность от каждого знатного мужа, обитающего в Лабиринте. О владычицах умолчим, чтобы не нарушать их тайны. – И он подмигнул одной из женщин, недавно вышедшей замуж, с которой у меня ничего не было. Она залилась румянцем до самой груди. – И ни одного подарка от хозяина. Клянусь, ты и сам не знаешь почему.

Ухмыляясь, он умолк. Я ответил:

– Нет, знаю, господин.

Он громко расхохотался:

– Слыхали его? Решил, что я имею на него зуб, раз он нагрубил мне на пристани. Ну а теперь, юный дурачок, ты понимаешь, что мы ищем в будущем плясуне? Мы, знатоки бычьей арены, кое-что понимаем в деле.

Я глядел на него, вспоминая, что в тот день глаза Минотавра были буквально в пяди от моих. На этот раз тоже, но он уклонился от моего взгляда и посмотрел на гостей.

– Ну, согласны теперь, что Астерион умеет выбирать?

Послышались одобрительные голоса. И я устыдился за них более, чем за себя, – они же были свободными людьми.

Он хлопнул в ладоши. Один из слуг внес на протянутых руках блюдо. Я не сразу разглядел его и подумал сперва, что Астерион решил отравить меня; мне даже представилось, как он оглядывает общество, сделав какое-то замечание по поводу моей смерти. Но оказалось, что на этом обтянутом пурпурной кожей небольшом подносе лежало роскошное наплечие из золота и драгоценных камней. Слуга протянул его Астериону, тот, не прикасаясь, жестом велел отдать мне.

Пальцы мои зудели, мне хотелось схватить увесистую штуковину и хлестнуть ею по этому лицу. Я поклялся дорожить жизнью каждого «журавля», как своей собственной, но честь мне дороже собственной жизни. Так что удержала меня не клятва, а привычка, будучи царем, отвечать перед богом.

Сдержав свою руку, я негромко проговорил:

– Ты слишком милостив, бык Миноса. Но прости, я не могу принять эту вещь.

Поднос дрогнул в руках растерявшегося раба. Вокруг стола зашевелились, зашелестели женские платья. Астерион, пристально поглядев на меня круглыми глазами, вполне любезным голосом, словно развлекая гостей, спросил:

– Не можешь? Интересно узнать – почему?

– Я происхожу из царского рода, – отвечал я, – и подарок от человека, унизившего меня ударом, принесет мне бесчестье.

Все слушали. Астерион, казалось, был доволен собой. Он махнул рукой в мою сторону:

– Слышали? Такой же бешеный, как в первый день. Вот потому-то я и держу его. Все великие прыгуны дики и свирепы до безумия. Они рождены для игры с быком и более ни на что не годны. На Крит их приводит собственный даймон.

Он хлопнул меня по плечу, напоминая человека, который завел опасного пса и теперь хвастается его свирепостью.

– Ну что ж, делай как хочешь. – Он щелкнул пальцами слуге, немедленно удалившемуся с подарком.

Вы можете предположить, что, получив отпор, он более не пожелал видеть меня. Вовсе нет. Меня то и дело призывали к нему на пир, и Астерион каждый раз устраивал мне подобную сценку. Я даже слыхал, как он заранее уверял кого-то:

– Ну ты только погляди… Увидишь, с какой гордостью он будет отвечать мне. Он непокорнее горного коршуна. Я заметил это, едва он объявился на берегу.

Астерион умудрился обратить в посмешище даже мою честь. Я никогда не рассказывал Аминтору о том, что приходилось переносить в такие дни, – мне было стыдно. Я лишь говорил ему:

– Опять пришлось оплатить ужин.

И он понимал меня.

Знатные критяне держались со мной вежливо, а молодые даже дорожили знакомством со мной. Так может вознестись любой прыгун; однако я вызывал особое любопытство – на арене еще не видели ни царя, ни царевича. Некоторые из них спрашивали меня, почему я сам вызвался быть жертвой, когда можно было отдать богу кого угодно; они говорили, что нужно было просто переодеть какого-нибудь человека в мою одежду и все сошло бы. Будучи гостем, я не стал спрашивать, считают ли они своих богов дураками, а просто отвечал, что бог назвал мое имя. Они сразу умолкали и начинали переглядываться – их обычаи давно превратились в непристойное развлечение, так же как и игра с быком.

Знатная молодежь обоего пола увлекалась разной ерундой, у них был даже собственный язык, как у детей. К чести своей они относились столь же легкомысленно, как и к богам. Среди них самое ужасное оскорбление сходило за шутку, и, если муж отказывался разговаривать с совратителем своей жены, все видели в таком поведении нечто необычное. Однажды, наедине с женщиной, я спросил, давно ли на Крите перестали смывать оскорбление кровью. Она же в ответ спросила меня, скольких человек я убил, будто бы я мог вести счет во время двух войн и путешествия по суше. Женщины любили, когда я в постели разговаривал с ними на подобные темы.

Вообще люди эти видели во мне нечто новое. Новизна всегда их прельщает, они не могут пройти мимо нее. Я узнал, что Лукос сказал мне правду и их летописи уходили в прошлое на тысячу лет. Так что теперь, ради еще неизвестного, они готовы были встать на голову. Это можно понять уже по их кувшинам и вазам. Незачем говорить, что нет на свете горшечников искуснее критских – тот, кто хочет увидеть лучшие сосуды, должен побывать на Крите. Во дворце множество мастерских, и все работают на царя; знатные люди тоже содержат собственных гончаров. Их произведения никогда не надоедали мне; краски на этих сосудах ярче и разнообразнее, чем у нас, а рисунки полны радости и свободы и вместе с тем гармоничны. Критяне любят рисовать морских тварей: спрутов, звезд, раковины, дельфинов и переплетенные водоросли. Такой кувшин приятно просто взять в руки, ощутить его форму и поверхность. Впрочем, недавно они начали портить свою посуду всякой лепниной; эти цветочки и висюльки, быть может, и подчеркивают мастерство горшечника, однако посуда становится пригодной разве что для пыли. Они тысячелетиями не делали этого, значит оно того не стоило. Однако утратившая новизну красота более не привлекала их.

Помню, один вельможа, у которого я обедал, повел гостей в мастерскую, чтобы похвастаться своим горшечником и его последними работами. Начался долгий разговор, в котором я не мог участвовать, потому что у них слов больше, чем у нас. Поэтому, взяв кусок влажной глины, я нашел себе развлечение – слепил из него небольшого бычка, таких у нас лепят дети из грязи, но получилось не совсем удачно, потому что я потерял сноровку. И когда я уже собрался смять фигурку, хозяин и друзья его с негодующими воплями остановили мою руку и принялись говорить, что бычка нужно обжечь.

– Какая свежесть! – говорили они. – Какая чистота форм! – (До сих пор не знаю, что значат эти слова.) – Как он понимает глину!

Я был возмущен тем, что меня выставили на посмешище. Пусть я и с материка, но все же гость.

– Я не понимаю глину, поскольку рожден не в доме ремесленника. Однако в быках знаю толк, и, на мой взгляд, это не бык. У нас, как и здесь, знатный муж разбирается в доброй работе, хотя и не умеет сделать ее своими руками. Не думайте, что мы уж настолько отстали от вас.

Тут они принялись умолять меня не обижаться, поклялись, что говорили вполне искренне и моя работа как раз в том стиле, за который превозносят нынешних мастеров. И меня подвели к полке, заставленной неуклюжими безделушками. Подобные им можно отыскать у нас только в далеких горах – где-нибудь в крохотном святилище, не пользующемся особой славой, когда к глине приложил свои толстые пальцы какой-нибудь земледелец, ни разу не видавший мастерской горшечника (однако он все же получает за них горсть ячменя или олив, потому что лучшего мастера там все равно не найти).

– Пойми, – говорили они, – какую силу вливают в нас старинные формы.

Я сказал им, мол, теперь вижу, что надо мной никто не смеется, и пожалел об этом, поскольку больше говорить было не о чем. Увидев, что я задумался, одна женщина тронула меня за руку.

– Что с тобой, Тесей? Ты все еще сердишься? Или помрачнел оттого, что вспомнил о быках?

Я со смехом отвечал ей так, как любят это знатные жены, но думал совсем о другом: «Имея здесь лишь своих спутников и еще несколько тысяч войска, я мог бы пройти весь Крит из конца в конец. Этот народ впал в детство, он перезрел, закончил свой путь».

Но нельзя было забывать и про арену. Мы, «журавли», привыкшие к единодушию и взаимному доверию, так отточили свою пляску, что даже древние старики не могли отыскать в своей памяти никого лучше нас. Впрочем, боги звали к себе и нас, и теперь каждый был обязан остальным своей жизнью. Аминтор и Формион более не вспоминали о глине в волосах и надменности, они не раз спасали друг друга, и на Бычьем дворе оба были сразу и вождями, и ремесленниками. Однажды, когда Хриса потеряла равновесие и свалилась быку на рога, мне пришлось повторить прыжок, который стоил коринфянину жизни. Но с другой стороны вступил в дело Гиппон; каждый из нас отделался парой ссадин, хотя перепугались мы не на шутку.

После той пляски я как раз шел в баню, когда во дворе меня остановила какая-то женщина:

– Тесей, прошу тебя, сходи покажись моей госпоже. Ей сказали, что ты погиб, и она просто заболела от горя. Она все время рыдает и стонет, бедная маленькая госпожа. Он такая нежная, горькая весть может убить ее.

Я отвечал с некоторой резкостью, поскольку и без того не мог управиться со всеми поклонницами:

– Поприветствуй госпожу от моего имени, поблагодари ее за участие и скажи, что со мной все в порядке.

– Я не могу этого сделать, – отвечала женщина. – Она уже влюблялась в танцора, и, когда он погиб, я ей не сказала. Так что теперь она мне не поверит и захочет увидеть собственными глазами.

Я приподнял брови:

– Не сомневаюсь, она уже утешилась.

Но она со слезами на глазах потянула меня за руку.

– О, не будь жестоким, не убивай моего ягненочка. Ну же, для тебя это всего пара лишних шагов.

Она указала в сторону царской лестницы.

Я в недоумении уставился на нее:

– Что? Или ты думаешь, что мне мало быков?

Она взвилась, словно бы я оскорбил ее:

– Невежа! Как ты мог принять меня за сводню! Чего еще ждать от этих дикарей! Ей еще и десяти нет.

Словом, я отправился вместе с ней как был – в одежде танцора и при всех драгоценностях. Женщина вела меня по широкой лестнице, освещенной через отверстие в крыше; поддерживали ее красные колонны. Изрядно покрутив во все стороны, она привела меня в большую светлую комнату; в одном углу ее стояла детская кровать, в другом ванна из алебастра, на полу валялись куклы. Веселые стены были разрисованы птицами, бабочками и обезьянами, собирающими плоды. Я едва успел оглядеться, когда услышал мышиный писк, и из постели навстречу мне бросилась голенькая девчушка. Она вскочила мне на руки – легонькая, как мартышка со стенки, – и обняла за шею. Приведшая меня няня и та, что была в комнате, засмеялись и принялись шутить. Но мне было жаль ребенка – девочка горевала по-настоящему. Ее лицо и даже волосы были влажны от слез. Под глазами проступили красные пятна. Тонкокожая – таких можно встретить лишь в родовитых домах; шелковистые светло-каштановые волосы, маленькие руки, словно выточенные из слоновой кости, чистая зелень глаз. Я поцеловал ее и сказал, что она не должна лить слезы раньше времени. Тело ее под моими руками казалось свежим, как лепесток лилии, грудки едва начинали набухать. Я отнес ее к постели и уложил.

Она свернулась на боку калачиком и, взяв меня за руку, усадила рядом с собой.

– Я люблю тебя, Тесей, я люблю тебя. Я чуть не умерла от горя.

– Предзнаменования сулят тебе долгую жизнь, – обещал я. – А теперь спи.

Она потерлась мокрой щекой о мою руку:

– Ты так прекрасен! А ты женишься на мне, когда я вырасту?

– Не сомневайся. Я убью всех твоих женихов и увезу тебя в золотой ладье.

Она подняла на меня глаза, ресницы слиплись от слез.

– Акита говорит, когда я стану женщиной, ты уже умрешь.

– О, это зависит от бога. Но для быков я буду тогда слишком стар. И вы, прекрасные жены, забудете обо мне.

– Нет! – воскликнула она. – Я буду вечно любить тебя, даже когда ты состаришься – и в двадцать и даже в тридцать лет. Я все равно буду тебя любить.

– Посмотрим! – отвечал я со смехом. – Но вот что я тебе скажу. Когда ты станешь взрослой, я буду царем – если выживу. Хочешь рискнуть, ясные глазки? Спорим, что выйдет по-моему?

– Согласна. Но теперь мы обручены, и ты должен мне что-нибудь подарить.

Я предложил ей одно из колец, которых у меня было в избытке, однако девочка качнула головой:

– Нет, кольца – это всего лишь золото; мне нужна прядь твоих волос. Няня, подойди и срежь ее.

– Волосы? – отвечал я. – Их я не могу тебе дать, они посвящены Аполлону. К тому же, если они попадут от тебя в злые руки, их можно использовать, чтобы навлечь на меня беду.

Лицо ее вытянулось, и я услышал, как одна из нянек зашептала:

– Видишь? Под кожей он все-таки прежний варвар.

И гордость заставила меня против воли легкомысленно сказать:

– Ну ладно, бери, если хочешь.

Нянька взяла женскую бритву и срезала прядь.

– Не бойся, – проговорила девочка. – Я буду беречь ее. Твои волосы останутся у меня.

Уходя, я увидел, что она держит их в руке и поглаживает кончиками пальцев.

Остановившись у двери, я помахал ей:

– Прощай, ясные глазки. Но ты не сказала мне своего имени.

Она оторвала свой взгляд от волос и улыбнулась мне:

– Федра.

Глава 6

Однажды в чреве Дедалова быка сломался рычаг и голова его перестала двигаться. Привели ремесленников, и они взялись за починку; танцоры сперва собрались посмотреть, но вскоре неторопливый и кропотливый труд надоел им, и они разошлись.

Я остался: меня всегда интересовало, как делают вещи. К этому времени я уже научился понимать критскую речь, запомнив слова по обрядам и разговорам слуг. Поэтому я мог понять, о чем говорили за работой эти люди; речь шла о башне, которую возводили на южном побережье, чтобы приглядывать, не плывут ли с войной египтяне. Кто-то сказал, что ничего не имеет против фараона;[90] потом поговорили о том, что он поклоняется лишь богу Солнца, пренебрегая прочими божествами, и ценит мастеров.

– Прежде у них нельзя было делать ничего нового, это считалось святотатством, но теперь они могут наслаждаться мастерством собственных рук. Говорят даже, что ремесленники устанавливают свои законы и работают лишь для того, кого выбрали сами.

Я подошел к ним со словами:

– У нас в Аттике есть законы для мастеров и для земледельцев. Всяким ремеслом управляет совет, а царь следит за тем, чтобы все было справедливо.

Я был так далеко от дома, что видел вещи не такими, как на самом деле, а какими хотел видеть. Мечта эта возникла и выросла – как во сне – незаметно для меня самого. Меня слушали сперва лишь потому, что говорил Тесей, куратор «журавлей», – все критяне следят за игрой с быком.

Неожиданно старший проговорил:

– Что ж, Тесей, если ваш царь высадится на Крите, за такие законы многие из нас встанут на его сторону.

Все присоединились к нему, и я, ошарашенный, отправился прочь и с трудом отвлекся от мыслей, когда со мной заговорили. Вскоре настроение мое переменилось: эллинские земли лежат далеко за морем, а вестника у меня нет.

Но я не мог забыть об этом. Каждую ночь я молился Посейдону, простирая над землей руки. Ответа не было, но я не прекращал попытки. Я докучал богу, рассчитывая, что он когда-нибудь да услышит. Так наконец и случилось.

Я сидел на каком-то пиру, когда перед гостями появился акробат, невысокий, юный и худощавый, слишком светлый, чтобы не быть эллином. Должно быть, я привлек его взор – он тоже не отводил от меня своих глаз. Акробат оказался мастером своего дела: можно было подумать, что, как у змеи, тело его сгибается буквально повсюду. И все это время мне казалось, что я где-то видел его. Когда выступление закончилось, взоры наши вновь встретились. Я поманил его к себе и спросил, из какого он города. При звуках эллинской речи лицо его оживилось.

– Дело заставляет меня скитаться, – проговорил он. – Но родился я в Афинах.

– Поговорим после пира, – сказал я.

Я быстро распрощался, чего никто не заметил, сославшись на то, что танцоры нуждаются в сне. Во дворе он тихо подошел ко мне и, прежде чем я успел открыть рот, произнес:

– Говорят, что ты – главный среди танцоров.

– Так здесь утверждают, – сказал я.

– Тогда ради милостивого Зевса открой мне, где погребают убитых и как попасть туда. Я проделал весь этот путь, чтобы вознести жертвы за сестру, которую взяли из Афин во время последней дани. Мне пришлось много работать, чтобы пробраться сюда, иначе я скорее бы умер, чем стал танцевать перед этими критянами. Мы с сестрой родились вместе, работали вместе и танцевать научились раньше, чем ходить.

Сердце мое подпрыгнуло так, что я едва не задохнулся.

– Можешь везти домой свои приношения. Гелика жива.

Он благословил меня и рассыпался в благодарностях, а потом попросил рассказать, как ее можно увезти.

– Никак, – ответил я. – Это дело не по тебе. Даже мы, мужчины, никогда не оставляем стен Лабиринта, а девы всегда заперты на Бычьем дворе. Если ты рискнешь, тебя ждет за это жестокая смерть, а ее – горе. Но ты можешь спасти ее от быка, если доставишь от меня весть афинскому царю.

Я увидел, как он вздрогнул в тени. Взяв меня за руку, он подвел меня к свету, пробивавшемуся в дверной проем, а потом выпустил мою руку и прошептал:

– Повелитель! Я не узнал тебя.

Все прыгуны подкрашивают глаза. Это такой же знак их положения, как и золотые украшения. Он был слишком вежлив, чтобы сказать мне об этом.

– В Афинах я никогда не видел тебя так близко. Весь город оплакивал тебя, и царь состарился на целое десятилетие. Какую хвалу вознесет он богам, услыхав подобную новость!

– Благодарность его осенит и тебя!

Глаза его заблестели – что вполне естественно, – и он принялся просить у меня послание, обещав спрятать его получше.

Я отвечал:

– Нет, письмо погубит нас, если здесь про него узнают. Заучи мои слова наизусть. Помни, что от них зависит жизнь твоей сестры, и повторяй вслед за мной. – Подумав немного, я начал: – Приветствую тебя, отец. Крит прогнил на корню, и пяти сотен кораблей хватит, чтобы захватить его. Коренные критяне ненавидят своих господ. Пусть верховный царь, владыка Микен, пошлет свои корабли, добыча будет велика. Флот собирайте в Трезене, потому что военные корабли Крита не заходят туда. Когда придут твои люди, я вооружу всех, кто пляшет перед быком, и мы захватим Лабиринт.

Сметливый, он быстро запомнил послание, но сказал:

– Найдется ли у тебя какой-нибудь предмет, господин, чтобы подтвердить им такие слова? Я должен показать его царю, ведь он осторожен.

Это так, но мне нечего было послать.

– Если он усомнится, скажи: «Тесей велел мне спросить, по-прежнему ли пьет вино белый пес-кабанятник?»

На этом мы расстались. Я сказал акробату, где он может увидеть пляску Гелики, но предупредил:

– Не извещай ее о себе. Иначе она отвлечется от быка. Потом я все расскажу ей.

Рассказав Гелике о брате, я созвал «журавлей», клятвой обязал их молчать и сообщил свой план.

– Пока это секрет «журавлей», – объяснил я. – Сейчас еще рано говорить остальным. Нас много, кто-нибудь непременно проговорится. Когда настанет время нанести удар, мы пощадим друзей и любовников, которых завели в Лабиринте, но до той поры все должны покориться клятве. А пока надо поискать, где прятать оружие, когда мы его раздобудем. Вооружить придется и девушек.

Я оглядел Бычий двор – чистое поле, на котором терялись наши жалкие пожитки. Все молчали.

Тогда Меланто сказала:

– Оружие можно спрятать в наших палатах. Они изветшали, всюду закоулки, щели да отошедшие доски. Охраняют лишь входную дверь.

– Пусть там будет ваше оружие, – отвечал я, – но для нашего придется отыскать более удобное место. Скорее всего, в девяти случаях из десяти нам придется действовать ночью – нужно будет вырваться наружу, а потом уже пробиваться через ваши ворота.

Наступило молчание, потом Гиппон посмотрел на меня из-под изогнутых ресниц:

– Тесей, если нам потребуется вызвать девушек ночью, я могу войти к ним.

Мы только поглядели на него. А Гиппон повернулся к Фиве, о чем-то с ней пошептался, и они вместе отошли в сторону. Они отсутствовали достаточно долго, и за разговором мы забыли о них. Наконец явилась одна Фива, но не в одежде танцовщицы, а в своем афинском наряде.

«Интересно, – подумал я, – как это она умудрилась так похорошеть. Хотя… Нет, это не Фива».

Девица стояла, опустив очи долу, прикрывая грудь и плечи платком. Это был Гиппон. В конце концов он отплатил мне за долготерпение. Все понимали, что он берется за опасное дело. Тут в разговор вступил Ир:

– Погодите, мои дорогие, вы еще не видали меня!

Это уже кое-что обещало. Теперь я знал, что к девушкам не пускали только мужчин. Однако знатные критянки из дворца нередко являлись туда, прихватив что-нибудь для стражи и подарок для жрицы. Мы приободрились.

Я весьма опасался того, что надежда будет держать нас в напряжении, помешает плясать. А я ощущал, что просто не могу позволить себе потерять кого-нибудь из моих друзей, так сказать, в последнюю стражу перед рассветом.

Те, кто выходил на арену в длинном ожерелье, обязательно делали в нем слабое звено – на случай, если бык зацепит его рогом. Таков был старинный обычай, но я велел «журавлям» сделать то же самое с поясами под пряжкой. Я придумал это после того, как на моих глазах бык зацепил за пояс мидянина и убил его. Многие копировали мою выдумку, но проверить ее первым пришлось мне самому. Я оказался совсем рядом с Гераклом и попался словно на крюк. Пояс держался какое-то мгновение – я уже решил, что погиб, – а потом лопнул. Отлетев далеко в сторону, но отделавшись лишь ссадиной на боку, я заметил, что набедренная повязка свалилась к ногам, и, отбросив ее, остался на арене совершенно нагим.

Вокруг только что вопили, стонали, визжали – все было решили, что бык убил меня. Но тут общее настроение резко переменилось: мужчины разразились хохотом, женщины повизгивали и млели. Тем временем Менесфей и Пилия отвлекли быка и Хриса уже прыгала через него, но все это было знакомо, и они – все пятнадцать тысяч – смотрели лишь на меня.

Прежде я об этом не подумал и теперь просто сгорал от стыда, но куда денешься на ровной арене до окончания игры? Я даже не заметил, когда бык повернул в мою сторону. Нефеле пришлось окликнуть меня. Она отвлекала его, и теперь уже мы с Аминтором спасали ее. За делом я забыл о себе, но в какой-то момент вспомнил о наготе и рассердился на критян. Однако гнев на арене – плохой советчик, и я сразу взял себя в руки.

«Раб сделал мою одежду, – подумал я. – Но меня сотворил Зевс вечноживущий. Мне ли испытывать стыд перед невежественными землепоклонниками, полагающими, что бог умирает каждый год! Или я не эллин?»

И я побежал навстречу быку и начал танцевать перед ним, обманывая и отвлекая его так, что глаза у него разъехались вкось, сделал в воздухе пол-оборота и соскочил из стойки на руках; все перестали смеяться и разразились приветствиями. Тут бык с обидой во взоре поглядел на меня, повернулся и направился восвояси, а я обратил свое лицо к увлеченному неприличием Бычьему двору. Должно быть, эта дурацкая сценка запомнилась мне лишь из-за того, что случилось потом.

На следующий вечер раб принес мне глиняную табличку с приглашением на пир от знакомого молодого вельможи. Стемнело, я искупался (по дворцу всюду проложены водостоки; некоторые трубы служат для выделений тела, поэтому ночью ходить никуда не нужно), оделся и вступил в колоннаду. Тут из-за одного столба появилась женщина, прикоснувшись к моей руке, она проговорила:

– У Телефа сегодня не будет пира.

Голову ее прикрывал платок, неспособный, однако, скрыть ни седин, ни возраста.

– Телеф только что пригласил меня, – отвечал я. – Он что, заболел или ему вдруг пришлось кого-то оплакивать?

– Это не он звал тебя. Следуй за мной, я покажу тебе путь.

Я оттолкнул ее руку – довольно с меня этих дурачеств, кончавшихся одинаково: с женщиной, которую я не хотел, да и она иногда просто хотела сравняться с соперницей. Дворец изобиловал подобными интригами, и я ответил:

– Если он не посылал за мной, я иду спать, но сначала все-таки спрошу у него самого.

– Тихо! – приказала она.

Я попытался разглядеть ее во мраке; старуха эта не была похожа ни на сводню, ни на служанку. Серые эллинские глаза, стать, свидетельствующая о породе. Тут я понял, что она испугана.

Это меня удивило. На арене ставили на мою смерть, однако она не могла встретить меня иначе, как во время игр. Многочисленные обманутые мною мужья в расчет не шли: в Лабиринте дело в подобных случаях ограничивалось сердитыми взглядами. От ревнивых женщин я старался держаться подальше. И все же я ощущал опасность, но не только – передо мной была тайна, и молодость не позволяла мне уйти, ничего не выяснив.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил я. – Скажи мне правду, тогда посмотрим.

– Я ничего тебе не скажу, – отвечала она. – Но принесу клятву от своего лица и за тех, кто послал меня, что тебе не грозит никакая опасность, если сделаешь так, как тебе сказано.

– Но это же кот в мешке. А не грозит ли что-нибудь моей чести?

Она отвечала – спокойно, но твердо:

– Напротив. Скорее ты недостоин такой чести, – и отвернулась.

Нечего сомневаться: она не сводня и не служанка. По голосу ее можно было принять за правительницу огромного рода.

– Хотелось бы услышать клятву, – проговорил я.

Она торопливо произнесла несколько фраз на старокритском, языке обрядов, и я понял, что передо мной жрица. Клятва прозвучала весьма убедительно, и я согласился:

– Веди.

Сняв с руки припасенный длинный плащ, старуха сказала:

– Набрось на свое золото. Слишком блестит.

Я прикрыл украшения, и она велела мне следовать в десяти шагах за ней. Старуха бежала вперед, как старая крольчиха. Наконец, достигнув небольшого светильника, взяла его и повела меня еще неведомыми путями – через кузни и плотницкие мастерские, кухни и вонючие отхожие места. Подойдя к помещению, занятому дровами, она позволила мне догнать себя. Мы скользнули между поленниц, за ними оказалось свободное место, в пол уходил люк. Женщина молча указала на кольцо в его крышке. Да, служанкой она не была никогда.

Петли недавно смазали, люк отворился бесшумно. Я увидел ведущие вниз деревянные ступени. Пахло зерном, маслом и воском, холодной землей.

Спустившись на несколько ступеней, я огляделся и обнаружил, что меня окружают громадные амфоры припасов – более чем в человеческий рост высотой. Со всех сторон у них ручки – чтобы переносить их, – которые в темноте напоминали пальцы и уши. Я подождал свою проводницу; пригнувшись к моему уху, она шепнула:

– Ступай к той колонне за амфорами с зерном. Вокруг нее обмотана нитка. Возьми ее в руки и следуй туда, куда она приведет. Придерживайся пути, и с тобой ничего не случится. Если же забредешь в сокровищницу, стража убьет тебя.

– Почему ты покидаешь меня? – проговорил я и схватил ее за руку, чтобы остановить. – Мне это не нравится. Такой поступок пахнет предательством и засадой.

Она ответила с гневом и гордостью:

– Ты слышал мою клятву. Ни я, ни те, кто послал меня, не привыкли нарушать свое слово. Пусти, ты делаешь мне больно; и не забудь о вежливости там, куда ты идешь.

В голосе ее слышалась искренность, и я отпустил руку. С горечью, причины которой были скрыты от меня, она добавила:

– На этом оканчивается мое поручение. Все, что случится потом, не мое дело. Так мне было приказано.

Я спустился ниже и услышал, как негромко закрылся люк над моей головой. Вокруг меня во все стороны уходили подвалы Лабиринта. Длинные проходы между колоннами были заставлены ларями, на полках – амфоры и ящики; извилистые тупики полны расписных ваз, запечатанных глиной; в широких нишах громоздились сундуки и бочки. Всю эту путаницу ходов прятала тьма. Мимо меня прошмыгнул большой серый кот, что-то звякнуло, покатилось, прощаясь с жизнью, отчаянно пискнула крыса.

Я обошел амфоры с зерном, в каждой из которых один муж мог бы встать на плечи другому, и нашел ту колонну. На базисе стоял крохотный светильник – глиняный черепок с крученым фитилем. К цокольному тесаному камню примыкала чаша для жертвоприношений, от которой разило запекшейся кровью. Черная полоса с прилипшими перьями спускалась к неглубокой канавке. Это был один из священных столпов в доме; критяне приносят им жертвы, чтобы не отказали, когда земной бык начнет колебать почву.

Тоненький шнурок привязали сюда недавно, потому что следов крови на нем не было. Когда я поднял нить с пола, ручная змейка скользнула мимо моей руки в свой разбитый глиняный горшок. Я вздрогнул, по коже побежали мурашки, однако нить уже была в моей руке, оставалось только следовать ей.

Нить вилась через темные узкие кладовые, там пахло вином и маслом, фигами и приправами. То и дело среди черной тьмы выступало крохотное зернышко света, и очередной светильник, подобно первому, намечал мой путь. Пока я ощупывал столб, откуда-то снизу донесся неясный хрип, от которого волосы мои встали дыбом. Запахло водой, на влажном полу возле старого колодца сидела лягушка – огромная и бледная, словно труп. Тут коридор сузился; когда мои руки касались шершавых каменных стен, из-под пальцев ползла какая-то живность. Остановившись, я услышал откуда-то из глубин стены глухой стук – точно билось охваченное ужасом сердце; приложив ухо к камню, я различил далекий голос, взывавший к свету и проклинавший богов. Звуки стихли, едва я отошел на несколько шагов, – тюрьма, похоже, была далеко.

Следующий зал был полон причудливых теней; тут хранили старую мебель, подставки для светильников и вазы. Длинный коридор уходил в сторону, и, заглянув во тьму, я скорее угадал, чем увидел, ряды пыльных щитов и копий. Тут я пожалел, что не стал отмечать свой путь, и, подобрав какой-то камешек, нацарапал на ближайшем столбе трезубец, знак Посейдона, и потом помечал этим знаком все последующие опоры.

Далее нить вела в совершенно темный коридор, можно было продвигаться только ощупью. К лицу моему липла паутина, по ноге пробежала крыса. Вспомнив о змеях, я старался ступать осторожно. Наконец проход стал подниматься вверх, стало теплее. В конце его горел еще один светильник, там, в просторном зале, хранился архив: на полках со свитками шелестели мыши; подгнивали древние, свернутые в трубку пергаменты, на связках пальмовых листьев выцветали чернильные знаки. Сундуки были полны глиняных табличек. Я чихнул от пыли, и мыши бросились врассыпную.

Затем узкий ход вновь привел меня к свету; я вступил в хранилище священных предметов. Там были котлы и треножники, вазы для елея с широким основанием и узким горлышком, чаши для возлияний с женскими грудями с каждой стороны, священные топоры и маски, жертвенные ножи и огромный стеллаж с куклами, ноги и руки которых можно было двигать. Нитка тянулась дальше – к подставкам с благовониями, к позолоченной погребальной колеснице, на каких перевозят к гробницам царей или князей. Далее оказался высокий шкаф, набитый шитой золотом женской одеждой и пахнущий корицей. Каменные ступени вели наверх к полуоткрытой двери, и конец нити был привязан к ее ручке.

Я толкнул дверь – она беззвучно отворилась, и я оказался в высоком помещении с гладким полом. Пахло маслом, пчелиным воском и полированной бронзой. На фоне колеблющегося пламени светильника появилась огромная тень – увенчанное диадемой изваяние женщины высотой в шесть локтей. Это была богиня великого святилища, где вельможи покупали нас для жертвоприношения. Но теперь я видел ее со спины.

Потом я заметил в этой тени другую фигуру – темную и невысокую. Женщина от головы до пят была закутана в длинное черное покрывало. Виднелись только ее глаза: темные и продолговатые, с густыми ресницами и мягкими бровями, глаза критянки под белым, как молоко, лбом. Ничего более я не видел: ни фигуры, ни волос – складки ткани целиком укрывали женщину, можно было только угадать, что стан ее тонок. Я закрыл за собой дверь, сбросил длинный плащ, покрытый грязью и паутиной, и застыл в ожидании.

Она поманила меня к себе – самыми кончиками пальцев из-под покрывала. Остановившись в двух шагах от женщины, я увидел ее веки и понял, что она молода, и потому сказал:

– Я здесь. Кто посылал за мной?

Она ответила, не отводя ткани ото рта, отчего голос ее показался мне тихим и неразборчивым, и все же он был отточен, словно клинок, укрытый в ножнах.

– Ты и есть Тесей, прыгун из Афин?

Я счел странным, что она не знает меня, ведь игру посещает весь Кносс.

– Если ты в этом сомневаешься, – отвечал я, – у меня нет никаких доказательств.

Но веки ее затрепетали, и они были настолько юны, что я сжалился.

– Да, я – Тесей. Кому я нужен и зачем?

– Я – жрица, – отвечала она, – и служу воплощенной богине. Она послала меня вниз, чтобы я допросила тебя.

Тут она позволила ткани упасть с лица, лишенного всяких красок и очень бледного. Тонкий и прямой нос, небольшой рот – он казался еще меньше оттого, что глаза были велики и темны. Открыв голову, она помедлила, опершись спиной о подножие статуи. Я подождал, а потом сказал:

– Ну так спрашивай.

Кончик ее языка прикоснулся к губам. Та старуха тоже чего-то боялась. Но я сомневался, что меня могут убить в этом священном месте. Это просто не имело смысла. Я увидел, как шевелилось покрывало, когда его сжимали прятавшиеся пальцы.

– Обвинение очень тяжелое, – сказала она, – речь идет о святотатстве. Богиня велела тебе дать ответ. – Руки снова заходили под покрывалом, там, где она сжимала его. – Ты должен говорить правду, иначе ее проклятие поразит тебя. Мы узнали, что верховная жрица Элевсина выбрала тебя царем года, но, заключив с ней брак, ты возмутил народ против нее, а потом убил; утверждают, что ты исказил поклонение богине и осквернил мистерии. Верно ли это?

– Верно лишь то, что я – царь Элевсина. Богиня избрала меня – так мне, во всяком случае, сказали. И, как того требует обычай, я убил прошлогоднего царя, а не царицу.

Она потуже натянула покрывало, так что под ним проступили скрещенные руки.

– Что за обычай? Как ты убил его?

Я отвечал:

– Одними руками, в борцовском поединке. – Она поглядела на меня своими большими глазами, потом кивнула, и я продолжил: – Я находился в пограничных землях, когда священный змей укусил царицу. Она решила, что этот знак говорит о гневе богини, и уехала к родичам. Я даже не знаю, мертва ли она. Если нужно, я могу дать клятву в том, что не убивал ее.

Она поглядела на свои спрятанные руки:

– Ты горевал о ней? Она была дорога тебе?

Я покачал головой:

– Царица три раза пыталась убить меня, однажды – руками моего собственного отца, не ведавшего еще о нашем родстве. Она заслужила смерть, но я предоставил решение богине.

Жрица помолчала и проговорила, не поднимая глаз:

– Почему она сердилась? Ты разделял ложе с кем-то еще?

– Лишь на войне, – отвечал я, – так бывает повсюду. Нет, причина другая: она думала, что я захочу переменить обычаи. Так я и сделал, поскольку принадлежу к царскому роду. Но я никогда не осквернял мистерий. Люди были довольны, иначе они бы сами убили меня.

Она опять помолчала.

– И ты можешь поклясться, что все это истина?

Я отвечал:

– Какую клятву мне принести? Ведь я говорил под угрозой проклятия.

Губы ее слегка раздвинулись, тут же сомкнулись. «Она забыла свои слова, – подумал я. – Конечно, она жрица, но тут что-то еще».

– Верю, – согласилась она, – можешь не клясться.

И снова умолкла; я видел, как ее пальцы перебирают ткань.

«Что же теперь? – вертелось у меня в голове. – Если разговор этот настолько труден для нее, почему не прислали жрицу постарше? Подобные вещи не принято доверять девушкам».

Она молчала, теребя складку ткани. Я сказал:

– Три времени года я провел уже среди быков. Если бы на меня гневался бог или богиня, они не допустили бы этого.

Она согласилась:

– Да, это так, – облизнула губы и сглотнула. – Быть может, Матерь Део задумала для тебя нечто другое.

Я подумал: «Вот она, истина» – и принялся ждать, но продолжения не последовало, и я произнес:

– Может быть, это действительно так. Она явила какие-то знаки?

Жрица открыла рот, из которого вырвалось лишь дыхание. Грудь ее вздымалась и опускалась под скрещенными руками.

– Какие? – спросил я и придвинулся ближе.

Неожиданно она заговорила высоким, тонким голосом, быстро и сбивчиво:

– Это я спрашиваю тебя. Ты не имеешь права задавать вопросы. Нам в святилище положено знать о таких вещах. Вот почему за тобою послали.

– Я ответил, как мог. Должен ли я теперь вернуться прежним путем? Или мне дозволено пересечь двор? – Я потянулся за плащом, не отводя от нее глаз.

– Подожди, – сказала она, – ты еще не получил разрешения уходить. – Я снова сбросил плащ, потому что и не хотел уходить – мне нужно было понять, чего она хочет. Ожидая, я смотрел на ее волнистые шелковистые волосы с мягким отливом. Под туго натянутым покрывалом угадывалась тонкая талия, руки ее оберегали нежную грудь.

– Говори же, – сказал я, – никто тебя не съест.

Прядь волос, спадавшая под одеяние, неожиданно резко дернулась, словно бы за нее потянули.

– Я хотела спросить тебя, – проговорила она, – спросить для богини, то есть для летописей святилища…

Она умолкла, и я проговорил:

– О чем же?

Веки ее опустились, и она произнесла быстрее, чем прежде:

– Мы не знаем, как поклоняются Матери в Афинах. Какие там обряды, сколько жриц служат богине, какие жертвы ей приносят? Говори с самого начала и ничего не опускай.

Я с удивлением смотрел на нее.

– Но, владычица, на Бычьем дворе есть семь девушек, все афинянки, они знают обряд и ответят точнее, чем мужчина.

Она было заговорила, но умолкла на полуслове. Лицо ее, только что совершенно бледное, внезапно порозовело, как утренние вершины. Я подошел к ней и положил руки на подножие изваяния по обе стороны ее плеч – чтобы не упустить.

– Что это за игра? Почему ты задаешь мне бессмысленные вопросы? Ты удерживаешь меня здесь… для чего? Это засада? И сейчас кто-нибудь расправляется с моими людьми? Не лги больше, я хочу знать правду.

Лица наши оказались рядом. Глаза ее метались, как у попавшего в сеть олененка, я заметил, что она вся дрожит. Даже плотное покрывало не скрывало этого. Я устыдился того, что угрожал ей, как воину, и улыбнулся. Потом положил ей руки на плечи, желая успокоить. Она охнула, словно подавляя рыдание.

– Нет, – сказал я, – не говори ничего. Я здесь, и не важно зачем. Видишь, я повинуюсь тебе и ни о чем не спрашиваю. Мне достаточно того, что у тебя есть причина.

Она подняла лицо, которое залил румянец, и в голове моей забрезжило что-то, чему я не мог дать имени. Оказавшись рядом, я ощутил запах ее волос, ее тела.

– Кто ты? – спросил я, и дыхание застыло в моей груди. Я все понял.

Она прочла это в моих глазах. Черные очи широко распахнулись, вскрикнув, она нырнула под мою руку и бросилась бежать. Я увидел ее тень, огибающую огромное изваяние, и устремился следом. В большом пустом зале гуляло эхо, повторяя мои шаги. Черное покрывало лежало на полу, но не было слышно даже шелеста ее одежды. Я огляделся, надеясь увидеть, где она спряталась; до противоположной двери за такое время нельзя было добежать. Наконец до меня донесся какой-то звук.

– Где ты? – позвал я. – Выходи, а то я сам найду тебя.

Голос мой чересчур громко отозвался в святилище; я ощутил гнев Присутствующей и не осмелился повторить зов. Тут передо мной внезапно упала собственная черная тень – за спиной загорелся огонь. Я резко обернулся и вспомнил, что безоружен. Но когда я увидел источник света, дыхание мое участилось. Под изваянием открылось подножие. Внутри него, на треножнике, плясало синее пламя. Оно озаряло Мать Землю, живую, увенчанную диадемой, ее простертые руки были обвиты змеями; свет играл на их блестящих чешуйках, слышалось шипение.

Сердце мое стучало как барабан, трясущейся рукой я сделал знак поклонения. Ноги мои вросли в землю, я смотрел на Гею, а она не отрывала взгляда от меня. Я заметил, что веки ее дрогнули.

Я стоял недвижно. Пламя мерцало, и Мать Земля смотрела перед собой. Я шагнул вперед – совсем немного, потом сделал еще шаг и еще. У нее не было времени накрасить лицо, и диадема слегка покосилась. Приблизившись, я услышал, как вздохнула она, задержав дыхание. В напряженных руках извивались гады; недовольные ярким светом, они стремились в свое гнездо. Но, подступая, я глядел не на них. И, протягивая к змеям руки, уже знал по ее лицу, что они лишены зубов.

В темных глазах, как в зеркале, отражались два языка пламени. У входа я остановился, протянул вперед руку и прикоснулся к ее руке. И тотчас освободившаяся змея на мгновение оплела наши руки, соединяя их, и струйкой стекла к себе.

А из глаз Геи, госпожи всех мистерий, на меня глядела взволнованная девушка, та, что сделала шаг вперед и три назад и теперь желала наказать причину собственного испуга. Я взял ее за другую руку. Змеи в ней уже не было.

– Иди сюда, маленькая богиня, – проговорил я. – Чего ты боишься? Тебе не будет больно.

Глава 7

В углу храма, за изваянием, прикрытый занавеской дверной проем вел в крохотную комнату. Туда она заходила перекусить, когда обряд затягивался слишком долго или чтобы переодеться и накрасить лицо. Детская комнатка, только вместо кукол ее наполняли священные эмблемы. В уголке располагалась ванна, голубую поверхность ее изнутри покрывали нарисованные рыбки. Здесь была и постель – чтобы она могла передохнуть.

В эту комнату я и отнес ее. Здесь она сняла отягощенную золотом диадему и тяжелые одеяния; здесь служанки освободили ее от пояса, к которому еще не прикасался ни один муж. Она была застенчива и задула светильник, прежде чем я успел оглядеться.

Потом взошла луна, поднялась над крутыми склонами, бросая пятна света на пол. Я приподнялся на локте, чтобы поглядеть на нее; волосы наши смешались, и она плела из них косички.

– Золото с бронзой, – сказала она. – Мать моя была светлой, а я уродилась критянкой. Она стыдилась меня.

– Бронза ценится выше, – отвечал я. – Бронза – это честь и жизнь. Пусть у моего врага будет копье с золотым наконечником и меч из золота.

После всего, что я слышал, мне не хотелось говорить о ее матери, поэтому я просто поцеловал ее. Всем телом повиснув на моей шее, она привлекла меня к себе. Так встречает огонь юная саламандра: когда проходит первый испуг, она понимает, что это и есть ее стихия. У всех, принадлежащих к дому Миноса, в крови растворено солнечное пламя, говорили когда-то.

Мы уснули, проснулись, снова уснули. Она сказала:

– Неужели я бодрствую? Однажды мне приснилось, что ты здесь, в этой комнате, и я так не хотела просыпаться.

Я доказал ей, что она и впрямь бодрствует, и она уснула снова. Мы могли бы пробыть там до самого утра, но в предрассветный час в храм явилась старуха, начавшая молитву громким надтреснутым голосом, а перед тем, как уйти, она ударила в кимвалы.

В тот самый день я впервые уснул днем. Даже громкие крики на Бычьем дворе не могли пробудить меня.

На следующую ночь нить для меня протянули иначе. Ближе было идти через заброшенную комнату, где хранились светильники. Та старуха вела меня в первый раз путаным путем, чтобы я не запомнил дороги. Она была родственницей по женской линии скончавшейся царицы Пасифаи.[91] На сей раз я попал в нужное место быстрее, но миновав хранилище для оружия.

Возле постели стояли вино и две золотые чаши.

– Прямо как для возлияния, – заметил я.

Она отвечала:

– Таково и есть их назначение, – не усмотрев в этом ничего особенного. – Мать приучила меня уважать священные вещи, но она, в конце концов, была всего лишь жрицей.

Теперь лампа горела вовсю. Ну а я в тот день, будто слепой, не замечал женщин, и сумерки показались мне бесконечными.

Глубокой ночью она сказала:

– Когда тебя нет, я словно умираю. Какая-то кукла в моей одежде ходит и разговаривает, а я лежу здесь и жду.

– Маленькая богиня, сегодня я не смогу прийти. – Слова эти дались мне с трудом, но клятва, принесенная «журавлям», обязывала меня. – Завтра будет игра с быком, она несовместима с любовью. Но мы увидим друг друга, когда я выйду на арену.

Она припала ко мне со слезами:

– Я не перенесу этого. Каждый раз, когда ты прыгаешь, сердце мое словно пронзает меч. А теперь мне станет в тысячу раз хуже. Я заберу тебя с Бычьего двора, и пусть думают, что хотят, ведь я – воплощенная богиня.

Все это прозвучало настолько по-детски, что я даже улыбнулся. Впрочем, мне стало понятно: ей даже в голову не приходило считать себя подобной богине. Просто таков был старинный титул, соответствующий ее обязанностям и сану. А священные обряды превратились в игру или какую-то дворцовую условность. Она не поняла, почему я улыбаюсь, и укоризненно поглядела на меня.

– О, птица моего сердца, – проговорил я, – ты не можешь забрать меня оттуда. Я посвятил себя богу и отвечаю за своих людей. Если они выходят на арену, выхожу и я.

– Но это же… – Она вовремя остановила себя и продолжила: – Просто обычай обитателей материка. У нас на Крите уже около двух веков царей не приносят в жертву. Вместо царя мы вешаем на дерево куклу, и Матерь Део не гневается.

Жестом руки я изобразил знак, отгоняющий зло. Темные глаза, в глубине которых мерцало отражение пламени, по-детски проследили за движением моей руки.

– Ты предложил себя в жертву, и Матерь отдала тебя мне, – сказала она.

– Все мы ее дети. Но Посейдон вверил мне этих людей. Он сам говорил со мной, и я не могу их оставить.

Она протянула руку к бычку-талисману, доставшемуся мне от коринфянина, который я не снимаю, даже когда остаюсь без одежды, и перебросила назад – на спину.

– Твои люди! Шестеро юношей и семь девушек! Это не народ для того, кто достоин править царством.

– Но лишь после того, как я докажу, что сумею спасти их. Несколько человек или целая толпа – какая разница для того, кто отдал себя в руки бога?

Она отодвинулась, чтобы заглянуть мне в лицо, не выпуская прядь волос на затылке, как будто я мог куда-то убежать.

– Теперь и я в руках богини, – проговорила она. – Богиня любви, владычица голубок, поймала меня и наделила любовным безумием, которое зазубренной стрелой застряло в моем сердце. Когда я пытаюсь ее извлечь, жало уходит еще глубже. Мать звала меня критяночкой, я ненавидела эллинов и их голубые глаза. Но богиня любви сильнее меня. Впрочем, я знаю, что она хочет мне добра и прислала тебя сюда, чтобы ты стал Миносом.

Я лишь глядел на нее, ощущая, что ужас сковал мои уста. Но глаза ее оставались невинными, я не видел в них ничего, кроме восхищения мной. Наконец я произнес:

– Повелительница, но ведь здесь правит твой отец.

Она погасла, словно дитя, не понимающее, что оно натворило.

– Он очень болен, – отозвалась она, – и у него нет сына.

Теперь я все понял. Но мой ум не мог так быстро справиться со столь важной мыслью.

– Что с тобой? – спросила она. – Почему ты глядишь на меня, словно увидел змею?

Она лежала на боку, маленькие складочки на талии заливали мягкие тени. Я осторожно погладил их.

– Прости меня, маленькая богиня. Я чужой в ваших краях; в Элевсине, когда я шел бороться, меня вела царица.

Она поглядела на мои волосы в своей руке, потом на меня и сказала без гнева, но с удивлением:

– Ты такой варвар. Няня говорила мне, что у вас едят непослушных детей. Я так люблю тебя, мне даже больно от моей любви.

Потом мы объяснились – уже оставив всякие слова. Но мужчина не женщина и не может подолгу воздерживаться от мысли. Я сказал:

– Быть может, у него действительно нет сына, ему лучше знать. Но наследник у царя есть.

Свет лампы вычертил на ее лице острые тени.

– Я ненавижу его. – Я вспомнил, как она глядела на Астериона в храме над разбившейся табличкой. – Я всегда ненавидела его. Когда я была ребенком, мать всегда бросала меня, когда он приходил. У них были свои секреты. Она осмеивала меня и звала маленькой критяночкой, однако ему ничего не говорила, хотя Астерион был вдвое темнее меня. Когда она умерла, на похоронах я до крови расцарапала себе щеки и грудь, но мне пришлось зачесать волосы на глаза, чтобы никто не увидел, что в них нет слез.

– Значит, ты знала тогда?..

– Знала не зная, как бывает с детьми. Отец – молчаливый человек, он редко разговаривал со мной. Но я понимала, что, перешептываясь по углам, придворные смеялись над ним. Я даже полюбила его. – Она запустила пальцы в постель. – И я знаю, кто убил его. Я знаю это. Знаю.

– Но ты же сказала мне, что он болен?

– Он мертв, – отвечала она, – умер еще при жизни. Уже больше года никто не видел его лица. Теперь же он вовсе не покидает свою комнату. И выйдет из нее лишь на смертном одре. – Помолчав, она проговорила: – Поклянись сохранить эти слова в тайне, сделай это сам – я не сумею поклясться за тебя.

Я принес клятву, и она сказала:

– Он – прокаженный.

Слово это, как бывает всегда, холодным кольцом коснулось моей плоти.

– Тяжелая хворь. Но ее посылают боги.

– Нет. Ею можно заразиться от другого прокаженного, от его вещей. Так говорят врачи. Узнав, что отец болен, они раздели и осмотрели всех его приближенных. Но тела их были чисты. Я сама решила, что виновато колдовство или проклятие. Но он вспомнил, как более года назад потерял с пальца кольцо, которое носил каждый день. Оно отсутствовало почти месяц, а потом обнаружилось там, где его прежде не могли отыскать. И отец опять надел эту вещь. Пятна начались под кольцом.

История эта показалась мне слишком невероятной.

– Если среди челяди есть предатель, он мог бы просто отравить царя, ведь так быстрее. Прокаженные живут долго, если их не лишают пищи и крова. – Про себя я удивился, почему Минос сам не вернулся к богу, узнав о своей болезни. – Астериону придется ждать, и, быть может, не один год. Есть и более надежные способы.

Она ответила:

– Он и выбрал самый верный из них. Если бы отец был столь откровенно умерщвлен и Астерион провозгласил себя Миносом, началась бы война. Царские родственники не потерпели бы этого. А так он понемногу захватил власть в свои руки; одних подкупал, других запугивал. Сначала, когда отец мой рассылал свои приказы, им еще повиновались. Но теперь они ни до кого не доходят, а начальник его телохранителей купил себе новое поместье. Можно только гадать, кто служит Астериону, но спрашивать об этом опасно. – Помедлив, она добавила: – Он и так правит как царь.

И тут я и в самом деле понял – не только это, но и все остальное.

– Но тогда выходит, – заключил я, – что Критом правит муж, не только не посвятивший себя какому-нибудь богу, но даже и не думавший об этом. Он взял власть, но не покорился обязанности пойти на жертву. Или я ошибаюсь?

На щеку ее легла тень, она словно бы хотела улыбнуться, но лицо ее оставалось серьезным, она только кивнула головой.

– А значит, – продолжал я, – бог никогда не захочет говорить с ним. Что будет, когда бог разгневается и некому будет отдать себя в жертву? Астерион принимает почести, дань и почет и ничего не отдает. Ничего! Я знал, что он чудовище! Он погубит твой народ, если ему оставят жизнь. Почему вожди повинуются ему? Как они могут переносить такое?

Она чуть помолчала, а затем протянула руку ко мне за спину, нащупала хрустального бычка и вернула на мою грудь.

– Ты сказал мне: «Пусть у моего врага будет меч из золота». Именно так случилось у нас. Наши клинки сделались золотыми. Я не понимала этого, пока не увидела тебя.

Слова эти удивили меня, а она продолжала:

– Ты считаешь меня ребенком, потому что мне еще не приходилось быть с мужчиной. Но я знаю, ты определил нашу судьбу там, внизу, в Амнисе, когда сочетался с морем.

– Так, значит, это ты выглядывала из-за занавесок? – А потом мы снова разговорились на языке, который предпочитают молодые пары. После я спросил: – А почему ты говоришь, что я сочетался с морем?

Она обратила ко мне совершенно не детский, глубокий и ясный взор:

– Как по-твоему, почему он бросил кольцо?

– Конечно же, чтобы я утонул. Он ведь не мог меня убить.

– Итак, ты сделал это, ничего не зная; я вижу в этом доказательство.

Я спросил, что, собственно, она хочет этим сказать. И она ответила:

– Когда новый Минос вступает на царство, он заключает символический брак с морской владычицей. И для этого бросает в воду кольцо.

Я вспомнил, как смотрели и переговаривались коренные критяне. У него получился вещий знак и притом как бы непреднамеренно, что всегда свидетельствует о справедливости предзнаменования. Он воспользовался мной, словно каким-нибудь псом. Астерион пренебрегал мной даже в этом.

– Словом, он выставил себя дураком, когда ты нашел это кольцо, – проговорила она. – Но ты зашвырнул перстень в море и тем самым сам вступил с ним в брак! Как я хохотала за своей занавеской! А потом подумала: не в этом ли истинное знамение? И скажу тебе – критяне подумали то же самое. Астерион заметил это и вновь сумел вывернуться, сделавшись твоим господином. Он всегда добивается всего. На пристани он увидел, что из тебя получится прыгун, а потому решил, что будет смеяться последним.

Я чуточку призадумался, а потом спросил:

– А ладит ли Астерион с коренными критянами? По старинному обычаю они должны быть довольны, что в нем течет кровь царицы, отец же для них не важен. – Я понимал, что вопрос мой мог показаться ей чересчур откровенным, но не это смущало ее.

– Да, – отвечала она. – Астерион понимает это. До недавних пор он пренебрегал ими и считал годными лишь для работы. И с этим они приходили ко мне: мольбы и прошения – это мое дело, а критяне охотнее молятся женщине. Я пыталась помочь им. Я знаю, как чувствует себя тот, кем пренебрегают. Я приходила с их молитвами к отцу. Именно критяне заставили меня впервые обратиться к нему. Обычно он говорил: «Ты всего лишь богиня, моя маленькая Ариадна. Роль заступницы гораздо труднее». Но часто делал то, что я просила.

Я стер слезы с ее ресниц и спросил:

– Ну а теперь?

– Астерион ухаживает за ними. Прежде, случись с критянами хоть что угодно, он бы и пальцем не пошевелил. Теперь же поддерживает даже неправых, если только не ущемляются интересы его людей. Даже среди дворцовой челяди он предпочитает критян, подобных Лукосу. Теперь ты понимаешь, почему моего отца ждет медленная смерть?

– Скверно, – отвечал я. – Но многие ли на его стороне?

– У критян долгая память. Оскорбленные не забывают своих унижений. Но когда они сталкиваются с эллинами, то бегут за помощью к Астериону.

Мы разговаривали еще, но более я ничего не помню. Голову мою, одурманенную мыслями и теплым ароматом ее волос и груди, клонило ко сну.

На следующей игре с быком я поднял глаза к алтарю и подумал, что о нас, должно быть, знают уже все вокруг; она явно чувствовала то же самое. Но никто ничего не заметил. Я придумал новый трюк: соскочил с Геракла обратным сальто из стойки на ногах. Прыжок я оттачивал все утро на деревянном быке, чтобы блеснуть перед ней.

Потом я открыл «журавлям» все, на что имел право: я не хотел волновать их перед игрой. Я сказал, что царь болен и Астерион хочет возмутить критян против эллинов и захватить трон.

– Это значит, что у нас мало времени. Если критяне поддержат Астериона, он сможет удержать побережье от эллинского флота, пока они не разочаруются в нем. На это уйдет год, два или три, столько нам здесь не выдержать, поэтому удар нельзя откладывать надолго.

Ир сказал:

– Мы стараемся, Тесей, однако еще не успели накопить достаточно оружия, – и поглядел на меня с укоризной. Они с Гиппоном натаскали оружия больше, чем кто-либо еще: у них было больше возможностей.

Я ответил:

– Мне удалось узнать, где находится склад с оружием; при удаче его хватит на всех.

Я намеревался приносить его понемногу и схоронить так, чтобы было под рукой. Но не хотел излишних вопросов.

В ту ночь в ее маленькой комнатке мы припали друг к другу, как искра к труту. Два дня разлуки и ночь между ними показались нам целым месяцем. Предшествующей ночью – будь что будет – я едва не отправился к ней, но, уже сев на постели, увидел спящего Аминтора и вспомнил про свой народ.

Всего за три ночи любви мы успели обзавестись прошлым и воспоминаниями. У нас появились тайные слова, служившие поводом для смеха или поцелуя. И все же играли ли мы, смеялись ли или, подобно дельфину, погружались в самые недра любви, я ощущал некий трепет, не до конца понимая, отчего это. Быть может, меня смущало место наших встреч или потому, что любовь царственных пар – это что-то подобное обряду перед богами ради народа.

Оставив ее, я вынул светильник из скобки на священном столике и отправился на склад оружия. Как я и предполагал, там оказалось одно старье, все новое и хорошее хранилось наверху в кладовых. Я увидел ступеньки и догадался, куда они ведут; однако склад могли охранять. Я ступал негромко и смазывал петли сундуков маслом из лампы. Сундуки были полны стрел, но луки явно пострадали от времени, да и тетивы их успели истлеть. Внимание мое привлекли устаревшие копья и дротики, тяжеловатые, но вполне надежные.

Тем не менее я решил переставить их – ночь за ночью – в подвал под складом светильников, откуда их можно будет быстро достать.

Там, возле столба, оказалась груда амфор из-под масла, в основном пустых; густая паутина свидетельствовала о том, что их давно не трогали; за ними оказалось свободное место. Через несколько ночей я обнаружил ящик с наконечниками для копий и точил. Эта находка оказалась самой ценной. Я начал оттачивать острия под кинжалы и по нескольку штук переносил на Бычий двор, где их прятали девушки.

Я заставил «журавлей» поклясться, что даже в обществе любовниц и любовников они будут молчать, а потому решил и сам соблюдать клятву. К тому же я имел дело с девушкой, требовавшей всего моего внимания. В ней было то буйство, которое возбуждает мужа, потому что залегает в глубинах, как Гефестов огонь, который лишь землетрясение исторгает из недр земли. А потом, засыпая, она глядела на меня дивными кроткими глазами, погружаясь в сытый покой наевшегося младенца.

Иногда она рассказывала мне об отце и о бедах, грозящих царству Миноса; в эти мгновения мне хотелось открыться ей и попросить помощи. Сердцу ее можно было довериться, но вот голове… В конце концов, ей только шестнадцать, и она сразу выкладывала все свои секреты; более всего меня пугала ее ненависть к Астериону. Он не был таким зеленым, как когда-то я в Элевсине. Если лицо женщины скажет ему: «Тебя кое-что ожидает, хотя ты еще не знаешь, что именно», Астерион не упустит возможности докопаться до истины.

Тогда-то он и пригласил меня на один из своих пиров, где я убедился, что Ариадна ничего не напутала.

Не было ни одного гостя, похожего хотя бы на эллина-полукровку. Собрались одни критяне; мелкая знать, чьи дома были великими во времена, предшествовавшие нашествию эллинов. Его обращение со мной стало еще хуже. Не то чтобы Астерион открыто оскорблял меня – как он понимал оскорбление. Подобную грубость ему не зачли бы в заслугу: прыгунов любит каждый критянин. Он всего лишь постоянно давал мне понять, что мое дело – веселить гостей на его пиру, и я просто печенкой чувствовал, как мечтал он заставить эллина поклониться себе. Наконец он попросил меня спеть что-нибудь из песен моего отечества. Слова прозвучали вежливо, но вместе с тем чересчур повелительно: так победитель разговаривает с побежденным.

Я закусил губу в раздумье, но потом сказал себе: «Хорошо. Если я подчинюсь, никто на земле не сможет назвать меня его гостем».

Попросив принести лиру, я настроил ее на эллинский лад. Астерион, улыбаясь, откинулся на спинку кресла. Но я заметил, как лукаво поглядывает Лукос сквозь полуприкрытые глаза. Как бывалый путешественник, он знал, какими искусствами положено владеть в нашей стране знатному мужу.

Пленнику не подобает петь о победах предков. Не хотел я также, чтобы кто-нибудь мог заподозрить, что мысли мои обращены к войне. И все же мне хотелось, чтобы критяне запомнили меня, хотя и не совсем так, как надеялся глупец Астерион. Поэтому я начал один из старинных плачей, который заучил дома в Трезене. Песнь эту пели по всему острову Пелопа. Повествуя о каком-нибудь осажденном городе, сказители нередко обращаются к этому плачу, однако иногда поют его и отдельно. Я пел о том, как царский наследник, пастырь народа, целует на прощание свою жену возле городских ворот, зная, что ему не суждено будет возвратиться живым.

«Позволь же мне уйти, – говорит он, – и не пытайся меня удержать. Если я останусь, меня ждет позор среди мужей и препоясанных золотом жен в юбках с узорчатой каймой. Не будет спокойно и сердце мое: ведь меня почтили великой честью – доверили вести передовой полк в битву за нашу честь. Но в глубинах души моей знаю, что священная крепость падет и погибнет царь вместе со всем народом; но не потому так глубока моя скорбь: не так жаль мне матушки, не так жаль мне батюшки, не так жаль отважных братьев, повергнутых в пыль… А горе мое о тебе; о том, как, рыдающую, поведут тебя к кораблю, на котором ты забудешь о воле. В далеких краях, в доме злой чужеземки, ждут тебя ткацкий станок и тяжелые кувшины с водой у ледяного ручья. И тогда кто-нибудь узнает тебя и расскажет, чьей женой ты была; и прихлынет к сердцу твоему неутешная тоска по тому, кто был твоим мужем и мог защитить твою свободу. Так пусть же я умру, и землей завалят меня, чтобы я не видел, как уводят тебя, и не слышал твоих стенаний».

В Лабиринте музыка – дело слуг. А Астерион не подозревал, что сын царя может так владеть ею. Я увидел, как зашмыгали носами критяне, и понял, что они не станут смеяться надо мной. В конце концов они обступили меня толпой; тут я понял, кто из них служит Астериону, и порадовался тому, что у него еще не так много прихвостней. Однако Астериону не к чему было придраться: я просто выполнил его просьбу.

Той ночью я сказал Ариадне:

– Я был сегодня в нижнем дворце. Ты права: его следует остановить, и поскорее.

– Я знаю, – отвечала она. – Я и сама думала убить его, но не знаю, как это сделать.

Руки мои ощущали ее мягкое тело – словно у голубки в гнезде. Пусть он и был единоутробным братом ее, дикие эти слова не потрясли меня: она всегда была одинока и не знала, у кого просить защиты. Я сказал:

– Молчи и слушай. Я мог бы послать весть на родину, и они отправили бы сюда корабли. Но что будет потом? Ты же понимаешь – это война. На чью сторону станут критяне?

В темноте она перевернулась на живот и задумалась, подперев подбородок руками.

– Они будут сражаться лишь за себя и восстанут против эллинских домов, когда их вожди уйдут на войну. Начнется ужас, кровь будет повсюду. Но так поступил бы и Астерион, именно для этого ему и нужны критяне. Ну а когда он возьмет власть, то уж позаботится, чтобы это восстание оказалось последним. Они пойдут на смерть, чтобы заслужить себе еще более тяжелые цепи. – Она опустила руки и положила на них голову, потом заговорила: – Но если…

– Да? – спросил я, поглаживая ее по волосам. Но она качнула головой:

– Надо подумать. Погляди-ка, где уже Орион, как быстро пролетела ночь!

Мы начали прощание, на это ушло много времени, и более не говорили об этом.

Я уже успел перенести столько оружия, что хватило бы для каждого танцора на Бычьем дворе, если вооружать и мужчин и женщин, и тогда сообщил о выбранном месте Аминтору – на случай моей смерти. Девушки спрятали в своей спальне около тридцати кинжалов.

Настала зима, и игры иногда отменяли – из-за снега или дождя; миновали те времена, когда жители Лабиринта в любую погоду выходили на арену, чтобы почтить бога. В такие дни мы практиковались на Дедаловом быке; устраивали ристалища: юноши против девушек, или, разделившись по жребию, плясали, когда ощущали скуку, – словом, делали все, чтобы сохранить форму.

Третье время года пребывали мы на Бычьем дворе. Теперь мы во всех подробностях знали, что может произойти с танцорами – с телятами Посейдона, как называют нас критяне. Мы знали, что дарует нам жизнь, а что губит, от чего танцор может погибнуть на первой неделе, а от чего через полгода. Однажды, когда мы наблюдали за борьбой девушек (жрицы не позволяют им бороться с парнями), Аминтор тронул меня за руку и негромко сказал:

– А Хриса-то как подросла.

Глаза наши встретились. Можно было ни о чем более не говорить. Когда мы оставили Афины, ей было всего четырнадцать; теперь она превратилась в настоящую эллинку – от головы до пят. Если ей суждено жить, Хриса сделается похожей на деву-богиню, стройную и высокую. А рослым девушкам не уцелеть на арене.

Я ответил Аминтору:

– Корабли придут, когда кончится зима, перед сильными весенними ветрами.

Когда он отвернулся, я измерил взглядом и его рост. Аминтор и сам вырос – на целых три пальца.

Он сделался мне дорог. Мы столько работали вместе, что он угадывал мгновение моего прыжка раньше, чем я на него решался. Во дворце нас считали любовниками. Мы не отрицали этого, что позволило нам избавиться от приставаний кносских придворных с их цветами, печатями и жеманными стихами и ночными свиданиями, что нередко давало повод для веселья. Позже это всеобщее убеждение сослужило нам хорошую службу: мы могли, не опасаясь подозрений, переговариваться о тайных делах, ну а теперь, когда мои блуждания от женщины к женщине закончились, наша предполагаемая связь избавляла меня от излишнего внимания.

Но в ночь перед игрой с быком я всегда оставался один, а иногда и в предшествующую ей – если ощущал, что глазомер подводит меня. Воздержание это стоило мне в те юные годы большого труда, но после нашей с ней встречи я даже не поцеловал другую женщину. Ведь я и мои люди были далеко от дома, и ни закон, ни воины не помогали мне быть царем – я мог рассчитывать лишь на себя; царство мое было невелико, самая тонкая трещина могла разрушить его.

Когда я говорил ей, что не смогу прийти, она никогда не корила меня, во всяком случае словами. Но я понимал ее чувства по прикосновению рук. Она хотела бы услышать от меня: «Пусть скорее приходит завтра, пусть я достанусь быку, пусть погибнут мои люди, все это ничто в сравнении с ночью, проведенной в твоих объятиях».

И она ответила бы: «Нет, не приходи, даже не думай. Клянусь, ты не найдешь меня здесь».

Она просто хотела услышать от меня эти слова. Но я был молод и видел в своем призвании священный долг, нарушением которого нельзя радовать девушку, как ниткой бус. В те годы одним ухом я всегда прислушивался к гласу бога.

(Теперь ничто не мешает мне порадовать женщину подобным образом. Бог более не говорит со мной, после того как мой сын погиб на скалах у моря. Я ощущал тогда, что земля предупреждает меня, и сказал ему: «Бойся гнева Посейдона». Но сказал так, что выбор остался за ним, – я был слишком раздражен. Он усмотрел в этих словах проклятие, и я промолчал. Я наблюдал, как он отъезжает – высокий парень на упряжке рослых трезенских коней, – направляясь к той узкой дороге. Я промолчал тогда. А теперь молчит бог.)

Но я все еще помню, хотя это было давно, какими были наши встречи в ночь после игры: словно неразбавленное вино, смесь огня и душистого меда, оправдывающая разлуку. Помню, как плакала она над какой-то дурацкой ссадиной – первой после того, как мы стали любовниками. Потом я спросил:

– Ты придумала что-нибудь?

– Да, – отвечала она, – я завтра тебе все расскажу.

– Почему не сейчас? – осведомился я.

Но она сказала, что разговор будет долгим и сегодня для него у нас нет времени. А потом укусила меня – как тихий котенок. Она нередко оставляла мне на память отпечатки собственных зубов. Но кого удивишь синяком на Бычьем дворе?

На следующую ночь, направляясь к ней подземельем, я заметил в тени храмового склада какое-то движение. Я потянулся к поясу за самодельным кинжалом; тут фигура выступила на свет, это оказалась она. Мы обнялись между позолоченной погребальной колесницей и полками с куклами. На ней был уже знакомый мне черный длинный плащ.

– Пойдем, – сказала она, – тебе нужно кое с кем поговорить.

Она сняла с полки круглый глиняный светильник – такой легко погасить, прикрыв отверстие. Я хотел было обратиться к ней с расспросами, но она приложила пальцы к моим губам и шепнула:

– Тише. Нам придется пройти подо всем дворцом.

Она провела меня мимо комнаты, где хранились архивы, и повернула в сторону. Тут оказалась еще одна нить – привязанная к другому столбу.

Мы шли, виляя по самым недрам Лабиринта, мимо грубой старинной кладки; стену эту сложили, должно быть, или титаны, или самые первые люди. Это были подвалы самой древней части крепости, которую возвел еще критский Минос, и с тех пор на этом месте сменили друг друга два дворца. Могучие опоры, укрепленные кровью тысячи жертв, выдержали гнев Посейдона, обрушившего все стены, что поднимались над землей.

Иногда Ариадна притеняла свет, пожимая перед этим мне руку в знак предупреждения: когда над нашими головами в камнях оказывалась какая-нибудь трещина, светлая полоска, за которой слышались разговоры или любовные стоны. Понемногу путь наш повернул книзу, и я подумал, что мы направляемся на запад по склону холма.

Здесь ничего не хранили, но то и дело попадались следы старинных землетрясений: битые горшки, не знавшие гончарного круга, примитивные старинные орудия труда. А перед одним из огромных столбов, там, где земля просела, я даже заметил белый человеческий череп, глядевший вверх пустыми глазницами. На нем еще сохранились полуистлевшие лохмотья старинного шелка. Это был «страж порога», могучий воитель, которого хоронят живым под священным местом, дабы дух его отгонял демонов. Я вздрогнул, а потом жестом приветствовал доблестные останки. Ариадна уже бывала здесь – она просто отвела в сторону свою юбку.

Наконец перед нами оказалось несколько ступенек, а над ними узкая дверь. Жестом она велела мне снять сандалии и помолчать. А потом задула огонек.

Дверь тихо отворилась. На моем ожерелье звякнули два звена; она прижала их своей рукой, а потом положила на ожерелье мою руку. Она ввела меня в маленькую темную комнату, и ступни мои ощутили полированные плиты. За ней была другая дверь, а за той – простор и воздух, после долгой тьмы показавшиеся светом. Это луна и звезды через проем в кровле осветили высокий лестничный колодец.

За подножием лестницы оказался зал, а дальше – полуподземное святилище. Здесь стоял древний, священный и торжественный дух. Я не мог в темноте разобрать, что изображено на стене, обращенной к святилищу. Ровно на середине стены располагался высокий белый престол. Ариадна вела меня дальше – к двери, из-под которой пробивался свет. Приблизившись, она шепнула мне:

– Подожди, – приотворила ее и исчезла за вышитой тяжелой занавеской.

Я услышал шепот, звякнул металл. Потом послышался голос – но не ее. Говорил мужчина, однако слова доносились до меня странно преображенными: глухими и как бы из-за преграды. Голос этот заставил меня поежиться. И все же в нем звучали благородство и усталость, даже печаль. Я услышал:

– Теперь можешь войти.

Отодвинув занавеску, я сразу же ощутил густой аромат горящих смол. Воздух был пропитан сизым дымом. Я поглядел вглубь комнаты и замер как вкопанный, сердце чуть не выскочило из груди.

Комната была маленькая и простая, в очаге рдели уголья. У стенок стояли полки для чаш, тарелок и туалетных сосудов, еще одну полку занимали свитки, на столе среди письменных принадлежностей горел светильник из зеленого нефрита. Возле него, в кресле, опустив руки на колени, сидел муж. Его золотая бычья голова блеснула на меня хрустальными глазами.

Усталый голос гулко отозвался из-под маски:

– Входи, сын Эгея, и стань так, чтобы я мог видеть тебя.

Я шагнул вперед и приложил руку ко лбу.

Он вздохнул, маска зашелестела, словно тростник под ветром.

– Не ставь мне в вину, пастырь Афин, что я закрываю лицо перед сыном твоего отца. Я уже давно отослал прочь зеркало. И пусть мой гость лучше смотрит на это лицо, которое Дедал сделал для критского Миноса.

Он поднял лампу со стола и качнул головой, потому что маска мешала ему смотреть. А потом сказал:

– Выйди, дитя мое, и последи за лестницей.

Ариадна вышла, я остался. В тишине слышно было, как потрескивают благовония на порфировом блюде. Драгоценный аромат не мог спрятать запах болезни. Правая рука Миноса с чистыми длинными пальцами лежала на коленях, левую укрывала перчатка. Наконец он сказал:

– А мне говорили, что у царя Эгея нет детей. Расскажи мне о своей матери.

Я рассказал ему о своем рождении, а потом – в ответ на вопрос – о том, как жил, как воспитывался. Он молча слушал. Когда я упомянул какой-то священный обряд, он потянулся к своим табличкам, заставил меня рассказать совершенно все, быстро записал и кивнул. Потом спросил:

– Ты переменил обычаи в Элевсине. Как это вышло?

– По воле случая, – отвечал я. – Трудно было не приложить свои руки к тому, что мне там довелось увидеть. – И я рассказал ему все как было.

В какой-то момент Минос закашлялся, и я умолк, полагая, что ему плохо. Но царь знаком велел мне подождать, и я понял, что он смеется.

Когда я рассказал царю, как попал в Афины, он спросил:

– Тесей, говорят, ты сам написал свое имя на жребии, приведшем тебя сюда. Это так? Или Лукос попытался найти себе оправдание? Мне бы хотелось знать.

– Он прав, – отвечал я. – Лукос любит порядок. Меня послал сюда бог. Он дал мне знак послужить жертвой за свой народ.

Минос наклонился вперед в своем кресле и вновь поднял лампу.

– Да, так она мне и сказала. Значит, это правда.

Он придвинул к себе чистую табличку и, взяв новую острую палочку, с явным удовлетворением принялся отрывисто выписывать знаки.

– А теперь, – продолжал он, – расскажи мне об этом. Ты говоришь, бог с тобой разговаривал? Ты слыхал голос, который зовет царя? Какими словами он говорит? Быть может, его воля угадывается в звуках музыки или шелесте ветра? Как говорит бог?

Я подумал: «Он прав; не имея свидетельств знатного происхождения, я должен доказать, что действительно слышу голос». Но даже отцу я лишь бегло упомянул об этом, слова не давались мне.

Царь произнес:

– Я буду признателен тебе. Время суровой рукой подгоняет меня. Я пишу книгу о старинных обрядах, а про то, что ты говоришь, не найдешь ни в каких архивах.

Я уставился на него. Удивление сковало мой язык. Я подумал, что ослышался, но не знал, как переспросить. А потому начал какую-то любезную болтовню; однако слова быстро оставили нас, и мы застыли в молчании, разглядывая друг друга.

Он заговорил первым, подперев голову рукой, в негромком голосе слышалась печаль:

– Сколько же тебе лет, мальчик?

Я отвечал:

– Весной будет девятнадцать, если мне удастся дожить до нее.

– И ты слышишь в сумерках голоса летучих мышей, когда они мечутся над тобой?

– Конечно, – ответил я. – Ночь часто просто кишит ими.

– Они кричат для вас, молодых. Когда человек стареет, они не умолкают, но глохнет его ухо. Так случается и с царями, тогда-то и пора задуматься об уходе. Что ощущает твое сердце, Тесей, когда бог зовет тебя?

Я молчал, припоминая. Невзирая на все, я думал, что он поймет меня. Как ни странно, с отцом я не всегда чувствовал это и, подбирая слова, открыл свое сердце в этой небольшой комнатенке звездорожденному Миносу, владыке островов.

Когда я закончил свою речь, тяжелая маска царя опустилась на грудь. Я устыдился того, что утомил его. Но он вновь поднял хрустальные глаза и медленно кивнул:

– Выходит, жертву принес ты, хотя царем является твой отец.

Слова его пронзили меня, в такие глубины не могло проникнуть ни слово моего деда, ни даже мои собственные мысли.

– Неважно, – проговорил я. – Добрый пастырь всегда отдает свою жизнь за своих овец.

Он посидел, обдумывая, а потом распрямился и отодвинул свои таблички.

– Да-да, девочка была права. Признаюсь, я не верил ей. Наш дом просто преследует некий даймон противоречия. Но она не ошиблась в выборе. За смертью приходит рождение. Ты – тот, кто придет, я более не сомневаюсь в этом. – И он начертил в воздухе знак между нами. Хотя предки его давно оставили эллинские земли, я заметил, что он тем не менее не только царь, но и жрец.

Он шевельнулся в кресле и повел рукой, словно бы собираясь расчистить место на столе, а потом качнул головой.

– Эта болезнь передается прикосновением. Иначе я попросил бы тебя сесть и предложил чашу, как подобает мужу, выдающему свою дочь.

Я едва не преклонил перед ним колени. Но понял, что не почтения искал он, а руки, которой можно довериться.

– Повелитель, – сказал я. – Клянусь всем сердцем, рука моя не будет знать покоя, пока я не возведу ее на престол.

Царь кивнул, и я понял, что он улыбается.

– Хорошо, Тесей. На этом покончим с любезностями, подобающими твоему благородству и происхождению. Дочь моя, наверно, сказала тебе, что, кроме них, я ничем не располагаю.

Я что-то ответил, и он принялся рыться среди своих свитков, покачивая головой и время от времени приговаривая, как делают больные, привыкшие к одиночеству. Трудно было даже понять, с кем он разговаривает – с собой или со мной.

– Ребенком он следовал за мной словно тень – черный теленок, дитя нашего позора. Он не позволял мне забыть про себя. Он просил взять его на охоту, на палубу корабля, в летний дворец и плакал, когда я отсылал его туда, где ему надлежало быть. Он называл меня отцом и недоуменно озирался, когда ему приказывали молчать. Я должен был догадаться, что он погубит меня. Да-да, можно только смеяться, но все складывается как в старой песне. Я пренебрег жертвоприношением, и этот поступок навлек на меня смерть. Если бы боги действительно существовали, они не могли бы придумать ничего лучшего.[92]

Он смолк, и я услышал, как шебаршатся мыши за книжной полкой.

– Сейчас меня посещают одни лишь рабы, высокородные остаются за дверью, а ко мне присылают нижайших. Муж во мне уже умер, я даже перезрел для смертного одра. Но царю приходится влачить свои дни, чтобы завершить дело. С этой девочки, Тесей, все должно начаться сначала. – И добавил негромко: – Проверь, не слышит ли она?

Шагнув к двери, я увидел ее, озаренную лунным светом. Ариадна сидела на ограде углубленного в землю святилища. Вернувшись к царю, я сказал:

– Нет.

Минос чуть подался вперед и взялся за ручки кресла. Негромкий голос шелестел за бычьей маской; мне пришлось склониться поближе, чтобы услышать. Запах его тела оглушил меня, но я постарался сдержаться, памятуя сказанное о рабах.

– Я ничего не говорил ей. Она и без того видела чересчур много зла. Но я знаю, что сделает это чудовище. Он пообещает критянам возвратить прежние порядки и уже делает это. Но по критскому обычаю он может править лишь как супруг повелительницы. В древние дни критские миносиды женились на своих сестрах, как это делается в Египте.

Сердце мое замерло. И тишина легла на него, когда я все понял. Теперь я понял, почему великий Минос захотел увидеть танцора с материка, сомнительного царевича крохотного государства, и предложил ему свою богиню. Понял я и почему говорила она об убийстве своего брата, сына своей матери. Она догадалась, потому что видела зло.

Тут я и решился:

– Повелитель! Мне удалось отослать весть отцу о том, что я жив, и попросить прислать за мной корабли.

Он выпрямился в кресле:

– Что? Моя дочь ничего не сказала об этом.

– Я не посмел возложить подобную тяжесть на девушку.

Царь кивнул золотой головой и задумался.

– Ты получил ответ? Эллины придут?

Я набрал воздуха в грудь, чтобы ответить, и понял, что слова мои прозвучат по-детски. Та беседа научила меня понимать себя самого.

– Не знаю. У отца немного кораблей. Я посоветовал ему послать в Микены к верховному царю. – Голова его обратилась ко мне. Однако я не растерялся – знал, как надо ответить. – Но могу заранее сказать, что услышит отец: «Тесей не мой сын, а твой. Он утверждает, что Кносс можно захватить, но это слова танцора, который мечтает вернуться домой. Что, если мы пошлем корабли, а Минос потопит их? Тогда мы все станем рабами». Мой отец – осмотрительный человек, и, получив подобный ответ, он сочтет его разумным.

Царь тяжело кивнул.

– Ну а сейчас по зимнему морю вестника не пошлешь.

– Значит, нам придется полагаться на самих себя. А если эллины придут, будет еще лучше.

Откинувшись назад в кресле, царь сказал:

– Но что ты можешь сделать?

– У меня есть танцоры, и все они будут сражаться, даже те, кто боится быка; примкнут к нам и девушки; все выйдут на бой, рассчитывая сохранить себе жизнь. Я стараюсь раздобыть и оружие. С их помощью я собираюсь захватить Лабиринт, если нам помогут за пределами Бычьего двора.

Он протянул руку к каким-то свиткам.

– Есть несколько мужей, которым можно довериться. – И он прочел несколько имен.

– Только не Дромий, повелитель, – заметил я. – Он уже начал вилять хвостом в нижнем дворце.

Минос вздохнул и отодвинул свитки:

– А я-то воспитывал его ребенком после смерти отца.

– Но остается Перим, – проговорил я. – Он против Астериона, и у него есть сыновья. Он знает, кому еще можно довериться. Нам нужно оружие и кто-нибудь, кто способен привлечь на нашу сторону критян.

Мы поговорили об этом. Потом царь произнес:

– Как ни устал я от жизни, но все же останусь жить, пока ты не подготовишься.

Я вспомнил, как плохо подумал о нем, как заподозрил в том, что он не хочет вернуться к богу, и устыдился.

Царь сказал:

– Дай мне знать, если получишь весть из Афин.

Я обещал. А потом представил себе, как отец въезжает в Львиные ворота, как поднимается по крутой дороге к дворцу Микен. Увидел его за столом возле верховного царя. Но так и не сумел увидеть его в верхней комнате, убеждающего микенского владыку начать войну, вселяющего в него стремление снарядить крутобокие корабли. У отца дел было много, они и состарили его до времени. Я увидел темное бурное море возле берегов Крита, но кораблей на нем не было.

– Будут корабли или нет, повелитель, – проговорил я, – мы все равно поймем, когда придет наше время. Я отдал себя в руки Посейдона. Он послал меня сюда и не подведет. Он даст мне знамение.

Я сказал это, чтобы подбодрить Миноса в его одиночестве, потому что сомневался в том, что корабли приведет кто-нибудь, кроме меня самого. Но боги никогда не спят. И синекудрый Посейдон воистину услышал меня.

Глава 8

Прошло несколько ночей, и вот однажды Ариадна сказала мне:

– Завтра день, когда я делаю предсказания.

– Значит, тебе нужно спать, – сказал я, привлекая ее к себе и целуя. Я считал, что она слишком нежна, чтобы без вреда выносить божественное безумие.

Она продолжила:

– Эллинов приходит немного, они услышат от меня обычные слова. Но критянам я скажу, что грядет новый летний царь, он вступит в брак с богиней и благословит землю. Гиацинты расцветут на поле, залитом кровью. Они запомнят такие слова.

Я был изумлен и спросил:

– Откуда ты можешь заранее знать, что скажет твоими устами святая, если ты не испила ее чашу или не вдохнула паров?

– О, – отвечала она, – я предпочитаю поменьше пользоваться ими. От них приходит головокружение, ты говоришь чушь, а потом разламывается голова.

Сердце мое ощутило смятение, но я промолчал. Если бог действительно больше не говорит с ними, странно, что она не плачет, думая об этом. Но я вспомнил, что критяне относятся к подобным вещам как к игре, и поэтому лишь еще раз поцеловал ее.

– Я заставлю их запомнить мои слова, – говорила она. – Я набелю лицо и очерчу красным ресницы. Я буду окутана облаком (откуда им знать, какой это дым?), потом закачу глаза и начну метаться, а договорив – упаду.

Я ответил не сразу, подумав:

– Это женская мистерия. Но мать когда-то сказала мне, что, если она спускается к змею, каким бы ни был вопрос – пусть ответ на него может дать любой дурень, не утруждая божество, – она всегда молчит перед тем, как ответить, и вслушивается, не будет ли возражать богиня.

– Я тоже так поступаю, – проговорила она. – Меня учили столь же хорошо, как и твою мать. Пауза заставляет людей напрягать внимание. Но видишь ли, Тесей, Крит – это не материк. У нас больше людей, городов, нам нужно увязать больше дел. Только при дворце находится девяносто писцов. И если бы никто не знал заранее, какими будут предсказания оракула на следующий месяц, настал бы ужасный хаос.

Она запустила пальцы в мои волосы и провела рукой от висков к затылку; ладонь ее говорила: «Я люблю тебя, мой варвар». Я сказал себе: «Сейчас это неважно, вот когда мы поженимся, я научу ее выступать за народ перед богом. И все же жаль, что она не слышит: царь, подобно ремесленнику, хочет, чтобы искусство его по наследству передалось сыновьям».

Впрочем, времени на раздумья у нас уже не было, и мы приступили к делам.

Я встретился с Перимом и двумя его сыновьями в старом архиве под Лабиринтом. Весь его род записывал решения царей, только они сами со своими старшими помощниками спускались сюда, в хранилище документов седой старины. Если Минос желал ознакомиться с решением своего предшественника, прежде чем выносить собственное суждение, он посылал за археотом.[93] Это древняя тайна, она передавалась от отца к сыну, первым ее учредил князь по имени Радамант.[94]

Когда царь заболел, дела стал выслушивать Астерион; однажды он послал за Перимом, сообщил свой приговор и попросил подтвердить его решениями предков. Перим же принес ему девять четких свидетельств правоты противоположной стороны и получил от Астериона приказание посмотреть еще. Археот ничего не сказал и закрылся среди документов, перебирая их, пока не закончилось отведенное время, и Астериону пришлось вынести свой собственный приговор. Всякий знал, что теперь Перим обречен, и он не хотел дожидаться удара.

Ему было около пятидесяти, в густых бровях и бороде чередовались седые и черные пряди – словно в ясеневой древесине; круглые глаза поблескивали, как у совы, засевшей в дупле. Мне стало жаль его: этот муж превосходно поладил бы с моим дедом.

Затевать какие-то козни с размалеванным плясуном в подвале просто претило его натуре. Мне приходилось оставлять Бычий двор разодетым как на пир или свидание – иначе люди вокруг начали бы удивляться. Однако я еще помнил то, что успел усвоить в палатах, где вершили суд мой дед и отец, да и я сам. И вскоре он забыл о моих детских побрякушках. Сыновья его показались мне мужами чести; старший и с виду напоминал писца; тот, что помладше, был из военачальников среднего ранга – истинный критянин, кудрявый, с гибким станом, но наделенный нравом настоящего воина. Он сказал, что рассчитывает на поддержку трети царских телохранителей – тех, кто ценит присягу и ненавидит Астериона. Настало время, решил я, начать активные действия и на Бычьем дворе.

Я доверился «журавлям» с самого начала, однако дело должно было вот-вот выйти за пределы одного отряда, и я стал приглядываться к вожакам, подыскивая такого, на кого можно было бы положиться. Выбор мой пал на сарматку[95] по имени Фалестра. Их обычаи во многом сродни племени амазонок; с оружием в руках они служат богине луны[96] и сражаются рядом с мужами. Когда она появилась у нас, то показалась очень странной – в куртке и шароварах из оленьей кожи, от нее пахло козьим сыром. Страна ее лежит на самом краю мира за спиной северо-восточного ветра – далеко за Кавказом, где люди снимают одежду только один раз в году. Но когда ее раздели и вымыли, оказалось, что это красивая девушка – быть может, самую малость более мужеподобная, чем можно пожелать для собственного ложа, но наделенная всеми достоинствами прыгуна. В том числе и отвагой – уже в первый день она глядела на меня с завистью.

Мне понравилась подобная хватка, и я научил ее всему, что умел сам. И когда она стала вождем «грифонов», то часто приходила за советом. Я предупредил ее однажды, что один из их юношей боится быка; и когда они отдали его зверю и подыскали парня получше, она связала их клятвой, как это сделали мы, и уже два месяца все «грифоны» оставались живы. Поэтому люди привыкли видеть нас за разговором. Ей я рассказал все – кроме того, что являюсь любовником повелительницы. Фалестра предпочитала дев, однако я давно понял, что ни одной женщине не нравится слышать, что ты предпочитаешь другую.

Выслушав, она от радости сделала сальто на месте – потому что все еще оставалась дикаркой и не умела себя вести. Но дурой она не была. Потрещав о родных горах и друзьях, куда теперь ей приоткрывалась дорога, она деловым голосом потребовала у меня лук, которым владела лучше остального оружия. Я обещал найти; верные царю телохранители уже помогали нам и доставляли хорошее оружие из верхнего арсенала. Она молила о разрешении рассказать обо всем «грифонам», утверждая, что у них нет секретов друг от друга, я подумал, что это говорит в их пользу, и разрешил. Вскоре о подготовке узнали все отряды, присягнувшие на верность друг другу. Что касается остальных, я подумал: пусть воюют, когда придет час, но лучше не полагаться на их язык.

Словом, закваска безмолвно бродила. А тайну берегли люди, чьи жизненные нити переплелись в жгут. Если ты подведешь своих, значит в следующий раз бык будет искать именно тебя. Узнать осведомленных можно было, только приглядевшись к глазам – и то если знать заранее.

Теперь мы начали переносить оружие на Бычий двор. Мы с Аминтором показали остальным парням из числа «журавлей» и еще троим или четверым предводителям отрядов путь через хранилище: наши друзья-телохранители прятали оружие под ним. Было холодно, и хламиды позволяли нам укрывать оружие, хотя концы древков копий и дротиков все равно приходилось спиливать. Критские луки невелики и как раз подходят для женщин. Девушки прятали оружие во всяких щелях и ямах под полом.

Ариадна объявила критянам свое предсказание. Полная гордости, она рассказывала мне, как говорила оборванными фразами: не слишком-то понятными, но многозначительными, как потом закатила глаза и осела на бок, прямо посреди гадов, лишенных ядовитых зубов, и, очнувшись, поинтересовалась, о чем говорила. Кроме того, она велела одной доверенной старухе слушать, что говорят, и напоминать о кольце, брошенном мною в воду. Вскоре потребуется предупреждать вождей племен и кланов.

Весна рано приходит на Крит. В расписных вазах в палатах дворца заблагоухали нарциссы и ветки миндаля, молодые люди украсили головы фиалками, а знатные жены разодели кукол мужского пола, которыми будут тешиться до середины лета, а потом повесят их на плодовых деревьях: они играют в жертвоприношение, как и во все остальное. Солнце пригревало сильнее, снег отходил все выше, к вершинам гор. С юга задувал теплый ветер, море притихло и успокоилось.

Я посещал пиры во дворце, иногда встречал на них жонглера, или танцора, или девушку с учеными птицами, а то и сказителя, явившегося из-за моря. Я подходил к ним, если мог, чтобы они слышали мое имя и эллинскую речь. Однако вестей из Афин все не было.

Шли дни, и цветы миндаля в расписных вазах начали осыпаться на крашеные плитки пола. Внезапно скончался от неясной болезни муж царского рода, владевший землей возле Феста, – после того, как отказался продать свои владения Астериону; перепуганный наследник немедленно расстался с поместьем. Коренные критяне перешептывались в уголках и вспоминали долгие повествования о прежних днях. На Бычьем дворе танцоры то и дело сближали головы – как часто бывает в этом месте, полном слухов и интриг. Но тот, кто сумел бы подслушать их, узнал бы только об их родне и доме, о том, как тают, разливаясь ручейками, снега. Дни шли. И однажды ночью я услыхал стон ветра над рогатыми кровлями Лабиринта – задул южный ветер, закрывающий критские воды для кораблей с севера.

Я лежал на спине с открытыми глазами и слушал. Наконец вблизи мелькнула тень: на Бычьем дворе всегда кто-нибудь бродит после того, как погаснут светильники. Это оказался Аминтор. Пригнувшись ко мне, он сказал:

– Ветер начался в этом году рано, Тесей. На целую половину луны, как говорят критяне. Это мойра, ничего не поделаешь. Придется действовать лишь собственными силами.

Я отвечал:

– Придется. Возможно, брат Гелики не сумел добраться до Афин.

Критяне уже с неделю ожидали прихода этого ветра. Однако Аминтор бился под моей рукой на Истме и в Аттике и теперь старался спасти мою честь.

На следующий день на Бычьем дворе Фалестра отвела меня в сторону:

– Что случилось, Тесей? Ты словно бы приуныл. Никто не думает о тебе плохо потому, что задул ветер. Ты хорошо придумал с эллинскими кораблями. Рассказ этот подбодрил нас и укрепил сердцем, но теперь в этой хитрости нет нужды. – Она, как парень, хлопнула меня по плечу и отошла. Но, как и она сама, я ощущал, что тень легла на Бычий двор.

Я не торопился на следующую встречу в подземелье, где хранился архив. Но Перим только кивнул мне с мрачной ухмылкой, словно бы мы выиграли спор. Он был законником, как говорят на Кипре, и в силу этого всегда ожидал худшего. Я оправдался перед ним тем, что ничего не обещал. Перим проговорил:

– У моего сына есть план. Быть может, он простоват, но сойдет за неимением лучшего. – В голосе его не было радости, а в глазах угадывались гордость и горе.

Вперед вышел его сын, воин – звали его Электрион, – среди пыльных полок и старинных пергаментов он казался зимородком на сухом дереве. Неяркий язычок светильника играл на ожерелье из розового хрусталя и наручнях из инкрустированной бронзы; юбку украшали ярко-зеленые жуки – в Египте их сушат и используют вместо драгоценных камней; пахло от него гиацинтами. Он сказал, что, если умрет важный муж из числа сторонников Астериона, все они отправятся его хоронить, и мы сумеем беспрепятственно захватить Лабиринт, воспользовавшись их отсутствием.

– Хорошая мысль, – проговорил я. – Кто-нибудь из них заболел?

Он расхохотался, блеснув белыми зубами. На Крите есть такая смола, которую все жуют, чтобы очистить зубы.

– Да, Фотий прихворнул, хотя еще не подозревает об этом.

Так звали куратора телохранителей Астериона, сложенного как эллин, рослого мужа с расплющенным в кулачном поединке носом. Я поднял брови и поинтересовался:

– Как это можно сделать?

– О! Фотий весьма печется о своем здоровье. Единственный способ – открыто вызвать его на поединок; я рассчитываю, что он предпочтет копье.

Я и не знал, что на Крите еще не забыли про поединки из-за смертельного оскорбления, однако сразу же подумал, что Электрион незаменим для нас. Но он был старше меня на пять лет, и я мог только спросить:

– Когда это случится?

– Трудно сказать заранее, нужен правдоподобный повод для ссоры, иначе он догадается, что дело нечисто. Пусть твои люди будут готовы.

Я обещал, и мы расстались; они с отцом направились к лестнице, которой спускались сюда, а я пошел в святилище. Мы никогда не провожали друг друга. Даже друзья среди придворных не знали о месте встречи. Все было рассчитано на то, что подземелье скроет тайну.

Я отправился в ее комнату и пересказал новости. Ариадна обрадовалась тому, что не мне предстоит сражаться с Фотием, и сказала об этом – он был серьезным противником, потом спросила, когда состоится поединок, потому что ей надлежит присутствовать на нем. Я отвечал, что не знаю, и больше мы не разговаривали об этом: за всеми делами у нас оставалось мало времени на любовь. Расставаясь, мы мечтали о том, как после свадьбы будем оставаться в постели, даже когда солнце высоко поднимется над горами. В следующую ночь предстояло поститься перед очередной игрой.

Но на следующую ночь я услышал смешок возле дверей Бычьего двора и звон золота. Возможность войти сюда после наступления темноты стоит недешево. Появился Электрион, быстрый и ослепительный: юбку его украшали блестки из перламутра, в волосах благоухала веточка жасмина. На нем было ожерелье из полосатого сардоникса и крученый пояс из телячьей кожи, крытой листочками золота. Он разгуливал среди танцоров, заигрывая с юнцами, болтая о ставках на завтра и о новом быке. Словом, обо всем, что знает всякий, кто следит за происходящим на арене. Однако я заметил его ищущий взгляд и пошел ему навстречу.

– Тесей! – укоризненно возопил он, завидев меня, и отбросил волосы с глаз. – Клянусь, из всех людей ты самый непостоянный. Ты забыл о моем приглашении на пир и отужинал в Бычьем дворе! У тебя вместо сердца кусок хрусталя. И все же я прошу тебя: приди хотя бы послушать музыку, но не медли – вино уже в кубках.

Я попросил у него прощения и сказал, что иду. Слова «вино уже в кубках» были у нас знаком неотложной необходимости.

Мы вышли на большой двор, где в этот еще ранний час горели светильники и сновали люди с факелами. Поглядев мне в глаза, Электрион прислонился к колонне в привычной для критян позе. Кто-то прошел рядом с нами, и со словами:

– Ну почему ты такой жестокий? – Электрион зацепил пальцем мое ожерелье и привлек к себе. А потом негромко сказал: – Минос послал за тобой. Путь отмечен, как прежде. Ты должен идти один.

Все это он выпалил, словно заучил наизусть. До сих пор я получал вести от царя только через богиню. И теперь я смотрел на него, пытаясь понять, что он задумал. Весь его облик, все это критское жеманство и причуды стали подозрительны. Я ведь не знал ничего о его положении среди воинов. Наши глаза встретились. Он взял меня за плечо – рука, нежная на взгляд, оказалась жесткой и твердой.

– У меня есть знак для тебя. Посмотри и бери, как берут подарок у возлюбленного. – И он открыл руку со словами: – Мне приказано сказать тебе, что кольцо очищено огнем. – Тут мимо нас прошел кто-то еще, и Электрион произнес: – Носи, дорогой мой, и вспоминай обо мне.

На его ладони лежало кольцо из бледного золота, древнее и тяжелое. Его покрывала грубоватая и угловатая старинная резьба; тем не менее знак вполне можно было понять: муж с головой быка.

Он дал кольцу соскользнуть в мою подставленную ладонь. Я улыбнулся под его предупреждающим взглядом и принялся вертеть перстень. Мне уже приходилось видеть его. Поэтому я склонился к плечу Электриона, как на моих глазах нередко делали здесь юнцы, и шепнул:

– Мне довольно этого знака. Чего он хочет?

Обняв меня за талию, он отвечал:

– Царь не сказал мне, дело слишком серьезное. – А потом заглянул через мое плечо и быстро пробормотал: – Ну вот, один из людей Астериона. Пусть он не думает, что мы с тобой ладим. Ну-ка, быстро оттолкни меня.

Я сделал так, как он просил, и ушел. Хоть я и ощущал себя дурак дураком, однако же более не сомневался в Электрионе.

Спустившись вниз, я обнаружил в подземелье еще одну привязанную нить, а возле нее тусклый огонек в глиняном светильнике. Я никогда не проходил этим путем в одиночку. Естественно, что ты храбр, когда идешь с девушкой, однако сейчас я ощутил трепет перед этим жутким подземельем, где, похоже, еще томились души людей, раздавленные разгневавшимся колебателем земли. Над головой, привлеченные светом, метались летучие мыши – словно души усопших, которых не пропускает Стикс. Наконец я добрался до «стража», глядевшего из-под истлевшего шлема пустыми глазницами, и словно бы встретил товарища: я знал, что этот муж принадлежит богу. Я приветствовал останки почтительным жестом и, казалось, услышал в ответ: «Проходи, друг».

Дойдя до двери, я погасил светильник и замер, безмолвно прислушиваясь. На лестнице никого не было. Я закрыл за собой дверь и увидел (в тот день светила луна), что она устроена вровень со стеной и изображение скрывает ее очертания. Заметно было лишь крохотное отверстие, в которое можно было вставить палец и сдвинуть задвижку. Луна освещала лестницу, оставшуюся за моей спиной, однако высокий трон прятался в тени. Я прошел через мегарон и увидел проблеск под дверью.

Как и прежде, он сидел в высоком кресле – на голове маска, руки на коленях. И все же комната изменилась: из нее исчез всякий хлам. Благовония горели перед подножием, на котором стоял какой-то символ или изображение. Я ощутил перемену и в Миносе: явились прежде отсутствующие покой и власть.

Прикоснувшись к груди в знак приветствия, я негромко произнес:

– Повелитель, я здесь.

Царь дал мне знак стоять перед ним так, чтобы он мог видеть меня через маску. Я ждал. Пахло кислятиной, было душно, дым ел глаза. Веки сами собой закрывались, а ведь завтра будет игра.

– Тесей, – проговорил он. Глухой голос звучал чище и сильнее, чем прежде: – Время пришло. Готов ли ты?

Я смутился, не зная причин, которые могли бы нарушить наши планы.

– Мы готовы, повелитель, если ты хочешь этого. Но будет лучше, если мы выступим в день похорон.

Он отвечал:

– И день хорош, и обряд подходит. Однако мало принести в жертву одного лишь зверя. Кое-что требуется и от нас с тобой, пастырь Афин. Мне терпеть, а тебе – совершать. – Он указал голой рукой на подставку, перед которой курился дымок. Тут я и увидел ту священную вещь, которая там стояла: лабрис торчал острием вверх из полированного камня.

Я замер на месте. Мне даже и представиться не могло, сколь скорбное дело он задумал.

– Иногда боги посылают знак, когда твое ухо перестает их слышать. Они послали мне дитя, чтобы указать, куда идти.

На миг я задумался, пытаясь понять, кого он имеет в виду. Хотя Электриону было двадцать три года, он знал царя с детства.

Выпуклые хрустальные глаза маски повернулись ко мне. Я поглядел на лабрис, окутанный голубым дымком. Он попросил меня совершить деяние доброе и во всем подобающее мужу. Однако рука моя не поднималась. Здесь было не как в Элевсине, где мне пришлось бороться с сильным мужем, рискуя жизнью. Я поежился, несмотря на то что в комнате было душно, и подумал: «По летам он годится мне в отцы».

– Уже два года, – проговорил он, – каждое мое дыхание идет на пользу врагу. Я жил лишь для того, чтобы защитить от него дочь. Никто из родичей не осмелился посвататься к ней, никто не отважился преградить Астериону путь к трону грифона. Наконец-то я нашел ей мужа, зачем же давать Астериону хоть один лишний день? Заботься о ней. Она – дочь своей матери, но ею руководит ее сердце.

Царь встал. Оказалось, что ростом он выше меня на целую голову.

– Ну, к делу, – сказал он, и я услышал негромкий смешок под маской. Звук этот заставил меня вздрогнуть, словно бы летучая мышь прикоснулась к моему телу. – Он хорошо потрудился, наш длиннорогий Минотавр. Но Миносом он сможет стать лишь после того, как жрецы увидят мое тело. А они знают, кому подчиняется стража. Хотелось бы мне видеть его лицо, когда вина в моей смерти падет на его голову. Руби, Тесей, ждать больше нечего. Кольцо уже у тебя, лабрис ждет, бери его.

Я отправился к полированной подставке. Лабрис был похож на те, которыми пользуются на арене. Бронзовую рукоятку обвивали змейки, но, поглядев на головку, я увидел, что она сделана из камня; острия лезвий отесаны и заточены, в перемычке высверлено отверстие для рукояти… Разглядев все это, я почтительно приложил кулак ко лбу – передо мной была праматерь всех лабрисов, лабрис, хранивший дом с самого начала.

Минос сказал:

– Минуло два века с тех пор, как этот лабрис в последний раз отбирал жизнь царя, но он все помнит. Лабрис этот столь стар, что мог бы, наверно, сделать дело самостоятельно.

Я поднял топор. И тут, как вороны, забились вокруг меня темные тени.

– Ну что ж, – сказал я, – если бог так говорит. Мы всего лишь псы божии; наше дело останавливать или отпускать, услыхав свое имя. Но сердце мое возражает.

– Ты молод, – отвечал Минос, – и пусть память об этом никогда не смутит твое сердце: ведь ты выпускаешь меня из тюрьмы.

Я взвесил лабрис, он пришелся как раз по руке.

– Замолви тогда обо мне слово за Рекой, – сказал я, – когда мстительницы[97] спросят, от чьей руки ты пал. Если я буду жить, тебе поставят такую гробницу, какая подобает царю. Ты не будешь знать голода и недостатка на сумрачных тропах, что лежат под землей.

Он ответил:

– Я назову тебя моим сыном, если ты будешь добр к моему ребенку. Если же нет – потребую с тебя долг.

– Не страшись, – отвечал я. – Она мне дорога, как жизнь.

Минос склонился перед изображением Матери Земли, повернувшись ко мне спиной; потом снял свою маску и положил возле себя. В черных волосах его широкими прядями легла седина, и шея темнела корой мертвого дерева. Он сказал, не поворачивая головы:

– Достаточно ли тебе места?

Я поднял лабрис:

– При моем росте вполне довольно.

– Сделаешь это, когда я призову Матерь.

Он недолго помолчал, а потом громко воззвал к богине на древнем языке. Рука моя по-прежнему возражала, но теперь честь царя требовала от меня быстроты. И я опустил лабрис, упавший словно бы по собственной воле… Он знал свое дело.

Голова Миноса откатилась, тело повалилось к моим ногам. Я невольно отскочил. Но, вернув лабрис на место – наслаждаться кровью после долгого поста, я вновь повернулся к Миносу и отсалютовал его тени, отправляющейся в свой путь. Голова его лежала повернутой ко мне, и, хотя она пряталась в тени, дыхание мое перехватило; лицо Миноса напоминало теперь маску льва.

Откинув занавес, я выбежал наружу и встал, чтобы отдышаться на свежем ночном воздухе. Конечности мои тряслись, а руки похолодели. Вскоре способность думать вновь вернулась ко мне, и я ощутил, что рад за него. Я понял, что боги почтили его, отдавшегося им в жертву ради своего народа. Быть может, теперь бессмертные вновь обратятся к этим людям, после того как долгое безмолвие, кровь и смерть, горькое горе о том, чего нельзя переделать, забили внемлющее ухо сильнее, чем может запорошить пыль. Так они могут обойтись в конце концов и со мной.

Пятнышко лунного света легло на ограду святилища. Я огляделся и увидел возле стены высокий белый престол Миноса, скамьи жрецов по обе стороны от него, а позади трона хранителей-грифонов на поле цветущих лилий. Невдалеке прокричала сова, где-то во дворце захныкал ребенок. Мать успокоила его, и все смолкло.

Оставаться здесь было опасно, мне нужно было давно уйти, но в этом месте, казалось, могли находиться лишь я, его хранители-боги и дух Миноса, ожидающий переправы на берегу Печали. После всего свершившегося непристойно было бежать отсюда подобно вору. Я ощущал, что царь видит меня. И потому пересек раскрашенный пол, опустился на трон миносидов, положив на колени ладони и затылком припав к спинке, и принялся думать. Наконец я услышал за дверями голоса стражников, совершавших обход. И тогда только поднялся и, следуя проложенной нити, темным подземельем отправился назад.

Глава 9

Проснулся я с тяжелой головой, когда все вокруг уже встали. Потом, зевая, отправился за завтраком и заметил на себе взгляд Аминтора. Помедлив, он поинтересовался, как я спал.

Я не привык, чтобы Аминтор укорял меня. Однако не следовало забывать, что вчера вечером я отправился прочь на его глазах, к тому же он был элевсинцем.

– Послушай, дурень, ты думаешь, я провел ночь в чужой постели? – возмутился я. – За мной прислали. Минос умирает. Должно быть, уже умер. – Подробностей ему лучше не знать – ради него самого.

– Умер? – усомнился Аминтор. – Едва ли. Послушай сам – рыданий не слышно.

Так оно и было. После таинства, свершившегося прошлой ночью во мраке и безмолвии, я и забыл про то, что следует ожидать шума. Сомнений у меня не было: рука моя нанесла смертельный удар, и лабрис раскроил череп Миноса. И я отвечал, полагая, что тело царя уже нашли:

– Ему осталось недолго жить, я в этом уверен.

– Хорошо, – проговорил Аминтор. – Теперь я тебя понимаю. Но как насчет пляски? Быть может, тебе лучше поспать?

– Я не устал, – пришлось мне ответить, чтобы Аминтор не начал ворчать, – ему всегда нравилось заботиться обо мне. – К тому же кто начнет игру, пока тело царя остается непогребенным?

– Э, не продавай мне бычка прежде, чем отелится корова, – отвечал Аминтор. До приезда на Крит он был самым безрассудным из всех спутников, но обязанности ловца-подстраховщика сделали его осторожным.

Я отправился на свою циновку, велев ему ничего не говорить остальным, – чтобы не разволновались и не выдали себя чужому оку. Я лежал, закрыв глаза, и ожидал криков, возвещающих о кончине царя. То и дело сквозь прищуренные веки я замечал кого-нибудь из «журавлей», на цыпочках крадущихся ко мне, чтобы поглядеть, сплю ли я. Все опасались, что со мной перед самой свободой может случиться что-нибудь плохое. Тянулись часы. Лежание наконец утомило меня, и я поднялся. В полдень принесли еду. «Журавли» слегка перекусили, как подобает перед игрой. Потом мы с часок отдохнули за игрой в кости, а затем трубы и барабаны оповестили нас о том, что пора идти.

Солнце припекало, пахло прогретой пылью и молодой листвой. Чтобы удача не оставила нас, каждый прикоснулся к алтарю всех богов, поставленному у тех ворот, через которые на арену выходят танцоры. Возле него в пыли сидели священные калеки – танцоры, отдавшие кровь на арене; уйдя с нее своими ногами, они никогда не вступят снова в игру. Среди них были старики и старухи, сидевшие здесь уже с полвека. Скребясь, они перебранивались на солнцепеке и угрожали сглазить нас, если мы не откупимся. Мы, почти не глядя, бросали им в чашки дары, слушали музыку и разминались перед пляской.

Солнце уже разогрело песок. Женщины трещали и сплетничали, слышались голоса, предлагавшие ставки. Мы стали перед святилищем, и я попытался прочесть по лицу Ариадны, знает ли она о своей утрате. Но за толстым слоем полагавшихся по обряду белил и румян усмотреть что-либо было трудно.

Мы кружком разошлись по арене, я, как всегда, остановился против ворот, из которых выпускали быка. И еще до того, как их подняли, мы услыхали мычание. Я просто ощущал, как вокруг меня все «журавли» ощетинились, словно псы. Я и сам чувствовал себя так же: уже по звуку было ясно, что сегодня что-то изменилось.

Загрохотали цепи ворот. Я приготовился взглядом определить настроение быка, когда он остановится, чтобы оглядеться. В плохой день он выходил, пригнув голову, и сразу же начинал взрывать землю копытом. Створка с лязгом поползла вверх. Я поднял руку, приветствуя животное, как подобает вожаку. И похоже, еще не опустил ее, когда он оказался возле меня. Не поглядев ни вправо, ни влево, не остановившись, чтобы вдохнуть, он ринулся из ворот через арену – как кабан, вырвавшийся из логова, как дротик, направленный прямо в мое сердце.

Бессонная ночь, быть может, и замедлила течение моих мыслей, однако тело давно научилось думать самостоятельно. Я отпрыгнул в сторону, и рог его, скользнув, бросил меня наземь. Откатившись, я вскочил, сплевывая пыль и протирая глаза. По ноге сбегала горячая струйка крови. Визг был такой, словно разом насиловали всех собравшихся на зрелище жен.

Я отбросил волосы со лба. Гиппон висел на лбу у быка, как мартышка, придавленная ураганом. Аминтор и Менесфей цеплялись за рога. Так мы не могли продержаться долго. Глаза быка налились кровью, изо рта выступала желтая пена, он метался, словно безумный. Я поглядел на кутерьму, творившуюся у бычьей морды; зрелище мне не понравилось, и выход оставался только один. Когда голова его на миг повернулась прямо ко мне, я взялся за концы рогов и, перепрыгнув через троих «журавлей», вскочил прямо быку на шею. Перевернулся лицом в обратную сторону и уселся, пригибая книзу рога и барабаня пятками в подгрудок. Подобное обращение отвлекло внимание Геракла от всех остальных, и он бросился вперед не хуже боевой колесницы. Поднявшийся рев заглушил бы шум битвы. Десять тысяч глоток выкрикивали:

– Тесей! Тесей!

Сквозь рассыпавшиеся волосы я видел, как Аминтор носится возле быка, чтобы подхватить меня, когда я соскочу. И все «журавли» тут же – слишком близко к зверю, который еще не был готов к игре. И хотя меня буквально разрывало на части, я не мог спрыгнуть.

– Разойдись! – приказал я. – Дорогу! – И сомкнул ноги под горлом быка, пытаясь хоть чуть-чуть придушить его и тем самым замедлить движение.

Бык бросился вперед, дергаясь и брыкаясь, так что мне уже казалось: зубы мои вот-вот выскочат из челюстей. «Журавли» впервые за все это время ослушались меня. Они лезли повсюду. Когда Геракл предоставил мне мгновенную передышку, я заметил, как повисли на рогах Меланто и Хриса, потом они куда-то исчезли. Клочья пены отлетали на мое лицо и руки, в ноздри бил странный кислый запах.

Орущие физиономии приближались. Бык мчался к ограде. Теперь пора соскакивать, или он разобьет меня. Я выпустил рога; Аминтор подхватил меня и помог устоять, но силы оставили меня, и я понял, что достанусь быку, если он вдруг повернет ко мне. Изнемог и Аминтор, я слышал его всхлипывающее дыхание: «журавли» подбегали, задыхаясь, чересчур медленно, чтобы помочь. Я ожидал, что Геракл повернется у ограды и бросится на меня. Однако услышал только глухой удар, треск и крики. Бык угодил рогами в ограду.

Ограда была сделана из кедровых досок толщиной в руку, однако и она закачалась. Сверху посыпались орехи, сласти, опахала, упала даже комнатная собачонка. Один из рогов прочно засел в доске, бык с остервенением вырвал его и повернулся. Казалось, что вместе с ним повернулась вся арена. Я помнил только об одном: кровь моя пролилась, и, если я сейчас покорюсь, она достанется Матери Део.

Я стоял, раскачиваясь и задыхаясь. Аминтор подбадривал меня минойской бранью и ласковыми словами, то и дело призывая на помощь богов. Жертву поддерживать не разрешается. Бык подступал – медленно, как во сне. Я уже решил, что у меня кружится голова: приближение это казалось бесконечным. Огромные, пустые, налитые кровью глаза зверя заглянули в мои. Я собрал последние силы, пытаясь угадать, с какой стороны он ударит. Неожиданно голова быка опустилась к песку, зверь уткнулся в него мордой, колени его подогнулись. И, словно тонущий корабль, он повалился вперед и застыл в пыли.

Наступила тишина, сменившаяся раскатистой волной восклицаний удивления и трепета.

В глазах моих прояснилось, хотя я по-прежнему ощущал дурноту и слабость. Я понял, что моя кровавая рана неглубока. Теперь арена напоминала покрытый цветами сад: люди как безумные швыряли мне все, что имели: опахала, платки, бусы, цветы. «Журавли» окружили меня – грязные, в ссадинах и синяках, пыль покрывала волосы, по перепачканным лицам текли струйки пота. Формион прихрамывал; Хриса – как я узнал потом – в тот день была обязана ему своей жизнью. Когда она подошла бок о бок с Меланто, я увидел на лице Хрисы глубокую ссадину, из которой сочилась кровь; ей не суждено было вернуться на родину той свежей лилией, что оставила некогда Афины. Гелика перешучивалась с Фивой; как случается и на войне, она перепугалась до глубины души и рассталась со страхом, лишь когда в нем более не было смысла; Аминтор глупо улыбался – от слабости; сам я, столь же утомленный, наверняка выглядел не умнее. Теламон предложил мне опереться на его плечо, но я отмахнулся. Девушка, глядевшая на меня из святилища, была и без того перепугана; во всяком случае, я отсалютовал ей, стоя на ногах.

Она стояла на своем возвышении прямо и неподвижно. Краска проступила на лице, делая его кукольным, однако все подобающие обряды она завершила как надо. Я гордился этим самообладанием – она не предала нас; пусть ей не было дано ни пророческого зрения, ни слуха, решил я, однако из нее получится истинная царица.

Старина Геракл лежал, где упал. На голове его рассыпался букет брошенных сверху анемонов. Я поглядел на быка. Он затрясся, а когда конвульсии прекратились, на веки его опустились мухи. Сверху, где самые дешевые ряды чернели головами критян, донесся торжественный ропот – словно бы они увидели предзнаменование.

Мы направились к выходу. Я устал, но не настолько, чтобы не думать. Я знал, что священных быков охраняют надежно; простому человеку к их стойлам даже не подойти. Я поглядел на пустующее место Миноса и того, кто сидел возле него. Наш хозяин как раз принимал поздравления. Но я успел разглядеть его глаза, пока он не видел моих.

Там, где меня уже не могли видеть, я не стал проявлять излишней гордости и позволил унести себя. На Бычьем дворе знахарка омыла меня, перевязала ногу и дала горячий подкрепляющий напиток.

Актор смотрел на меня, насвистывая сквозь зубы. Глаза наши встретились. Он многозначительно поглядел на знахарку, молча кивнул и ушел.

Возле моей подстилки стояла Фалестра, уперев одну руку в бок, а другой почесывая голову. Я поманил ее к себе. Наклонившись, она посмотрела на меня – не как женщина на раненого мужчину, а как выжидающий в засаде воин. Я шепнул:

– Быка опоили.

Она кивнула.

– Надежно ли укрыто оружие? Астерион ничего не проведал? – спросил я, раздумывая, скоро ли он пришлет за мной и какую смерть уготовил.

Фалестра отвечала:

– Вряд ли он что-то знает, иначе бы оружия уже не было на месте. Все в порядке, не тревожься понапрасну: ты все равно ни на что не годен, пока не отдохнешь.

Я заметил, как она отгоняет от меня плясунов, подходивших поговорить. Фалестра не была дурой; она понимала, что времени для отдыха у меня, скорее всего, больше не будет. Лежа я обдумывал ее слова, хотя мыслям мешали усталость и зелье, что дала мне знахарка: «Астерион не может знать, что я убил Миноса, иначе бы открыто предал меня смерти. Едва ли ему известно и об оружии, тогда бы оружия у нас уже не было. Но что, если он проведал о нас с повелительницей? Или понял, о ком говорят ее предсказания? Или же допросил Перима или сыновей? Что известно ему?»

Так думал я, против желания впадая в дремоту. Я вновь услышал крик критян: это бог сразил быка и поверг зверя к моим ногам.

«Нечего сомневаться, – решил я, – бог действительно помог нам».

Казалось, я все еще ощущаю его присутствие, торжественную угрюмость, рядом с которой таким неуместным казался мне шум Бычьего двора. Так, за размышлениями, я и уснул. Мне снилось детство, полдневный покой в святилище и говор ручья.

Проснулся я, когда уже засветили огни и танцоры усаживались за еду. Аминтор, должно быть ожидавший, когда я открою глаза, тут же подошел и спросил, что мне принести. Я сел – через силу – и поинтересовался, что слышно о смерти Миноса.

Он огляделся: возле нас никого не было, все ели.

– Ничего, Тесей. Кто рассказал тебе об этом? Можно ли доверять этому человеку? Сегодня говорят о другом. Утверждают, что, когда до южного ветра флот ушел к Сицилии, вместе с ним отправился и Минос, хотя это держали в тайне. Говорят, он решил взять остров внезапностью, чем и вызвано умолчание. В нижнем дворце молву опровергли, из чего следует, что она может оказаться справедливой.

Он принес мне еду – ячменный пирог и кусок сот. Опершись на локоть, я ел, гадая, когда же придет весть, что Минос погиб в Сицилии. Да, эта тварь умеет мыслить, решил я, и знает цену быстроте. Астерион отрицает этот слух – умно придумано, я бы не догадался до такого.

И тогда я подумал: «Выходит, ему по-прежнему необходимо время».

Явилась знахарка, ощупала меня, умастила маслом и размяла мои конечности: похлопывая, пощипывая и постукивая. Оглядела рану, произнесла заклинания и сказала, что все заживет. За столом танцоры беседовали за двукратно разбавленным вином: наступил последний час перед сном и дев уже увели. Я расслабился под ладонями старухи, ощущая, как растягивается в моем теле каждая жилка, как живее течет в нем кровь. Боль прошла, лишь рану пощипывало от вина да клонило в сон. Когда знахарка ушла, я повернулся, чтобы снова уснуть. И тут увидел Актора, остановившегося у моего ложа.

– Итак, – сказал он, – ты наконец ожил. Я напишу объявление об этом на двери Бычьего двора, чтобы не сбивать понапрасну ноги. Крепко ты спишь. Проспал целое землетрясение, пока все чужеземцы рядом с тобой взывали к своим богам. Я было решил – помер, а ты просто спал как младенец.

– Землетрясение? – Я недоуменно огляделся и понял. – Ну да, конечно. – Я вспомнил, как ощущал рядом с собой присутствие грозного бога; но тогда усталость не позволила мне осознать полученное предупреждение.

– Вообще-то ничего особенного, – заметил он. – Только в кухне ухнула полка с горшками. А вам, «журавлям», придется снова ловить быка. – Он поглядел на меня. На этот раз нас никто не слышал.

– Что ему дали? Я ощутил что-то в его дыхании.

– Откуда мне знать? – Актор огляделся. – Должно быть, того зелья, которое собачники дают своим псам перед тем, как стравить их. Собаки обычно выживают, но, как подобрать дозу для быка, и не сообразишь. – Не разгибаясь, он присел на пол возле меня и заговорил шепотом: – Кое-кому, имени называть не стану, сегодня не повезло – в мошне у него оказалась дыра. Но если ему потребуется еще талант[98] золота, то ждать придется до лета, когда придут его корабли.

– Золота?.. – переспросил я, ощущая, как медленно ворочаются в голове мысли; должно быть, знахарка подмешала в питье мак.

Актор продолжал:

– «Тени говорят», – слова эти у критян означают, что они ручаются за сказанное, – что какая-то хворь подточила его сокровищницу. Его люди целый день рыщут по Кноссу, собирают долги с процентами, продают обязательства, занимают у финикийцев. Ты сам знаешь, как на вас ставят. Три месяца назад было поровну, а сейчас шесть к восьми, и все равно у игроков голова болит. Ты только подойди к кому-нибудь и скажи, что ставишь на жизнь Тесея, – тебя и слушать не захотят; те, кто ставит против «журавлей», рискуют. Но сегодня утром мне сказали, по всему Кноссу начали ставить на вашу смерть. Сто к одному и даже больше, тихо так – то тут, то там. И примерно в одно время, чтобы не сбить ставки. К чему бы это?

– К чему? – переспросил я. – О чем может знать простой мальчишка с материка? В моей деревне обо всем этом и слыхом не слыхали. – Голова моя кружилась.

Актор поглядел на меня, поскреб голову.

– Лучше проспись, парень, а то у тебя и впрямь туман в голове. – И ушел.

Веки мои налились свинцом, сон припал ко мне, как любовница. Но я подумал: если засну, то потом решу – все это лишь привиделось мне во сне. Увидев неподалеку Аминтора, я поманил его к себе:

– Хочу тебе кое-что сказать. Приведи и Фалестру.

Оба склонились над моей подстилкой, глядя на меня, как на хрупкую вазу.

– Успокойтесь, – проговорил я, – Минотавр ничего не знает. Он сделал это ради золота.

Если бы я заговорил по-вавилонски, их лица не могли бы выразить большего недоумения. Я не винил их в этом.

– Минос мертв. Можете в этом не сомневаться. Тело спрятали где-нибудь в Лабиринте – как мертвого вора. Астериону нужно время, чтобы купить друзей и войско, но на сокровищницу можно посягнуть, лишь когда станет известно о смерти царя. Трудное положение, а? «Застрял между рогов» – как у нас говорят. Поэтому он и велел опоить быка.

Они глядели на меня раскрыв рот, как парочка деревенских дурачков. Я чуть не расхохотался.

Наконец Аминтор неторопливо проговорил:

– Так значит, ему понадобилось золото? Но ведь мы, «журавли», целый год плясали для него!

Фалестра, запрокинув голову, запричитала:

– Матерь Кобыл! – Она действительно напоминала истинную дочь Посейдона Гиппия – густая темная грива развевалась, ноздри вздувались: уперев кулаки в бока, сверкнув голубым белком глаз – словно норовистая кобылка. – И что за люди эти критяне? И сами они, и их ванны, и вечная болтовня о варварах… Пустынники, пустоголовые тыквы. Тряхни – и загремит! Тесей, почему мы ждем?

В прежние, элевсинские, времена Аминтор заговорил бы первым. Но сейчас он раздумывал. Черные брови сошлись над ястребиным носом, рука его легла на место, где должен находиться кинжал.

– Тесей, – проговорил он, – как этот человек презирает нас!

Я кивнул:

– Он никогда этого и не скрывал.

– Каждый истинный муж имеет право на месть. Если бы он пошел на это, узнав про оружие на Бычьем дворе, я бы не стал его ни хвалить, ни ругать. Но ему известно, кто мы такие, и все же он продал нас, как ненужную вазу в голодный год. Клянусь чернорогим Посейдоном, Тесей, этого довольно. За такое Минотавр заплатит своим сердцем.

Глава 10

Утром вновь явилась старуха с согревающими мазями. Я спал как убитый, рана на ноге успела подсохнуть и казалась скорее царапиной. Мышцы, как выяснилось, не были разорваны, а лишь растянуты – достаточно больше двигаться, и все. Я собирался вечером побывать в святилище и узнать, известно ли Ариадне о смерти Миноса. Если они успели запереть вход к нему, ей придется идти потайным ходом. Но что же она может сделать, даже узнав об этом, она или Перим, или Электрион, или кто-нибудь из нас, обитателей Бычьего двора? Того, кто знает о смерти царя, и обвинят в его убийстве. И с каждым днем нашего бездействия Астерион набирал силу.

Проделав упражнения, я почувствовал себя лучше, однако мысли эти угнетали меня. Я стоял среди «журавлей» – с Фалестрой и Касом, куратором «кречетов», сыном родосского пирата, попавшим в рабство в тот день, когда отец его угодил на виселицу. Все рвались к действиям; я держался приветливо, в душе презирая себя за уныние – ведь ничего плохого со мной не случилось. На противоположной стороне двора «дельфины» устроили петушиные бои. Шум становился все громче и начинал досаждать мне. Наконец, не желая того, я воскликнул:

– Пусть они прекратят этот гвалт.

– Что такое, Тесей? – осведомилась добрая Фива. – У тебя до сих пор болит голова?

– Нет, – отвечал я, на этот раз осознавая себя. – Это предупреждение. Земля снова содрогнется, но не слишком сильно. Только лучше не шуметь, когда бог в гневе.

Они приутихли. Я заметил, как Кас поглядел вверх на огромные балки и переступил ногами.

– Не думаю, что будет сильно трясти, – сказал я: голову мою не давило, просто кололо. – Но пусть они ведут себя потише и отойдут от стен.

Нефела направилась к игравшим, молодежь бросилась ей навстречу, петушки тем временем подскакивали, били шпорами и клевались. А потом замерли с виноватым видом, словно бог успел предупредить и птиц. Голову мою сдавило, каждая мелочь раздражала меня, ступни кололо. Тут вернулся Актор с кем-то из плясунов – наверняка ему передали мои слова о предупреждении.

– Что случилось, Тесей? Почему бы тебе не лечь, если у тебя еще дрожат ноги? Незачем волновать Бычий двор этими россказнями.

Мне хотелось ударить его, но я лишь негромко сказал:

– Отойди от колонны.

Собственный голос показался мне громким.

Едва Актор открыл рот, чтобы ответить, земля содрогнулась и загудела, огромный кусок, отвалившийся от капители, ударился о землю возле него. В кухне зазвенели горшки, из дворца донеслись вопли, визг и молитвы. Окружавшие нас танцоры взывали, обращаясь, должно быть, сразу к сотне богов, известных на Бычьем дворе; чужаки, пав ниц, закрыли голову руками, любовники укрывали друг друга. Актор от удивления раскрыл рот, так что можно было пересчитать все зубы.

Какой-то звук привлек мое внимание, и я поднял руку, призывая к молчанию. И тут лишь услыхал в глубоких недрах под своими ногами глухой и грозный, знакомый мне понаслышке рев земного быка в его потаенной пещере. Все притихли, друзья взялись за руки. Земля успокаивалась, и звук замирал в отдалении. Голова моя чуть прояснилась, и я смог заговорить громче:

– Слушайте! Бог возле нас, помолимся же ему.

И, обратив руки ладонями к земле, воззвал:

– Колебатель земли, Отец быков, ты знаешь всех нас. Мы – твои дети, мы – твои маленькие телята, плясавшие перед тобой. Ты слышал поступь наших ног, впитывал в песок капли нашей крови. Мы брали быка за рога, прыгали через него ради тебя и не убегали, чтобы ты мог возрадоваться. Здесь сотворилось зло, но не мы ему виной. Мы жили в твоей руке. Помоги же нам теперь в нашей нужде.

Так я молился, и те, кто не был посвящен в тайну, думали, что я просил бога пощадить нас на арене. Но он-то знал мои мысли. Я ощутил, как слова мои достигают чрева земли – сквозь плиты Бычьего двора и подземелья под ними. Сквозь каменные обломки, в которые превратились прежние лабиринты, сквозь девственную землю и живую скалу – туда, к священной пещере, где темный владыка стоит в обличье быка и длинные рога венчают низкое чело, а глаза рдеют кровавыми углями.

В крепость вернулась тишина. Все обитатели Бычьего двора толпились вокруг, поглядывая на меня и перешептываясь. Позже разговоры и игры возобновились. Взъерошенные петушки нашли противника, прыгуны направились к деревянному быку. Я воспользовался советом Актора и лег. Но все же мне было не по себе: подстилка казалась неудобной, хотелось подняться на ноги. Наконец я встал, посмотрел петушиные бои, сыграл с «журавлями» в пять пальцев. Но голова все болела, словно бы землетрясение не сумело снять с нее тяжесть. Дух мой был подавлен, и неожиданно дрожь прошла по моему телу; мне даже подумалось, что начинается лихорадка. Я прикоснулся к ране – она не пульсировала, была прохладной, да и лицо мое не горело. В последний раз я болел в детстве и успел забыть, как себя ощущают в подобных случаях.

«Неужели меня отравили?» – подумалось мне. Но никому из плясунов отдельно еду не готовили: все брали ее из общего котла. Я не ощущал боли ни в груди, ни в желудке, конечности мои не тряслись. И все же некий ужас сковывал меня и свет перед глазами был закрыт пеленой.

Принесли ужин, я взял себе баранью ногу; незачем остальным танцорам видеть, что после утренней встряски на арене я целый день отказываюсь от еды. Слуги-критяне убрали остатки трапезы и принесли вино, обмениваясь с танцорами слухами и сплетнями, как заведено на Бычьем дворе. Я слушал вполуха, как они обсуждают ночной праздник: наступило весеннее полнолуние, и женам предстояло танцевать в замысловатых ходах, выстроенных Дедалом. Но тьма не оставляла меня, и я решил: «Это тень Миноса жалуется на обман. Здесь он мог бы назвать своим сыном, пожалуй, только меня. Он хочет, чтобы я похоронил его, открыв путь через Стикс. Потерпи, бедный царь, я помню о тебе».

Чаши с разбавленным вином шли по кругу. Все хохотали. А я злился на них, злился на это веселье. Небо за высокими окнами розовело от множества факелов. Я услышал голоса флейт, пение струн, мне хотелось лишь одного – чтобы они умолкли. Старик-слуга, устраивавший стол в Бычьем дворе, наверное, с полвека, подошел к кувшинам с вином, и Меланто поинтересовалась, что говорят о смерти Геракла. Я встал, чтобы тоже послушать.

Он тихо ответил:

– Людям это не нравится. Не нравилось вчера, а сегодня нравится еще меньше. Все говорят, что без жульничества не обошлось – быка опоили. Имен не называет никто – осторожности ради, но все твердят, что ты, Тесей, сохранил им заклады. Правда, сегодня уже ропщут, что это не сулит ничего хорошего, говорят: земной бык не потерпит, чтобы ему крутили хвост даже самые важные люди. С тех пор произошло два толчка, особых разрушений нет, но все видят в этом недобрый знак. А теперь еще и гавань…

Я буквально подпрыгнул на скамье и спросил:

– Гавань? Что там произошло?

– Ты бы лучше полежал сегодня, – отвечал он, – а то очень уж плохо выглядишь.

– Гавань! Говори, что там происходит! – Мною словно овладело безумие, я мог бы голыми руками вырвать у него ответ, и все же опасался услышать новость.

– Тихо, парень! – велел он. – Тебя сегодня точно по голове ударили. Сам я не видел, но гонец из Амниса сообщил, что морские воды опустились на полсажени и все корабли оказались далеко на берегу. Люди говорят, что это к несчастью.

Бычий двор закружился вокруг меня и померк… Возле моих губ оказалась чаша с вином, и старческий голос пробубнил:

– Выпей, поможет.

Распрямившись во весь рост, я стоял, цепляясь за край стола. Язык мой еще ощущал медовую сладость вина; меня окружали лица, открытые рты и глаза. Я отбросил чашу, она разбилась на плитах. Меня обхватили, словно бы я сам не мог устоять: мне казалось, что я превратился в пламя. Череп будто разошелся, выпуская мечущиеся языки синего огня. Мне не хватало воздуха, я набрал полную грудь и выдохнул. Волчий вой заполнил Бычий двор, и это был мой собственный голос.

На меня навалились, меня окружили – лица… руки… Я уже было поднял кулак для удара, когда передо мной появилось лицо Хрисы с ссадиной на щеке, она обняла меня за плечи, и в глазах моих просветлело. Уронив руку, я услыхал отзвуки собственного дыхания и какой-то уцелевшей ниточкой сознания подумал: «А она еще выросла, уже догнала меня».

Тут я услышал ее голос:

– Тесей! Скажи что-нибудь! Что с тобой? Ты знаешь всех нас, Тесей, мы – «журавли». Мы не причиним тебе зла. Все мы – твои люди.

Я яростно сопротивлялся безумию, мне казалось, что эта борьба буквально разорвет меня на части. Однако приходилось держаться, ведь никто, кроме меня, не мог спасти их. И я справился, хотя меня всего трясло. По сравнению с этой борьбой прежние схватки с быком представлялись детскими забавами, но я одолел безумие и понял, что могу говорить. Но сначала я схватил Хрису за руки и стиснул их: ее руки словно помогли мне вновь обрести себя.

– Хриса, – шепнул я, – позови «журавлей».

Послышались голоса:

– Погляди, все мы здесь.

Не выпуская ее ладоней, я смотрел Хрисе в глаза.

– Бегите! – с трудом выдавил я.

Все возопили:

– От чего?

– Тихо! – прикрикнула Хриса. – Устами его говорит бог.

Они смолкли, и я попробовал снова:

– Это предупреждение. Нас ждет великое и ужасное испытание, нависшее над нами тенью огромной горы. Прежде я чувствовал лишь его приближение – так далеко протянулась эта тень. Сюда в черном гневе идет сокрушитель городов Посейдон – мы еще не видели такого. Он придет – не вот-вот, но скоро. Бог приближается. Я ощущаю его шаги по земле.

Послышались невнятные голоса, испуганное бормотание, но жесткие, крепкие руки танцовщицы вливали в меня свою живительную силу. Хриса спокойно сказала:

– Да, Тесей. Что нам делать?

Я казался себе лишь пылающей оболочкой, но ее вопрос породил во мне мысль. Я ответил:

– Дом этот падет. Нам нужно пробиться наружу, иначе придется умереть. – Я моргнул, качнул головой, чтобы как-то стряхнуть эту тяжесть. – Где Фалестра?

Послышался низкий девичий голос:

– Здесь я.

Я сказал:

– Оружие… Берите оружие.

– Видишь, девушек уже ведут спать. Многие уже под замком. Мы – последние, – отозвалась она. И недовольным тоном продолжила: – Двери запираются снаружи. Мы не сможем вернуться.

Голова моя кружилась, но меня поддержали чьи-то руки – Аминтор, всегда готовый помочь, как на арене.

Я проговорил:

– А где наши мужеложцы? – Мне было не до намеков.

Гиппон и Ир отозвались немедленно:

– Мы здесь, Тесей, и знаем, что делать.

Конечно, они понимали, что, владея собой, я не стал бы их оскорблять. Я сказал:

– Дайте девушкам время вооружиться. Кто может что-нибудь сунуть страже? Фалестра, пусть все будут наготове и ждут возле дверей, когда они приоткроются. А потом бросайтесь вперед, не тратьте времени понапрасну; если вас попытаются остановить, убивайте на месте. А потом будем вместе пробиваться наружу. Торопитесь, торопитесь! Бог все ближе и ближе.

Я умолк, задохнувшись. Бороться с безумием – это не то что принимать на копье зверя. В общем гвалте я слышал, как Фалестра обещала выпороть девиц, если они не перестанут, словно распутницы, липнуть к юношам.

Они убежали, перекликаясь высокими голосами: все переспрашивали друг друга, что я сказал. Многие слышали только мой крик. Хриса исчезла, и шум терзал мои уши. Предупреждение, подобно прибою, вздымалось, рушилось и с гулом разбивалось в моей голове, удары сменялись роковым безмолвием, в котором угадывалась поступь бога. Ужас и трепет, подобающие человеку перед лицом бессмертных, гнали меня прочь, как мотылька, спасающего собственную жизнь. Я выстоял перед безумием, но, испепеленный им, не мог более сдержаться. Предупреждение рвалось наружу. Сбросив с себя руки Аминтора, я вскочил на стол посреди битых чаш и прокричал:

– Грядет Посейдон! Грядет Посейдон! Я говорю вам об этом, я, Тесей, сын могучего бога. Погиб священный бык, и земной бык проснулся! Крепость падет! Падет этот дворец!

Шум, поднявшийся вокруг, черными копьями разил мою голову. Вокруг суетились, звали любовников, призывали богов, хватали драгоценности – свои и чужие, – пытались бежать, останавливали бегущих, дрались и сцеплялись, упав. В них был неосознанный страх, не более, я же чувствовал поджидающие нас опасности. Набрав в грудь воздуха, чтобы вновь закричать, я вдруг услышал в разразившейся буре тоненький голос, словно натянутая струна пропевший во мне: «Помни себя и не роняй чести. Ты – муж. И ты – эллин».

Я замер, понимая, что бежавшие без оружия в панике заплутают в Лабиринте. Резко соскочив со стола, как на арене, я подлетел к ним, ругаясь и приказывая подождать. Появились наконец двое стражников: должно быть, громкие крики во дворе заставили их отойти от внутренних ворот, где они, по-видимому, выпивали по поводу праздника. Во дворе всегда было шумно, а в их обязанности входило только стеречь вход, потому они не торопились. И теперь просто застыли на месте: глазели, кричали и спрашивали, не сошли ли тут все с ума. Оба были в полном вооружении – щиты и копья в пять локтей.

При виде их я пришел в себя, хотя голова кружилась по-прежнему. Шагнув вперед, я услышал, как всегда, уверенный голос Теламона:

– Выпили ребята, кто-то дал им неразбавленного вина. Вот и ведут себя как жеребцы.

Один из стражей сказал другому:

– Пусть их успокаивает куратор. Отыщи его, должно быть, где-нибудь пляшет… – Но тут он прервался: – А это еще что?

Их накрыла волна гвалта: полуночный визг и шипение горных кошек. В зал неожиданно вломилась целая орава дев, вооруженных луками, кинжалами и укороченными копьями. Впереди всех, с обагренными кровью до локтей руками, неслись Ир в платке и юбке и нагая Фалестра – с луком в руках, колчаном за спиной и развевающимися волосами, словно черный дым пожарища. Девицы оделись как для арены, чтобы ничто не мешало движениям. Должно быть, в сумятице лопнуло слабое звено на поясе Фалестры, чего она не заметила – в бою амазонки обо всем забывают.

Бычий двор наполнился их воинственными воплями; стража, побросав щиты и мечи, ударилась в бегство. Но с тем же успехом можно было бежать от псов Артемиды. Быстрые ноги обогнали их, взмахнули стройные руки, блеснула яркая бронза. Когда на полу остались распростертые тела, не у одних амазонок груди были забрызганы кровью.

К ним подбежали юноши, они требовали оружия и с криками выхватывали его, попирая ногами трупы погибших. Той частью себя, которая еще покорялась мне, я бранил собственную оплошность, повергшую всех в панику. Я намечал выступить как на войне – скрытно, с холодной головой, во время, назначенное нашими друзьями снаружи. Но люди не боги, они неспособны прозревать будущее. Почти обезумев, я стоял перед своим взбесившимся войском, помня лишь о том, что гнев бога собирается тучей, сгущаясь, как перед грозою. И все же самая сердцевина моей души, свободная от безумия, нашептывала: «Ты – царь. Не забывай про свою мойру. И не теряй лица: ты – царь!»

Я прижал ладони к лицу и с закрытыми глазами вознес молитвы небесным богам, царю Зевсу и Аполлону-змееубийце, дабы бессмертные даровали мне ум и научили, как спасти свой народ. Потом я огляделся, однако легче мне не стало, но молитву мою услышали, потому что я понял, что делать дальше.

Стоя перед толпой, я крикнул, призывая к тишине, – голос теперь повиновался мне. Меня услышали, и те, кто был поспокойнее, принялись осаживать самых буйных. С северной террасы долетело пение флейт и бряцание струн: значит, после моего первого крика прошло совсем мало времени.

Я шел между ними, отбирая лишнее оружие и отдавая его невооруженным, обдумывая на ходу свои дальнейшие действия. Я знал все пути, ведущие из Бычьего двора в Лабиринт, но теперь они нам не годились: нужно было побыстрее оказаться за пределами стен – ведь голову мою все еще терзало бремя ужаса. Оставалось одно – штурмовать Великие ворота Бычьего двора, при нас никогда не открывавшиеся, – похоже, их заложили и заперли век тому назад. Никто не мог сказать, есть ли снаружи стена, стоит ли там стража, не было у нас и ключа. Ворота следовало сломать.

Я принялся разыскивать взглядом таран; столы и скамьи были слишком легкими для этого: ими пришлось бы долго бить, поднимая ужасный шум. Но времени не осталось: бог уже стоял рядом. И тут я увидел Дедалова быка – дубовую опору на крепких колесах и выкованные из бронзы рога.

Общими усилиями мы развернули его к двери. Затем, разом навалившись, сдвинули с места и покатили. Подножие ударило в двери; они затряслись, дрогнули и распахнулись. Следом за быком мы оказались между колонн портика, лунный свет освещал шелушащиеся фрески: некогда Бычий двор был воистину величественным, но было это в иной век жизни дворца. За воротами стражи не оказалось.

Миновав багряный священный столб, мы сбежали вниз по ступеням – прямо в заросший сад, среди которого вздымались черные кипарисы, за ними горели факелы, играла музыка. Здесь, под открытым небом, она звучала еще громче – грохот кимвалов просто оглушал. Вот почему никто, кроме стражников, не услышал поднятого нами шума. Пробежав по саду, мы остановились в трех-четырех бросках копья от стены. Я услыхал в голосах «журавлей» нотку облегчения. Но дух мой был напряжен сильнее струны лиры, потому что бог находился рядом.

Мы оглядывались, не выпуская оружие. Аминтор возле меня сказал:

– Где же все критяне? Когда это началось, во дворце еще оставались слуги.

– Я видел, как они бежали, – ответил кто-то. – А остальные, наверно, смотрят женскую пляску.

Я стукнул себя по голове. Воистину посланное богом безумие целиком поглотило меня. Все это время – с самого первого мгновения – я ни разу не подумал о ней.

От мохнатых кустов пахло весной. Позади нас высился Лабиринт, освещенный огнями, а на небе между редких облаков мчались звезды, вместе с корабликом луны убегая от ветра. Верхушки кипарисов заслоняли розово-красные огни факелов. Хлопали ладони, гремели кимвалы и барабаны, надрывались флейты, сопровождая хор тысячи голосов. Я был в ужасе: в чреве его находилась дочь Миноса, повелительница Лабиринта, крохотные ступни ее попирали гневную землю, уши внимали кимвалам и лирам, но не слышали голоса бога, снизошедшего до предсказания. Небо с этой плывущей луной и быстрыми звездами давило на мою голову тяжестью холма, насыпанного над царским погребением. Ужас исходил из земли под моими ногами, отдавался в животе и чреслах.

– Аминтор, Фалестра и Кас, – проговорил я, – проследите, чтобы все оставались здесь, в этой роще. Спрячьтесь в кустах и не шевелитесь – миг уже близок. Я скоро вернусь, молитесь богу и ждите.

Они принялись задавать вопросы, но времени у меня не было.

– Ждите, – повторил я и бросился к факелам.

Без всяких препон мне удалось обойти толпу. Высокие деревянные помосты охватывали площадку с трех сторон. Четвертая была открыта, но ее перекрывали собравшиеся мужи. Это были критяне-земледельцы; их оказалось немного – вообще критяне мне почти не попадались, но подумать об этом уже не было времени. Я только слышал, как взлетели дворцовые голуби, как тревожно переговаривались дневные птицы, поднимаясь из гнезд. Дыхание бога уже касалось моей шеи, оно было так близко, что я страшился лишь его одного – ни эллина, ни критянина, ни человека, ни зверя.

Критяне пропускали меня – они привыкли расступаться перед светловолосыми мужами. То один, то другой узнавал меня и с удивлением называл мое имя. Достигнув ограды вокруг площадки, я огляделся, стараясь отыскать ее.

Крепнущий ветер уносил в сторону дым тысячи факелов, привязанных к высоким шестам. Запахи горящей смолы и пыли, цветов, притираний и теплой плоти ударили мне в голову. Я увидел перед собой другой Лабиринт: выложенные Дедалом магические путаные узоры из черных и белых камней, яркие сверкающие пространства между украшенными колоннами помостами, которые заполняли разодетые люди. Женщины сидели со своими убранными в самоцветы куколками на руках. На краю Лабиринта собрались музыканты: перекликались тамбурины, цитры, кимвалы, египетские кифары, им заунывно вторили свирели – начиная от авлоса и кончая крохотной флейтой из слоновой кости, звук которой разносится в воздухе, словно раздвоенный змеиный язык. Музыка эта разрывала гнетущую тишину, покрывавшую ожидающего земного быка. А посреди Лабиринта по извилистой, непростой тропе из чистого белого мрамора ручьем продвигалась цепочка женщин: раскачивались их волосы, юбки и украшения, сплетенные руки, трепетали нежные груди, – словно змея, скидывающая зимний наряд. Вереница извилась в мою сторону, и я увидел Ариадну – веселую, раскрасневшуюся, не знающую ни ужаса, ни даже тени его. Она вела танец.

И тут же тело мое и душа, опаленная божьим гневом, почти насмерть запуганная им, устремились к рукам ее и груди – так мчится ребенок к матери, спасаясь от ужасов тьмы. Я соскочил с ограды на клетки пола и еще в воздухе услыхал могучий голос бога: «Я здесь!»

Земля содрогнулась подо мной, заскрежетала, заходила. Мраморные плитки напряглись, бросив меня на четвереньки. Среди безумного грохота раздавались крики, трещало дерево. Пальцы мои вцепились в пол, словно обретший собственную жизнь. По крепким плитам, выложенным Дедалом, как по воде, разгуливали волны, подбрасывавшие и раскачивавшие меня. Ну а в недрах земных, поднимая на рога стонущую твердь, бился и мычал земной бык, заглушая вопли ужаса и грохот падающих стен и колонн.

Рядом со мной кто-то плакал и причитал тонким голосом – как женщина, дающая жизнь ребенку. Голос этот потряс меня. Он оказался моим собственным. Словно дитя, вызревал во мне этот ужас и теперь исторгся, разрывая тело, покрытое потом смертельных мук. Исковерканный мрамор затих подо мной, и я, трепеща и задыхаясь, прижался к нему. Вокруг меня все, что воздвиг человек над землей, вернулось в свою стихию, повергнутое яростным богом. Крики и стоны доносились от подломившихся помостов; вой собак сливался с женскими воплями, рыдали обезумевшие от боли и страха дети; перекликались мужи, разыскивая друг друга и подзывая на помощь. А я лежал посреди какофонии Аида и впитывал ее в загадочном, бестрепетном блаженстве. Предупреждение оставило меня. Разжалась огромная длань бога, и насланное им безумие оставило мою голову. Я чувствовал усталость, синяки, страх – но не более, чем это дозволено человеку. Бегущие ноги спотыкались об меня, сокрушая слух, рушился величайший из дворцов, но я дышал с облегчением и, пожалуй, даже готов был уснуть.

Я приподнял голову. Ветер нес пыль и сор прямо в мои глаза. Мимо с воплем пробежала женщина, юбка ее горела. Тут я вспомнил, зачем явился сюда, и поднялся на ноги. Тело мое ныло – как после великой встречи на арене, – но головокружение прошло. Я огляделся.

Пол казался берегом, на который выбросило разбитый корабль. Факелы, словно подгулявшие, покосились или попадали на землю. Взбугрившуюся мостовую засыпал сор: венки, раздавленные кифары, сандалии, платки, окровавленные опахала, поломанные куклы и испражнения охваченных паникой людей. Из-под рухнувших помостов доносились крики и проклятия, трещало дерево. Один из помостов уже загорелся от упавшего факела. А в середине Лабиринта, как перепуганные грозой яркие пичуги, жались друг к другу танцовщицы.

Я бросился к ним, пробираясь среди сора и обломков. Некоторые из них, став на колени, били себя в грудь, другие рыдали, закрывая руками лицо, третьи, размахивая руками, призывали родителей. Но я видел только одну – безмолвная, она стояла на месте и дико озиралась. Это она; она ожидала меня – наперекор разуму, наперекор всему, зная, что я приду за ней.

Ринувшись вперед, я подхватил ее на руки. Она крепко обняла меня, уткнулась в шею лицом, мягкие груди вздымались, я слышал биение ее сердца. И, не выпуская из рук, бросился прочь с площадки, шагая между распростертых стенающих тел, между дымящихся факелов, растоптанных цветов – не знаю уж, во что там ступали мои ноги. Я выбежал со своей ношей в сад, шипы роз мешали нашему бегству. Мы оказались на мягкой лужайке, пахло весенними цветами, и я опустил ее на землю.

Я ни о чем не думал, я просто стремился ее спасти. Но муж – лишь соломинка в бурном потоке, когда могучие боги шествуют по земле. И тут мы узнали, почему говорят, что Отец Посейдон – супруг Матери Део. Недолго полежав в тишине, припав друг к другу и задыхаясь, мы набросились друг на друга, как чета леопардов.

Вдохновленная богом, эта страсть исцеляла. Земля сделалась мягкой и влажной; гнев Посейдона, словно мотыга садовника, встревожил ее ароматы, но теперь она стала спокойным и тихим ложем. Потом мы полежали – надеюсь, недолго, – впитывая силы из груди Матери Део. И наконец поднялись на неверные ноги. Она поглядела на меня ошеломленно и воскликнула:

– А отец?

– Он умер, – отвечал я, – приняв чистую и быструю смерть. – Смятение помешало ей спросить, откуда мне это известно. – Ты оплачешь его позже, дорогая. Мои люди ждут нас, пойдем.

Мы отряхнулись, и я взял ее за руку. Выходя из сада, мы едва не наткнулись на такую же парочку, но они даже не обратили на нас внимания. А потом повернули к Лабиринту и увидели, что сотворил бог.

На месте крыш, тесно вздымавшихся к небу, грозя ему рогами, остался разбитый гребень горного хребта. Рухнули ряды колонн, окна, теплившиеся огоньками светильников, превратились в черные дыры или уже мерцали кровавым оком пожара. За портиками и обрушившимися балконами было видно, как разбегается по полам пламя над разлившимся маслом, как взмывает оно по занавесям и коврам и пожирает деревянные ложа, как обрушившиеся балки отвечают рычанием и треском на прикосновение крепкого ветра.

Мимо пробежали рыдающие женщины. Одна из них несла на руках девочку Федру, льнувшую к ее шее. Ариадна окликнула их, но ее не услышали. Я спешил туда, где оставил своих танцоров.

Все были на месте. Кое-кто еще призывал бога, как я велел им. Завидев нас, они бросились навстречу; теперь рощу освещали пожары; я заметил, как выбираются из-под цветущих кустов те, кого Матерь Део поразила желанием. Крики разнесли весть о моем появлении; все собрались возле меня. Аминтор даже обнял меня, но жест этот был и ко времени и к месту. Во время землетрясения никто из них не пострадал – если не считать ссадин, оставленных вздыбившейся почвой.

Я сказал им:

– Бог внял нашим молитвам. Теперь мы отправляемся вниз – в Амнис, захватим корабль и уплывем, когда ветер утихнет. Но сперва поглядите сюда! Перед вами повелительница, дочь Миноса, которую пощадил гнев Посейдона. Помогите мне в заботах о ней. Посмотрите на нее внимательно и запомните. Вот она.

Я вскинул Ариадну на свое плечо – на Бычьем дворе знают, как это делается. Я хотел показать ее всем, чтобы она не потерялась в сумятице или чтобы кто-нибудь из юношей не изнасиловал ее. Бурное было время. Словом, я вознес ее над собой, как держат стяг перед войском, – чтобы все помнили и видели.

Они отвечали приветствием, громкость которого изумила меня, ведь нас было так немного. И тут я заметил, что лужайка и дорожки вокруг нас, освещенные пламенем пожаров, стали черным-черны. Это критяне собирались со склонов, куда бежали, дабы переждать гнев Посейдона. Слуги на Бычьем дворе слыхали мое предупреждение и предупредили друзей. По всему дворцу критянин останавливал критянина; оставляя метлы, горшки, светильники и подносы, они бежали из дворца. Они не относились к богам с легкомыслием здешних придворных.

Критяне бежали и выжили – чтобы увидеть руины гордого дворца Миноса, где они знали только тяжелый труд, не ведая уважения к себе. Только сейчас они увидели сломанные двери, раздавленные сундуки и шкафы, извергавшие из своих недр шелка и золотые предметы, накренившиеся кувшины с вином, ими же разбросанные со столов блюда, драгоценные кубки и ритоны, которые они наполняли и подносили – к чужим устам.

Теперь же они подбирались поближе, намереваясь стать наследниками Лабиринта. И как раз когда они добрались до верхней террасы, я высоко поднял воплощенную богиню.

Она стояла перед ними, напоминая о просьбах, исполненных царем Миносом, предсказаниях, подсластивших им горький хлеб надеждой и тайной: крохотная богиня-критяночка, которой устыдилась бы выносившая ее богиня любви. Она была их богиней, их опорой в величии Лабиринта. В ней воплотились любовь и душа старой веры; никто не стоял ближе к Матери Део, прижимающей мужей, словно высеченных подростков, к груди и утешающей их, запуганных гневом ее супруга. Ее называли пресвятой, чистейшей, хранительницей игры, а увидев, сразу вспоминали кощунство, учиненное на арене перед глазами воплощенной богини, – то самое, что пробудило дремавшего в недрах быка.

Словно ревущее море, они обступили нас. Критяне видели, кто поднял богиню, они вспомнили кольцо в гавани и услышанное от меня предупреждение, которое спасло всех. Кое-кто завел гименей,[99] выкрикивая и приплясывая. Но многие потрясали кулаками в сторону дворца, размахивали палками и камнями. Поток людских тел подхватил нас, над толпой пронесся клич: «Смерть Минотавру!» И сотни глоток ответили: «Смерть!»

Аминтор и Теламон встали возле меня, сомкнув руки за моей спиной. Вместе мы держали повелительницу над собой и не смели опустить ее в эту опасную для жизни толчею. Вспомнив рухнувшие помосты возле площадки для танца, я решил, что Астерион уже мертв – десять шансов против одного, – и задержка эта раздражала меня; я мечтал поскорее увести свой народ. И тут внезапно, будто вспыхнул ручей пролитого масла, я ощутил, как этот огонь перескочил с критян на моих танцоров. Искра его упала и в мою душу, вспыхнувшую, словно трут.

Каждый вспомнил о далеком родном доме; о том, как рыдали, расставаясь с нами, родители, о деве, за которой ухаживал, или о юноше, надеявшемся на брак, о заброшенном ремесле, отцовском земельном наделе, кое-кто поминал о былой славе. И еще о них – о родных краях, обычаях предков, с которыми нас разлучили, чтобы заставить плясать и гибнуть ради развлечения размалеванных обитателей Лабиринта. Вспомнили мы и о надменных посланцах, забиравших такую дань, нисколько не считаясь с нашим народом. Те же из нас, кто успел пропитаться духом игры до мозга костей, более всего думали о том, как Астерион торговал нашей кровью и нашей отвагой. В крепости пренебрегали даже богами, но мы явились сюда из таких мест, где богов почитают. Мы считались рабами, но оставались гордыми; мы – телята Посейдона, но не бессловесный скот для какого-то смертного.

Вопли критян покрыл пронзительный боевой клич амазонок. Рядом со мной рычали Аминтор и Менесфей, голоса их я помнил по Истму и мысу Соуний:

– Арес Эниалий! Эй-йа-йа-йа Эниалий! Хай-ай-ай, Тесей! Тесей! Тесей!

Запрокинув голову, я отвечал боевым кличем.

Мы двинулись быстрее. Я вспомнил, как нырял в мутные воды гавани, разыскивая кольцо посреди корабельного мусора. Вспомнил, что Астерион купил меня, как кусок конины, после того как я победил его как воин; вспомнил, как он выставлял меня на своих пирах – словно какую-то ученую собачку, как заставлял меня петь. И сказал себе: «Погоди, Минотавр. Не смей умирать прежде, чем я приду за тобой. Дождись паренька в кожаных штанах, деревенщину, прыгуна, способного лишь скакать через быка и крутить сальто! Арес, взывающий к битве, Отец Посейдон, пусть он дождется меня».

Я ощущал, как вцепились в мои волосы пальцы Ариадны, уносившейся на наших руках все дальше. Наконец нам попались носилки, она перешла на них, и за шесты взялись критяне. Ариадна поднялась над толпой, я смотрел ей в лицо – нет ли в нем испуга; но она просто склонилась вперед, взявшись за подлокотники кресла, и, приоткрыв губы, впитывала дующий в лицо ветер.

Впереди вдруг взревело, будто весенний паводок понес со склонов снега, но только поток этот устремился к небу, а вместо струй были языки пламени: огонь добрался до масляных кладовых. Дуновение ветра пригнуло пламя к земле и повлекло языки на север. Чудовищный факел солнечным светом осветил крепость, и я заметил, что одна ее часть уцелела. Это было западное крыло, где главная лестница спускалась к святилищу и белому престолу Миноса. Я подумал: «Если Астерион жив – он там».

Нашли еще одно кресло, и меня тоже подняли на плечи. Я велел развернуть носилки задом наперед, чтобы стоять как в колеснице, опираясь на высокую спинку. Окруженный «журавлями», я ехал словно в корабле над морем голов, а критяне приветствовали меня. Они знали Тесея-прыгуна, понравившегося повелительнице, любимца судьбы, не раз спасшего их заклады. Но я вновь видел в себе куроса Посейдона, Керкиона Элевсинского, Тесея, сына Эгея, пандионида, пастыря Афин, направляющегося навстречу врагу.

– Эгей! Эгей! – кричал я, как подобает военачальнику.

Мне отвечали воинские кличи. Кровь моя бурлила и пела.

Когда мы подошли ближе и жар огня коснулся лица, я подумал о Миносе, над телом которого курган насыпал сам бог, не забывший и о погребальном костре. Минос рассылал корабли за данью. И, покоряясь царю, каждый город отдавал должное: столько-то хлеба и вина, столько-то жеребых кобыл, столько-то танцоров для игры с быком. На поле битвы я бы исторг его душу из тела – если бы там скрестились нити наших судеб. Но царь обязан править, расширять свои земли, вести воинов к добыче и кормить свой народ. Минос приветствовал меня в соответствии с саном, пусть я и стоял перед ним в обличье слуги. Астерион предлагал мне золото; под звуки музыки он ставил передо мной вино и мясо. Но он унижал меня и оскорблял мою гордость, а у меня, кроме нее, ничего не осталось. И за подобное оскорбление потребует крови всякий, наделенный хотя бы долей мужества.

Войдя с востока, мы увидели, что во дворце не горел только Бычий двор. Упавшая кровля погасила светильники, но стены еще стояли, а у входа между парой колонн замер Дедалов бык, выше копыт зарывшийся крепкими ногами в осыпавшуюся цветную штукатурку. Я велел, чтобы меня опустили на землю, и возглавил путь.

Мы перебрались через упавшие балки и рухнувшие внутренние двери. Дальше лежал пол верхнего этажа: горшочки с женскими притираниями, сломанные кресла, тельце ребенка, так и не выпустившего игрушку. Ветер нес обжигающие искры, горячее дыхание огня. Позади меня держались танцоры, по привычке охраняя меня; критяне же разбрелись, привлеченные легкой поживой.

Наконец мы выбрались из руин на гладкие плиты большого двора, столько поколений приятно холодившие ступни знатных мужей и чужеземных посланцев, расхаживавших посреди ваз с лилиями и цветущих лимонных деревьев. С трех сторон стены обрушились; с юга – до самой земли, на востоке огненные языки уже лизали покосившиеся двери, но западное крыло выстояло. Рухнул один из балконов: алые колонны над ним разбились о мостовую, и лишь резные цветы капителий сиро торчали над землей. Но величественный вход не пострадал, и гигантская колонна по-прежнему возносилась над лестницей. А наверху ее я увидел воинов.

Я намеревался послать людей в бой, но услышал какой-то стон. И хотя воздух наполняли крики и вопли людей, оставшихся под развалинами, этот голос достиг моего слуха. Стон прозвучал совсем рядом; оглядевшись, я заметил, как шевельнулась куча обломков, и услышал свое имя.

Это был Электрион. Черные кудри его побелели от пыли, а к разбитым губам прилипла штукатурка. Он лежал, словно те куклы из раскрашенной глины, которых украшают весной критяне, – сейчас, брошенные и поломанные, они валялись на площадке, где совершался в ту ночь женский танец. Одна рука Электриона вяло откинулась, другая неровными движениями водила по огромному каменному барабану, придавившему его живот. Из-под камня виднелся край одежды; желтый, расшитый бирюзой шелк побагровел. Пока я поворачивался, двое критян, отталкивая друг друга, бросились снимать с него украшения.

Отогнав их, я опустился возле него на колени, приглядывая за входом, от которого за нами следили воины. Грязная рука его легла на мою руку.

– Тесей, – с трудом проговорил он, – не оставляй меня огню.

Я поглядел на обломок колонны, потом в его глаза. Мы поняли друг друга. Я сбросил щебенку с его груди – слабо бившееся сердце нетрудно было найти.

– Смерть придет сразу, – сказал я. – Пусть провожатый ведет тебя верным путем. Закрой глаза.

Положив руку мне на запястье, он напрягся, пытаясь заговорить. Я ждал – он кивнул головой в сторону западного крыла и выдохнул:

– Там… Минотавр… – а потом закрыл глаза.

Я видел, как он кусал от боли губы, и нанес спасительный удар. Он резко дернулся и умер, а я отвернулся – дел было слишком много, – а потому так и не видел, кому достались его серьги и ожерелье.

Со ступенек уже спускались мужи, прикрывавшиеся щитами от пущенных критянами камней. Шагнувший вперед Фотий, чье лицо украшал расплющенный нос кулачного бойца, остановился возле величественной колонны и закричал по-критски:

– Успокойтесь, добрые люди. Пришло время оплакать царя, землетрясение погубило Миноса. Чем он прогневал бога и вызвал его месть, вы узнаете в должное время. Но сперва нужно возвести на престол нового Миноса, он примирит нас с колебателем земли и отвратит его гнев. Время слишком ужасно, чтобы устраивать празднество, но сейчас, когда я говорю с вами, священный обряд уже совершается.

Ему отвечали недовольные и гневные голоса, но Фотия было трудно смутить. Он простер руку ладонью вперед – муж этот привык повелевать, – и жесту его покорились.

– Трепещите! Он сейчас перед ликом Матери Део. Только святотатец может без очищения приблизиться к святилищу. Разве нам не достаточно бед? Отойдите, дабы избежать проклятия.

Критяне, бормоча, отступили. Они не были воинами, к тому же у них имелись свои причины опасаться гнева богов. Но через какое-то мгновение чистый высокий голос прозвенел над площадью:

– А кто ты такой, Фотий, чтобы проклинать от лица Матери?

Ариадна стояла возле своего кресла с воздетой к небу рукой. Отблески пламени искрились на платье, в котором она предводительствовала в танце. Фотий поджал губы, люди его переглянулись. Даже я испытывал трепет: никогда еще мне не приводилось слышать подобной силы в ее голосе.

– Там затаилось проклятие, поразившее Лабиринт, – проговорила она, указывая на святилище. – Я призываю богов в свидетели: Астерион убил Миноса. Сейчас этот убийца, не очищенный от кровной вины, стоит в священном месте перед Матерью Део. И ты смеешь говорить мне о святотатстве!

Наступило гробовое молчание, лишь трещал и рвался к небу огонь. Обратив руки ладонями к земле, она выкрикнула:

– Да проклянет его Матерь и все подземные боги, пусть дочери Ночи загонят его в землю! И да будет благословенна рука, что прольет его кровь.

Молчание превратилось в рев. Критяне ринулись вперед. Я подбодрил их: воину не подобает забывать о сражении. Но ум мой встревожился: «Ариадна не знает, кто сразил Миноса. Неужели ее проклятие падет на мою голову?» А потом решил: «Нет, ведь Минос сам освободил меня от вины». И вновь усомнился: «Но она должна была знать имя убийцы, если говорила силой какого-нибудь бога». Тут я почувствовал себя лучше. Ну а что касается Астериона – сына ее же собственной матери, – нет обязанности более священной, чем месть за отца. Она достойна лишь похвалы за то, что захотела увидеть его кровь.

Критяне продвигались вперед, швыряя камни; сзади нас был огонь, впереди враг. Я вскочил повыше, чтобы танцоры могли видеть меня, и закричал, как водится на арене, когда все должны идти на быка. Мне отвечал мальчишеский голос. Это Фалестра тоже взобралась повыше, пожар вызолотил ее сильные руки и ноги. Достав стрелу из заброшенного на спину колчана, она наложила тонкое древко на тетиву. Та сказала свое слово, и Фотий упал.

– Отличный выстрел! – вскричал я, с улыбкой оборачиваясь к Фалестре.

Но она на меня не глядела. Ноги ее подогнулись, и она упала навзничь – под грудью торчал дротик, из раны вытекала алая кровь, а в груди хрипело. Рыжеволосая амазонка, что сражалась по левую руку от нее, с рыданиями припала к умирающей. Фалестра оттолкнула ее и с трудом приподнялась на локте; окинув взглядом ряды противника, она указала на того, кто метнул дротик. Рыжеволосая вскочила на ноги. Полыхающее небо наполнило ее глаза огненными слезами. Смахнув их ладонью, она уверенно прицелилась, муж тот схватился за горло, и я видел – между его пальцев торчала стрела. Амазонка повернулась, но взгляд Фалестры уже остановился, черные волосы рассыпались по разрисованным черепкам.

С воплем, заглушившим все шумы горящего Лабиринта, девушка кинулась в сторону копий. Издав клич, я бросился вперед, обгоняя ее. Мне нравится такая отвага, но я не из тех, кто позволяет женщинам опережать себя.

Танцоры перескакивали по рассыпавшимся грудам камней. Ноги, научившиеся уносить нас от быка на покрытой песком арене, легко ступали среди обломков, оружие в руках было подобно пище, дарованной голодному, ведь мы привыкли безоружными играть со смертью. У воинов, ожидавших на ступенях, были щиты и копья, но у критских быков длинные рога, а лбы крепче наборного шлема. Не нам бояться неравных поединков.

Они по-прежнему метали дротики; мы не могли отвечать тем же – древки наших копий были опилены, когда их проносили на Бычий двор. Аминтор находился рядом со мной, мы, улыбнувшись, переглянулись, испытывая друг к другу ту самую любовь, которую разделяют в битве мужи, знающие мысли соратника. Каждый из нас наметил по жертве и ждал только, чтобы противник, защищаясь от летящего камня, вскинул щит, и тогда мы подбегали и хватали их поперек туловища. Так мы сумели раздобыть по щиту и копью длиной в пять локтей.

Мы продвигались вверх по широкой лестнице. Невдалеке я заметил и ту рыжеголовую амазонку в шлеме, и павшего Фотия с оружием. Стражники на ступенях сомкнули щиты, но мы оттесняли их все дальше и дальше, мимо фриза, на котором старательно вырисованные знатные юноши подносили дары Миносу, – в мегарон. Некоторые оступались, пытаясь ногой нащупать за собою ступеньку, и попадали в наши руки. Ступеньки сделались скользкими, но это лишь помогало нам завладевать оружием. Я заметил, что задние ряды начали крадучись отходить, и поднял крик, чтобы устрашить остальных.

Вдруг, подобно пролитой на землю воде, стражники как бы растворились в тенях. Они отступили, чтобы перекрыть более узкий проход, но мы тогда этого не поняли и разразились долгим победным кличем. Один из голосов заставил меня обернуться. Ариадна, высоко поднятая критянами, растрепанная, с широко раскрытыми глазами, призывала нас убивать.

Взбегая по лестнице, я поглядел на рыжеволосую амазонку – на руке ее, держащей копье, была теперь рана, и сердце мое смутилось. Боевая ярость приличествует деве-воительнице, проливающей собственную кровь и рискующей своею жизнью. Я дружил с такой и знаю, как их отвага освещает поле брани. Но когда подобные вещи выкрикивает обычная женщина с мягкими ладонями, чьи крохотные ступни никогда не касались грубой земли, ее слова воспринимаются иначе.

«Ладно, – сказал я себе, – ей причинили одно зло и грозили еще худшим. У нее есть право на месть. И сейчас настало время свершить ее без раздумий».

Лестница вела к небольшому залу, вход в который, лишенный крыши, был хорошо освещен. Но пока мы одолевали сопротивление на наружных ступенях, те, кого я принял за беглецов, возводили преграду из упавших камней, сундуков и прочих тяжелых предметов. Укрывшись за ней, можно было продержаться достаточно долго; они приветствовали нас криками и советами убираться, чтобы Минос мог свершить свое священное дело.

Я бросил Аминтору:

– Священное дело! Лишь одного еще хотят от него боги. И будь он хоть наполовину царь, то уже давно сам предложил бы это богам, не перекладывая на наши плечи.

Кинув взгляд на лестницу, я вспомнил, что было под ней, и меня осенило.

– Кас, – сказал я, – нападай отсюда. Нажимай на них сильнее, чтобы не заподозрили, что ты только тянешь время. Я знаю путь внизу, но, возможно, его засыпало после землетрясения. Если мне удастся обойти их, я дам вам знать боевым кличем. – Я посмотрел на повелительницу и понял, что под охраной критян ей ничто не угрожает. А потом кликнул «журавлей» и сказал им: – За мной.

Я повел их вниз по ступеням, потом по двору – на север к зданию, за которым расположился Бычий двор. Там находились кухни и кладовые, где хранили масла, краски и благовония, а также та самая комната со светильниками и люком в полу.

Фасад дома рухнул, верхние этажи уже сгорели, но основание удерживали крепкие стены и столбы, и с первого этажа можно было войти в дом. Признаюсь, мысль эта нимало не обрадовала меня. Великий гнев Посейдона сделал меня невосприимчивым к предупреждениям не столь серьезным, но все, казалось, могло упасть от одного дыхания. Прежде чем войти, я помолился богу, чтобы он послал нам знак, если до сих пор еще в гневе. Но вокруг не было ни малейшего движения – лишь плясал огонь наверху, – и мы вошли.

Знакомая комната уцелела, только полки оборвались и битые светильники валялись на полу. Кувшины с маслом тоже разбились, и мы переглянулись, понимая, что пламя может закрыть для нас дорогу обратно. Но внизу были прочные опоры, возведенные еще критским Миносом, которые выдержали два жутких землетрясения. Я подумал, что стоит рискнуть, и «журавли» согласились.

Внизу царил мрак; мы сделали из собственных одежд факелы для двух светильников, в которых еще сохранилось масло, ну а засветить их было от чего. Нащупав тайную нить, все еще привязанную к столбу, подняв лампу повыше, я возглавил цепочку.

Все здесь перемешалось: там, где толчок повалил сосуды и полки, нам пришлось шлепать по вину и маслу, ступать по рассыпанной чечевице или кунжуту. И едва мы пересекли старинное хранилище для оружия, как сразу заметили в узком просвете колеблемые ветром факелы и услышали отчаянные вопли дерущихся. Полагаю, там как раз располагалась сокровищница. Но «журавли», молчаливые и надежные, даже не подумали оставить меня. Мы жили единым стремлением, и эта хворь не могла к нам прилипнуть.

Наконец мы достигли «стража». Неподалеку сверху рухнули тяжелые каменные глыбы, и череп чуть выступил из земли, стали видны челюсти и крепкие зубы, наверно, в день смерти он был совсем еще молод. «Журавли» поежились, но мне он казался старым другом, и я не ощущал зла в этом оскале. Меня более смущал ветхий столб, посему я приложил палец к губам, и мы прошли мимо него на цыпочках.

Потом мы увидели перед собой дверь, уводящую наверх, из-под нее пробивалась полоска света; мы крались бесшумно, и, приложив ухо к дереву, я услышал за дверью слова обряда.

Я коснулся двери, опасаясь, что ее заклинило. Однако она неслышно повернулась – масло не просохло еще с последнего раза. Сжимая оружие, мы проскользнули внутрь; прихожая была залита неровным светом. Мы пересекли ее, направляясь к огромной лестнице, обагренной заревом пожарища. Но здесь, внизу, горели светильники, и к дыму подмешивался аромат благовоний. Жестом велев всем молчать, я поглядел вперед.

Страхом и горем был наполнен этот обряд. Жрецы и жрицы служили в повседневных одеяниях, заменив какой-нибудь тряпицей деталь священного облачения, на богатых подножиях стояли светильники из простой глины, неумытый мальчишка держал позеленевшую курильницу. Битые драгоценные вазы лежали посреди вытекшего из них масла, а священный елей был разлит в кухонные горшки. Белый трон Миноса между двух грифонов оставался пустым.

Грязные лица толпы были обращены в сторону углубленного в полу святилища. Возле него стояли бледные от страха иерофанты[100] в рваных и подержанных позолоченных одеяниях – словно шуты в обносках какого-нибудь бога, проданных по случаю хитрым слугой. Их речитатив, дрожащий, как мольба нищего, наполнял храм неразборчивым бормотанием, прерывавшимся иногда хриплым кашлем, когда ветер направлял дым в лицо кому-нибудь из них.

Внизу, в земляном дворике, расставив ноги перед священным лабрисом, стоял обнаженный муж, коротконогий, широкоплечий, весь – грудь, спина, ягодицы – заросший густым черным волосом. Тело Минотавра поблескивало елеем, которым старик и старуха умащивали его полупарализованными руками. Ниже шеи это был земной, обычный человек, а выше – голова быка, спокойного и величественного, с завитками на лбу и длинными рогами. Великолепная маска работы Дедала глядела серьезным хрустальным взглядом на это жалкое зрелище.

Сквозь речитатив пробивались звуки битвы, приглушенные стенами: лязгало оружие, грохотали камни, ревели мужи, визжали амазонки. Друзья оставались верны нам. И тогда, издав боевой клич, я кинулся вперед.

Служители с криками рассеялись, старики и старухи бросились к двери, расталкивая друг друга. Сильные не стеснялись ступать по упавшим. В беспорядке рванулись вперед несколько стражников, окружавших престол Миноса. Я решил, что с ними справятся и «журавли». У меня оставалось лишь одно дело.

Минотавр стоял, прислонившись к высокой стене, по которой в яму спускалась лестница. Подняться наверх можно было не иначе как по ступенькам. Остановившись наверху, я окликнул его – чтобы он увидел меня. Золотая маска повернулась, и выпуклые глаза обратились ко мне. Под этим царственным взглядом, который придал величие даже тому существу, что надело на себя маску, я поднял руку и приветствовал его, как приветствует куратор быка перед игрой, а потом спрыгнул вниз.

На какое-то мгновение он припал спиной к стене. А потом бросился вперед, вытянув руки. Черная молния блеснула вокруг него в воздухе: Астерион успел подхватить священный лабрис пожирателя царей, с незапамятных времен охраняющий этот дом. На лестнице над нами завизжала жрица.

Он унижал меня, не видел во мне воина, и я был готов убить его безоружным – как убивают диких зверей. Но предстоящая схватка пробудила мою кровь. И я принялся пританцовывать вокруг него, делая ложные выпады копьем, – он ожидал, пригнувшись, откинув лабрис на плечо. И мне казалось странным, что у нас обоих есть оружие; куда естественнее, если бы у него были только его длинные рога – я мог бы ухватиться за них и взмыть вверх, и пусть публика тем временем подсчитывает свой барыш и кричит на размалеванных помостах.

Старый жрец и жрица уже были наверху, и теперь небольшое пространство расчистилось. Я ударил, чтобы не тянуть время. Однако страх ускорил и его движения. Каменное лезвие рухнуло на древко моего копья в пяди от наконечника, наполовину переломив его. И тогда мы остались вдвоем в этой яме – как было во времена первых жертвоприношений: вооруженный зверь и нагой человек.

Я слышал тяжелое дыхание за полой маской, когда он подступал ко мне, занося топор для удара. Этим мускулистым плечам было не занимать силы. Наверху, в мегароне, уже свирепствовала битва, и ждать помощи оттуда не приходилось. Астерион обходил меня, перекрывая дорогу к ступенькам, оттесняя к дальней стене. И в тот миг, когда казалось, что все кончено, тело мое, как случается в игре с быком, приняло самостоятельное решение. Я припал к стене, а когда он взмахнул лабрисом, упал как камень. Лабрис звякнул о стену, и в этот миг я схватил Астериона за ногу.

Минотавр сильно ударился о жесткий, хорошо утрамбованный земляной пол. Я услышал, как стукнула об пол маска. Она съехала в сторону, и я понял, что он сопротивляется мне вслепую. Топор еще оставался у Астериона, но мы схватились в борцовских объятиях, и он не мог им взмахнуть. Мы покатились по полу; перехватив оружие, он попытался ударить им меня, как каким-нибудь камнем. Но я успел схватить его за руку и не пострадал. Тут я подумал: «Лабрис не станет помогать Астериону. Старинное оружие привыкло к достойному обращению, к тому же оно совсем недавно опять забрало царя и не простит непочтительности».

Я оказался прав. Выпустив топор, Минотавр получил бы свой шанс: он был раза в два тяжелей меня и не был утомлен дневными трудами. Критяне знают борьбу, но, возможно, он был плох в ней или же еще не потерял надежды раскроить мне череп. И пока он вновь заносил лабрис, я успел сорвать с пояса кинжал и из последних сил вогнал его в живот Астериона. Долго шло острие сквозь тушу, но оно все-таки забрало его жизнь. Рыча, Астерион перегнулся пополам и схватился за брюхо. А я поднялся – с лабрисом в руках.

Сверху на меня обрушился людской гвалт – скорее от удивления, чем от горя, – который тут же стих, погрузив все в гнетущую тишину. Поглядев наверх, я заметил «журавлей», вся стража уже бежала. А Минотавр корчился передо мной, царапая благородные черты быкоголового бога об пол. Сорвав с упавшего маску, я поднял ее к людям.

Мне открылось его лицо, искаженное мукой, с оскаленными зубами. Я шагнул к Минотавру, подумав, что он захочет сказать последнее слово. Но его глаза, направленные на меня, должно быть, видели только ночную тень, что-то вроде бессмысленного сна. Муж этот, возмечтавший править, не принеся жертвы, никогда не ощущавший на себе дыхания бога, не имел в себе ничего царственного, чтобы в величии явиться в темную обитель Аида. Но на груди его перемешивался с кровью и потом елей помазания – вот почему он был такой скользкий во время борьбы. Итак, когда мы ворвались, обряд уже совершился. Значит, предстоит новый обряд.

Подняв маску Миноса, я возложил ее на свои плечи. Через толстый выпуклый хрусталь глаз все казалось маленьким, далеким и четким. Мне пришлось выждать, чтобы приспособить к новому зрению шаг и чувства. А потом я размахнулся лабрисом и обрушил его на Астериона, удар эхом отозвался в моих руках и плечах. Стоны у ног смолкли.

Из мегарона донесся крик «журавлей», а от портика – шум бегства, когда новость дошла до его защитников. Но я стоял, разглядывая сквозь хрусталь маленькую яркую картинку, – так, должно быть, смотрит бог с небес, прозревая тех, кто жил и страдал еще в древние времена. И в сердце моем наступил покой.

Часть пятая

Наксос

Глава 1

Наконец мы оставили Крит на корабле, найденном посреди оливковой рощи.

Трезубец Посейдона поразил не одну только сушу. Отступившее от Амниса море вернулось во время подземных толчков. Оно обрушило причал, выбросило корабли на сушу, затопило нижний город и погубило больше людей, чем какая-либо война. Несколько кораблей волна занесла вглубь суши и аккуратно опустила на землю. Там мы и нашли их среди олив, а потом перекатили один к берегу, подкладывая обрубки стволов.

Мы стерегли свой корабль день и ночь, и наконец ветер переменился и позволил нам отплыть. Крит охватила смута. Узнав о том, что крепость Дедала пала, исконные критяне восстали повсюду; они рушили крепости, штурмовали дворцы. Кое-где прежних владык убивали вместе со всей челядью, другие бежали в горы, некоторых же, пользовавшихся всеобщей любовью, оставляли в покое. Новости приходили буквально каждый час, и за мной присылали, уговаривая возглавить ту или иную дружину.

На все подобные просьбы я давал один и тот же ответ – обещал скоро вернуться. Я не намеревался править на Крите, как беглый танцор, возглавивший отряды рабов-грабителей. Я хотел вернуться царем – к эллинам и критянам. Теперь недостатка в кораблях не будет. И если я не сумею найти нужное количество в Аттике, Трезене и Элевсине, то прочие эллинские цари бросятся предлагать свои услуги, расталкивая друг друга локтями, только чтобы поучаствовать; их окажется больше, чем нужно, если я не потороплюсь. Начиная с этого дня материк будет править над островами. И никогда более ни в одном эллинском царстве при виде критского паруса не станут прятать в горах мальчишек и девчонок.

С нами на корабле отправились те из танцоров, что были родом с эллинских земель, а еще – минойцы с Киклад. Лишь две девушки захотели выйти замуж за критян. Те заметили своих избранниц еще на арене и засыпали письмами и подарками, хотя тогда так и не могли побыть вместе. Но обе они числились в других отрядах, а сердца «журавлей» были устремлены к дому и в этом оставались едины.

Гребцов мы наняли без труда. Многие во время смуты успели расправиться со своими врагами и теперь торопились убраться подальше от кровной мести. Неподалеку от причала мы устроили хижину и не отпускали далеко девушек, даже вооруженных. Беззаконное было время.

Когда наконец ветер установился, мы сошлись на берегу и принесли в жертву Посейдону быка, совершили возлияния медом, вином и елеем, благодаря бога за благодеяния и умоляя благословить предстоящее путешествие. Не забыли мы и богиню любви, морскую владычицу. Жертву ей возносила Ариадна, правда, в неподобающем торжественному случаю одеянии; свиту из жриц ей заменили две жалкие старухи, которых мы нашли возле костра, разведенного из хвороста. От ее красоты дыхание мое по-прежнему перехватывало, как тогда, когда она стояла над ареной в золоченом святилище.

Костры залили вином, и корабль, сбежав по каткам, качнулся на волне. Взяв повелительницу на руки, я направился по мелководью, чтобы поставить ее ступни на палубу судна, которое доставит нас домой.

Вновь стоял я у борта критского корабля, глядел на не знающее покоя темно-вишневое море, на могучие желтые утесы, утопающие в морской пене. Ариадна рыдала, расставаясь с родиной, и, пока я рассказывал ей об Аттике, последние очертания земли скрылись за горизонтом.

На следующий день мы увидели перед собой огромный столб дыма.

– Это Каллисто, – объявил кормчий, – где я хотел остановиться на ночь. Или леса горят, или идет война.

– Довольно с нас битв, – отвечал я. – Приглядись и, если горит город, поворачивай на Анафи.

Мы плыли вперед, и дым висел в небе тяжелой тучей, чреватой грозою. Когда мы подплыли поближе, с неба посыпался пепел, черня палубу, нашу кожу и одежду. Впередсмотрящий подозвал к себе кормчего, и я увидел, как они переговариваются на носу. Подойдя к ним, я заметил, что они бледны. Кормчий сказал:

– Изменилась сама земля.

Я поглядел на серый склон и увидел, что мореход прав. Ужас и трепет охватили мою душу. Погрузившись в себя, я попытался прислушаться к богу, ведь следы его жуткого гнева читались на самом небе. Но бог не давал знака; все было спокойно, если не считать серого облака. Поэтому я скомандовал:

– Вперед.

Мы двинулись дальше. Свежий ветер гнал дым на север, бледное закатное солнце клонилось к воде. Тут, оказавшись к западу от Каллисто, мы увидели жуткое деяние, совершенное богом.

Половина острова исчезла, лишь подножия холмов сбегали к воде, но вершину курящейся горы словно унесло ветром. Бог похитил ее – вместе с почвой, камнями и лесом, со всеми козьими пастбищами, оливковыми рощами и виноградниками, овчарнями и долами. Все исчезло, только огромная бухта изгибалась к подножию крутых утесов да курился дымок на мысу над небольшой горкой, оставшейся на месте величественной трубы Гефеста.[101]

Воду вокруг корабля покрывали обгорелые ветви, мертвые птицы, связки опаленной соломы, белой рыбиной проплыла рука, только и оставшаяся от женщины. Я поежился, вспоминая, как скверно чувствовал себя здесь по дороге на Крит. Должно быть, великое кощунство совершилось на этом острове, если боги укрыли от него свои лики. Я видел этот остров в прошлом году во всей его обреченной красе: покрытый весенним цветом, безвинный, как улыбающееся дитя.

Мы торопились мимо – мореходы не хотели задерживаться здесь. Они уверяли нас, что в подобном месте и небо и море пропитаны божьим гневом, и если он обратится на человека, то прилипнет и выест мозг из хрупких костей. Они даже хотели принести в жертву корабельного мальчишку-слугу, чтобы синекудрый Посейдон не преследовал нас. Но я сказал, что бог успел взять свое да и гневался не на нас. Мы охотно покинули эти воды; и гребцы, торопясь побыстрее расстаться с островом, налегли на весла, удивляя своим усердием надсмотрщика. Настало время заката – подобных ему никто не видел; великолепие это вселяло трепет: отливая золотом, пурпуром и зеленью, в небе высились огромные облачные башни, и краски их не спешили меркнуть. Мы решили, что таким образом боги говорят, что более не гневаются на нас и не лишат своего благоволения. Легкий ветерок к полуночи принес нас к Иосу, где мы и остановились на ночлег.

На следующее утро ветер остался благоприятным, и мы взяли курс на высокие очертания Дии, плодородного острова, в город Наксос.[102]

В гавани мы оказались к вечеру и увидели перед собой покрытые еще зеленым хлебом поля, среди которых поднимались оливы, и сады, чередующиеся с виноградниками. Так возлюбила Матерь Део сей остров, неудивительно, что он получил ее имя. Этот остров самый большой в Кикладах и самый богатый. Издалека увидели мы посреди виноградников царский дворец, высокий и яркий, какие строят на Крите. Ариадна улыбнулась, показывая на него; я был рад, что она встретила что-то подобное дому. После Каллисто она совсем упала духом.

Двое или трое танцоров были родом как раз отсюда. И, попав в объятия родственников, они сразу же начали свое повествование. Мы были первым кораблем, пришедшим на остров с Крита после падения Лабиринта, до сих пор жителям Наксоса приходилось довольствоваться лишь досужими толками. Они рассказывали о жутких знамениях: о тысячеголосом громе, о дожде из пепла, которым разродилось небо, о ночном пламени, озарявшем небосвод над Каллисто. Все это было, как мы узнали, в тот самый день и час, когда пала крепость. Доставленные нами новости изумили их и повергли в трепет. С незапамятных времен Минос властвовал над островами и владыками их, давал им закон и взимал дань. Богатая Део платила ему очень много. Дань приходилась и на этот год, так что теперь они могли приберечь для себя оливы, зерно, мед и овец, а также собственное вино – лучшего я не знаю, – а девы и юноши их будут плясать дома. На утро приходилось пиршество в честь Диониса, собственноручно посадившего здесь лозу, когда он явился с востока женихом к Матери. И они намеревались справить праздник как никогда прежде.

Но более всего были потрясены они, узнав, кого видят в лице Ариадны. На Дии обитает народ смешанной крови, но Наксосом правит дом, не знающий эллинов. У них старая вера, и делами вершит царица. Так что, увидев воплощенную богиню, они возликовали больше, чем если бы сюда явился сам Минос. Ее немедленно посадили на носилки, дабы ноги ненароком не коснулись земли, и понесли во дворец. Я шел рядом с ней, остальные следовали за нами.

У портика ее опустили на землю, и управитель поднес приветственную чашу. После нас повели в баню, а потом – в чертог. Царица восседала на положенном месте перед величественной колонной, трон из оливковой древесины украшали жемчуга и серебро, ноги покоились на скамеечке, крытой алой овечьей шкурой. На невысоком стульчике возле нее сидел молодой человек с томными глазами, и я решил, что вижу царя.

Царица поднялась и направилась с приветствием к нам навстречу. Истинная критянка лет около тридцати с лицом, еще не лишенным былой красоты; вьющиеся, как змеи, волосы, тяжелая и округлая, но упругая грудь, тонкая талия перехвачена золотым поясом. Она протянула к Ариадне обе руки и приветствовала ее поцелуем. Служанки приодели гостью, воспользовавшись вещами царицы: темно-синее платье поблескивало серебряными подвесками, а подведенные веки отражали мерцание светильников.

Накрыли стол, пригласили всех танцоров, хотя нас было почти сорок человек. Царица держалась любезно и настояла, чтобы все поели и выпили, прежде чем приступить к рассказу. Ариадна сидела по правую руку от нее, во главе прочих женщин. Я назвался ее мужем (брак мы намеревались заключить в Афинах), и меня поместили слева – возле царя.

Это был симпатичный юноша примерно шестнадцати лет, живой и изящный, созданный, если можно так выразиться, для веселья и женской любви. Он не показался мне достаточно сильным, чтобы в поединке завоевать свое царство, и я недоумевал, не зная причин его избрания, но не хотел спрашивать. В нем было нечто, чему я не мог дать имени; какой-то даймон овладел его взором: глаза его не были блуждающими, как у встревоженного человека, напротив, чересчур неподвижными. На чем бы ни останавливался его взгляд, он словно бы намеревался иссушить им этот предмет. Когда ему подали золотой кубок, он повертел его, разглядывая рисунок, а потом долго поглаживал. Со мной он держался любезно, но как человек, скрывающий за вежливыми словами какую-то напряженную мысль. Лишь однажды глаза его обратились к царице, и в них было горе, которого я не мог понять, и к нему примешивалось нечто мрачное. Впрочем, особой необходимости в разговоре не было, если не считать обычных в застолье любезностей. Чтобы нарушить его молчание, уже угнетавшее меня, я сказал:

– Завтра у вас пир в честь бога.

Он поднял глаза, но я ничего не прочел в них: так смотрят на чашу с вином, на женщину или на огонек в светильнике. Наконец он проговорил:

– Да…

Всего только одно слово, но мне хватило и его – нечто шевельнулось в моей памяти, и я все понял. Когда-то в горах под Элевсином Пилас говорил мне: «Я знаю, как выглядит человек, предвидящий свой конец».

Царь прочитал это по моему лицу. На мгновение взгляды наши соприкоснулись, нам нужно было переговорить. Я уже намеревался сказать: «Перед рассветом будь на моем корабле, и с первыми лучами солнца мы уплывем отсюда. Я знаю, каково быть на твоем месте, поскольку и сам находился в таком положении. Но видишь – теперь я свободен. Муж содержит в себе нечто большее, чем мясо, хлеб и вино, послужившие ему едой. Я не знаю, как назвать то „нечто“, но какой-нибудь бог знает нужное слово». Однако глаза царя молчали, он уже не мог услышать меня. Древняя змея уже плясала перед душой этого землепоклонника.

Поэтому мы занялись вином, и я не удивился тому, что он не стал себя ограничивать. Много мы не разговаривали; я не знал, что сказать, а понимал он мое сочувствие или нет, утешало оно его или сердило, сказать не могу.

Когда мы покончили с едой, царица пожелала услышать нашу повесть. Ариадна рассказала ей о том, как пал Лабиринт, как я получил предупреждение от бога и кем теперь стал. Рассказывая обо мне на людях, она покраснела, и румянец этот заставил меня пожелать наступления ночи. Но я подметил, что царица пожалела Ариадну, услыхав, что повелительнице предстоит дорога в эллинское царство, где правят мужи. Царь же внимал нашей повести с удивлением, огоньки светильников мерцали в его округлившихся глазах, и я понял: в тот вечер он в последний раз видел ночь, пир и пламя факелов и в подобном самозабвении слушал бы что угодно, будь то сказание о титанах или о любовной истории богов.

Ариадна умолкла, я продолжил ее рассказ, когда царица попросила меня об этом.

– Увы! – проговорила она, выслушав всю повесть. – Кого можно назвать удачливым, прежде чем придет его конец? Повелительница, ты познала перемену, незнакомую простым людям.

Тут она вспомнила о любезности и, наклонившись ко мне, добавила:

– И все же судьба в конце концов смилостивилась к вам.

Я поклонился, и Ариадна улыбнулась, оборотясь к престолу. Но, вспомнив, как она сказала мне еще на Крите: «Ты – варвар, моя няня рассказывала, что у вас едят непослушных детей», я подумал: «Неужели, даже став царем, я останусь для ее сердца юным прыгуном, дикарем с материка?»

А царица все говорила:

– Ободритесь, забудьте о своих невзгодах. И ты, повелительница, и супруг твой, и люди ваши должны остаться до завтрашнего пиршества и почтить бога, дарующего мужам веселье.

Услыхав эти слова, я постарался не глядеть на юношу, сидящего подле меня. Сердце мое хотело лишь одного: с рассветом покинуть этот остров. Я попытался поймать взгляд Ариадны, однако она уже благодарила царицу. Снаружи поднимался ветер, который мог наутро задержать нас в гавани; пренебрежение к этим людям могло дорого обойтись нам. После падения Крита настали смутные времена, к тому же друзья необходимы всегда. Поэтому я решил выказать хотя бы внешнее удовлетворение.

Насладившись игрой кифареда, царица пожелала нам доброй ночи и встала из кресла. Царь тоже поднялся и попрощался. Взгляды наши на миг встретились, и сердце мое едва не разорвалось от тех слов, которые мне хотелось сказать ему, но потом они куда-то улетели, и мы расстались молча. У подножия лестницы он даже взял царицу за руку.

Столы унесли, и в палате начали стелить мужчинам. Женщин увели – к расстройству тех, которые успели стать любовниками после того, как мы оставили Бычий двор, скажем Теламона и Нефелы. Но, судя по тому, что я слыхал о завтрашнем обряде, перед пиром полагался пост.

Нам с Ариадной отвели великолепную комнату на царском этаже. Это была первая ночь, которую мы провели в большой постели. Поэтому, хотя ветер и ослабел, я не стал слишком уж волноваться из-за задержки, однако все же сказал, что дома было бы лучше.

– Конечно же, – отвечала она. – Но жаль будет пропустить праздник. Я никогда не видела такого обряда, как здесь.

Я знал суть происходящего, но, так как она была в неведении, промолчал, и мы скоро уснули.

Наутро нас разбудило пение. Мы оделись и вместе со всеми спустились к берегу. Там уже плясали, и кувшины с вином, темным и крепким, сладким, как свежий виноград, ходили из рук в руки. Люди приветствовали нас, и, загоревшись огнем от вина и смеха, мы начали ощущать то единство и праздничное настроение, которое дарует своими чарами Иакх.[103]

Все смотрели в сторону моря и вскоре разразились радостными воплями, заметив парус. Корабль обошел мыс, направляясь к священному островку, располагавшемуся невдалеке от берега. Местные женщины увлекли за собой наших девиц, исчезла и Ариадна. Я не видел в этом ничего плохого, зная то уважение, с которым к ней относились.

Шедший под алым парусом корабль был украшен зелеными ветвями и венками, мачту, лопасти весел и нос позолотили, на палубе под дудки, бубны и бряцание кимвалов пели девушки. На носу, облаченный в шкуру молодого оленя, увенчанный зеленым плющом и молодыми побегами виноградной лозы, стоял царь; опьяненный вином и близостью бога, он нетвердой рукой махал людям.

На священном острове его ждали колесница и свита. Ступив в воду, они вытащили корабль на берег и под грохот музыки перенесли царя на сушу.

Путь им преградил неглубокий, по колено, брод. В колесницу впряглись мужи в леопардовых шкурах и с бычьими рогами на головах, они налегали на дышло и веревки. А вокруг плясали другие, привязав к чреслам огромные кожаные фаллосы, подпрыгивавшие при каждом движении. Распевая и паясничая, они отпускали, обращаясь к собравшимся, весьма непристойные шутки. За ними следовала позолоченная колесница, которую окружали женщины.

Они били в кимвалы, несли оплетавшие их тела длинные гирлянды или размахивали священными длинными тирсами.[104] Пляску сопровождала песнь, не очень разборчивая, потому что головы менад[105] прикрывали маски. Над гладкими плечами, гибкими руками и приплясывающими грудями скалились пасти львиц, леопардов, волчиц и рысей. Темные критские волосы теребил ветер. Я подумал: среди них ни жены своей, ни сестры не найдешь. Царь стоял в позолоченной колеснице, хохотал, озираясь дикими глазами, и пьяно покачивался на ухабах. Иногда, взяв из короба возле себя горсть зерна, он разбрасывал его над своим народом, изредка выплескивал на них кратер вина. Тут все начинали прыгать, чтобы не пропустить благословляющего прикосновения, а женщины кричали:

– Эвоэ! Эвоэ!

Мужи, увлекавшие колесницу, переходили на бег, направляясь к уходившей в горы дороге. Царь взмахнул рукой, и я услышал, что он поет.

Люди устремились от берега в горы, и я ощущал свое единство с ними – таковы чары бога. Но теперь, когда обряд совершился, ожидал, что Ариадна вернется за мной с острова и мы вместе направимся вверх, чтобы там разделить и безумие, и любовь. Повозка и музыка уже отъехали далеко, я встревожился, но все еще ждал. Мне не хотелось, чтобы она одна носилась там без меня. Нельзя сердиться на то, что творят женщины в наведенном Иакхом безумии; сохранить свое при себе можно, лишь не отпуская от себя свою девушку.

Юноши танцевали под звуки авлоса; я плясал вместе с ними, наконец они вскричали:

– В горы! – и бросились следом за остальными.

Но Ариадна не возвращалась. По броду к берегу шли несколько женщин – все старухи или брюхатые. Я спросил у одной, не видела ли она Ариадну. Удивленно поглядев на меня, женщина ответила:

– Конечно видела. Вместе с царицей и менадами она сейчас следует за богом.

Тому, кто слаб нутром, долго не выстоять против быка, поэтому я скоро нагнал толпу. В одиночестве на дороге я успел изрядно встревожиться, но тут обнаружил в цветущем саду нескольких «журавлей», распивавших вино и плясавших; они простерли ко мне руки, и мы вновь соединились. Чтобы почтить бога, селяне вынесли лучшее вино, и убегать было бы невежливо. Но в конце концов мы отправились дальше, на козьи пастбища, туда, где горы поднимаются выше, – я заметил снег на вершинах.

Вскоре мы оказались над возделанной землей. Там, среди зарослей тимьяна и вереска, выступали серые валуны, омытые дождем и обогретые солнцем, на них нежились юркие ящерицы. Если поглядеть с этих вершин, небо и море сливаются воедино, и в этой лазури покоятся невесомые серые острова. Всей компанией мы повалились на упругий дерн и, громко дыша и смеясь, взялись за вино – кто-то успел прихватить по дороге объемистый кувшин, разрисованный спрутами и волнистыми водорослями. По очереди, брызгая и булькая, мы с Аминтором и юношей из Наксоса заливали друг другу в рот вино из горлышка кувшина. Потом наксиец поглядел мимо нас, подпрыгнул и пустился бежать: он заметил мелькнувшую среди камней девушку.

Женщины, которыми не совсем овладело безумие, начинали отставать от шествия бежавших менад уже на нижних гребнях. Они срывали звериные маски и, оставляя мистерию жаждущим, бродили в какой-то дремоте или забытьи по склону, отдаваясь мечтам о любви.

«Вот здесь, – думалось мне, – я и найду ее». Мы – гости в этих краях и уже совершили все, что положено. Она, конечно, предпочтет пропустить то, что будет дальше. Поэтому я направился вверх вместе с остальными. Вино наполняло меня, и в праздничном оживлении я забыл о вчерашнем горе. Все это – дело землепоклонников, а чужакам достаточно радоваться. Откуда-то издали, из-за гребня, донесся тонкий и пронзительный – похожий на птичий – крик менад, окружавших царя. Но все это было далеко. «А я скоро отыщу свою девушку… Или же просто девушку», – думал я, с песней поднимаясь к снегам.

Мы шли, взявшись за руки, пели, кричали и передавали друг другу вино. Сблизив головы с соседом-минойцем, даже успели обменяться повествованиями о жизни и поклясться в вечной дружбе. Скоро мы добрались до кромки снега, разбросанного отдельными пятнами на влажной земле посреди еще бурой травы. Пригнувшись, мы стали натирать лицо снегом, чтобы охладиться после выпитого вина и долгого подъема.

Распрямившись, я заметил впереди бесчисленные следы на снегу, растоптанную лозу, сломанную флейту. Должно быть, они бросили колесницу где-то внизу, когда почва стала каменистой; чуть поодаль алело пятно – видимо, кто-то из девушек обронил платок. Но, приблизившись, я обнаружил, что это олененок, а точнее, то, что от него осталось. А осталось так мало, что и опознать было трудно. Однако невдалеке оказалась голова. И тут я замер от увиденного, кровь остановилась в моих жилах.

Что-то холодное разбилось о мою шею, и я повернулся, чтобы узнать, в чем дело. Как раз надо мной, из небольшой сосновой рощицы на склоне горы, из-за деревьев донесся смешок, я заметил очертания девичьего тела. Рука моя нащупала в волосах крупинки снега. Я вскрикнул и побежал.

Сосны стояли настолько тесно, что иглы слежались сухим и мягким пластом. Девушка с визгом перебегала от ствола к стволу, отчасти играя, отчасти в испуге. Я застиг ее на краю небольшой лужайки, и, обнявшись, мы покатились вниз. Это была наксийка с глазами-терновинками и чуть вздернутым носом. Не знаю, как долго мы там оставались: власть Диониса распространяется и на время. А потом я услышал над головой хихиканье и увидел девушку, подглядывавшую за нами сверху. Пришлось подняться, чтобы заставить ее заплатить за обиду. Так нас стало трое, и время вновь исчезло неведомо куда; все долгое напряжение, груз постоянной опасности, воинская жестокость и заботы царя разом оставили меня. И уже единственным благом казалось – лежать на склоне живой горы и вместе с птицами, козлами, волками, выползающими на солнце змеями и весенними колокольчиками впитывать крепкий мед из ее нескудеющей груди и просто дышать, не думая ни о чем.

Потом мы лежали в полудреме, над нашими головами, негромко вздыхая, колыхались в синеве зеленые ветви; вдруг ветер донес издалека безумный пронзительный вопль, взвившись, он резко оборвался. Несмотря на это, в лесу повсюду слышались бормотание, звуки поцелуев, возня и стоны, далеко прогнавшие тишину. Я тоже потянулся к девушке рядом со мной. Что проку думать? Эллину нечего сказать человеку с такими глазами, как у нее.

Так пробегало волшебное время Диониса, и солнце, спешащее домой, опустило на холмы золотой покров. Те, кто был потрезвее, начали говорить, что ночь застанет нас в горах, если не поторопиться. И мы направились домой под ясным сводом, желтевшим над пурпурными островами; распевая старинные песни, мы поднимали к небу донца винных кувшинов, не выпуская руки девиц, но, когда начались селения, они тихонечко ускользнули.

В Наксосе уже горели светильники. Долгий путь изгнал вместе с потом хмель из моего тела; конечности мои отягощала добрая молодая усталость, веки отяжелели. Я поглядел на дворец, освещенный множеством факелов, и решил, что, встретившись с Ариадной, не стану задавать вопросов и сам отвечать не буду, чтобы остаться друзьями. Теперь она, должно быть, в ванне; я и сам предвкушал горячую воду и душистое масло.

Сумрак сгущался, и вечерние облака уже опалил снизу огонь, а мы все еще были на деревенской дороге, извивающейся между масличных рощ. Девушки уже разошлись по домам, и песни смолкли. Все шли по двое и по трое, вдруг мой юный спутник взял меня за руку и потянул с дороги в поле. Все мужи вокруг разбрелись по теням; оглянувшись, я заметил призрачную белизну, стекавшую по склону и терявшуюся между деревьями. Мужи опускались на землю, выбирая места, не засеянные ячменем. Я взглянул на отозвавшего меня юношу, тот тихо сказал:

– С ними лучше сейчас не встречаться.

Я сел, выжидая, и стал наблюдать за сумеречной дорогой – никто ведь не запрещал мне смотреть. Наконец они появились – шатающиеся, спотыкающиеся, бредущие словно во сне. На некоторых еще оставались маски, и свирепые морды леопардов и рысей круглыми глазами смотрели вперед, поддерживаемые нетвердыми шеями; иногда шествие становилось пореже, и тогда я видел утомленные рты, полузакрытые глаза. Дудки и кимвалы влачились по земле, в длинных, слипшихся от крови прядях запутался вереск.

Кровь пятнала их, как свору пантер: нагие руки, груди, одежду. Пятна на ногах запорошила бледная пыль, но руки были темны от крови, присохшей к пальцам и оставившей потеки на запястьях. Древки тирсов они волокли за собой, как раненый воин, копье было заляпано кровавыми отпечатками. Прикрыв рот ладонью, я отвернулся. Юноша-наксиец был прав: незачем подходить ближе, удачи это не принесет.

Они шли, казалось, долго-долго. Шаркали ноги, отлетали с дороги слепо отбрасываемые камни, споткнувшиеся охали, цепляясь за соседок. Потом звуки удалились, и, поглядев снова, я увидел, как они растворяются в тенях за изгибом дороги. Я поднялся, не услыхав звука колес, остановился, прислушиваясь.

Это возвращалась пустой позолоченная колесница. Легкую теперь повозку, взяв за дышло, без труда тянули два мужа. Они сняли с голов тяжелые бычьи рога, но, не имея другого платья, остались в леопардовых шкурах. Изредка, обмениваясь короткими фразами, словно два пахаря, проведшие целый день на поле, они шагали вперед – пара темноволосых наксийцев, юноша и старик.

Колесница проехала, за ней никто не следовал; это был конец, и я собрался было идти. Но, встав на ноги, снова заглянул внутрь повозки. Она не была пуста, в ней лежало хрупкое тело, безжизненно вздрагивавшее на ухабах. Я заметил порванную синюю юбку, небольшую ступню с высоким подъемом, розовую кожу на пальцах и пятке.

Выбежав из-под деревьев, я ухватился за край колесницы. Мужчины, ощутив мою тяжесть, остановились и оглянулись. Молодой проговорил:

– Незнакомец, твой поступок не принесет тебе удачи.

Старший продолжил:

– Оставь ее до утра в покое. В святилище с ней ничего плохого не случится.

– Подожди! – сказал я. – Я сам знаю, что несет мне удачу. Что вы с ней сделали? Она мертва?

Оба переглянулись.

– Мертва? – переспросил молодой. – С чего бы?

А старший добавил:

– Наксосское вино не причинит ей зла. Оно всегда хорошее, а лучшее мы приберегаем для нынешнего дня. Пусть лежит, не тревожь ее сон. Пока он не кончится, она остается невестой бога.

По тому, как он говорил, я понял, что передо мной жрец. Не знаю почему, но я понял и то, что он овладел ею на горе. Отвернувшись от него, я заглянул в повозку.

Она лежала на боку, припав к маске с бычьими рогами, которые мужи сняли, чтобы легче было идти. Волосы ее рассыпались, словно у спящего ребенка, но кончики прядей слиплись. Веки покойно прикрывали глаза, ниже темных ресниц розовела щека. По ним да еще по нежной груди, что покоилась на согнутой руке, я узнал ее. Губ я не видел, их покрывала запекшаяся кровь. Но рот был приоткрыт. Она тяжело дышала. Я заметил кровь и на ровных зубах. Я пригнулся, изо рта ее пахло скверной и вином.

Я протянул руку и прикоснулся к ее плечу, открывшемуся под разорванной кофтой. Она вздохнула, пробормотала нечто неразборчивое, и веки ее дрогнули. Она протянула руку.

Сжатая рука лежала на ее груди, как у ребенка, прихватившего игрушку в постель. Ариадна попыталась было разжать пальцы, но запекшаяся между пальцами кровь не позволила развести их. Однако она все-таки открыла ладонь, и тут я увидел, что у нее зажато в руке.

Почти год я сидел возле арены, наблюдая за игрой, если сам не плясал перед быком. Я видел смерть Синиса – «сгибателя сосен» и пережил ее, как подобает воину. Но тут я отвернулся и, припав к стволу масличного дерева, едва не изверг свое сердце. Сотрясаемый спазмами, я дрожал под вечерней прохладой; зубы мои выбивали дробь, и слезы сочились из глаз.

Наконец я ощутил руку на своем плече. Это был бородатый жрец – хорошо сложенный муж, загорелый и темноглазый; руки его были исцарапаны и покрыты синяками после беготни по горам, и вино оставило на них свои пятна. Он глядел на меня с печалью, как я за вчерашним ужином на царя, не зная, что сказать. Взгляды наши соприкоснулись: так смотрят друг на друга мореходы на встретившихся кораблях – молча, потому что ветер уносит их голоса. Я отвернул лицо, устыдившись, что он видел меня в таком отчаянии.

Наконец я что-то услышал и оглянулся. Положив дышло на плечо, юноша уходил, ведя за собой колесницу. Я сделал несколько шагов следом за ней. В животе моем стало холодно, а ноги сковала свинцовая тяжесть. Жрец шел рядом, не мешая мне. А когда я замер, остановился и протянул руку:

– Ступай с миром, гость-эллин. Горе мужу, увидевшему мистерию, которой он не может понять. Удовлетвориться малым, не знать больше, чем нужно, – в этом истинная мудрость, которую посылает бог. Она – нашей крови и понимает это.

Я вспомнил о многом: об окровавленных рогах быков, о ее голосе тогда, в Лабиринте. Еще в первую ночь она объявила мне, что является критянкой с ног до головы. Ну а кроме того, она была дочерью богини любви.

Колесница, влекомая юношей, миновала поворот и теперь поблескивала между олив. Поднималась яркая весенняя луна, темные тени листьев ложились на бледный и чистый мир. Пятнистая шкура и узловатые конечности жреца сливались со стволом, возле которого он стоял, наблюдая за мной. Он думал свои думы, не знаю какие, а я свои.

Закат уже померк, луна, поднявшись над водами, бросала на них светлую дорожку, которая серебрилась между раскачивающихся ветвей. Я видел луну, ее яркий свет, но все вокруг переменилось. Я словно стоял на величественном помосте в тени огромной скалы, закрывавшей равнину. Чистыми бриллиантами играло звездное небо над янтарными горами. И высокая цитадель будто светилась сама собой, будто камни ее источали свет.

«Воистину он прав, – подумалось мне, – слишком близко и слишком рано подошел я к ней. Холодное ложе и ледяную тень на судьбе принесет мне то, что я видел. Мертвый Минос, обитающий в доме Аида, не простит мне мой поступок. Тем хуже для меня. Но так будет лучше для крепкого дома эрехтидов, что стоял до меня и будет стоять после. Я не могу вернуться к этому свету с полными тьмы руками, даже если эта тьма послана богом».

Я поглядел на жреца. Он обратил свое лицо к луне, и свет ее отразился в его глазах; тело его было спокойно, словно олива или змея, припавшая к камню. Муж этот, похоже, знал чары земли и умел пророчествовать в пляске. А потом я вспомнил о великом Лабиринте, простоявшем тысячу лет, и о словах Миноса, открывшего мне, что бог более не разговаривает с ними.

«Все меняется, – думал я, – кроме вечных богов. Но кто знает? Может, по прошествии тысячи веков, услыхав в своем заоблачном доме голос – подобный тому, что призывает царя вернуться домой, – они сумеют предложить в жертву свое бессмертие – разве не превосходят боги человека во всем? – чтобы со всей своей славой и блеском дымкой воспарить к небесам и предстать перед высшим богом. Таким может быть воскрешение из смерти в жизнь – если оно возможно. Но здешняя жизнь ведет к смерти. Это безумие, не знающее оракула, кровь, пролитая, когда ее не видят и без согласия, освобождающего душу. Да, это воистину смерть».

Память моя вернулась к комнатке за святилищем, в котором она звала меня варваром. Я ощутил ее пальцы на своей груди, услышал голос: «Я люблю тебя так, что даже сил не хватает на такую любовь». Увидел, как завтра она просыпается в такой же комнате, отмытая от крови, быть может забывшая о безумии, представил себе ее глаза, ищущие меня. Но колесница уже скрылась за склоном, не слышно было даже звука ее колес.

Я обернулся к жрецу – он смотрел на меня.

– Поступок мой навлек на меня беду, – сказал я. – Должно быть, он не угоден богу. Ведь сегодня – его праздник. Мне лучше уйти.

Он отвечал:

– Ты поклонился ему; бог простит невежество иноземца. Но лучше не задерживайся слишком долго.

Я поглядел на пустынную дорогу, выбеленную лучами луны:

– Ну а как же царственная жрица, познавшая тайну, ждет ли ее почет на Дии?

– Не бойся, – отвечал он. – Ее ждут почести.

– Тогда объясни царице, – проговорил я, – почему мы отплыли ночью, не поблагодарив и не попрощавшись.

– Объясню, – проговорил он. – Она поймет. Я все расскажу ей завтра. Сегодня она слишком устала.

Наступило молчание, я поискал в сердце своем другие слова – я так нуждался в них. Но сказать было нечего.

Наконец он произнес:

– Не скорби, чужестранец. Многолики боги. И они даруют мужу не тот конец, которого он ищет. Так и сейчас.

Он отошел от ствола и пошел через рощу. Вскоре силуэт жреца растворился в пятнистых тенях, и я более не видал его.

Оливковые посадки опустели, спутники мои далеко ушли вперед. Спустившись по дороге, я добрался до спящей гавани. Стража была возле корабля и притом держалась на ногах; кое-кто из экипажа заночевал на берегу. С юга задувал ветерок – можно было поставить парус, так что, если не смогут грести, это не важно. Я сказал всем, что оставаться опасно и нужно срочно собрать остальных. Люди заторопились: будучи гостями на чужой земле, нетрудно почувствовать опасность.

Когда все разошлись, я велел помощнику кормчего собрать танцоров. А потом долго стоял возле моря. Я представлял себе, как она завтра проснется на священном острове, как будет глядеть на море, разыскивая наш парус; наверно, она решит, что какая-то девушка во время пира заставила меня забыть о ней, или подумает, что я никогда не любил ее, а просто воспользовался ее помощью на Крите. Да, так она и подумает. Но правда для нее не лучше.

Расхаживая взад и вперед, я слушал, как волны лижут берег, как хрустят ракушки под моими подошвами, как мурлычет себе под нос сонный часовой, и вдруг заметил у края воды бледную фигурку и услышал звуки рыданий. Это была Хриса, золотые, поблекшие под лучами луны волосы закрывали лицо, уткнувшееся в ладони. Я отвел их. На руках не было пятен, лишь пыль и слезы.

Я сказал, чтобы она успокоилась и не плакала; все, что она здесь видела, сотворено в ярости бога, и об этом лучше не вспоминать. Эллинам трудно понять подобные тайны.

– Мы отплываем ночью, – сказал я. – К утру доберемся до Делоса.

Хриса невидящими глазами поглядела на меня. Я вспомнил отвагу ее на арене и то, как она привела меня в чувство, когда я обезумел. Сглотнув, она откинула с лица волосы и вытерла глаза.

– Я знаю, Тесей, знаю. Все это – ярость божья, и к утру он все позабудет. Он забудет, но я буду помнить.

Тут мне помочь было нечем. Я мог бы сказать, что все проходит, если бы успел этому научиться. Качая головой, я увидел танцоров, сбегавшихся к кораблю. Факелы стражи высветили их лица; среди первых появился Аминтор. Он уже открыл было рот, чтобы обратиться ко мне с вопросом, но сразу отвел взгляд. А потом застенчиво, с опаской повернулся к Хрисе; я видел, что Аминтор боится ее гнева. Взгляды их встретились под блуждающим светом факелов; вдруг, сорвавшись с места, он взял ее за руку. Пальцы их переплелись – так златокузнец перевивает узлом проволоку на кольце.

Я не стал беспокоить их объяснениями – они бы все равно их не услышали, – но просто сказал, что нужно помочь собрать всех остальных танцоров: в полночь пора ставить парус. Они с прежним пылом побежали в сторону Наксоса, где на ночь уже гасили светильники.

Луна бросила дорожку на трепетные воды. Темная тень прерывала ее – крохотный остров Диониса; я видел его храм с критскими рогами на крыше и одинокое освещенное оконце. Ей оставили светильник, понял я, чтобы не испугалась, проснувшись в незнакомом месте. Когда полночь миновала и мы вышли в пролив под уходящие к горизонту Плеяды, оконце еще горело; я видел его, пока крохотная звездочка не исчезла за горизонтом. Она берегла ее сон, а я убегал.

Глава 2

Мы добрались до Делоса[106] с первыми лучами солнца, а когда входили в гавань, оно уже стояло над священной горой.

В ясный день на Делосе сами камни его, искрящиеся серебристыми блестками, мерцают и вспыхивают под поцелуем бога. Вода и воздух чисты как хрусталь. На мелководье, когда бредешь к берегу, можно сосчитать каждую гальку, а когда переводишь взгляд к лестнице, ведущей к священной пещере, кажется, что нетрудно пересчитать каждый цветок. Над вершиной горы в сапфировое небо уже уходили дымные клубы утренней жертвы.

Это было великое счастье, и мы, эллины, были так потрясены возвращением домой – пусть стопы наши впервые ступали на почву Делоса, – что даже не могли плакать. Я поднимался к озеру, к священной роще, по теплой искрящейся дороге, и ослепительные лучи солнца, казалось, смывали с меня земную тьму Дии, кровавое пламя Крита. Все светилось вокруг чистым и ослепительным сиянием; даже священная тайна бога скрывалась не в тени, а в свете, чересчур ярком для людского ока.

Прежде чем принести жертву, те из нас, кто проливал кровь, попросили у бога очищения, чтобы гневные тени не преследовали нас дома. Мы омылись в озере, круглым голубым глазом глядящем в небо, а потом поднялись на гору Кифнос, и, пока синее море смеялось внизу, Аполлон очистил нас и отослал мстительниц в их обитель.

А когда обряд совершился и мы спустились по длинной лестнице вниз, я вспомнил о гостившем в Трезене кифареде, том, что придал новый облик элевсинской мистерии. Повернувшись к жрецу, шествовавшему возле меня, я спросил, не возвращался ли тот на Делос.

Жрец отвечал мне, что в святилище пришло известие о смерти певца. Он погиб в своей родной Фракии, где служил алтарю Аполлона. Старая вера весьма крепка в тех краях, и в молодости он сам пел, совершая ее древние обряды: жрицы были в большом гневе, когда аэд поставил святилище змееубийце на вершине горы. Но, вернувшись из Элевсина, облеченный великой славой, он то ли впал в гордыню, то ли получил истинное видение от бога и направился на север, чтобы во время зимнего праздника преградить дорогу менадам и песней погасить их буйство. Все знают, чем это закончилось.

Теперь же, после смерти, продолжал жрец, вокруг имени его собираются сказания и песни: о том, как огромные камни, повинуясь его слову, сами собой вставали, чтобы лечь в ворота и стены, как змей Аполлона лизнул его в ухо, научив понимать птичий язык.

– Говорят, что, когда он был молодым, Мать тьмы полюбила его и, запечатав уста юноши печатью, показала ему свои подземные тайны. Он пересек реку крови и реку плача, но не отпил из реки Леты,[107] и семь лет пролетели над ним как один день. В назначенное время, когда богиня обещала вернуть его назад к свету и воздуху, она принялась искушать его, еще находящегося в ее власти, добиваясь, чтобы он заговорил. Он же не нарушил обет молчания, не стал есть ее яблок и гранат, которые навсегда связывают мужа, потому что посвятил себя Аполлону и светлым богам. Поэтому богине пришлось отпустить его. И пока он шел к выходу из ее мрачного подземелья, она следовала за ним, внимая пению его и звукам кифары, и молила: «Оглянись! Оглянись!» Но он не обернулся, пока не вышел на солнечный свет. И она ушла в царство Аида, оплакивая погибшую любовь и утраченные секреты. Так говорят люди.

Он закончил речь, и я спросил:

– Мне не доводилось слышать от него об этом. Есть ли правда в этой повести?

– Правда бывает разной, – ответил мне делосский жрец. – В известной мере так оно и было.

Спустившись по склону в рощу, мы принесли жертвы на алтаре из сплетенных рогов. Поглядев на обступивших меня «журавлей», я подумал, что скоро все мы разойдемся по нашим домам, исчезнет связь между нами; никогда не бывать нам теперь единым телом, каким были мы на арене. Не подобало отдавать столь близкую дружбу на волю времени, и окончание ее следовало посвятить богу.

Я сказал им:

– Прежде чем уходить, спляшем перед лицом бога.

Кликнули музыкантов, и мы исполнили перед ним «танец журавлей», некогда связавший нас в единое целое. Жрецы начали было корить нас, заметив, что девицы стали вместе с юношами, но, когда я объяснил причины, отметили, что нет ничего постыдного в том, что благословили боги. Снова мы танцевали; над головами, вспыхивая, перекликались чайки, и море вокруг смеялось многоголосьем. Только вместо палубы была лужайка у озера, а мачту заменяла священная пальма, за которую держалась Лето,[108] в тягости рождавшая бога. Вереница наша разделялась и переплеталась возле сверкающей воды, и нам вспомнилось то, что было совершено нами силой взаимного доверия.

Когда пляска закончилась, многие моргали, пытаясь отогнать слезы. Лишь Хриса и Аминтор сияли ярче солнца, что стояло над Делосом, у них не было ни потери, ни горя, и весь собранный урожай они везли с собою домой.

На следующий день, когда мы выгребли из пролива, нас подхватил попутный ветер, доставивший прямо до Кеоса. В ясном закатном свете над горизонтом поднялось серое облачко – вершины гор Аттики.

Мы не стали заходить в гавань – на следующий день это прибавило бы лишних стадий к нашему пути, а отыскали уютную бухту на южной стороне острова и там расположились на ночлег. Нас стало меньше, танцоры расходились по своим домам на всех Кикладах, мы высаживали их, проходя возле островов. Ир сказал, что «журавли» теперь как старые друзья, задержавшиеся на пиру за беседой, когда все уже разошлись.

Мы поели, и посреди ночи, когда наш костер начал рассыпаться в угли, Аминтор указал на море:

– Тесей! Погляди!

Далеко на севере, в мрачном уголке, где встречаются небо и море, мерцал огонек, слишком низкий и красный для звезды.

– Первый родной огонек, – проговорил Теламон.

– Сигнальный огонь, значит это мыс Соуний, – добавил Менесфей.

Показав его друг другу, мы подняли руки к небу в благодарной молитве. Потом все легли спать. Ночь выдалась спокойной, лишь волны лениво плескали о гальку и пронзительно звенели цикады. Впервые я ощутил, что Крит остался далеко позади. Я уже видел себя в Афинах, ездил по тамошним холмам и равнинам, разговаривал с людьми, сражался бок о бок с воинами города, ходил по его скалам.

Глядя в густо усеянное звездами небо, я думал о грядущих временах.

Я думал о флоте – его следует собрать побыстрее, чтобы Крит не превратился в новый Истм. Потом прикинул, сколько кораблей мог соорудить отец, если брат Гелики донес свою весть. Если прочие эллинские цари не торопились выступать против Крита, пока Минос властвовал над островами, я не мог их в этом винить; я стал раздумывать, как поступил бы сам на их месте.

«Построил бы собственные корабли, – решил я, – и ждал от богов предзнаменований удачи. Еще послал бы в Трезен, не сомневаюсь, что нам помогли бы. Но я молод, а долгие войны и беды успели утомить отца. И научили его осторожности». Потом я подумал об Аттике, о раздорах между ее селениями и племенами и о том, сумею ли уговорить его воссоединить три сословия.

Встав, я остановился у края воды, глядя на север. Костер все еще горел, он стал ярче, чем прежде, должно быть, дозорный подкормил пламя. Тут я понял, что это маяк зажжен по воле отца. Быть может, он горел тут каждую ночь после моего отплытия, или же с Крита успели дойти какие-нибудь вести. Я представил себе, как, стоя на цитадели, он вглядывается в этот самый огонь, и сердце мое заныло, как было в день пира, когда он подарил мне колесницу.

Я вспомнил наше прощание, когда мне предстояла дорога на Крит. Рука его будто легла на мое плечо. В ушах зазвучали прощальные слова:

«Если придет тот день, пусть будет белым твой парус. Это послужит мне вестью от бога».

«Что он хотел этим сказать? – думал я. – Да, он постарел раньше срока. И говорит перед людьми меньше, чем мог бы сказать. „Вестью“, говорил он, „вестью от бога“. Значит, он решил увидеть в этом свой знак. Конечно же, если я выбелю парус, то уже не увижу его живым».

Сердце мое забилось, я испугался. Трудно было понять, что задумал отец, да и станет ли он теперь исполнять задуманное? Усталость уже одолевала царя. Как можно догадаться, что у него на уме?

На траве у берега похрапывали и вздыхали во сне мои спутники; перешептывались влюбленные пары. Хотел бы я не спать лишь по этой причине. Тяжесть такого выбора трудно взвалить на свои плечи.

Я прижал ладони к лицу, и красно-зеленые цветы вспыхнули перед моими глазами. Потом снова поглядел на далекий костер. Тут меня осенило. Раздевшись, я вошел в прохладное весеннее море и направился вплавь от берега.

– Отец Посейдон! – воззвал я. – Ты никогда не желал мне плохого, когда я находился в твоих руках. Пошли мне теперь знак, научи, плыть ли нам под своим темным парусом или нет. Если ты промолчишь, я выполню его просьбу.

Небо оставалось ясным, легкий ветерок теребил воду. Как только я выплыл на открытое ветру место, короткие волны принялись качать меня, иногда невысокий гребешок захлестывал голову. Я повернулся лицом вверх, чтобы отдохнуть на воде, но высокая волна захлестнула лицо. Я забарахтался и ушел под воду, море сомкнулось надо мной. И вдруг я отчетливо ощутил в ушах знак бога.

Я перестал сопротивляться, и вода вынесла меня наверх. Умиротворенный, я направился к берегу; я отдал право решения богу, и он ответил мне, избавив от всяких сомнений. Угрызения совести оставили меня.

Так говорил я тогда, так и сейчас твердит мое сердце, когда в дни великих жертвоприношений я стою перед богами, вознося жертву за свой народ в величественном Акрополе, священной твердыне эрехтидов. Великий Отец коней, присутствовавший при моем зачатии, колебатель земли, вознесший меня и пощадивший мой народ даже в своем гневе, не мог ввести меня во зло. Я думал, что отец ужасно обрадуется и забудет про грусть. Откуда мне было знать, что он так накажет себя? Что даже не дождется прихода корабля в гавань, чтобы удостовериться, правду ли сказал парус.

Или, быть может, дело не в этом? Разве не мог он в своем горе поступить как обычный человек: броситься на меч или выпить крепкого мака, похищающего жизнь во сне. Но он спрыгнул со скалы в том самом месте, которого я опасался и откуда уже уводил его. Конечно же, это бог послал ему знак, столь же ясный и недвусмысленный, как тот, что был дарован мне. Мы оба находились в руках Посейдона, и ему надлежало выбирать.

Мужу, рожденному женщиной, не избежать своей участи. И незачем попусту расспрашивать бессмертных или напрасно терзать свое сердце, услышав ответ. Знанию нашему поставлен предел, которого не переступит мудрый. Человек – это всего лишь человек.

От автора

К классическому периоду легенда о Тесее, краткое содержание которой приведено в конце книги, была облечена в столь фантастическую форму, что иногда воспринималась как чистой воды сказка или, следуя Фрэзеру, как религиозный миф. Подобного взгляда не разделяли те, кто обратил внимание на достойную удивления устойчивость греческих преданий. Первое подтверждение своей догадки рационалисты получили тогда, когда сэр Артур Эванс открыл кносский дворец, воистину являвшийся лабиринтом по своей внутренней сложности, с его священными секирами, давшими ему имя, с многочисленными изображениями юношей и девушек, занятых игрой с быком, и резными печатями, изображающими быкоголового Минотавра. Таким образом, оказалось, что самая фантастическая часть всей истории подтверждается фактами, и тогда возникло искушение определить, где еще сказочная глазурь прикрывает повседневную жизнь.

В классической Греции было принято за аксиому, что первые герои являлись людьми гигантского роста. Поэтому огромный костяк воина бронзового века, открытый в Скиросе Кимоном, был незамедлительно приписан Тесею на основании одного лишь роста. Но юноша, пригодный для игры с быком, должен был быть легким и пластичным, чего требовало акробатическое искусство, изображенное на всех фресках и статуэтках. Это подтверждается и другими фактами из биографии нашего героя. Мужчине, башней возвышающемуся над соперником, незачем изобретать искусство борьбы, а Тесей в столкновениях с гигантами и чудовищами чаще всего побеждает умом. Предание гласит, что он пытался превзойти подвиги Геракла; быть может, в этом сохранилась древнейшая насмешка над стремлением к самоутверждению невысоких мужчин. Вспомним про Наполеона!

И если проанализировать в этом свете всю легенду, перед нами возникает вполне определенная личность: легковес, отважный и агрессивный, физически крепкий и быстрый, в высшей степени сексуальный и абсолютно не склонный к единобрачию, трогательно гордый, но снисходительный к побежденным; напоминающий Александра Македонского ранней одаренностью, умением руководить и романтическим ощущением судьбы.

Нивелирующие традиции нашего времени хотели бы видеть в Тесее удачливого авантюриста, явившегося в Афины после успешного боя на Истме и вынудившего царя Эгея назвать его своим наследником. Однако, не говоря уже о том, что подобный шаг явился бы самоубийственным для Эгея, если бы его не защищало кровное родство, сам факт добровольного отплытия Тесея на Крит указывает, что в жилах этого человека текла царская кровь и он был рожден и подготовлен к архетипической трагедии ахейского царя.[109]

Нет сомнений в том, что жертвоприношение царя происходило иногда по его собственной воле и осуществлялось до исторических времен. Полулегендарный Кодр[110] сам устроил свою смерть в битве с дорийцами, узнав, что в случае его гибели врага ждет поражение. Как утверждает Геродот, после такого же предсказания спартанский царь Леонид, отпустив союзников, остался защищать Фермопилы. Еще в 403 году до н. э. прорицатель освободительной армии Фрасибула, возможно пользуясь правом высочайшего среди жрецов, предсказал своему войску победу, если оно пойдет вперед после того, как падет первый убитый, и сам бросился на копья.

Насколько я знаю, прежде никто не предполагал, что Тесей был наделен способностью предчувствовать землетрясения; подобный инстинкт хорошо развит у животных и птиц. Даже в наши дни такую одаренность только приветствовали бы в любом греческом селении или городке; люди бронзового века усмотрели бы в ней прикосновение божества. Симпатия и защита со стороны Посейдона подчеркиваются во всей легенде; стоит заметить, что проклятие Тесея подтверждает гигантская волна. Приязнь колебателя земли к Пелопу (по легенде, прадеду Тесея) предполагает наследственную передачу этой способности. Пелопоннес – очень сейсмоопасный край, и статуи в Олимпийском музее стоят в ящиках с песком, чтобы не разбились при падении.

Судя по кносским находкам, становится очевидным, что почитание игры с быком на Крите не уступает популярности корриды в современной Испании. Вполне можно допустить, что известный тореро, обладающий славой Манолето[111] и Нижинского,[112] может сделаться любовником царевны и сыграть свою роль в падении прежней власти. Археологи соглашаются в том, что дворец был сожжен, разграблен и разрушен землетрясением, хотя последовательность событий не установлена; о пренебрежительных кличках, которые давались слугам-критянам, известно из надписей, сделанных на критском линейном письме «Б». Возле тронного зала обнаружена небольшая жилая комната, в которой царь проводил какое-то время, должно быть по религиозным соображениям. В самом тронном зале сохранились свидетельства совершения прерванного обряда.

В легенде содержится много маловероятных фактов, но если проанализировать, то это лишь второстепенные детали. Так, Тесей не мог доставить из Афин юношей, переодетых в женское платье, поскольку на арене выступали почти нагими, однако хитрость с дверью кажется вполне вероятной. Что касается чаши с ядом, Эгей едва ли рискнул бы совершить такое серьезное преступление, как покушение на жизнь гостя на людном пиру. Однако, учитывая стремительное возвышение Тесея, сама попытка кажется достаточно убедительной. Эпизод этот любили в греческом театре, и неизбежное присутствие хора на сцене, возможно, повлияло и на сам рассказ. Что касается жизни в Трезене, когда наследник остается сокрыт от мира, пока не сумеет самостоятельно защитить себя, то этот сюжет известен во всем мире и популярен в народных сказках нынешней Африки. Подобный обычай нередок там, где общество не обеспечивает безопасности, – стратегия настолько естественна, что к ней прибегают даже животные. Рассматривая любое старинное повествование, следует помнить, что примитивные народы великолепно чувствуют драму и драматизируют даже повседневную жизнь. И мы только обманем себя, если откажем в доверии подобным событиям лишь потому, что они отнюдь не соответствуют нормам общества, привыкшего к средствам массовой информации.

Слово «эллин» едва ли существовало в минойские времена, однако я воспользовалась им, поскольку многие люди сочтут его более общим, менее привязанным к одному месту, чем слово «ахеец».

Бык из моря

Дж. М. – как всегда

Глава 1

Стояла дельфинья погода, когда паруса доставили меня вместе с собратьями по критской арене в Пирей. Пал Кносс, правивший морями с незапамятных времен. Наша одежда и волосы еще хранили в себе запах сгоревшего Лабиринта.

Я выпрыгнул на берег и набрал полные горсти земли Аттики, словно с любовью прилипавшей к моим ладоням. А потом заметил собравшихся на берегу людей. Они не приветствовали нас, но звали других поглазеть на чужеземцев с Крита.

Я посмотрел на своих друзей, юношей и девушек, отправленных из Афин на Крит в качестве дани, чтобы научиться там прыгать через быка и плясать перед Минотавром на окровавленном песке. В них я увидел себя – такого, каким предстал перед глазами жителей Аттики: гладковыбритым критянином, прыгуном и плясуном в позолоченном тугом поясе, в шелковой юбке, украшенной павлиньими глазками, с накрашенными веками, – ничего эллинского в обличье, если не считать льняных волос. Мое ожерелье и браслеты трудно было бы счесть солидными вещами, достойными отпрыска царского дома. Это были дорогие безделушки Бычьего двора – дары мужей, ценящих развлечения, и любвеобильных жен, сделанные прыгуну, что пляшет под музыку, взлетая в воздух под бычьими рогами.

Нечего удивляться, что меня не узнали. Арена намертво впечатывается в душу, и, пока ноги мои не коснулись земли Аттики, я оставался Тесеем-афинянином, предводителем «журавлей», фаворитом, умеющим крутить обратное сальто, первым из прыгунов. Меня рисовали на стенах Лабиринта, вырезали из слоновой кости, а женщины приказывали прикрепить мое маленькое золотое изображение к своим браслетам. Сказители обещали, что сложенные обо мне песни будут звучать и через тысячу лет. Да, я по-прежнему гордился этим. Но настало время вновь стать сыном собственного отца.

Вокруг уже поднялся крик: толпа узнала нас. Новость о нашем прибытии быстро понеслась в сторону Афин и Скалы, а собравшиеся вокруг люди пялили глаза на царского сына, вырядившегося как шут. Женщины жалостливыми голосами обсуждали шрамы, оставленные скользящим прикосновением бычьих рогов на моей груди и боках. Такие рубцы были у всех нас. А они думали, что нас пороли. На лицах кое-кого из наших я заметил смущение. На Крите всякий видел в этих отметинах честь, свидетельство тонкого мастерства.

Подплывая к родным берегам, я думал о погребальных плачах, о слезах и скорби по мне, собственной волей назвавшемся жертвой богу. Прогнать эти воспоминания было нелегко. Какая-то старуха поцеловала меня.

На Бычьем дворе голоса девушек и юношей не смолкали весь день. Я все еще слышал их.

– Смотрите, мы вернулись. Да, вернулись, все до единого, вот и твой сын. Нет, критяне не будут преследовать нас, потому что Минос погиб. Рухнул Дом секиры! И мы бились в его развалинах после землетрясения. Тесей сразил наследника критского царя Минотавра. Мы свободны! Больше дани Криту не будет!

Люди смотрели на нас и вполголоса разговаривали. Новость была слишком велика, чтобы радовать. Мир без Крита станет совсем иным. А потом молодые люди, вскочив на ноги, запели пеан.

Я улыбнулся своим товарищам:

– Ужинаем дома.

Но сердце мое говорило: «Молчите об остальном, мои дорогие собратья по тайне. Люди уже узнали то, что способны понять… так не старайтесь перекричать ветер». Но мои спутники все трещали, и вновь обретенный аттический слух доносил до меня птичьи, чужеземные нотки в их речи.

– Мы – «журавли»! «Журавли»! «Журавли»! Первые на Бычьем дворе! Целый год мы провели на арене и все уцелели! Такого не знают летописи, а они уходят в прошлое Крита на шесть веков. И все это сделал Тесей, научивший нас. Лучшего прыгуна, чем Тесей, на Крите не знали. И вы должны были слышать о «журавлях» даже в Афинах!

Родичи обнимали своих близких, качали головами и недоуменно озирались. Отцы хватали меня за руки, целовали их, благодарили за то, что я вернул их детей домой. Я уже начинал что-то понимать… Как молились мы на Бычьем дворе, как задумывали выбраться оттуда живыми! И с каким трудом оставляла нас эта яростная жизнь обреченных, жизнь, где доверие ценилось превыше любви! Она вошла в наши сердца и не могла покинуть их, не оставив после себя глубокой кровоточащей раны. Девушка возле меня говорила своему жениху, едва узнавшему ее:

– Рион, я прыгала через быка. Я умею делать стойку на его рогах. А однажды сделала в воздухе сальто назад. Видишь этот самоцвет? Один из критских князей выиграл великий заклад, поставив его на меня, а потом подарил мне камень.

На лице юноши проступал ужас, они не узнавали друг друга. На арене и на Бычьем дворе жизнь и слава значили больше принадлежности к тому или другому полу. Я ощущал все это, и стройные атлеты, мои спутники, были для меня прекрасны. Я видел теперь эту крепкую, свободную в движениях смуглянку глазами этого сукновала, знавшего лишь молочно-белых афинских дев. Представив себе все, что пришлось испытать «журавлям», я был готов ударить дурня и утешить ее в своих объятиях. Но Бычий двор обратился в пепел и закопченный камень, и «журавли» более не были в моей власти… правление мое закончилось.

– Приведите мне черного бычка, – сказал я людям, – я должен принести жертву колебателю земли Посейдону за наше благополучное возвращение. И пусть гонец отправится с вестью к царю, моему отцу.

Бычок кротко подошел ко мне и сам склонил шею; добрый знак порадовал собравшихся. Не противился он и удару. Только падая на колени, бросил на меня почти человеческий укоризненный взгляд, странный при всей проявленной им кротости. Посвятив жертвенное животное богу морей, я пролил кровь на землю. А потом, гася пламя вином, помолился:

– Отец Посейдон, повелитель быков, мы плясали для тебя в твоей священной обители и вверяли свои жизни твоим рукам. Ты вернул нас домой, будь же по-прежнему добр к нам и укрепи столпы нашего крова. А для себя прошу: ты дал мне вновь увидеть твердыню эрехтидов, да не подведет ее десница моя. Пусть процветает дом отца моего, пусть свершится моя молитва.

Все выкрикнули: «Да будет так!» – но сзади в толпе послышался гул. Гонец мой вернулся, явно не успев побывать во дворце. Он медленно приближался ко мне, и люди расступились, пропуская его. И тут я понял, что он несет мне известие о смерти. Он молча остановился передо мной, но ненадолго. Нет таких плохих новостей, которых афинянин не захотел бы выложить первым.

Мне подвели коня. Несколько людей моего отца спустились, чтобы встретить меня. И пока мы ехали от Пирея до Скалы, звуки радости отступали, оставляя слуху лишь плач.

Там, где подъем перед воротами сделался слишком крут, чтобы ехать верхом, дворцовая челядь обступила меня; люди целовали мои руки и край критской юбки. Они считали, что меня нет в живых и у них нет владыки; их ждала в лучшем случае нищета, в худшем – рабство, если они не успеют бежать до прихода паллантидов. Я сказал:

– Отведите меня к отцу.

Самый старший из знатных родичей ответил:

– Я посмотрю, владыка, женщинам нужно было обмыть его. После падения он был весь в крови.

Он лежал в своих покоях наверху, на широком ложе из кедра. Красное покрывало было подбито волчьими шкурами: отец всегда мерз. Его завернули в голубое полотнище с золотой каймой. Он был такой спокойный среди оплакивающих его женщин, которые рвали на себе волосы и царапали лица. Одна сторона его лица осталась белой, другая посинела после удара о скалу. В своде черепа было проломлено отверстие величиной с чашу, но голову обмотали чистой тканью, а сломанные конечности выпрямили.

Я стоял с сухими глазами. Меньше полугода довелось нам пробыть вместе, прежде чем я отправился на Крит. Ну а при первой встрече, еще не зная, кто я такой, отец попытался отравить меня в этой же самой комнате. Я не таил на него зла. Передо мной лежало тело изувеченного старика, незнакомца. Дед, воспитавший меня, трезенский царь Питфей, был и оставался для меня подлинным отцом. О нем я бы мог плакать. Но кровь есть кровь – того, что записано в ней, не сотрешь.

Часть отцовского лица с синяком казалась строгой, на белой же застыла таинственная полуулыбка. В ногах отцовского ложа застыл его белый охотничий пес. Он положил морду на лапы и уныло уставился в пустоту.

Я спросил:

– Кто видел, как он умер?

Пес насторожился и негромко стукнул по земле хвостом. Женщины смотрели сквозь распущенные волосы, голоса их сделались громче; те, кто помоложе, обнажили грудь и приготовились колотить в нее. Но старая Микала молча стояла на коленях возле постели. Дед моего отца взял ее пленницей в какой-то давней войне, ей было уже за восемьдесят. Ее черные глаза на морщинистом лице не мигая смотрели на меня. Я попытался выдержать их взгляд, но это было трудно сделать.

Знатный родич сказал:

– Стража видела царя на северной стене и на крыше. Все говорят, что он был один. Царь вышел на балкон, что над пропастью, встал на перила, воздел к небу руки и прыгнул.

Я поглядел на правую часть отцовского лица, затем на левую. Выражения их противоречили друг другу. А потом спросил:

– Когда это случилось?

Родич отвернулся:

– Гонец прибежал от Соуния с вестью о корабле, миновавшем мыс. «Какой на нем парус?» – спросил царь. И вестник ответил: «Критский, господин. Иссиня-черный, с головой быка на полотнище». Царь велел, чтобы гонца накормили, а потом ушел к себе. Больше его никто не видел живым.

Я видел, что он знает, зачем говорит эти слова, и потому возвысил голос, чтобы слышали все:

– Горе мое будет вечным. Я теперь вспомнил, что отец просил меня поставить белый парус на корабле, если я благополучно вернусь домой. Но с тех пор прошел год; быки, великое землетрясение, пожар Лабиринта и война помешали мне вспомнить об этом. И забвение обрекает меня на скорбь.

Белый как лунь старик-управитель выскользнул из-за спин людей. Иные столпы в царском доме не боятся землетрясений, для того они и предназначены.

– Владыка, не кори себя. Он умер, как подобает эрехтиду. Так в свое время принял смерть царь Пандион – на этом же самом месте, и царь Кекроп прыгнул с утеса своей твердыни на Эвбее. Не сомневайся: бог послал ему знак, и память твоя дремала по воле небес. – Блеснув сединами, он печально улыбнулся. – Бессмертные знают, когда созревает вино, они не позволяют ему перезреть.

При этих словах послышался негромкий говор. Он звучал сдержанно, но резко, напомнив мне клич воинов, собирающихся к проломленной кем-то бреши. В только что расчесанной бороде Эгея я увидел улыбку. Пятьдесят лет он правил Афинами, не зная покоя, и кое-что узнал о людях. После нашей разлуки отец словно бы сделался ниже ростом. Или это я подрос. Я приказал всем выйти.

Они ушли. Женщины искоса поглядывали на меня. Жестом я велел удалиться и им. Они повиновались, забыв старуху Микалу, которая, опираясь о ложе, силилась подняться с негнущихся колен. Подойдя, я помог ей встать, и мы посмотрели друг на друга.

Она покачнулась и попыталась уйти. Я поймал ее за руку – хрупкие косточки под обвисшей кожей – и спросил:

– Ты видела это, Микала?

Морщины ее словно сделались глубже, и она принялась вырываться, как нашкодивший ребенок. Ее дряблая плоть, словно отделившись от костей, оставалась в моей руке. Сквозь редкие волосы просвечивала розовая, как у цыпленка, кожа.

– Отвечай, – сказал я. – Он говорил с тобой?

– Со мной? – Она моргнула. – Люди ничего не говорят мне. Во времена царя Кекропа на меня обращали больше внимания. Когда царь услышал зов, он заговорил со мной. А с кем же еще, раз я была на его ложе? «Слушай меня, Микала, слушай внимательно. Нагнись, приложи ухо к моей голове. Ты услышишь голос, словно шум в раковине». Я нагнулась, чтобы угодить ему. Но он отодвинул меня и, оставив ложе как человек, глубоко погруженный в думу, направился прямо к северной стене и без звука бросился вниз.

Повесть эту она рассказывала уже шесть десятков лет. Но я все же дослушал Микалу.

– Это ты о Кекропе, но перед тобой мертвый Эгей. Говори, что он сказал?

Она поглядела на меня, мудрая старуха, приближающаяся к концу жизни, иссохший младенец, из глаз которого смотрит древняя домовая змея. Потом она заморгала и промолвила, что она всего лишь старая рабыня, которой отказывает память.

– Микала! – настаивал я. – Ты знаешь, кто я? Не пытайся одурачить меня.

Она вздрогнула и сказала – как старая няня ребенку, топнувшему на нее ногой:

– О да, я знаю тебя, пусть теперь ты кажешься иноземцем, словно любимец знатного господина, мим или плясун. Ты – юный Тесей, которого родила Эгею дочь трезенского царя Питфея, ловкий парень, сующийся не в свои дела. Шут принес сюда твое послание с Крита; ты предлагал Эгею выслать флот против царя Миноса и увезти тебя с острова. Хорошенькое предложение! Не многие знали, что гнетет его, но новости приходят и ко мне.

– Ему надо было выступить, а не горевать, – ответил я. – Крит перезрел и готов был упасть. Я знал это. И доказал – тем, что стою здесь.

– Трудно довериться человеку, тем более после того, как собственные братья сражались с тобой из-за наследства. Жаль, что Эгей не послушал оракула Аполлона, прежде чем развязать пояс на бедрах твоей матери. Увы, бедняга пробудил судьбу, слишком грозную для него.

Я отпустил ее. Она стояла, потирая руки и что-то бурча под нос. Глаза мои обратились к отцу. Из-под ткани, укрывавшей голову, вытекала струйка крови.

Я отступил на шаг, готовый, словно дитя, обратиться к ней: «Сделай так, чтобы этого не было!» – но она уже отпрянула прочь, словно домовая змея, уползающая в нору при звуке шагов. Глаза Микалы казались сделанными из оникса. Этой женщине, дочери берегового народа, были ведомы земные чары и язык, на котором разговаривают мертвецы в обители тьмы. Я знал, чьей слугой она была, знал, что служит она не мне: возле мертвых и Мать неподалеку.

Ни один муж не солжет, когда его слушают дочери Ночи. И я проговорил:

– Он всегда боялся меня. Из страха он пытался убить меня, когда я впервые приехал к нему победителем с Истма.

Она кивнула. Действительно, вести не проходили мимо нее.

– Но когда он узнал, что я сын ему, оба мы поступили подобающим образом. Я сражался за него, он воздавал мне почести. Казалось, мы любим друг друга, как и должно быть. Он приглашал меня сюда – и ты видела нас вечерами, за разговорами у очага.

Я повернулся к постели. Кровь остановилась и теперь только влажно блестела на его щеке.

– Если бы я хотел отцу зла, зачем мне было спасать его на поле битвы? На Соунии его пронзили бы копьем, если бы не мой щит. Но он по-прежнему боялся меня. Потом я отправился на Крит, но чувствовал, что страх еще сидит в нем. Что ж, теперь можно сказать, у него была на то причина. Он подвел меня с кораблями. Но это уже между нами. На его месте я умер бы со стыда.

Собственные слова, сорвавшиеся с языка, потрясли меня. Не подобало говорить такое перед лицом покойного, в присутствии дочерей Ночи. Нечто холодное коснулось моей руки. Я отдернул ее, но это был всего лишь нос белого пса. Он прижался к моему бедру, и тепло его тела успокоило меня.

– Когда настало время поднимать паруса, я принялся молить Посейдона о знамении. Я хотел оказаться перед отцом неожиданно, чтобы он не мог знать о моем возвращении, хотел подтвердить, что я пришел с миром, не затаил зла на него, что не тороплюсь взять царство в свои руки. Я молился, и бог послал мне такой знак.

Хранительницы усопших в молчании внимали моим словам. Речи не смоют крови, все равно настанет расплата. И все же я хотел поговорить с ним – как муж с мужем. Я боялся, что на такой поступок толкнет его страх, однако подвигла скорбь. Он был мягок – под наросшей сверху оболочкой. Но так ли? Как истинный царь, в скорби или нет, он должен был назвать наследника, распорядиться царством, не оставляя после себя хаоса. Он это знал. Должно быть, бог действительно призвал его.

Я поглядел на Микалу; теперь это была просто старая рабыня родом из берегового народа. Я пожалел, что сказал так много.

Она проковыляла к одру и, взяв оставленный женщинами кусок ткани, вытерла лицо покойного. А потом повернула ладонь – непослушную, потому что труп уже начинал остывать, – заглянула в нее, положила на прежнее место и взяла мою. Пальцы ее, казалось, сохранили холод прикосновения к мертвецу. Между нами, скуля, втиснулся пес. Она прогнала его и отряхнула одежду.

– Да-да, судьба была сильнее его. – В ее водянистых глазах вспыхнул меркнущий огонек. – Следуй своей судьбе, но не выходи за пределы ее, чтобы не попасть во тьму. А правду и смерть принесет тебе с севера падающая звезда…

Она скрестила на груди руки и покачнулась, в голосе ее был стон, словно о мертвом. А потом выпрямилась и воскликнула:

– Не выпускай же быка из моря!

Я ждал, но продолжения не последовало. В глазах снова не было мысли. Шагнув к ней, я подумал: «Зачем? Она потеряла рассудок».

Отвернувшись, я услышал рычание. Пес оскалил зубы, поджал хвост, шерсть на шее и хребте поднялась, обнажив темные корни. Сухими листьями прошелестели старые ноги, Микала исчезла.

Знать ожидала меня. Я вышел, собака жалась ко мне. Она была на моей стороне, и я не стал прогонять ее.

Глава 2

Я похоронил отца с должными почестями на склоне холма Ареса рядом с другими царями. Гробницу его облицевали тесаным камнем, шляпки гвоздей были сделаны в форме бутонов и позолочены. Питье и еду оставили в расписных сосудах, подставки украсили слоновой костью. Я велел сделать прекрасную высокую погребальную колесницу. Тело отца завернули в расшитое золотыми львами покрывало. В могилу положили украшенные эмалями сундуки, самые богатые меч и кинжал, два больших золотых кольца и ожерелье – знак власти. Когда над склепом насыпали курган, я принес на нем в жертву восьмерых быков и боевого коня – чтобы возил его на себе в подземном царстве. Земля вбирала в себя кровь, и женщины завели погребальную песнь, восхваляя усопшего. Охотничий пес Актис последовал за мной к могиле, но он заскулил при виде крови, и я велел увести пса, вместо него принесли в жертву двух гончих из дворца. Если бы он скорбел до конца, я отослал бы пса вниз к отцу, но зверь сам выбрал меня.

Люди принялись утаптывать холм над могилой. Лишь дверь осталась открытой в дромосе, чтобы усопший мог видеть игры, дающиеся в его память. Пение вздымалось и утихало, и вслед за ним переступали и топали люди, двигаясь словно ток крови за ударами сердца. Я стоял забрызганный жертвенной кровью и думал об отце, о том, каким он был. Он получил мою весть. И знал, что если высадится на Крите, то рабы устроят бунт, а мы, прыгуны, захватим Лабиринт. Я предложил ему победу и славу, сокровища, скопленные за тысячелетия, но он не протянул к ним руки. Вот этого я не понимаю и не пойму никогда: как может муж желать и ничего не делать.

Как бы то ни было, он умер. И вожди всей Аттики сходились целый день ради погребального пира и завтрашних игр. С крыши дворца видны были поднимающиеся по горным склонам отряды копейщиков. Вились султаны за шлемами колесничих, спешивших по равнине, а пешие воины поднимали клубы пыли своими ногами. Но я помнил, как смотрел из Лабиринта на проложенные от побережья до побережья дороги, которые можно было пройти безоружным. И отряды эти казались мне далеко не такими грозными, какими считали их, должно быть, сами эллины.

Они собирались вооруженными до зубов, имея на то причины. Эти хозяева Аттики так и не узнали единого закона. Шли победители-эллины, наша родня, колесничие с далекого севера – этих было видно издалека, прочие расступались, давая им дорогу; шли и сыны берегового народа, засевшие в удобной долине или горной крепости и сумевшие договориться с победителями; подходили и пираты с мысов, обзаведшиеся несколькими полями, но не отказавшиеся от своего дела; шли люди, выдвинутые мной и отцом, – они помогли нам в борьбе с паллантидами и получили за это долю добычи.

Все они, если уж на то пошло, признают меня Верховным царем, последуют за мной на войну и не примут у себя моего врага. Некоторые из них выплачивали царскому двору или его богам дань скотом, вином или рабами. Однако все они правили своими землями по закону предков и не желали, чтобы в их дела вмешивались. Соседи придерживались других обычаев, нередко в их жилах текла и иная кровь, так что распри тянулись поколениями и щиты нужны были не только для виду.

Я глядел на них с высоких утесов Скалы – крепости, никогда не бывавшей в руках врага. Только она, одна она, делала Верховным царем отца, да и меня самого. Если бы не твердыня, я был бы таким же, как они, – предводителем горстки копейщиков, владельцем нескольких лоз и олив и жалкого стада, которое приходилось бы стеречь ночами от набегов соседей. И ничего больше.

Я вошел в дом и поглядел на богиню крепости в ее новом святилище. Она обитала на Скале с времен незапамятных, но при деде моем Пандионе, когда братья поделили царство, Паллант захватил богиню и увез в свою твердыню на мысе Соуний. Взяв его крепость штурмом в войне, что вел мой отец, я вернул богиню назад. Я выказал ей нужное почтение: в пылу боя позаботился о жрицах как о собственных сестрах и сохранил святыню неприкосновенной. Однако богиня долго пробыла на Соунии, и мы на всякий случай держали ее привязанной к колонне ремнями из бычьей шкуры, чтобы не вздумала вернуться туда по воздуху и оставить нас. Богиня была очень стара. Дерево ее лица и округлых нагих грудей почернело от древности и умащений. Руки вытянуты вперед, золотая змея оплетает сжимающую копье десницу, а в левой руке она держит щит; вернув богиню назад, я велел сделать для нее новый шлем – чтобы она полюбила меня. Под святилищем в пещере обитает домовая змея, которую нельзя видеть мужчинам, но сама она с ними дружит. Она любит проницательных полководцев и князей, отважных в битве, а еще старинные дома, не уронившие чести с древних времен. Жрица утверждает, что домовая змея по-прежнему дает знамения, значит обиталище по вкусу богине. Чтобы не забыть какой-нибудь из привычных ей титулов, мы зовем ее в своих гимнах Афиной Палладой.

Настала ночь, гостей дома накормили и уложили. Но я был еще в долгу перед отцом, пока земля не совсем сомкнулась над ним, и большую часть ночи провел вместе со стражей на его кургане, следя за тем, чтобы не гас поминальный костер, и совершая возлияния подземным богам. Огонь поднялся высоко, его свет проникал в облицованный камнем проход, что вел к центру кургана, падал на разрисованные дверные опоры склепа, новые бронзовые засовы на открытых дверях и змею – знак эрехтидов на притолоке. Но он не мог пронзить тьму за ними; иногда, обернувшись к нему спиной, я буквально ощущал тень отца, из глубины склепа наблюдающую за свершением положенных обрядов, – таким изображали покойника на погребальных росписях.

Полумесяц над погребальным полем поднялся поздно, осветив тополя и кипарисы, вздымавшиеся подобно копьям стражи, древние гробницы, на стелах которых изображены были львы, вепри и битвы на колесницах; видны стали и покосившиеся шесты с истлевшими трофеями.

Сердцевина костра дрогнула, в тонком синем пламени вверх взлетели золотые искры. Ночь стала холодной: в эту пору сила оставляет живущих. Неслышным шагом по росе подходили духи – погреться у огня и вкусить жертвоприношений. В такие мгновения, испив свежей крови, они обретают силу и могут заговорить с человеком. Я повернулся к двери, ведущей в недра холма. Костер освещал огромное бронзовое кольцо на ней, но внутри было тихо.

Что он сказал бы мне? – попытался представить я. Каково ему там, на полях Аида, где не встает и не заходит солнце, где не бывает времен года. Не меняются там и люди: ведь где перемена, там и жизнь, а усопшие, ставшие только тенями прожитых жизней, должны вечно сохранять прежний облик, оставаясь такими, какими сами сделали себя, расхаживая под дневным светом. Неужели боги и тогда продолжают свой суд? Разве может быть приговор более тяжелый, чем остаться наедине с собой, с собственной памятью? О Зевс и Аполлон, не дайте мне спуститься в вечный сумрак, не достигнув славы! И когда я окажусь там, пусть мужи на земле вспоминают мое имя. Смерть не властна над нами – пока поет сказитель и слушает дитя.

Я обошел вокруг кургана, выругал двоих стражников, выпивавших за деревом. Пусть отец не скажет, что, приняв царство, я забыл про установленные им порядки. Я велел, чтобы огонь развели повыше и, подливая в огонь масло, подумал: «Однажды и я лягу здесь, а сын мой совершит для меня должные обряды».

Наконец поднялась утренняя звезда. Я приказал подать факел и отправился к крепости, взбираясь по крутому подъему, а потом снова наверх по темному пустому дому и бросился на постель прямо в одежде. Мне нужно было подняться на рассвете, чтобы игры начались по утреннему холодку.

Они прошли хорошо. Как всегда в Аттике, не обошлось без одного-двух споров, однако зрители одобрили мое суждение, и проигравшие со стыдом признали его. Призы удовлетворили бы любого. Лучшие я приберег для состязания колесниц, чтобы почтить владыку коней Посейдона. Первым призом был боевой жеребец, приученный к колеснице. Вторым – женщина; самая молодая из прислужниц отца, та самая синеглазая сучка, которая пыталась забраться ко мне в постель еще при его жизни. Зная, что мне ведомы ее пути, она была только рада попасть в другой дом, к человеку, которого легче одурачить, а пока что наслаждалась взглядами уставившихся на нее воинов. Она держалась как царица, и мне досталась общая похвала за щедрость. Третий приз составили овца и треножник.

Отец получил все положенное. В гробнице его закрыли огромные, окованные железом двери и засыпали бегущий вокруг нее ров. Тень отца уже пересекла Реку и присоединилась к полчищам усопших. Скоро курган зарастет травой, и козы будут пастись на нем. Молодые люди вернулись с приречного луга, чтобы помыться и переодеться, перекликаясь бодрыми голосами; мужи постарше, которые не согрели кровь состязаниями, все еще ощущали ледяное дуновение смерти. Они сгрудились вместе, но скоро и оттуда донесся бойкий говор, похожий на стрекот кузнечиков теплой осенью, когда мороз кажется таким далеким.

Я отправился одеться к пиру. Вечер был теплым, и жаркое царское одеяние пропахло потом. Вспомнился Крит, где только старцы и низшие прикрывают свои тела, а князь ходит почти нагим, словно бог. Чтобы не казаться иноземцем, я надел эллинские штаны из алой кожи и пояс, украшенный лазуритом, наверху же оставил лишь царское ожерелье и браслет. Я сделался похож сразу и на царя, и на прыгуна, и вид мой отвечал моим ощущениям. Так я чувствовал себя увереннее.

Молодежь уставилась на меня во все глаза. В пору, когда я был борцом, мне приходилось коротко подстригать волосы над глазами, чтобы не дать сопернику ухватиться за них. Юноши переняли прическу и до сих пор называют ее моим именем, так что я понял, что последует дальше. Мысли мои устремились к гостям: надо было приметить отсутствующих. Настало время считать врагов. Впрочем, все знатные мужи были на месте, кроме одного – самого могущественного. О нем я многое слышал. Трудное дело.

На следующее утро я созвал всех в палату совета и впервые воссел на Эрехтеевом троне. Вдоль разрисованных стен на скамьях, покрытых узорчатыми коврами, сидели владыки Аттики. Я решил забыть о том, что у многих из них сыновья старше меня, и сразу взялся за дело. Минос умер, как и наследник его Минотавр. На Крите правит целое скопище господ, а значит никто. Новость эта подобно пожару зажжет все ахейские царства. Если мы хотим властвовать над островами, а не быть подданными нового Миноса, пора выходить в море.

Крит – страна золота, и нетрудно заставить слушать себя, когда говоришь о нем. Один из мужей встал и сказал, что такую большую страну нельзя покорить без союзников. Разумное соображение, на которое у меня был приготовлен ответ. Но у входной двери послышался шум, и по гостям моим пробежал ропот – страх, смешанный с ожиданием. Кое-кто обменивался тайными улыбками, словно бы ожидая потехи.

Снаружи доносился звук складывавшего оружие войска. Вошел муж – тот самый, что не был на пиру; опоздал он и на совет.

Извинения были прохладными и надменными; в молчании слушая их, я разглядывал его. До сих пор мне не приводилось видеть этого человека. Он редко оставлял свой замок на Кифероне, где грабил путников на ведущей в Фивы дороге. Мне он виделся чернобровым атлетом, но на деле оказался кругленьким, гладеньким и улыбчивым. Я сказал:

– Ты опоздал, Прокруст, но ты прибыл из дикого края, где, конечно же, нет хороших дорог.

Он улыбнулся. Я вкратце изложил ему дело. Отец мой двадцать лет не трогал Прокруста, предпочитая не затевать рискованную войну. Все здесь знали об этом. После того как он вошел в зал, все взгляды были обращены только к нему, полагаю, и уши тоже. Было ясно, что они боятся его более, чем меня, и мысль эта вселила холод в мое сердце.

Еще не договорив, я услышал визг со стороны его кресла; мой пес Актис на трех ногах подошел и дрожа устроился возле меня. Я не видел, как это случилось. Но когда я потрепал пса по ушам, Прокруст непринужденно улыбнулся. Внезапно я догадался: «О Зевс! Он пытается испугать меня!»

Все эти приторные физиономии успели изрядно мне надоесть. Теперь же я ощутил, что по-настоящему разозлился. Я редко бываю в таком гневе и потому замер в кресле, выжидая, тая его в сердце.

Несколько человек уже высказали свое мнение, когда он встал и взял жезл говорящего. Нетрудно было заметить, что этот тип получил воспитание в княжеском доме.

– Я за войну, – сказал он. – Муж, не любящий битв, не оставит своим сыновьям дома, богатого золотом и рабами.

Он поклонился, словно бы эта стертая временем мысль принадлежала ему самому. Никто не посмел улыбнуться, ну и мне было уже не до шуток.

– А потому, – продолжил он речь, – прежде чем мы начнем говорить о кораблях и считать мужей, следует, по обычаю, выбрать военного вождя, поскольку царь не достиг еще нужного возраста.

В зале негромко зашептались. Никто не дерзнул высказаться за меня. Еще недавно подобное отяготило бы мое сердце. Но теперь оно вспыхнуло, как искра в пламени костра.

– Мы выслушали тебя, Прокруст, – отвечал я, – и теперь слушай меня. Я веду корабли на Крит, и князья, собравшиеся со мной, не проиграют, ибо я знаю Лабиринт, как ты – теснины Киферона, где устроил свое логово на вонючих костях, как шакал-трупоед.

Улыбка его застыла. Он и впрямь полагал, что я не посмею бросить ему вызов в собственном доме. Прокруст пришел посмеяться над моим позором. Подумалось, что же претерпел от него отец, чтобы позволить такое.

– Ты забыл про наш пир, – сказал я. – У человека, принимающего стольких путников, должно быть, повсюду есть друзья. Я слыхал, что в твоем доме гостям отводят столь дивное ложе, что они не в силах подняться с него, покуда их не вынесут. Я приду к тебе посмотреть на это ложе. Только не готовь его мне, ибо слишком долго укладывал ты на него других. Когда я навещу твой дом, клянусь головой Посейдона, ты сам уляжешься на него.

Он постоял недолго, оглядывая собравшихся. Но на лицах знатных жителей Аттики воцарился покой – словно бы кто-то унял досаждавший им зуд. Вдруг кто-то пронзительно рассмеялся, смех ширился, словно всех разом оставила какая-то тяжесть.

Прокруст раздулся, как полная яду змея. Рот его открылся, но с меня было довольно.

– Ты явился под мой кров, – проговорил я. – Так что уходи с миром. Но если ты останешься здесь, пока я не загну десятый палец, то полетишь вниз со Скалы.

Одарив меня гримасой, похожей на улыбку палача, он вышел – не слишком-то торопливо. На стене за моей спиной висели старые дротики, и я уже боялся, что не вынесу искушения.

Итак, я получил маленькую войну перед большой. Но она хорошо послужила мне. Вожди давно злились на себя за то, что не могут покончить с ним. Если бы я испугался, их ненависть перешла бы на меня самого.

Ну а так почти все последовали за мной. Прокруст понимал, что я приду к нему, но не подозревал, что это случится так скоро. Он даже не выжег заросли вокруг своего утеса, когда мы пошли на штурм. В комнате для гостей у него нашли такое, что и вспоминать и рассказывать не хочется. Мы увидели его знаменитое ложе, а в тюрьме обнаружили путников, уже полежавших на нем и ожидавших второго раза. Некоторые хватали нас за ноги и молили избавить их от страданий ударом меча. Действительно, ничем другим помочь им было уже нельзя. Завязав глаза тем, у кого они еще оставались, мы отпустили их на свободу. Прочие, способные передвигаться, просили о даре другом. Они хотели отплатить хозяину за его гостеприимство. Прокруста связали, и к горлу моему подкатила тошнота. Я оставил их вместе и закрыл двери. Через несколько часов Прокруст умер, и меня спросили, не желаю ли я посмотреть на тело. С меня было довольно его воплей, и я велел выбросить труп со Скалы. Сыновей его уже побросали со стен. Такую породу следовало вырвать с корнем.

Так погиб Прокруст, последний из горных разбойников, самый опасный и жестокий. Еще до того, как он открыл свою пасть на совете, я уже знал, что этого человека нельзя брать с собой на Крит, но еще хуже оставить в Аттике. Он встал на моем пути и постарался, чтобы я это заметил; глупо было с его стороны доводить меня до гнева. Но он был рабом своих удовольствий, какими бы мерзкими они ни были, он не знал меня и не учитывал, сколько я приобрету, устранив его. Словом, прилетел как стервятник, приносящий удачу. Вся знать была теперь на моей стороне, готовая к пути за море.

Глава 3

Пока готовился мой флот, пришла весть, что на Крите теперь новый Минос. Я слышал его имя – Девкалион – и по тому, что знал о нем, понял: передо мной соломенная фигурка, выставленная знатными господами, твердыни которых выстояли во время восстания. Однако он был родом из царского дома, и войско его, набранное из лишившихся хозяев копейщиков, отбило Лабиринт у взбунтовавшейся черни. Нечто подобное непременно должно было случиться, а значит времени у нас почти не осталось.

Но при этом я не намеревался нестись вперед подобно быку. Я знал критян и постарался, чтобы на моих планах остался отпечаток их утонченности. Я забыл только о наглости этих людей. Они прислали ко мне посла.

Он явился в мой зал – кудри на обнаженных плечах, гибкий, как ива, стан перетянут золотым поясом. Впереди посла черные невольники несли дары: золотое ожерелье с хрустальными подвесками, расписные вазы с душистыми маслами, цветущий куст роз редкой красоты, с лепестками цвета крови и янтаря. На этот раз о посылке юношей и девушек из Аттики не было речи.

Пока мы обменивались любезностями, я думал: «Видел ли я тебя, глупый павлин? Ну ты-то, конечно, знаешь меня: небось мазал маслом губы, растрескавшиеся, когда вопил мне на арене».

Он встретил мой взгляд не моргнув, объявил имя своего повелителя и потребовал от меня покорности. Я не рассмеялся. Обращаться с критянами как с эллинскими вождями – это все равно что выйти на лису с рогатиной. Они заставили меня прожить среди них целый год. Я мог бы тем временем учиться искусству правления, а вместо этого выучился плясать с быком и узнал нрав критян.

Я спросил его о том, где положили усопшего Миноса (тело которого они не могли найти) и при царе ли печать (та самая, что покинула Крит со мной вместе), ни в чем, конечно, не признаваясь. Просто мне нужно было время. А потом поинтересовался, не в Пирее ли остался его корабль, зная, что критянин там ничего не увидит: чтобы скрыть свои планы, я собирал корабли в Трезене – по другую сторону пролива.

Он отвечал гладко и как-то слишком уж охотно:

– Нет, владыка, я высадился в Марафоне, в стороне от города, потому что на моем корабле находится другой дар, более достойный твоей славы. С ним не выйдешь на улицу, он испугает людей. Царь Тесей, танцоров более нет, и игры с быком окончены. Посему господин мой прислал тебе в качестве почетного дара самого Подарга, царь-быка из священного стада, что рождено было самим солнцем. Теперь он твой, поступай с ним, как считаешь нужным.

– Подарг!

Лицо мое против желания вспыхнуло. Все мы, плясуны Лабиринта, знали старину Снежка, белое чудо, гиганта среди пестрых стад Крита. Прекрасный и норовистый, он был быком у «дельфинов» – и жили они недолго. Он давал тебе возможность прыгнуть, бросался прямо вперед, но, когда убивал, даже мы, люди опытные, не успевали понять, как он это сделал, и вечно расходились во мнениях. Если бы он достался нашему отряду, едва ли все сумели бы вернуться домой. Но мне всегда хотелось самому одолеть его, и даже сейчас кличка быка сразу воспламенила меня.

Я очнулся от своих мыслей и увидел улыбку критянина.

– Царский дар, – отвечал я, – подобающий скорее богу, а не человеку. Такие быки священны, и Аполлон прогневается, если я пущу его в свое стадо.

– Но возвращаться с ним на Крит хлопотное дело, – с заметным унынием отвечал критянин.

Я едва не расхохотался. Поверить в это было нетрудно. Мне хотелось спросить, как они его сюда привезли, однако я более не был плясуном на арене.

– Дело легко уладить, – отвечал я. – Солнечное стадо принадлежит Аполлону. Мы вернем быка богу.

Во всяком случае я не мог принять такой дар от человека, на которого собирался идти войной. Таким способом я мог спасти свою честь, нанеся рану своему сердцу. Но сперва я дам ему покрыть нескольких коров. Он был последним; от Бычьего двора ничего более не осталось, и пусть в его потомстве будет жить память этого странного года моей жизни. Рев арены под лучами критского солнца надолго остается в ушах.

Критянин откланялся. Я сидел, погрузившись в воспоминания, а потом встряхнулся и приступил к повседневным делам. Позже я увидел гонца, бегом приближавшегося к городу с востока, а потом Аминтор, начальник моей дружины, как одержимый взлетел ко мне наверх. Он был лучшим среди моих людей на Крите, пожалуй, чуточку молодым для своего поста. Как, впрочем, и я сам. Он поскребся в дверь, а потом ввалился в нее и выпалил, словно бы мы еще были на Бычьем дворе:

– Тесей, Тесей, Подарг вырвался на свободу!

– Отдышись, – отвечал я. – Значит, его нужно поймать.

– Он обезумел. Эти ничтожные критяне выпустили его, и он успел натворить дел в Марафоне. Трое мужей убиты на месте, еще четверо и женщина умирают, при смерти и ребенок.

– И это старина Снежок? – удивился я. – Но он никогда не был убийцей. Он бросался, только когда «дельфины» играли с ним.

– Он переплыл море, а жители Марафона почти что играли с ним, пытаясь поймать. Кроме людей, он уложил трех коней, а мулам и псам нет счета.

Я воскликнул:

– Они спустили собак! Невежественные дураки; разве они не знали, что это за бык?

– Едва ли. Мы успели привыкнуть к этим громадинам на Крите, но местные быки кажутся рядом с ним телятами. Его приняли за чудовище.

– Так почему же эти тупые дурни пытались поймать его, а не послали за мной сразу?

– Теперь они уже не пытаются, а только молятся. Они говорят, что Посейдон послал этого быка, чтобы погубить их, и зовут его быком из моря.

Слова эти прозвучали как гонг. Безмолвный, я замер на месте. А потом начал снимать одежду. Оставшись нагим, я отправился к сундуку, где был сложен наряд прыгуна. Я не стал надевать украшений и ограничился только набедренной повязкой из мягкой позолоченной кожи. На арене привыкаешь иметь дело со смертью, но все равно не хочется, чтобы тебя кастрировали.

Аминтор все говорил, но слышал я не его – слова старухи Микалы. Я знал, что возле одра моего отца устами ее говорила сила. Память об этом не оставила меня: грядущий рок, неторопливо приближающийся вместе с движением звезд. Но явился он без промедления, в пору, когда сила и быстрота еще не оставили меня вместе с пламенем юности и ловкостью прыгуна.

Аминтор схватил меня за руку, опомнился и начал снова:

– Владыка! Тесей! Что ты делаешь? Сейчас его не укротить – это бык, которого травили собаками!

– Посмотрим, – отвечал я, разыскивая в сундуке мой талисман – хрустального бычка на цепочке. Я никогда не выходил на арену без него.

Поплевав на фигурку – на счастье, – я надел украшение на шею и рявкнул, чтобы слышали в прихожей:

– Пошлите в Марафон гонца. Пусть скажет, чтобы люди не преследовали быка и заперлись в своих домах, пока я не пришлю другого слова. И заседлайте Молнию. Пусть к седлу привяжут сеть и самые крепкие путы, какие используются при жертвоприношении. Скорее. Никакой охраны, Аминтор. Я поеду один.

Слуга открыл рот, закрыл его и молча вышел. Аминтор хлопнул себя рукой по бедру и вскричал:

– Матерь богов! Разве это разумно? Зачем самому отказываться от жизни после года, проведенного на арене? Клянусь, все это подстроили критяне! Клянусь, им было приказано спустить быка! Они знают, на что надеются, – на твою гордость.

– Жаль будет разочаровывать критян, – отвечал я, – после года, проведенного на арене. И все-таки, Аминтор, это не Бычий двор, и не ори так.

Тем не менее он последовал за мной по лестнице, умоляя, чтобы я прихватил с собой своих элевсинцев, которые мигом примут зверя на копья. Возможно, его и впрямь удалось бы прикончить таким образом – тем, кто уцелел бы под конец. Но бог не даровал мне этого права – добиться победы за счет чужих жизней.

Весть уже разошлась по Афинам. Стоя на крышах домов, люди провожали меня, некоторые пытались даже отправиться за мной. Свита останавливала толпу, а потом осталась возле ворот. Дорога понемногу становилась менее людной, и, когда я наконец добрался до Марафона, окруженного оливковыми рощами и покрытыми зеленым еще ячменем полями, на ней никого не осталось. Лишь удод и чайки на берегу нарушали полуденную тишину.

Рядом с ведущей к морю дорогой, что шла меж высоких черных кипарисов, оказалась лавка виноторговца, крохотный домишко, куда по вечерам заглядывают земледельцы, снявшие ярмо с запряжки. Шелковица над скамьями, под ней копошатся куры, рядом пара коз и нетель, глинобитные стены, старые и расплывшиеся, – все вокруг дремлет под спокойными лучами солнца. За домиком начиналась плоская прибрежная равнина, длинная, скудная полоса, отделяющая море от гор. Синее море лизало берег, заваленный плавником и морским сором, неторопливые облака бросали винноцветные тени с солнечных высот. Среди редкой травы, покрывавшей все пространство от моря до олив, желтели цветы мать-и-мачехи. Ну а над цветами, будто высеченный из мрамора, глыбой высился критский бык.

Привязав коня к кипарису, я осторожно направился вперед. Да, это был Снежок, сомневаться не приходилось. Следы краски, положенной быку на арене, еще оставались на его рогах. Солнце играло на этих золотых полосках, но концы рогов были грязны. Дело шло к полудню – к часу игры.

Человек, знающий быков, мог видеть, что зверь вне себя. Это было заметно уже по тому, как он оглядывался за едой. Завидев меня вдалеке, он тем не менее топнул ногой. И я отошел поразмыслить. Незачем сердить быка, пока у меня не все готово.

Я вновь поднялся в седло, и конь мой замедлил ход перед винной лавкой. Телка возле нее, желтая словно мед, косила на меня кротким карим глазом. Я вспомнил о способе, каким ловят быков на Крите, и усмехнулся собственной тупости. Привязав коня к шелковице, я постучал в дверь.

Послышалась осторожная поступь, дверь чуточку приоткрылась, и в щелке показалось лицо старухи.

– Впусти меня, матушка, – сказал я, – мне нужно поговорить с твоим мужем.

– Ты незнакомец в наших краях, – сказала она, открывая.

В доме было как в гнезде крапивника – опрятно и чисто; должно быть, она вдовствовала уже дольше, чем была женой. Сморщенной старушке, на мой взгляд, было под сотню. Ее голубые глаза еще ярко блестели, но казалось, что порыву ветра под силу поднять и унести прочь ставшее таким легким тело. Я подождал, чтобы не напугать ее.

– Молодой человек, – сказала она, – не дело сейчас ходить по дорогам. Разве ты не слыхал глашатая? Великий царь Афин велел всем оставаться дома, пока он не явится сюда с войском. В поле вырвался бык, говорят, что он вышел из моря. Что ж, бедный юноша, входи, входи. Гостя чтит наша земля. Судя по твоему говору, ты издалека.

Я смиренно прошел внутрь. Пока я еще ни от кого не слышал, что успел привыкнуть к критскому выговору на Бычьем дворе.

Шаркающей походкой она направилась за вином, отлила мерку в глиняную чашку и долила водой. А потом усадила меня на трехногий табурет и подала ячменный хлеб с козьим сыром. Вежливость требовала, чтобы я назвался, но мне не хотелось слишком уж волновать старушку, и я молвил:

– Да благословит тебя добрая богиня, матушка, теперь мне легче будет работать. Я – ловец и приехал сюда из Афин связать быка.

– Боги! – вскричала она. – О чем думает царь? Прислать одного молодого парнишку за полным ярости зверем? Возвращайся к нему и скажи, что это не дело. Он не знает скотину и потому нанимает людей.

– Царь знает меня. Я научился этому ремеслу на Крите – острове, с которого и привезли быка. И вот по какому делу я обращаюсь к тебе, матушка. Не одолжишь ли ты мне свою корову?

Бедняжка так и затрепетала, рот ее открылся, словно пустой кошелек.

– Ты хочешь отвести мою бедную Шафранку на верную смерть? И это когда у Верховного царя тысяча своих коров?

– На смерть? – переспросил я. – Нет, он не убьет ее. Наоборот, она успокоит его, а если бык покроет твою корову, она даст тебе лучшего теленка во всей Аттике, и ты сумеешь с выгодой продать его.

Чуть не в слезах, бормоча что-то под нос, она отправилась к маленькому окошку.

– Бабушка, ну помоги мне, – попросил я. – Ведь это нужно всем людям.

Она обернулась:

– Бедный, бедный мальчик. Ты идешь против быка, вооруженный лишь своими руками. Что рядом с этим значит моя корова? Бери ее, парень, и пусть Матерь поможет тебе.

Я поцеловал ее в щеку. Доброта еще не иссякла в давно иссохшем источнике, и после Микалы я увидел в этой старухе доброе предзнаменование.

– Я позабочусь, чтобы царь должным образом отблагодарил тебя, если вернусь домой. Клянусь в этом собственной головой. Назови мне свое имя и дай чем записать.

Она принесла из лавки исписанную восковую табличку; затерев старые подсчеты, я записал:

Царь должен Гекалине трех коров, сотню амфор со сладким вином и сильную молодую рабыню. Если я погибну, пусть афиняне пошлют в Дельфы спросить у Аполлона, как выбирать нового царя.

Тесей

Она глядела, кивая; конечно, женщина не умела читать.

– Храни эту запись, матушка. А теперь благослови меня. Пора идти.

Забрав телку, я отправился прочь, увидев прежде, как блеснули в щелке голубые глаза старухи.

Подарг успел отойти дальше. Последовав за ним, я увидел на берегу предмет, слишком белый для выброшенного на берег плавника. Это было тело, почти нагое. Заметив одежды Бычьего двора, я побежал.

Эта девушка, одна из афинянок, вместе со мной прошла Крит. Она отправилась к быку с большей гордостью, чем я: в набедренной повязке, золоченых сапогах, наручнях и всех украшениях. Лицо ее было разрисовано как для представления. Теперь в боку ее зияла рваная рана; рог, должно быть, достал до печени. Она умирала, но все же узнала меня и назвала по имени.

Я опустился возле нее на колени:

– Фива? Ну как это получилось? Почему ты не дождалась меня? Ты должна была знать, что я приду!

Взгляд ее лихорадочно блестевших глаз блуждал из стороны в сторону. Она судорожно вздохнула, когда из раны потекла темная кровь, и спросила:

– Тесей, Пилия мертва?

Оглядевшись, я увидел сперва сеть, а потом вторую девушку, тело которой наполовину оказалось в волнах, – там, куда бросили ее рога. Вернувшись к Фиве, я отвечал:

– Да. Должно быть, она встретила скорую смерть. – По обычаю Бычьего двора, на Крите они были любовницами.

Она нащупала рану в боку и сказала:

– Мне нужен топор, ты сможешь помочь мне?

На арене так добивают раненых. Я отвечал:

– Нет, моя дорогая, у меня нет ничего при себе, но долго мучиться не придется. Возьми меня за руку. – И я подумал о том, как берег их в Лабиринте, как учил их и ободрял, как прыгал за них в плохие дни, – и все ради этого.

– Мы сделали все как надо. – Иногда случается, что воин, отходя прежде, чем остынут его раны, говорит, говорит и вдруг угасает, словно задутый фитиль. – Мы вернулись назад слишком гордыми, и родичи возненавидели нас.

Она умолкла, задохнувшись. Я провел пальцем по ее брови и стряхнул липкий пот.

– Отец назвал меня отпетой шлюхой, когда я прыгнула через нашего старого быка на потеху мальчишкам. А Пилии подыскали писца в женихи. Толстый, как свинья. Таких на Крите мы отдавали быку. А ей сказали, что должна радоваться, после того как была акробаткой.

Я негромко проговорил:

– Ох, сказали бы они мне эти слова. – Но гневаться было не на кого – рядом лежали умирающая и убитая.

– Нам сказали, что мы ненавидим мужчин. О Тесей! После Бычьего двора нам ничего не осталось. Никакой чести… поэтому мы попытались… – Голова ее откинулась назад, и глаза остановились. Когда она снова открыла их, то сжала мои пальцы и проговорила: – Он бьет вправо. – И душа ее с последним дыханием оставила тело.

Пальцы выскользнули из моей ладони, и я остался один. Да, Бычий двор погиб. Но, поднявшись на ноги, я увидел вдали на грязной равнине огромный белый силуэт. Благородный, но злобный зверь принюхивался к воздуху. Бык никуда не делся.

Среди деревьев я отыскал толстую старую маслину, ближайшую к морю. К ней я привязал корову, обхватив скользящей петлей длинного ремня ствол дерева. А потом, прихватив сеть, забрался наверх и подвесил ее меж двух ветвей. Теперь оставалось только просить помощи у богов. Я предпочел Аполлона, потому что критские быки родом из его священного стада, и обещал богу этого быка, если он поможет мне поймать животное. Ну а потом приступил к делу.

Подарг стоял спиною ко мне, отгоняя хвостом мух. Я лизнул палец, чтобы определить направление ветра, надеясь, что запах телки привлечет быка. Однако ветер дул с моря.

Осторожно, отмеряя каждый шаг, ступил я на приморский луг. Высохшая на солнце почва покрылась коркой, бежать будет трудно. К тому же я не хотел далеко отходить от дерева. Я бросил камень или два, но они падали слишком далеко от быка, и направился дальше. Полдень укоротил мою тень, заставив ее теряться среди желтых цветов. Я снова метнул камень и на этот раз угодил в цель, пусть на излете. Бык обернулся. Я помахал руками, чтобы привлечь его. Вперед он бросится быстро, как военная колесница. Бык пригнул голову и строго поглядел на меня, словно бы желая сказать: «Я сейчас отдыхаю; будь благодарен за это, не искушай меня», – и чуточку отступил.

Плеск волн у берега отдавался в моих ушах, с ним сплетался голос старой Микалы: «Не выпускай быка из моря!»

И я подумал: «Его выпустили, и я должен связать его, иначе мое правление не будет удачным. Чего же я жду?»

И я рванулся вперед, одолев половину пути до быка. Он глядел на меня, разгребая копытом пыль. Я высвистел сквозь пальцы мелодию, под которую быка выпускают на арену на Бычьем дворе.

Он насторожил уши. Твердо оперся ногой, опустил голову, но остался на месте, словно бы говоря: «Ого, здесь прыгун. Но почему так далеко, ты же знаешь игру. Иди же сюда, малыш, иди поближе, спляши. Возьми быка за рога».

Он обладал мудростью твари, которую наполняет собой бог. Мне следовало бы догадаться, что он попытается вновь вовлечь меня в пляску, бывшую священной еще в те времена, когда первые люди на земле сражались между собой каменными ножами и топорами. Я поднял руку, как бывало в Кноссе, и приветствовал зверя как подобает вожаку плясунов.

Странно было не слышать гула трибун. «И еще страннее, – подумал я, – не иметь рядом друзей». Я расхохотался. Один человек не способен ничего сделать на арене, если ему не поможет ниспосланное богом безумие.

Копыто быка ударило по земле. И сразу после этого он бросился – быстро и прямо вперед, как я и помнил.

Нет ничего ценнее на арене совета умирающих. Зная, что бьет он вправо, я бросился в левую сторону, чтобы он посмотрел вперед, а потом ухватился за раскрашенные и покрытые кровью рога. Пальцы мои и ладони успели избавиться от каменных мозолей, нажитых на Бычьем дворе, но сохранили свою силу. Я взлетел вместе с движением его головы вверх, ногами ощущая, как по привычке он принимает мой вес. Так мы познакомились, и я почувствовал его радость. Бык оказался в незнакомом краю, далеко от дома. Здесь люди и собаки дразнили его, священное дитя солнца, привыкшее к царским почестям. Прикосновение и вес прыгуна, его хватка вселили бодрость в его от природы неторопливый ум. Он почувствовал нечто привычное.

Лишь пляской мог я направить быка в нужную сторону. А мне пришлось работать одному за целый отряд. Такова была последняя и самая великая пляска Тесея-афинянина, вождя «журавлей», которую плясал я в одиночестве в Марафоне перед ликом богов и ради усопших.

Приземлившись на землю после сальто, я не ощутил привычной поддержки. Но и бык не более моего привык к подобному повороту событий; ум его действовал медленнее, и это спасло меня. Когда он поворачивался, я успевал увернуться, обежать его и встретить лицом к лицу, прыгнуть снова, каждый раз подгоняя все ближе и ближе к дереву. Наконец мои ладони начало саднить, а руки задрожали от усталости. Я приготовился к прыжку и подумал: «Сейчас он ощутит мою слабость и нанесет удар». Но бык поглядел мимо меня, понюхал воздух и припустил к дереву. Телка страстно замычала и задрала желтый хвост.

Задыхаясь, я стоял без сил и наконец увидел, что он забыл про меня. Тогда я подобрался, захватил петлей его заднюю ногу и залез на дерево.

Сперва, увлеченный приятным занятием, он ничего не почувствовал. А потом дернул так, что задрожало все дерево. Столетняя олива была обхвата в два, но мне показалось, что и она не выдержит. Я держался за сучья, как обезьяна, иначе он стряхнул бы меня вместе с сухими ветвями и птичьими гнездами. Корова добавила к реву быка испуганное мычание. Но прочный ремень выдержал, и Подарг наконец устал. Быку уже случалось попадаться в руки человека на критских пастбищах, и большого вреда ему от этого не было. Бык встал, и я набросил на него сеть.

Но теперь я был не один – словно успел каким-то образом засеять поле, и из борозд его встали мужи. Они окружили меня – должно быть, успели подобраться, пока я находился на дереве. Сети не хватило для такого множества рук. Я спустился вниз и показал им, как зацепить его ноги, чтобы движение повалило быка. Со страху, которому подвластны низкие люди, они убили бы его топорами и копьями. Я был рад тому, что мог сказать им – бык этот посвящен Аполлону. Он не заслуживал столь низкой смерти.

А потом я велел всем подождать и отправился к дому старушки, ведя за собою телку. Нужно было отдать долг. Старуха была такой хрупкой, и мне не хотелось, чтобы она узнала о том, кто я, от кого-нибудь другого. Я постучал и, не получив ответа, вошел. Гекалина лежала у окна, и я поднял ее, словно мертвую птичку. Свой последний вздох она испустила, страшась за меня, наблюдая за поединком с быком; я надеялся только, что она успела увидеть мою победу.

(Каждый год я приношу за нее жертву у гробницы, которую воздвиг для этой женщины на месте, где стоял ее дом. Служанка, которую я обещал ей, поседела, приглядывая за гробницей. Обитатели Марафона тоже приносят ей жертвы, они считают, что она дарует плодородие скоту. Значит, ее не забудут и после моей смерти.

Рядом лежат и мои прыгуньи; я приказал насыпать над ними курган, как над воинами, и положил на одно ложе. Родичи ворчали, пока я не потерял терпение и не высказал кое-что им. После этого они сразу успокоились.)

Потом я вернулся к быку. Люди до сих пор страшно боялись его, и я сказал, что останусь рядом с животным, пока его не получит бог. Я приглядел, чтобы голову быка подвязали должным образом, сел к нему на шею и вернулся на нем в Афины. На приветственные крики и цветы он не обратил особого внимания: к ним он привык на Крите и потому невозмутимо отправился к хозяину своему, богу, до последнего мгновения ожидая возвращения старых добрых дней на арене. Я-то знал, что они никогда не вернутся.

Но когда он исторг вверх свою душу и я услыхал пеан, душа моя воспарила на орлиных крыльях. Я встретил и одолел грозившую мне злую судьбу, значит я и в самом деле царь.

Глава 4

Мы выступили против Крита прежде, чем пришло лето, пока потоки еще текли с гор на богатые равнины. Я повел туда целых два флота; второй послал трезенский царь Питфей, отец моей матери, который воспитывал меня до того, как отец узнал обо мне. Он был слишком стар, чтобы самому выступить в поход, но отправил со мной своих сыновей и внуков. Доблестные были мужи, они воистину заслужили свою долю трофеев. Крит я знал, в сущности, не лучше их, поскольку прожил на острове один только год, да и то пленником Лабиринта; но вот народ критский, первые поселенцы на этой земле, были знакомы мне лучше. Они тоже помнили меня – и прыгуна, на которого привыкли ставить заклады, и предводителя, возглавившего их восстание. Они рассчитывали, что я буду более справедлив с ними, чем властвовавшие над островом полуэллины, и потому помогали во всем. И если вы сейчас отправитесь на Крит и спросите их, они ответят, что я их не подвел.

Перед наполовину рухнувшими, кое-где подремонтированными закопченными стенами Лабиринта еще высились ворота Бычьего двора, еще стояли алые колонны и огромный рыжий бык несся по стене. Перед ними и состоялась решающая битва за Кносскую равнину. В восточных горах люди дики, как лисы, они хотят свободы, а не чьей-нибудь власти. Минос не угнетал их, так поступаю и я. Но тот Крит, что был прежде владыкой морей, теперь оказался в моей руке. Война не была кровавой – владыка Лабиринта тысячу лет правил этим народом, и люди истосковались по власти. Попав в руки разных мелких владетелей, они решили, что настал всеобщий хаос. Этот урок я усвоил крепко; позор на мою голову, если я не сумею навести в свой земле такой порядок, как в покоренной.

Я пощадил даже Девкалиона, когда он попросил о милосердии. Я нашел, что он именно таков, каким и представлялся мне. Марионетка эта будет выплясывать и под мою мелодию! Не горд, но тщеславен, доволен положением подручного царя и покорного союзника ради соблюдения внешних приличий. Жена его была похожа на мужа: ленивая и утонченная, иначе она могла бы оказаться мне опасной на Крите. Когда я услышал, что они воспитывают маленькую Федру, младшую дочь царя Миноса, уцелевшую во время великого пожара, то решил не забирать у них ребенка. Я хотел повидать ее перед отплытием; трогательная девочка видела во мне героя, когда я выступал на арене. Так нередко бывает с маленькими девчушками. Но дел всегда набирается чересчур много. В гавани перед отплытием я купил у нубийца клетку с яркими птичками из Африки и отослал ей в качестве подарка.

По пути домой я завернул в Трезен вместе со своими дядьями и двоюродными братьями, чтобы повидать деда, впервые после того как оставил дом. Он встречал меня в гавани – на молу: ссутулившийся от тяжести лет высокий воин в парадных одеяниях. Последний раз я видел его в этом облачении, когда у нас гостил царь Пилоса; тогда, пока мы ожидали гостя, он отослал меня домой – причесаться получше. Это было четыре года назад, когда мне было пятнадцать.

Юноши выпрягли коней и сами повезли колесницу вверх в город через Орлиные ворота, люди бросали навстречу мне розовые лепестки и ветви мирта, пели поэмы. На ступенях дворца меня ожидала мать. Перед нашим расставанием она просила для меня знамение у алтаря; тогда на одеждах ее искрилось золото, а от диадемы пахло благовонными курениями. Теперь волосы ее украшали ленты и фиалки, подол был вышит цветами, а в руке она держала венок, чтобы возложить на мою голову. Красота ее ослепила меня, но, приблизившись, чтобы поцелоявать мать, я заметил, что цвет юности полностью оставил ее.

После пира в большом зале дед отвел меня в свою комнату. Того табурета, на котором я привык сидеть у его ног, больше не было, а вместо него было кресло, что ставили для царей.

– Итак, Тесей, – проговорил он, – ты стал Великим царем Аттики и Великим царем Крита. Что ты будешь делать дальше?

– Великий царь Крита, дед, и царь Афинский. Великий царь Аттики – это всего только слово. Об этом говорить еще рано.

– Аттических бычков трудно будет запрячь в одну упряжку – слишком вздорная и разношерстная публика. Ну а пока они будут платить тебе дань и воевать с твоими врагами. Для Аттики и это немало.

– Этого слишком мало. Дом Миносов простоял тысячу лет, потому что Критом правил единый закон.

– И все же он пал.

– Потому что закона было слишком мало. Его не хватало на чернь и рабов. Люди становятся опасными, когда им нечего терять.

Он поднял брови – так дед смотрит на мальчишку, – но промолчал.

Я продолжил:

– Царь должен был приглядеть за ними. Не просто для того, чтобы успокоить народ, ведь царь опекает всех. Разве не говорим мы, что все беспомощные – сироты, чужеземцы, нищие, те, у кого ничего нет и кому остается только молиться, – посвящены Зевсу Спасителю? Царь должен отвечать за них, он – рука бога. Слуги, безземельные батраки, пленники, взятые копьем, даже рабы должны ощущать это.

Он не торопился с ответом, а потом молвил:

– Тесей, теперь ты сам себе господин, и не только себе, но и многим людям. Но я прожил дольше и скажу тебе так: нет в сердце мужа желания более сильного, чем страсть обладать чем-то своим. Затронь ее, и ты получишь врага, который будет дожидаться своего часа. И разве сумеешь ты теперь просидеть дома в своем царстве пять лет кряду? Опасайся заговоров за твоей спиной.

– Я буду осторожен, владыка, – отвечал я. – Я не хочу гладить кого-нибудь против шерсти. Все эти обычаи, принесенные из родных земель, фигурки старой богини на перекрестках дорог, деревенские жертвоприношения, словно крыша, укрывают их от враждебного мира. Я тоже познал чужие края. Но сейчас все боятся – от вождя до свинопаса. Боятся налетчика из-за гор, мельника, работники которого, проведя в трудах целый день, получают объедки, грубияна-соседа, который убивает отбившихся от стада овец и колотит пастуха. Я дам правосудие всем – и вождям и ремесленникам, – если они обратятся ко мне за этим. Я убил Прокруста, чтобы все знали о том, что мне это по силам. Думаю, что они придут.

Он кивнул и задумался. Дед был стар, но, как всякий мастер своего дела, охотно слушал новости.

– Люди могут сделаться лучше, чем теперь, – проговорил я. – Мне довелось понять это на Бычьем дворе, когда я учил свой отряд. Есть вера и есть гордость, на них следует полагаться в первую очередь и умножать их поступками.

Дед наморщил лоб. Он пытался представить меня, своего внука и царя, там, в жизни, которую он знал лишь по песням и настенным росписям; увешанного драгоценностями шута, прыгающего через быка на потеху грязной толпе, человека, который ел, спал и учился среди собранных отовсюду людей – сыновей невежественных пиратов, варваров-скифов, диких амазонок, взятых в бою. То, что я был рабом, потрясло его до глубины души. Он был мудрее родичей моих прыгуний и много лучше, но тоже не мог понять. Не было в жизни ничего, что хоть немного походило бы на блеск и славу грязной арены.

Поэтому я обратился к деяниям его сыновей на бранном поле, превознося лучших в меру заслуг, потому что знал, что дед еще не назвал своего наследника. Все они были сыновьями дворцовых женщин, ведь из всех детей его царицы лишь моя мать сумела дожить до зрелости. В детстве, не зная своего происхождения, я предполагал, что он выберет меня; однако нечего было и надеяться, что он оставит землю вечно отсутствующему властелину, и я хотел, чтобы дед понял, что я не думаю более об этом.

Потом я отправился на поиски матери. Мне сказали, что она в этот час приносит жертву, а на восходе будет ждать меня в роще Зевса. Поэтому я отыскал девицу, которая постаралась доказать мне, что не забыла меня, а потом отправился спать.

Утром я отправился вдоль склона холма по тропинке над ручьем. Началось редколесье, на лужайках оглушительно звенел птичий хор. Потом древний лес сомкнул ветви над моей головой. Сквозь скопившийся за многие годы черный и влажный слой прелой дубовой листвы пробивалась хилая бледная трава, могучие корни извивались в нем окаменелыми змеями. Я шел по извилистой тропе, нигде не становящейся четкой, но и не зарастающей, которая привела меня наконец к священному месту, где Зевс сокрушил когда-то дуб. Перед своей гибелью дерево это широко раскинуло ветви, и просвет в листве еще не затянуло. Между корнями его оставался тот камень, под которым отец спрятал свои дары до наступления моей зрелости. Мать стояла возле него.

Я шагнул к ней с улыбкой, а потом руки мои упали: на матери было ее священное облачение и высокая диадема, украшенная золотыми змеями. Она прошла обряд очищения, и чужая рука не смела коснуться ее. Прежде чем я открыл рот, она показала глазами на двух жриц, старуху и девочку тринадцати или четырнадцати лет, что ожидали неподалеку. Они держали покрытую сверху корзинку, из тех, в которых носят священные предметы. Старуха что-то шептала девочке, та только глядела на меня круглыми глазами.

Мать сказала мне:

– Пойдем отсюда, Тесей. Место это принадлежит Зевсу и отдано мужам. Нам нужно отправиться в другое святилище.

Она направилась к тропе, уводящей вглубь леса. Тут меня словно ночная птица задела холодным крылом. Я спросил:

– Куда мы идем, мама? – хотя заранее знал ответ.

Она сказала:

– В этом месте не положено говорить. Пошли.

Я последовал за ней в зеленый сумрак. Позади нас слышались шепот старухи и девушки, звук их шагов, треск хрустнувшей ветви. Наконец мы вышли к высокому серому утесу. На нем было выбито огромное открытое око, время истерло древнее изображение. Я замер, зная, что нахожусь у запретной для мужей обители богини. Тропа огибала скалу и уходила дальше, но я опустил глаза. Жрицы позади опустились на поросший мхом камень так, чтобы не слышать нас. Но даже теперь мать все равно молчала.

– Мать, – проговорил я, – зачем ты привела меня к ней? Разве не трудился я в ее землях, разве не бывал на волосок от гибели? Или и этого мало?

– Тише, – сказала она. – Ты знаешь свои деяния.

Она поглядела вдоль скалы – на тропу за нею и поманила меня чуть подальше в лес от сидящих и зашептала. Когда она была рядом, я увидел, что вырос на Крите еще на два пальца, но не почувствовал себя от этого старше.

– На Элевсине ты боролся с царем года и, когда он умер, сочетался браком со священной царицей. Но потом низверг ее, хотя год твой еще не истек, и установил мужское правление. В Афинах верховная жрица Медея бежала от тебя в страхе за свою жизнь.

– Она пыталась убить меня! – Я говорил, но в такой тишине ровный голос мой казался криком. – И царица элевсинская была в сговоре с ней, они подстроили мою смерть от руки отца. Или ты за этим отослала меня к нему? Ты, моя мать?

На мгновение приложив ладонь ко лбу, она сказала:

– Здесь я служанка и говорю то, что мне приказали. – Мать глубоко, всем телом, вздохнула. Движение это потрясло меня больше, чем ее слова, и кровь моя заледенела. – А на Крите, – сказала она, – ты похитил трижды священную Ариадну, воплощенную богиню, из святилища Матери. Где она сейчас?

– Я оставил ее на Наксосе, в островном святилище. А знаешь ли ты тамошний обряд, мать? Знаешь, как умирает Царь вина? Она приняла все сразу как должное – будто рыбку в море выпустили, хотя и воспитали ее среди более мягких обычаев, в неведении таких вещей. В доме Миноса дурная кровь. Когда придет мой черед, я оставлю своему царству лучшего наследника.

Я ощутил, что огромное, выбитое в камне око словно буравит мою спину, и обернулся лицом к нему. На меня смотрел лишь пустой каменный глаз. Тут я услышал звук и заметил слезы на глазах матери.

Я протянул руку, но она отшатнулась, одной рукой отгораживаясь от меня, а другой прикрывая лицо.

Спустя мгновение я сказал:

– Когда я был ребенком, ты рассказывала мне о благой богине.

– Тогда ты был ее ребенком, – проговорила мать, глядя куда-то за меня.

Обернувшись, я увидел внимательные лица обеих жриц. Казалось, весь лес уставился на меня.

Обратившись к камню, она провела над ним руками, а потом нагнулась к земле и поднялась с полными ладонями. На одной был проросший желудь, на другой мертвые листья, вновь возвращающиеся в землю. Опустив вниз свою добычу, она взяла меня за руку и, призвав жестом к молчанию, повела в сторону. Сквозь деревья я увидал играющих лисят, маленьких и обаятельных зверьков. Неподалеку на траве лежала объеденная тушка зайчонка. Мать моя вновь повернула к камню. Волосы на руках моих стали дыбом, слабый лесной ветерок теребил их.

Я спросил:

– Что я должен принести богине?

– Ее алтарь в ее детях. Богиня сама возьмет свое.

– Меня породил Посейдон, – молвил я. – Аполлон сделал мужем, а Зевс царем. Во мне не много женского.

Она ответила:

– Аполлон, ведающий все тайны, говорил: «Ничего не бывает слишком много». Тесей, он – знание, но познает он богиню.

– Если даже молитвы не могут растрогать ее, зачем ты тогда привела меня сюда?

Вздохнув, она отвечала:

– Богов трогает назначенная им жертва. – Она указала на тропу, уводящую за скалу. – Береговой народ говорит, что, прежде чем боги сотворили его прародителей из посеянной гальки, здесь было святилище земнорожденных титанов. Они бегали, опершись на ладони, и сражались стволами деревьев.

Я хотел заговорить, хотя мне нечего было сказать. Просто так, хоть что-нибудь, что сделало бы ее прежней. Пока меня не было дома, мать вступила в глубинные воды, и теперь я видел перед собой прорицательницу и жрицу. Она отправилась к выступающему камню, и я безмолвно последовал за ней. Обе жрицы шли позади нас.

Возле скалы она произнесла:

– Когда мы минуем Врата, молчи, что бы ты ни увидел и ни услышал. Муж не вправе говорить здесь. Жертву тебе дадут, и ты принесешь ее молча. Ну а превыше всего – не открывай сокрытого. Мать тьмы не являет себя мужам.

За скалой тропа нырнула в лощину, глубокое ложе, прорытое старым руслом. Над отвесными обрывами смыкались ветви деревьев. Среди влажных и зеленых теней прятались камни, казавшиеся сухими. Однако затем нога вступала в лужицы или вблизи раздавалось журчание воды. Скалы сужались, путь нам перегородила веревка, завязанная странным узлом. Мать потянула ее, и веревка упала; тут, миновав ее, она приложила палец к губам.

Ноги наши до лодыжек уходили в воду, над головами на три человеческих роста поднимались обрывы. А потом стены ущелья разошлись, перед нами открылась округлая котловина, по краям заросшая деревьями. В противоположной стене ее, чуть повыше, обнаружилось жерло пещеры. Из нее вытекал ручей, воркуя и смеясь; заросшие мохом низкие ступени вели в царившую внутри тьму.

Мать указала в сторону – на пространство между двумя валунами. Я приблизился к ним, ощущая, как холодеет хребет, но там оказался лишь связанный дикий кабан. Я выволок его наружу. Внизу под ступенями у камня стояла с топором старая жрица. На шероховатой поверхности валуна запеклась черная кровь. Вепрь фыркал и дергался, и мысль о том, что он может завизжать, была непереносима. Ударив изо всех сил, я раскроил ему шею до самой гортани. Дыхание оставило зверя, а высвободившаяся с ним кровь хлынула на землю. Он умер, и в устье пещеры я увидел три ожидающих лица: юной девы, женщины и старухи. Мать поманила меня.

В пещере было темно, и дальние стенки ее исчезали где-то в черноте. Струящийся вдоль одной стены ручей отполировал себе русло, стенки которого были покрыты желтыми и красными пятнами. На полу стояли корзины: с зерном, высохшими кореньями и листьями, некоторые были прикрыты. На мрачных стенах висели таинственные предметы: полотнища, облачения или мешки из выделанных кож.

По другую сторону ручья, за выступающей скалой, преграждавшей путь свету, на деревянную раму натянута была телячья шкура. Под ней располагалась каменная плита, похожая на подножие алтаря.

Они начали обряд очищения. Меня помазали кровью только что убитого вепря, а потом омыли водой из ручья; над головой священнодействовала старуха, над правой рукой мать. А потом приблизилась дева, дабы омыть мою левую. Смуглая, изящная дочь берегового народа, в чьих глазах отражалась лесная вода, застенчивая и робкая. Старшие глядели на меня, пока она подходила, нескладная и нежная, как щенок. В этом вселяющем трепет месте я позабыл о своих деяниях и славе, но девушка помнила их.

Я уронил руку. Она помедлила, застенчиво прикоснулась к ней, чтобы омыть. И покраснела: сперва лоб, потом лицо и грудь. Не поднимая глаз, она аккуратно поставила кувшин.

Обряд затянулся. Женщины уходили за ширму, скрывавшую алтарь, и появлялись из-за нее. Выносили разные предметы – чтобы окурить, обрызгать и спрятать снова. Я глядел на мать, думая о том, что мальчишкой я год за годом видел ее в великолепных одеждах, в пышно украшенных юбках, возносящей жертву в честь урожая – на току под ярким солнечным светом. И она уже тогда таила в своем сердце эти секреты.

За ширмой трещал огонь, пахло горящими листьями и смолою. Терпкий дым колол ноздри и горло. Трепет в душе моей начал уступать место усталости. Девушка скрылась за ширмой, и я стал ждать ее возвращения, представляя себе нежную грудь и округлый зад. Она появилась и случайно или потому, что не могла иначе, поглядела в мои глаза. Мать смотрела в сторону, я улыбнулся и сложил губы как будто в поцелуе. Она в смятении опустила глаза и, забыв обо всем, толкнула плечом ширму. Шаткая перегородка упала.

На арене и вне ее весь последний год мне пришлось вести суровую жизнь, когда судьба моя зависела от быстрого взгляда. И я успел взглянуть, а потом только осознал.

Богиня восседала над алтарем на невысоком троне из раскрашенного дерева. Изваяние, высеченное из камня, и живая плоть. На округлых формах видны были крошечные щербинки не до конца отполированного материла. Ее можно было обхватить двумя ладонями. Талия отсутствовала: в чреве ее находился ребенок; маленькие руки были сложены на животе под тяжелыми грудями, а широкие, массивные бедра опирались на крошечные ступни. Ни краски, ни одежды, ни драгоценностей – просто небольшой серый камень. Лица не было видно, голова ее склонилась вперед, являя взору лишь грубое изображение волос. И все же я затрепетал в холодном поту, такой древней она была. Дубрава Зевса рядом с ней могла показаться новой посадкой. Должно быть, сама земля исторгла ее из себя, когда руки человека еще не умели ваять.

Мать и старуха бросились к ширме и подняли ее; старая карга делала знаки, ограждающие от зла. Девушка прижалась к дальней стене пещеры, невидящий взгляд был обращен вперед, стиснутый кулачок зажимал рот. Ноги ее, оказавшиеся в потоке, красная грязь превратила в окровавленные. Я не смел заговорить в священном месте и лишь сочувственно глядел на нее. Но она словно застыла и не замечала меня.

Наконец из-за ширмы появилась моя мать, бледная, с пятнами пепла на лбу. Она дала мне знак следовать за собой. Я безмолвно повиновался, и мы отправились обратно. За спиной моей уже не было двух жриц: обернувшись, я увидел старуху, старавшуюся держаться поближе. Девушка же осталась одна далеко позади.

Миновав скалу с изображенным на нем оком, мы вышли на неосвященную землю. Мать села на камень и закрыла лицо ладонями. Я подумал, что она плачет, однако мать сказала мне:

– Ничего, это пройдет. – И я увидел, что ей плохо.

Наконец она села. Оставаясь с ней рядом, я все ожидал увидеть девушку.

– А где она, мать? – спросил я. – Что будет с этой девушкой?

Она отвечала почти не задумываясь, не избавившись еще от слабости и дурноты:

– Ничего. Она умрет.

– Но она еще слишком молода, – проговорил я, – чтобы наложить на себя руки.

Мать прижала пальцы ко лбу, словно пытаясь остановить боль.

– Она умрет, и все. Она из берегового народа, и они умирают, когда видят свою смерть. Это решено, такова ее судьба.

Я взял ее руку: она потеплела, а лицо уже не казалось таким бледным. И потому попробовал спросить:

– А моя?

Мать нахмурила брови и накрыла ладонью глаза, а потом сложила руки на коленях и распрямилась. Дыхание ее сделалось глубоким и тяжелым, а глаза стали как у мраморной статуи и более не видели меня. Я ждал в одиночестве.

Наконец с тяжелым вздохом, какой испускает иногда больной или воин, истекающий кровью на поле битвы, она открыла глаза и узнала меня. Но голова ее склонилась, словно бы отягощенная непосильным бременем, и она только сказала:

– Оставь меня и ступай домой. Мне нужно поспать.

Я не мог понять, явилось ли к ней озарение и могла ли она вспомнить его. Она легла там, где сидела, – на сухих листьях в лесу, как воин после тяжелой битвы или как раб, изнемогший от дневного труда. Я остановился было, не желая оставлять ее одну в чаще; но явилась старуха и набросила на нее плащ, а потом повернулась ко мне, ожидая. Тогда я ушел.

Спускаясь вниз по лесной тропе, я все старался заметить девушку среди деревьев. Но больше мне не довелось видеть ее.

Глава 5

Мне пришлось потратить пять лет, чтобы установить в Аттике единый закон. Я редко когда трудился более усердно. В битве воина увлекают ярость и стремление к славе, на арене прыгун слышит похвалы и заклады, думает о том, чтобы уцелели друзья. Труд правителя одинок и нетороплив – так терпеливый ваятель высекает изваяние из треснувшей глыбы и, не слыша насмешек, пытается придать ей подобие бога.

Я переходил из племени в племя, из рода в род; пировал с вождями, охотился со знатными, присутствовал на собраниях. Иногда, чтобы заставить говорить безмолвных, я шел к ним одиноким странником, искал приюта под кровом рыбака или на горном склоне у пастуха, делил с ними козий сыр и жесткий хлеб, обсуждал их простые дневные хлопоты, толстокожего землевладельца и болезнь коровы.

Прежде чем назваться и сотворить свое небольшое чудо, я всегда просил провести меня к богу или богине предков и приносил им жертву. Это радовало хозяев и служило моим интересам. Простые люди, отрезанные от мира двумя горными гребнями, не знали главных имен богов и того, что им поклоняются повсюду, и называли их каким-нибудь чужеземным титулом, принесенным с далекой родины; они даже как будто считали, что их Зевс принадлежит только им и враждует с тем Зевсом, которого почитают в соседней долине. Худо было то, что подобная вера делала из местного вождя царя. Конечно же, он являлся верховным жрецом бога или же супругом богини. Как мог он присягнуть на верность слуге другого бога?

Имея перед собой неразрешимый вопрос, нет ничего лучше, чем прийти с ним к Аполлону, и в ту же самую ночь бог послал мне наставление. Мне приснилось, что я играю на лире, которой пренебрегал последнее время, и пою чудесную песню. Проснувшись, я обнаружил, что позабыл ее, но тем не менее понял смысл сна и то, как получить помощь от бога.

В первый раз я опробовал этот способ, одевшись бедным сказителем, который поет перед людьми ради ужина и ночлега. Явившись как-то вечером в горный хутор, я спел им сказание об Афродите Пелейе, которой здесь поклонялись под каким-то еще именем. Конечно же, они узнали ее, пеннорожденную, с голубками и волшебным поясом, и я вставил эпизод о том, как царь возвел ей святилище в Афинах, потому что богиня помогла ему вернуться домой с Крита. На этот раз я ушел не назвавшись, мне были приятны искренние хвалы этих людей, радовавшихся моей музыке, не надеясь на милость. Они дали мне вина и добрый кусок бараньего седла, но самое лучшее было ночью, когда дом притих и в мою постель скользнула та самая девушка, с которой я переглядывался, пока пел. Вполне очевидно, что Аполлон благословил мой план.

Потом я собрал знатных аэдов. Я хорошо заплатил им, поскольку дело должно было привести их к низкому люду. Но раз я мог снисходить к простонародью, могли и они. К тому же аэды понимали ждущую их честь в Афинах, когда окажется, что город этот вместил главные святилища всех богов. Они согласились со мной в том, что ни одна служба не могла быть более любезной богам, и честно сделали свое дело.

К вождям я приходил в собственном обличье и тогда нередко скучал. Следовало выказать знакомство с деяниями их предков вплоть до породившего их бога, похвалить развешанные в замке реликвии, а потом вытерпеть еще и неуклюжую песнь в корявом исполнении кого-нибудь из прихвостней. И не глядеть на женщин. Моя склонность к ним сделалась общеизвестной; другому, быть может, и позволили бы вывести из конюшни лошадку, как говорит пословица, а мне и на уздечку нельзя было посмотреть, чтобы не переполошить родичей. Мне приходилось несладко. Нередко я желал, чтобы кто-нибудь разделил мои мысли, но сердца большинства людей заняты мелочами, и они увидели бы во мне лишь мечтателя. Поэтому мне приходилось в одиночестве обдумывать свои замыслы.

Однажды летним днем я выехал на огромное пастбище на Марафонской равнине. Земля эта принадлежала царю, но отец мой не стал осваивать ее, опасаясь набегов, прежде всего морских. Я велел расчистить ее и восстановить каменные ограды и на этом лугу вырастил бычка, которого принесла от критского Подагра телка старой Гекалины. Теперь ему было три года, и он во всем удался в отца: прошлогодние телята уже подрастали, а двадцать коров ожидали приплода. За темно-рыжую морду я назвал его Ойнопсом.

Проезжая через масличную рощу, я заметил над деревьями дым сигнальных костров и услышал звуки рогов. Колесничий осадил коней, верховые остановились позади нас. Он сказал:

– Пираты, владыка.

Я вдохнул горький от дыма воздух. После падения Крита на морях объявились новые гости, точнее говоря, старые, давно позабытые корни торопливо дали зеленый побег. Критяне-кормчие, являясь за данью, всегда утверждали, что берут просто плату за охрану от пиратов. Доля справедливости в этом была.

Колесничий взирал на меня праведным оком, взгляд его утверждал: «Зачем ехать дальше с таким немногочисленным отрядом, я ведь уже говорил тебе, царь, что отец твой, выезжая в эти края, всегда прихватывал с собой дружину».

– Поспешим, – сказал я. – На месте и посмотрим.

Мы отправились дальше и наконец увидели бегущего парнишку лет тринадцати, сына одного из мелких местных вождей. Он убрал со лба слипшиеся потные волосы и сказал, задыхаясь от бега:

– Государь и владыка, мы увидели тебя с башни. Отец просил тебя поторопиться, то есть почтить наш дом, – пираты уже высаживаются.

Протянув руку, я подсадил его в колесницу.

– А какие паруса несут их корабли? С чьим знаком?

Этот вопрос задают всегда. Кое-кто из морских грабителей просто головорезы; эти довольны, когда им удается сжечь одинокий дом, выкрасть из него весь зимний запас и продать людей в рабство. Но среди них попадаются и благородные, младшие сыновья и просто воины, решившие поправить свое состояние и потому стремящиеся затеять войну, пренебрегая обычно добычей. И сегодня нам, возможно, предстояли доблестные деяния.

В этом возрасте мальчишки знают все.

– Их три корабля, владыка, а на щитах красный крылатый конь. Это лапиф Пирифой.[113]

– Так этот пират известен?

– О да, владыка. Это наследник фессалийского трона. Говорят, что у себя на севере он великий наездник, но иногда плавает и по морю. Скитальцем Пирифоем кличут его. Отец говорит, что он бьется просто потехи ради, не дожидаясь, пока ему потребуется мясо.

– Он свое получит, – отвечал я. – Но прежде мне нужно попасть в дом твоего отца.

Пришлось высадить колесничего, который был тяжелее всех. Когда мы набрали скорость, мальчишка сказал:

– Он пришел за твоим скотом, господин, и побился об заклад, что украдет его.

Я спросил, откуда это известно; мальчишка сослался на юного рыбака с Эвбеи, где корабли запаслись водой. Размышляя о глупости человеческой, я всегда пытаюсь понять, куда деваются вот эти смышленые мальчишки.

– Отважен пес, – заметил я. – Заранее счел всю добычу.

Дорога была неровная, и мальчишка вцепился в поручни, зубы его выбивали дробь, но он поглядел прямо на меня:

– Он решил напасть на тебя, владыка, чтобы укрепить свою славу. Ведь лучше тебя нет воина на всем свете.

В устах очередного претендента на место в Афинах похвала сия показалась бы ничтожной, но здесь я испытал чувство, подобное тому, что охватило меня в горном селении, когда люди его просили меня заново исполнить песнь. Я ответил:

– Похоже, что придется доказать это.

Приблизившись к домам, мы увидели, что дым костра поднялся выше, звуки рогов стали громче; люди колотили в металлические тазы и горшки – должно быть, чтобы избавиться от напряжения в минуту опасности. Верх башни в усадьбе вождя полон был стенающих женщин. Слышались крики и мычание скота.

Вождь встретил меня у ворот. Он издали видел мою скудную свиту и теперь опасался, что я заберу его людей и брошу их в битву, оставив беззащитным его самого. Я не стал этого делать, только послал всадника на разведку. Он вернулся, не доехав и до пастбищ. Там оказалось двое раненых, остальные пастухи разбежались. Ворота загона были разбиты, солнечное стадо исчезло, а пираты направились назад к своим кораблям. Мальчишка вновь оказался прав.

– Времени мало, – отвечал я. – Мне нужны два свежих коня.

Вождь отдал мне свою пару; в селении не было других лошадей, приученных к колеснице. Я понимал, что верховые скоро отстанут: рослые кони фессалийской породы редки на юге, местные же лошадки слабы для того, чтобы долго нести всадника. Но нельзя же сидеть на месте без дела.

Направившись по засаженному оливами склону к равнине, я увидел сына вождя; он бежал по тропе и махал мне.

– Владыка, владыка! Я видел их с верхушки сосны. Возьми меня с собой, и я покажу, где их искать.

– Теперь это уже война, – сказал я. – А отец отпустил тебя?

Он замялся, но отвечал уверенным голосом:

– Да, владыка.

В его возрасте я и сам бы сказал так. Заметив мою нерешительность, он продолжил:

– Должен же кто-то подержать твоих коней, владыка, пока ты будешь сражаться.

Я расхохотался и протянул руку. Лучше, когда войне в юные годы тебя учит друг, чем, став старше, принимать уроки от врага.

Я поехал дальше и, когда всадники начали отставать, велел им ехать назад, не переутомляя малорослых лошадок. Теперь со склона была видна равнина. Мальчик указал вперед. У изогнутого дугой берега залегли три длинные пентеконтеры, носы их венчали змеиные головы. Пираты, по своему обычаю, бросили каменные якоря, чтобы при необходимости можно было просто перерезать канат и бежать. Возле кораблей была выставлена сильная стража. На пиратских кораблях простых гребцов нет, лишь воины, и они оставили у кораблей почти половину своих сил – около восьмидесяти мужей. Остальные, обеспечив свой тыл, должно быть, отправились грабить. Обычно пираты нападают лишь на селения, видные с моря.

Тут я услышал мычание, а за следующим поворотом увидел и самих грабителей, которые умело гнали стадо. Прямо на моих глазах порядок смешался, люди заметались туда и сюда, один из них отлетел в сторону. Это разбушевался бык, норовом достойный своих предков. Но шансы были против него; на зверя накинули новые веревки и потащили дальше, подгоняя уколами копий. Пересчитав рога, я заметил, что они отделили только животных критской породы, самый цвет стада. Прежде чем пешее войско поспеет сюда, пираты будут уже далеко.

Я поглядел из-под ладони. Один из мужей был чуть в стороне от остальных и отдавал приказания, сопровождая их жестами. Шлем его поблескивал серебром. «Так вот он, Пирифой, – подумал я, – который намеревается теперь объехать эллинские земли, хвастая, что сумел провести Тесея».

Обернувшись к мальчишке, я сказал:

– Можешь спускаться, мне пора в бой.

Тот взмолился:

– О нет, владыка, нет!

– Почему? – спросил я. – Муж должен биться, если ему бросили вызов. Полагаю, что разбойник не рассчитывал на то, что я приеду один, но если он воин и заботится о своей чести, то сам выедет против меня, а не пошлет свою шайку. А если он человек низкий, значит мне просто не повезло. Впрочем, такие неудачи случаются только раз в жизни.

– Господин! – возразил он. – Я просто просил не высаживать меня.

– Не трать попусту время, – сказал я. – Ты слышал меня. Прыгай.

– Но теперь я принадлежу тебе, царь, – сказал он, вцепляясь в поручень и краснея, словно бы собираясь заплакать. – Ты взял меня следить за конями, и если я не поеду с тобой в битву, то потеряю честь.

– Что ж, в этом ты прав, пожалуй, – пришлось признать мне. – Но впредь так не поступай, а то не доживешь до седин. Тогда поручим себя судьбе. Держись!

Громыхая на склоне, мы съехали на плоскую равнину. Тут было где развернуться. Легкая колесница подпрыгивала и виляла на солончаках. Солнце светило ярко. Марафон всегда, на мой взгляд, сулил мне удачу. Грохотали копыта, звякало мое оружие, ветер стал ударять мне в щит, и я передал его мальчику. Вцепившись одной рукой в край его, а второй не выпуская поручней, он упивался скоростью нашей езды.

Пираты уже оборачивались. Это были волосатые верзилы с кривыми ногами – с материнской спины лапифы перебираются прямо в седло. Они закричали, принялись показывать на моих коней; тут я вспомнил, какие они знаменитые конокрады, и подумал, что обидно будет погибнуть из-за пары лошадей. Слова лапифов глохли в густой растительности на лицах: на море они не выбривают верхнюю губу, не бреют и щек, как эллины, но подобно медведям зарастают волосом на лице и затылке. У некоторых бороды доходили до пояса.

Стадо крутилось вокруг, лапифы перебранивались на своем ублюдочном говоре, мешавшем древнеэллинские слова и пиратский жаргон. Из-за этого шума предводитель налетчиков еще не видел меня: нас разделяло стадо. У меня была вполне реальная возможность схлопотать удар копьем от кого-нибудь из этих чурбанов. Вспомнив о том, что бык знал свое имя, я позвал его:

– Ойнопс!

И на какое-то мгновение животное остановилось.

Предводитель в блестящем шлеме направился бегом в мою сторону. Вовремя, потому что один из его людей был лучником и уже накладывал стрелу на тетиву. Вождь велел ему отойти и поманил к себе оруженосца с щитом и копьем.

Ему было около двадцати четырех, высокий, с коротко стриженной, как у эллина, черной бородой. Темные брови разлетались от переносья ястребиными крыльями. Глаза были светло-зеленые, почти золотые, как у барса: дикие, внимательные и ясные, только в глазах зверя не бывает усмешки. Перехватив копье, он крикнул на правильном эллинском – только нараспев, как говорят горцы:

– Эй, давай-ка отсюда! Ты кто?

Одет он был богато, только в одеждах его угадывалась какая-то древность: огромные бляхи из кованой бронзы, шлем из полированного серебра, плащ из львиной шкуры – со всеми зубами и когтями. Правую руку его обвивала длинная синяя змея, вытатуированная на коже на фракийский манер.

Но цари лапифов часто роднятся с эллинскими домами, они знают истинные имена богов, сказания о знаменитых сражениях и правила боя.

Я вскричал:

– Мое имя – Тесей! Ты, кажется, хотел повстречаться со мной?

Он ухмыльнулся, его брови взлетели еще выше.

– Приятная вышла встреча, царь Тесей. Не одиноко ли тебе так далеко от дома?

– С чего бы, – отвечал я, – в такой-то доброй компании? Я приехал за моим скотом. Оставьте его прямо на месте: вы – чужеземцы и я не возьму с вас пени.

Пираты захохотали и направились ко мне, но Пирифой рявкнул на них, и они отступили подобно хорошо обученным псам.

– А твой бык, похоже, знает тебя. Наверно, вы соскучились друг по другу?

Он добавил шутку столь деревенскую, что мой мальчишка смутился. По хохоту его людей понятно было, что они души не чают в своем предводителе.

Я спросил, протянув руку к щиту:

– Кто ты, Пирифой? Предводитель мужей или просто похититель скота? Я приехал, чтобы узнать это.

– Считай меня похитителем скота, – отвечал он, – умеющим приглядывать и выбирать.

Ясные глаза его глядели на меня с кошачьей невозмутимостью, беззлобно, с ленцой. Так смотрит кот, готовясь к прыжку.

– Хорошо, – отвечал я. – Именно это я и слыхал о тебе. Тогда у нас есть дело, которое подобает уладить вдвоем.

Я отдал поводья мальчишке, вцепившемуся в них так, словно в этих ремнях была заключена его жизнь. И соскочил с колесницы при всем оружии.

Мы стали лицом к лицу. Теперь, добившись желаемого, я понял, что еще не видел мужа, которого мне настолько жаль будет убить.

Пирифой тоже медлил, опершись на копье.

– Похоже, ты любишь осложнять себе жизнь, – сказал он. – Хорошо, раз ты ищешь себе неприятностей, они у тебя будут. Когда человек просит, нужно помочь ему. Ты станешь поживой собакам, и женщины будут выть над твоим телом! Я слыхал, ты разбираешься в них.

– Не пыжься, – ответил я. – Ни одна женщина здесь не завоет над тобой. И не дев будешь ты наполнять, но чрева ворон.

– Ворон? – переспросил он, поднимая брови. – Или ты сам решил меня съесть? Такого я о тебе не слыхал.

– Надо бы почаще спускаться с гор, – посоветовал я, – слушать людей, умеющих жить под крышей.

Пирифой расхохотался, чуть отведя в сторону щит, открывая передо мной правый бок: он знал, что я не стану нападать на него врасплох. Я не сумел заставить его потерять голову, да и сам не успел как следует рассердиться.

– Слушай, Пирифой, парень этот доставил мне твой вызов. Вестник – священен, и, если я паду, не искушай удачу. Ну а теперь хватит обзываться, подобно двум бабам, бранящимся над разбитым кувшином у колодца. Давай подходи, опробуем, чья бронза острее.

Я выставил щит перед собой. Он постоял мгновение, не отводя от меня своих больших зеленых кошачьих глаз, а потом сбросил с плеча перевязь, так что высокий щит загремел оземь, и отбросил в сторону копье.

– Нет, клянусь Аполлоном! Мы мужи, а не бешеные псы. Если я убью тебя, ты уйдешь из этого мира, а я так и не узнаю афинского царя. Зевс Громовержец! Ты приехал ко мне один, взяв оруженосцем мальчишку. Ты доверился моей чести. Чести своего врага. Как же ты отнесешься к другу?

Когда я услыхал эти слова, то почувствовал, словно наблюдавший за всем бог встал меж нами. Сердце мое воспарило, копье отлетело в сторону, а ноги сами сделали шаг вперед, и я протянул руку в приветствии. Навстречу мне протянулась другая, обвитая змеей рука, и пожатие ее показалось мне таким знакомым.

– Испытай и увидишь, – отвечал я.

Мы пожали руки, а лапифы вокруг бурчали в бороды.

– Сперва уладим спор, – начал он. – Я выплачу пеню за кражу скота. Поход был удачным, сундуки мои полны, долг этот не разорит меня. Ты – царь, тебе и судить. И если бы ты не был достоин доверия, то и сам не доверился бы мне.

Рассмеявшись, я отвечал:

– Я видел, что старина Ойнопс уже свел свои счеты. За тобой пир, тогда сочтемся и мы.

– Сделано, – отвечал он. – Приглашаю тебя на мою свадьбу.

В знак дружбы мы обменялись кинжалами. На моем была золотая пластинка, изображавшая царя в колеснице, преследующего льва. Его оружие ковали лапифы. Хороший кинжал, вот уж не подумал бы, что они способны на такое: рукоятку украшала золотая зернь, а по клинку неслись серебряные кони. Когда мы обнялись, чтобы скрепить дружбу, я вспомнил о мальчишке, ехавшем со мной на бой. Но он вовсе не приуныл, и даже тугодумы-лапифы приветствовали нас и махали щитами.

Как это бывает иногда, я понял, что встретил своего даймона, собственную судьбу. Зло или добро принесет мне этот муж, трудно было сказать; наверно, и сам бог не сумел бы определить этого. Но новый друг мой был хорош сам по себе: прекрасен и отважен как лев, хотя зверь этот и похищает твоих коров. Он рычит, завидев копья над валом, свет факелов исторгает огонь из его золотых глаз, и сердце твое любит его – хочешь ты этого или нет.

Глава 6

После жертвоприношения и пира я, не спросив Пирифоя, решил, что он погостит у меня в Афинах.

Он ответил:

– Охотно, но только после охоты в Калидоне. Похоже, я добрался на юг раньше этой новости. Там объявился один из гигантских вепрей, которых Бендида[114] посылает в наказание людям.

Именем этим горцы зовут владычицу луны; эллина и лапифа в Пирифое было трудно разделить.

– Что? – спросил я. – Однажды я убил близ Мегары такую свинью и всегда думал, что подобных ей больше нет на свете.

– Послушал бы сказания кентавров,[115] там их целая пропасть.

Пирифой говорил по-эллински неуклюже, иногда даже с трудом. Пришлось потрудиться когда-то его наставнику, ведь при тамошнем дворе наш язык в ходу не каждый день; дополняли его речь словечки обитателей побережий, какими пользуются пираты. Впрочем, Пирифой лучше своих людей владел языком, потому что был быстрее их разумом.

– Кентавры говорят, что их предки убивали свиней отравленными стрелами. Это племя не знает правил охоты, оно слишком дикое.

Я представил себе ватагу его лапифов и попробовал вообразить народ, который может показаться диким этим людям.

– Они едят мясо сырым, – продолжил Пирифой. – И спускаются со своих вершин только ради новых безобразий. Но если вепри и убивали предков кентавров, я возмущаться не стану. Как не стал бы возражать против того, чтобы пращуры горцев перебили свиней. И то и другое было бы хорошо. Нам хватает и кентавров, так что вепри уже совсем не нужны.

Я обиделся на него за отказ погостить у меня, однако Пирифой имел странный дар успокаивать чужой гнев.

– В Калидоне, – промолвил он, – по обычаю принесли девственниц в жертву Артемиде. – На этот раз он вспомнил эллинское имя богини. – Троих сожгли, а еще троих отправили морем на север, в то святилище, где уже девы приносят в жертву богине мужей. Но Артемида открыла им, что хочет получить вепря. Чем они прогневали богиню, я не знаю, однако Артемида из тех богов, с которыми следует обходиться почтительно. Даже кентавры считаются с ней. Поэтому царь объявил о предстоящей охоте, и дом его открыт для воинов. И этой охоты я – прости, Тесей, – не могу пропустить. Дружба дорога мне, но честь дороже. – (Мне представилось, как учитель вколачивает в него старинные законы.) – Но нам незачем расставаться. Поедем вместе.

Я уже открыл рот, чтобы ответить: «У меня столько дел», – и сразу понял, что трудился как пахарь многие месяцы и годы. А потом представил себе веселое путешествие на север в обществе Пирифоя и его лапифов. Оно искушало меня сильнее, чем завлекающий взгляд чьей-нибудь блудливой жены.

Он расхохотался:

– На моем корабле тебе найдется где прилечь. Я ведь оставил на палубе столько места, чтобы хватило на все твое стадо.

Я был тогда еще молод. И еще не забыл путешествие через Истм, когда я не знал на рассвете, что сулит мне грядущий день; не забыл я и Крит с его пляской с быками. Когда-то Посейдон даровал мне знак; я был рожден, чтобы стать царем, и, пока я шел к своей цели, все во мне было устремлено к ней.

Но теперь я достиг своего предназначения. У царя достаточно дел. Но жив был и другой Тесей, томящийся праздностью, и муж этот знал его.

– Почему бы и нет? – отвечал я.

Итак, отложив все дела, я направился в Калидон. Я видел, как переволакивают корабли поперек мирного Истма, как синеет зажатый горами залив у Коринфа, возле устья которого располагается Калидон. И мы прекрасно поохотились там на вепря,[116] свершили доблестные деяния, отменно попировали в доброй компании. Но весела была только сама охота; она породила кровную вражду в царском доме, и, как это случается часто, погиб лучший. Впрочем, победный пир был великолепен, мы праздновали успех юного Мелеагра и длинноногой охотницы, с которой он разделил трофей; горе же было еще впереди. Но лица сидевших вокруг стола теперь для меня растворяются во мгле. И когда я вспоминаю охоту, то повсюду вижу Пирифоя.

В жизни своей я делил ложе со многими женщинами и никогда с мужчиной. Таким был и Пирифой – наша дружба ничего не переменила в этом. И все же, берясь за копье или лиру, поднимаясь на колесницу, подзывая свистом собаку, заглядывая в глаза женщины, я видел только его очи. К нашей дружбе примешивалось соперничество, и в нашей приязни проступал некий страх. С первого же дня нашей встречи я доверил бы ему любимую женщину и знал, что он защитит мою спину в битве. Пирифой мог положиться на меня в такой же мере. Но в том, что он любит во мне, сам я сомневался, а ему стоило только позвать, как птицу из леса.

Я свернул с дороги домой из Калидона и углубился на запад, в Фессалию, чтобы посетить дом его отца. Мы отправились налегке, с теми людьми, без которых его корабли могли обойтись на обратном пути; ради скорости, говорил он. Ради любви к приключениям, насколько я понимал. И их вполне хватило – нам досаждали волки, барсы, грабители и горный холод. А однажды, когда тропа припала к крутому обрыву, налетевший ветер заставил все ущелье петь подобно огромной каменной флейте; руки бога ветра хватали нас за щиты, стремясь сбросить с утеса. Так бы и случилось, если бы мы не положили щиты на землю, насыпав в них камней доверху. Но один лапиф все же сорвался.

Наконец перед нами открылись равнины Фессалии, чьи плодородные земли укрываются между длинными лесистыми хребтами. Став лагерем возле реки, лапифы помолились речному богу; потом они умылись, причесались, выбрили верхнюю губу и укоротили бороды. Получились вполне пригожие и достойные люди – на три четверти эллины. А потом они дали дымовой сигнал, и дворцовая стража выехала приветствовать нас. Тут я впервые увидел истинное богатство лапифов; оно не росло из земли, но бегало по ней с приятным для слуха Посейдона громом. Эти края и есть родина высоких коней, способных везти на себе человека.

Бока их лоснились, точно каштан, только что выпавший из оболочки, длинные гривы вились, как женские волосы, а быстрота и сила скакунов почти заставили меня поверить Пирифою, утверждавшему, что кобылиц этих кроет бурный северный ветер, в нужную пору вырывающийся специально для этого из ущелий.

Мы ехали вниз по речной долине, где бурый поток прячется под кронами платанов и серебряных берез, а суровые горы видны только в просветах нежной листвы. Темные леса словно шерстью покрывали предгорья, Пирифой говорил, что именно там и обитают кентавры.

Богатые лесом лапифы – славные корабельные мастера; из дерева они ставят свои дома с красными резными наличниками. Дворец Лариссы стоял на высоком холме возле реки посреди самой просторной равнины. Отец Пирифоя Иксион встречал нас возле ворот. Меня он приветствовал любезно, но с сыном обошелся коротко и резко. Когда Пирифой отправлялся в очередные скитания, старик всякий раз не чаял увидеть его живым. Потом страх отступал, но память о нем все равно оставалась. Наверху, в комнате Пирифоя, я увидел свежую постель и богатые занавеси; во время его отсутствия за ней явно следили.

Пока я гостил у лапифов, Пирифой обучил меня конным трюкам своего племени: умение на полном скаку копьем поразить цель или подобрать с земли кольцо. Он мог вставать в седле и, сидя в нем, стрелять из короткого лука. Умел и ездить сразу на двух лошадях, ставя по одной ноге на спину каждой. Лапифы клялись, что сам Зевс принял облик огромного жеребца, чтобы зачать Пирифоя. Друг мой уже умел ездить верхом на больших лошадях в том возрасте, когда я, вставая на цыпочки, едва доставал им до морды, протягивая соль. Конечно, до его непринужденности мне было далеко, но к себе я отправился, более или менее освоив все трюки. В конце концов, тому, кто прыгал через быка, не так уж трудно ехать на коне стоя, к тому же я скорее сломал бы себе шею, чем позволил бы Пирифою взять верх надо мной.

Однажды отец его отвел меня в сторону и завел речь об искусстве правления. Мы поговорили о законах, приговорах и тому подобных вещах, потом он попросил меня подействовать на Пирифоя, чтобы тот наконец взялся за царское дело.

– Сын мой уже не мальчик, но позволяет себе поступать так, как будто мне суждена вечная жизнь.

Я замечал, что он всегда ходит медленно; тело царя исхудало, и кожа его приобрела слишком нездоровый оттенок для человека, которому еще не исполнилось шестьдесят. Потом я сказал Пирифою:

– Твой отец болен и знает об этом.

Брови Пирифоя сошлись.

– Увы, и я тоже. После отлучки я сразу заметил перемену и как раз сегодня разговаривал с лекарем. Но услышал только слова, пустые слова. Звенит себе прямо как пустой кувшин. Отцу ничем не поможешь, мне придется взять его в горы.

Я спросил, нет ли рядом святилища Аполлона Пеана, бога-целителя. Поглядев на меня с легким смущением, он отвечал:

– Нет, у нас есть только этот старый коновал, к которому мы обращаемся, когда не могут помочь все остальные. Поехали к нему, ты ведь хотел увидеть кентавра.

Должно быть, после таких слов я невольно уставился на него. Пирифой закончил строгать камышину – искупавшись, мы грелись на солнце возле реки – и сказал:

– Ну, кентавры знают чары земли, надо только найти толкового.

– В моих родных краях, – возразил я, – этим занимаются женщины.

– Нет, у конных людей все иначе. Вы, южане, усвоили этот обычай от берегового народа. Мы же придерживаемся порядков, заведенных нашими предками-скитальцами. О да, отец мой прекрасно знает, зачем я отправляюсь в дальние странствования; потребность эта в нашей крови, и лишь болезнь заставляет его ворчать. Ну а у конников женщина – это только обуза в пути, такая же, как и скот. Чем еще могут они быть? Разве что дать им оружие, как принято у этих диких кошек – амазонок.

Я было открыл рот, но решил, что довольно рассказывал о Бычьем дворе и мои воспоминания покажутся скучными.

– А кентавры и есть конные люди, – продолжил он, – только на свой лад. Я всю жизнь охочусь в этих горах и ни разу не видел их женщин – даже со спины. Едва почуяв тебя, они сразу прячутся по пещерам. Даже когда я учился здесь наверху…

Он умолк, и я переспросил:

– Что?

Пирифой прокашлялся и продолжил:

– Ну, это было до обряда посвящения в мужчины, который принят у нас среди царского рода. Он соблюдается и в других краях: во Фтии, и в Иолке тоже. Нас посвящают владыке коней Посейдону. Он сотворил кентавров; сами они говорят, что это было еще до того, как Зевс сотворил настоящих людей. Другие, правда, утверждают, что породили их рожденные землей титаны от кобылиц. Мы, лапифы, повелители коней, а кентавры родня лошадям, и они живут рядом с ними в дикости. Живут, не зная стыда, с кобылицами среди бела дня. Они знают конскую магию, эти кентавры, а здесь, в Фессалии, такое ценится больше, чем хлебородные женские чары.

– Ну и как ты жил там, наверху?

– На голых камнях и в щелях между скалами. Парень должен стать крепким, чтобы иметь право назваться мужчиной. А когда ты примешь яд для стрел, то ложишься в священной пещере. Этой ночи, клянусь Зевсом, не забывает никто. Сны… – Он прикрыл рот ладонью, давая понять, что рассказывать их запрещено.

– Яд для стрел? – переспросил я.

– Старый Ведун делает так, чтобы тебя вырвало, и потом яд не может убить тебя целых семь лет. После приходится принимать еще, но с первым разом сравнить уже нельзя. Ну ты его сам увидишь.

На следующее утро мы выехали еще до рассвета: мы с Пирифоем на конях, царь – на иноходце-муле. Цепочкой ехали мы через рощи лавра и земляничных деревьев. Роса, принесенная горным туманом, в утреннем сумраке омывала наши колени, а потом искрилась под солнечными лучами на поросших падубом склонах. Сумрак вновь укрыл нас в начавшемся дальше густом сосняке, кони неслышно ступали по плотному слою слежавшихся иголок, безмолвные гамадриады[117] словно обступили нас, заставив затаить дыхание. Тропа всюду была четкой – пусть и не слишком наезженной, но и не заросшей, – на ней попадались и отпечатки небольших копыт, и конский помет.

Притих даже Пирифой. Когда я спросил, высоко ли еще подниматься до Старого Ведуна, он бросил через плечо взгляд и сказал:

– Не называй его так наверху. Это мы, мальчишки, придумали ему такое прозвище.

Захворавший царь ехал следом за нами, стараясь выбирать дорогу полегче. Он словно бы приходил в себя. Выехал он из дому, повесив голову на грудь, но теперь посматривал по сторонам и прислушивался, однажды я даже заметил улыбку на его лице.

Горный воздух становился все чище; мы ехали посреди юного невысокого ельника, серых скал и вереска, а вокруг разливалась небесная синева, из которой вдали проступали холодные пики. В таких краях вполне можно наткнуться на саму владычицу луны, словно ровное пламя блистающую своей немыслимой чистотой, небесную охотницу, выслеживающую льва.

Пирифой осадил коня.

– Придется подождать конюха с мулом. Он везет дары.

И мы принялись ждать, прислушиваясь к щебету недавно проснувшихся птиц и поднявшихся в небо жаворонков и к царившей вокруг тишине. Спустя некоторое время я ощутил на себе чей-то взгляд, оглянулся и никого не увидел. Волосы встали дыбом у меня на затылке. Потом я поглядел еще раз и увидел на валуне мальчишку. Он лежал, облокотившись на руку, непринужденно и вольно, словно нежащийся кот. Заметив мой взгляд, он поднялся и в знак приветствия приложил руку ко лбу. Одетый в козьи шкуры, похожий на подпаска, босоногий, лохматый, он приветствовал царя и Пирифоя жестом, принятым в княжеских домах.

Пирифой поманил его к себе и спросил, в пещере ли сейчас жрец кентавров. И назвал его не Старым Ведуном, а кентаврийским именем. Язык этого племени настолько древен и неуклюж, что эллину трудно даже выговорить его звуки, среди которых странное цоканье мешается с медвежьим ворчанием. Мальчишка на добром греческом отвечал, что посмотрит, и помчался, перепрыгивая с камня на камень, как молодой олень; мы же неторопливо отправились следом. Наконец конь мой прислушался и заржал. И за следующим поворотом я увидел такое, отчего едва не выпрыгнул из седла: существо с четырьмя ногами и двумя руками, телом – мохнатый конек, из плеч которого вырастало безволосое тело мальчишки, то есть мне так показалось сперва. Приблизившись, я увидел, что лошадка просто пасется, опустив голову вниз, а ребенок сидит у нее на спине без седла, запустив грязные загорелые ступни в мохнатую шкуру.

Он приветствовал нас, отсалютовав грязной рукой – как положено царскому телохранителю. А потом повернул коленом мохнатого конька и направился в ту же сторону, что и первый мальчишка, быстрый, словно коза, скачущая по камням. Мы последовали за ним, и тут к нам вернулся первый гонец, тоже на лошадке ростом пядей в двенадцать. Вновь назвав имя кентавра, он сказал, что жрец сейчас находится в пещере.

По пути я спросил Пирифоя, чей это сын. Тот ответил:

– Кто знает? Может быть, верховного властелина Микен, а может, и нет. Они приезжают сюда отовсюду. Сам Старик[118] знает, кто они, но больше никто – пока отцы не заберут их домой.

Я поглядел на его ноги; Пирифой сидел на своем долгогривом жеребце точно так же, как и мальчишки. Он просто представился мне ребенком: нечесаные черные волосы прикрывают зеленые глаза. Горный лисенок, живущий внутренним чутьем. Похоже, умению этому могли научить и другие школы, кроме Бычьего двора. Оно-то и привлекло нас друг к другу.

Тропа обогнула гребень. За ним начался склон; поросший грубой травой, утесником и куманикой, он поднимался к подножию серого крутого утеса, в котором и располагалась пещера.

Пирифой соскочил на землю, помог сойти с седла отцу; с мула сняли поклажу и животных увели. Оглядываясь, я услышал звук тростниковой свирели; это играл мальчишка, сидевший на плоском камне. Он отнял свирель от губ, и ему ответила странная песнь. На дереве висела лира, струны которой легкими прикосновениями перебирал ветер. Приблизившись, я увидел оплетавшую ветвь громадную блестевшую чешуями змею, раскачивавшую головой в такт мелодии. Я хотел было предупредить его об опасности, но он только тряхнул головой, улыбнулся гаду и весьма любезным движением руки предложил мне остановиться.

Пирифой вместе со слугой распаковывали дары, и я вновь поглядел на утес. Вдоль подножия его к пещере ехали двое мужчин. Поглядев на них, я невольно шагнул в щель между двумя глыбами. Это были не эллинские царевичи, проходящие воспитание грубой жизнью, это были кентавры.

Нагие, если не считать куска козьей шкуры, они сперва показались мне одетыми – настолько густой волос покрывал их тела. Он не свисал с шеи и плеч, как грива, просто спускался густым гребнем, поднимаясь над хребтом. Длинные руки и кривые ноги были не менее волосаты, чем животы диких лошадок, за шерсть которых они держались пальцами ног. Кони их были невелики, как у мальчишек, но, пожалуй, покоренастее; на копыта их спускались пряди волос и держались они – как бы это сказать – непочтительно. Если они служили кентаврам, то так, как шакал прислуживает льву; у них был собственный договор – это положено мне, а это тебе. На моих глазах кентавры соскочили с коней, оставив их без присмотра и без узды, так что те вольны были идти куда им вздумается.

Шаркая ногами, с грузом в руках, они направились вперед. Под невысокими тяжелыми надбровьями торчали короткие и широкие носы, вся борода, должно быть, ушла на плечи, и на покатых подбородках осталась лишь редкая щетина. Но и эти люди, дикие, словно лес, умели уважать священное место. Прекратив свое щелканье и ворчанье, они шли к пещере бесшумной поступью охотничьих псов. Там, поклонившись, они оставили свою ношу возле порога пещеры. И, взяв с земли горстку пыли, втерли себе во лбы, прежде чем отправиться прочь.

Пирифой был занят собственными дарами: овечьей шкурой, выкрашенной в красный цвет, раскрашенным горшком меда и плетеной сумкой для трав. Он поманил меня к себе, чтобы мы вместе поднялись по склону. Больной успел утомиться, у сына его были заняты руки, поэтому я подставил царю плечо, чтобы тот мог опереться на него среди камней. Приблизившись к входу в пещеру, я услыхал тихий тоненький плач и увидел ношу кентавров: соты, полные дикого меда, и дитя. Маленький кентавр посмотрел на нас старческими глазами. Ребенка завернули в кусок кошачьей шкурки; дитя подтягивало колени к животу, словно бы желая утишить боль.

Пирифой разложил свои дары на скале возле сотов с медом. Старый царь шагнул вперед, кивнул нам, словно бы говоря: «Можете идти». А потом опустился прямо на теплую траву возле ребенка.

Мы с Пирифоем ожидали среди глыб. Слуга отодвинулся дальше. Время шло. Царь распростерся в прохладе под лучами солнца, словно бы собираясь уснуть. Не было слышно ни звука, только плакал ребенок, горные пчелы жужжали над вереском да не умолкала дудка мальчишки, подпевавшая струнам арфы и дуновению ветра.

Наконец в пещере шевельнулись тени, из нее вышел мужчина-кентавр. Судя по тому, что мне говорили, я полагал, что в жилах его отчасти должна была течь эллинская кровь. Но это был истинный кентавр – только седой и старый. Он остановился у входа в пещеру, и я заметил, что широкие ноздри принюхиваются к воздуху – как пес, вышедший из дома наружу. Глаза его только следовали носу. Кентавр сразу подошел к ребенку, взял его на руки, обнюхал голову и попку, положил ладонь на живот. Младенец притих, и кентавр положил его на бок.

Я глядел на лицо целителя. Какой бы причудливый облик ни принял бог, охраняющий этого человека, зачатие его не обошлось без божества. Это было видно по его глазам, темным и печальным, обращенным в древние дни земли, когда Зевс еще не воцарился в небесах.

Хворый царь, лежа на траве, приподнял в знак приветствия руку. Он не стал звать к себе, но, как подобает жрецу, ждал, пока другой жрец – кентавр – обратит на него свое внимание. Тот кивнул в ответ самым достойным образом, хотя и почесывал бок в этот момент. Тут несколько нот из тех, что выводил мальчишка, кольнули его слух. Подойдя к нему, кентавр взял флейту и что-то просвистел. Я сам слышал, как из чащи отозвалась птица. Мальчик что-то сказал, он ответил. Я не слышал, на каком языке они разговаривали, но ребенок чувствовал себя здесь как дома. И я понял причину скорби старого кентавра. Он поднялся из земли выше, чем все из его народа. Они страшились его мудрости и не понимали старика, а общество его разделяли лишь дети, которые рано или поздно спускались вниз, забывая его советы или же стыдясь их. «Болтовня старого коновала, – заявляли они, – который заговаривал нас от отравленных стрел».

Но когда страх перед страданиями или смертью возвращал их назад в детство, они вспоминали о нем.

Переступая короткими кривыми ногами, старик отправился к царю и выслушал его. А потом, встав на четвереньки, обнюхал все его тело, приложил к его груди круглое ухо и промял живот – сперва сильным движением, а потом, когда царь вздрогнул от боли, успокоил его, словно лошадь. Потом он ушел в свою пещеру, взяв на руки младенца-кентавра.

Вернулся он с каким-то питьем в глиняной чашке. И когда царь выпил его, уселся рядом и долго-долго негромко пел ему. Я не знаю, к какому богу своего племени обращался кентавр; глубокое это гудение словно рождалось в его груди. К нему подмешивались голос флейты, пение ветра в лире, стрекотание кузнечиков. Пела словно сама гора. Наконец голос кентавра умолк, царь прикоснулся к его руке и направился прочь. Походка его не стала крепче, и все же в нем была заметна перемена. Теперь он был похож на человека, который примирился с судьбой.

Поглядев на отца, Пирифой взбежал по склону к входу в пещеру. Кентавр ждал его, и они поговорили. Я видел, как Старый Ведун разглядывает Пирифоя, должно быть пытаясь увидеть прежнего, еще не забытого мальчишку. Расставаясь, Пирифой поднял ладонь, как делают, давая обещание. Всю дорогу домой он молчал. Вечером, когда мы остались вдвоем и вино ослабило нашу сдержанность, я спросил, какое обещание ему пришлось дать. Пирифой поглядел мне в глаза и сказал:

– Он просил меня быть добрым с его народом, когда я стану царем.

Глава 7

Афиняне приветствовали меня по возвращении домой. Казалось, что они, подобно женщинам, более любили меня за неверность. Тем не менее все свои самые сложные споры и запутанные разногласия они приберегли для моего решения. Уладив все ссоры и обнаружив, что все остались мною довольны, я набрался смелости и приступил к воплощению собственных планов. В месяце сбора урожая я объявил великий праздник во всей Аттике. Жрецы богини, под каким бы именем они ни чтили ее, обязаны были приносить жертвы; устроили мы и игры. Во время священного перемирия молодые люди сошлись в состязаниях, чтобы забыть о раздорах. Тех же вождей племен, кто был пастухом своего народа перед богами, я как друзей пригласил погостить в моем доме.

До этого времени я ни разу не ощущал тяжести обязанностей жреца и царя. Посейдон проявил ко мне доброту, ниспослав дар предчувствовать землетрясение, чем обладают звери и птицы, но среди людей лишь род Пелопа наделен подобной способностью. Этого бога я слушал, а перед другими богами исполнял только предписанные обязанности. Но теперь мне следовало согласовать обряды всех ревнивых богинь. Как рассудить правильно, когда ошибка в приговоре может повлечь за собой десятилетнюю войну! Однажды ночью мне приснилось, что они явились ко мне, сбросили священные одежды и, оставшись в чем мать родила, потребовали назвать прекраснейшую; рок требовал от меня выбрать одну из них, получив взамен проклятие всех остальных.

Сон настолько потряс меня, что я вскочил среди ночи и сделал возлияние Афине вином и маслом. В святилище богини было темно. Огонек светильника трепетал в руке разбуженной мною жрицы, дрожавшей от ночного холода. И лицо Владычицы, спрятавшееся в тени шлема, как будто бы дрогнуло, словно лицо застенчивой и гордой девушки, говорящей тебе без слов – «согласна». Вернувшись в постель, я сладко заснул, а на следующее утро, собрав жрецов и царей, чтобы договориться с ними о дне пира, легко добился понимания.

Богине, похоже, понравились приношения. Пиршество и игры прошли так, словно бы нами управляла ее рука. Старики утверждали, что, судя по рассказам их собственных дедов, в стране с давних пор не было такого изобилия. Удача во всем сопутствовала нам: добрая погода принесла отменный урожай, новых раздоров не возникало; жертвоприношения совершились с благоприятными предзнаменованиями, на играх легко победили мужи, у которых было немного врагов. Народ процветал, юноши и девушки казались прекрасными, песни звучали красиво и не фальшиво. Когда я поднялся, чтобы наградить победителя в борьбе, народ разразился могучим пеаном, словно бы при виде бога; и я сказал своему сердцу: «Не забывай, что ты смертен».

Я рискнул и на том же пиршестве объявил Аттику и Элевсин единым царством, покорным одному закону. Вожди, ремесленники и землевладельцы дружно согласились отдавать спорные вопросы на суд Афин: жрецы признали своих богов в тех, которым поклонялись мы, добавив к именам их привычные дома эпитеты. Наконец все поняли, что войне в Аттике пришел конец, что любой – кроме разве что убийцы, не выплатившего цену крови, – может невооруженным пройти по дему[119] соседа.

Вскоре после того я отправился в Колон, чтобы узнать знамение Посейдона.

Это чудесное место располагается не столь уж далеко от города, оно знаменито своими гроздьями и оливами, влюбленная молодежь ходит туда слушать пение соловья. Но вершина посвящена Посейдону Гиппию, и даже в те времена люди обходили ее стороной. Смотреть там особенно нечего; вокруг только расколотые валуны и горстка елей, но, встав на самой вершине, можно увидеть внизу округлую плоскую низину – словно бы отпечаток огромного копыта, – от края до края которой мальчик смог бы добросить камень.

Полагаю, что прошла, должно быть, тысяча лет с тех пор, как бог ступал на это место: все вокруг заросло терновником и кустами, святилище было небольшим, сонный жрец заплыл жиром. Еще когда я посещал святилище в прошлый раз, такое пренебрежение разгневало меня, ибо бог все еще не оставил его. Став на гребне, я ощутил, как морозец продрал затылок и пробежал по хребту. Я спросил у жреца, ощущает ли он присутствие бога; тот ответил утвердительно, но я знал, что он лжет, хотя и не мог доказать этого. Неправду разоблачил сам колебатель земли в том же году: удар не был силен, однако дом жреца рухнул и его раздавило в постели. Жители дема чуть не умерли от испуга и послали за мной гонца, умоляя, чтобы я примирил их с богом.

Я приехал туда в запряженной тремя лошадьми колеснице под охраной конной дружины. Мы разубрали наших животных, чтобы почтить этим Отца коней; головы моих скакунов украшали красные плюмажи, хвосты заплели в косы, всех остальных украсили лентами. Мы привели для жертвоприношения лучшего жеребца из моего стада, украсив его цветами. Но бог рассудил иначе.

Подъехав ближе, я принялся искать людей, что так умоляли меня приехать. Но дорога оставалась безлюдной. Ощущение близости божьего гнева не оставляло меня; я был на грани срыва и опасался, что бог успел ударить еще раз. Аминтор отправился было вперед посмотреть, но я махнул рукой, чтобы он возвратился. Я уже слышал за склоном крики и плач женщин. Гнев охватил меня, и, остановив отряд, я спешился, прихватил с собой лишь четверых дружинников и отправился вперед, посмотреть, что там творится.

Приблизившись, я услышал молящий о пощаде женский голос, то возвышавшийся, то резко обрывавшийся, когда она ударяла себя кулаком в грудь. Еще раздавались проклятия и слышался звук падавших камней. С вершины подъема я увидел, что это селяне побивают камнями человека. Тот жался к земле, обеими руками обхватив голову; седины его уже окрасила кровь. Женщина – еще молодая – рвалась к нему, умоляя пощадить отца, который и так достаточно претерпел. Когда люди отбросили ее назад, женщина с громким воплем воззвала к Посейдону. Тут я, крикнув, шагнул вперед, и толпа в недоумении обернулась, побросав камни.

Женщина бросилась ко мне, рыдая и спотыкаясь о неразбитые комья земли между рядами лоз. Одежда на ней была порвана и окровавлена на груди – рыдая, она терзала свою кожу ногтями. Как часто бывает среди деревенского люда, она казалась преждевременно постаревшей и все же мало напоминала селянку: морщины ее были проведены другими заботами. Бросившись к ногам, она обхватила мои колени и поцеловала их. Я ощутил влагу ее слез.

Повернув к себе лицо женщины, обнаружившее благородство черт, я спросил, в чем они обвиняют ее отца. Но первым заговорил деревенский старейшина. Этот преступник, объявил он, нечистый перед всеми богами, попытался коснуться алтаря Посейдона в час гнева бога, грозящего гибелью всему селению. Услышав наши слова, мужчина поднялся на колени и протянул руки перед собой, что-то разыскивая, наверно девушку, решил я. Человек этот был слеп.

– Подойди к нему, – сказал я и движением руки остановил толпу.

Дочь подняла старика на ноги и, вложив в руку его посох, подвела ко мне. Тело его кровоточило, но кости пока были целы. Судя по движениям, ослеп он достаточно давно. Старик оборотился ко мне, и трепет пробежал по всем моим жилам: лицо его было воплощением самого рока. Старик этот находился за пределами печали и отчаяния; надежда и страх были забыты им, как нами вкус материнского молока.

Он подошел, ощупывая землю перед собой палкой и опираясь на руку девушки. Короткая туника его, подобающая скитальцу, была давно заношена и испачкана; но шерстяная тонкая ткань и вышитый край говорили о том, что какая-то мастерица потратила немало времени на это одеяние. Пояс его из мягкой выделанной кожи прежде был украшен золотыми бляшками, от которых теперь остались лишь дыры. С пояса я перевел взгляд на его сандалии, но не увидел их. Зато я увидел его ноги, сильные и узловатые, пронесшие его по дорогам много тысяч шагов. Они были покороблены, как ствол дерева, которое, еще будучи саженцем, было истыкано копьями и выросло покалеченным. Тут я понял, кого вижу перед собой.

Холодные мурашки пробежали по моему телу. Рука невольно поднялась, делая знак, ограждающий от зла. Впалые и сморщенные веки чуть дрогнули, словно бы он видел меня.

Я сказал:

– Ты – Эдип, некогда бывший царем Фив.

Он опустился на одно колено; в позе его чувствовалась неловкость, вызванная не только отвыкшими сгибаться суставами. На миг я позволил ему оставаться в такой позе, потому что любезность требовала, чтобы я поднял его собственными руками, но руки мои отказывались прикасаться к нему.

Люди Колона увидели, что я не шагнул к несчастному, – этим я словно спустил с цепи свору шавок. Тявкая и подвывая, они бросились вперед, вновь хватаясь за камни. Можно было подумать, что, встав на задние лапы, они приплясывали в нетерпении, ожидая, когда же я наконец швырну им старика, словно кость, с которой срезали мясо.

Я крикнул:

– Назад!

Гнев мой обратился на них, а не на того, кто преклонил передо мною колени. Протянув к нему руки, я поднял с земли истощавшее тело – плоть, едва покрывавшую кости, – измученного человека.

Женщина перестала выть и теперь плакала, пытаясь унять слезы ладонями. Он стоял передо мной, чуть подняв вверх лицо – словно бы видел умственным взором более высокого человека. Тут, в наступившей тишине, я услышал недовольные голоса людей; они говорили, что даже царь не вправе искушать богов.

Колон Конный при всей своей красоте всегда не нравился мне. А в тот день он словно нахмурился и выжидал самой своей почвой. Вдруг в душе моей вспыхнул гнев, словно бы сделавший легким все мое тело. Я повернулся к ощетинившейся толпе и крикнул:

– Молчите! Кто вы? Люди, вепри, волки или горные шакалы? Помните – Зевс повелел щадить кающегося и молящего. И если вы не устрашитесь небес, клянусь головой отца моего Посейдона, я заставлю вас устрашиться моего гнева!

Настала тишина, старейшина вылез вперед и жалко забормотал что-то. Гнев и святость этого места не мешали мне ощущать нечто странное. Словно бы бог своим пальцем прикоснулся к моей шее.

– Я ручаюсь за этого человека, – сказал я. – Только посмейте тронуть его, и вы узнаете тяжесть Посейдонова гнева. Потому что я прокляну вас именем бога.

Тут в ноги мои от земли что-то перетекло – и я ощутил силу.

Теперь вокруг воцарилось полное молчание. Лишь где-то вдали чирикнула птица, но тоже негромко.

– Станьте подальше, – велел я. – И в доброе время я попрошу, чтобы бог был милосерден к вам. А теперь оставьте этих мужчину и женщину мне.

Они отошли. Я не мог посмотреть на девушку. Я намеревался сказать: «Мужчину и дочь его», но вспомнил, что она одновременно и его сестра, порожденная тем же чревом.

Сняв с головы платок, она обтерла лицо Эдипа, там, где его окровавил камень; и я увидел, что сердцем своим она осталась его дочерью, какой была с самого детства. Настало время приветствовать гостя словами, подобающими его происхождению. Но как сказать: «Эдип, сын Лая», если сын убил отца собственной рукой?[120]

Поэтому я проговорил:

– Приветствую тебя, будь гостем в моей земле. Человеку следует идти тихо, когда боги разят перед ним землю. Прости меня за этих людей, я не смог научить их вести себя как следует. Я возмещу ущерб. Но сперва следует совершить жертвоприношение, ибо знамение не будет ждать нас.

Я подумал, что следовало бы сперва омыться, чтобы избавиться от скверны.

Тут он заговорил в первый раз, голосом глубоким, звучным и более молодым, чем его тело:

– Я ощущаю прикосновение зачатого богом обещанного мне проводника.

– Сперва отдохни и поешь, – отвечал я. – А потом мы проводим тебя по твоему пути через Аттику.

– Покой ждет меня здесь, – ответил он.

Поглядев на него, я щелкнул пальцами, и люди подали вино, которое принесли для возлияния. Гость мой посерел лицом, словно глина; я даже решил, что он умирает. Кравчий медлил, и мне пришлось выхватить чашу из его руки. Выпив вина, старик приободрился, однако я вынужден был поддержать его. Люди предлагали мне помощь, но, прочитав на лицах брезгливость, словно бы им предстояло прикоснуться к змее или пауку, я отмахнулся. Рядом оказалась какая-то плита, должно быть, в старину она отмечала границу чьей-нибудь земли, и я усадил его рядом с собой.

Он глубоко вздохнул и распрямился:

– Отличное, крепкое вино. Фиванскому далеко до него.

Так говорят цари на пиру. До этого мгновения священный трепет в душе моей не допускал слез.

– Зачатый богом, – сказал он, – позволь мне увидеть твое лицо.

Подняв ладонь, он ощутил на ней пыль и грязь и вытер ее о край туники, прежде чем протянуть ее ко мне.

– Укротитель быков, убийца Минотавра, а с виду – молодой плясун. Воистину здесь присутствуют боги.

Рука его поднялась к моему лицу, прикоснулась к векам.

– Сын бога плачет, – проговорил он.

Я не стал отвечать: люди мои были рядом, и следовало заботиться о приличиях.

– Сын Посейдона – это не горе, а благословение. Наконец я вижу долгожданный знак. Я здесь, чтобы отдать в твои руки мою смерть.

Я онемел. Как можно пожелать ему долгой жизни или удачи? Сделанного не воротишь. И хотя мне было жаль его, как и всякому человеку, сделанному не из камня, я не хотел, чтобы кости его покоились в Аттике. Фурии роем преследуют подобных людей, словно мухи, облепляющие кровоточащее мясо.

Будто увидев, как я оглянулся, он молвил:

– Они еще здесь, но теперь мы помирились.

Воздух был чист, пахло созревающими виноградными гроздьями, только от земли словно шел звон, памятный мне по прежним годам. В Колоне колебатель земли Посейдон пребывал возле ее поверхности. Вне сомнения, бог гневался и в любое мгновение мог утратить терпение. Я подумал, что подобный дар не порадует его.

– Зачем говорить о смерти? – спросил я. – Своими побоями эти грубые олухи не могли причинить тебе смертельной раны. Это просто болезнь или тебе это предсказали и ты хочешь призвать смерть к себе? Воистину среди всех людей ты имеешь неоспоримое право умереть. Но такая кончина приносит несчастье земле. Так что пойдем, укрепи свое сердце, оно вынесло худшие муки.

Он покачал головой и помедлил, словно бы сомневаясь в том, что я могу понять его. Представив себе его великие скорби, я смиренно ждал – как мальчик перед мужчиной.

Наконец он сказал:

– С тобой я могу говорить. Ты отправился к критским быкам за афинян. Конечно, бог дал тебе знак?

Я кивнул, а потом вспомнил и поправился:

– Да.

Приложив ладонь к рассеченному лбу, он поднял окровавленные пальцы:

– Кровь эта происходит от Кадма и Гармонии. Я потомок Зевса и Афродиты. И я тоже знаю добродетель отданной жизни. Когда Фивы поразил мор, я ждал только знака. Я послал гонца в Дельфы, в сердце своем не сомневаясь, что оракул скажет: «Царь должен умереть». Но Аполлон велел искать нечистую тварь. Так началось – шаг за шагом – мое нисхождение во тьму, на ту дорогу, что привела меня к себе самому.

Эдип притих, как бездонный колодец, в который ты уронил камень.

– Прошлое миновало, – проговорил я. – Не скорби понапрасну.

Положив свою ладонь на мою руку, он склонился вперед, словно бы желая поведать тайну.

– Когда у меня было богатство и счастье, я умер бы по своей воле, но потом мне пришлось жить. Росистыми ночами я слышал, как лис крадется в свою нору, и ночевал, подложив под голову камень вместо подушки, а дочери Ночи гнали меня из сна в сон. Но я, который охотно умер бы за фиванцев, не захотел умереть ради себя самого. Почему, Тесей, почему?

Я не сказал ему, что нищий нередко любит жизнь больше царя. Все минует, и терпение приносит лучшие дни.

– Теперь я знаю почему. Я ожидал Благомыслящих.[121] Они берут только то, что ты должен отдать, и не более. Остальное они оставляют тебе. Весь последний год печаль моя, подобно воде, собиралась в глубокий сосуд – это не проливной дождь, после которого мгновенно высохнешь. И я уже думал, что умру как воробей зимой: вот он сидит в ночной тьме – и нет его, а муравьи быстро подберут останки. Но я скопил силы, и царское достоинство вновь вернулось ко мне. Теперь я могу отдать свою жизнь.

Девушка тем временем расправила свою одежду и разгладила волосы. Она подошла поближе и уселась на землю. Я понимал, что она хочет слышать его, но Эдип понизил голос, поэтому я не стал подзывать Антигону.

– А ты знаешь, Тесей, что во сне и слепые видят? Да-да, не забудь; молодежи ведь не до этого. И, взявшись за булавку, запомни, что ночью твои глаза снова станут зрячими и тогда ни огонь, ни бронза не помогут тебе. Есть такое место, куда Скорбные отнесли меня, там я увидел то, что должен видеть. Я вновь оказался в нем – но теперь посреди тишины. Они вымели пол ольховыми метлами, а потом сели и сделались словно серые, затянутые паутиной глыбы. Сперва прихлынул туман, а за ним явилась чистейшая тьма, а в ней крохотный огонек, ровный-ровный. А потом он ярко вспыхнул и сделался высоким; и в самом сердце его возник владыка Аполлон, нагой, как само пламя, и поглядел на меня огромными глазами, синими, как небо над морем. Я подумал, что мне, нечистому, не подобает находиться в присутствии бога; но, непорочный, посреди света, он не был гневен, и я не почувствовал страха. Он поднял руку, и Скорбные уснули сном древних скал, хотя солнце осветило их пещеру. И тут бог сказал мне: «Эдип, познай себя и скажи мне, кто ты есть?» Я стоял в раздумье и вдруг подумал, что точно так же застыл, размышлял в месте священного испытания перед Сфинксом. И, вспомнив это, сразу понял, что ответ будет таким же. Я ответил: «Владыка, я только человек». Губитель тьмы улыбнулся мне, лучи его пронизали мое тело, вдруг сделавшееся прозрачным, как кристалл. «Хорошо же, – сказал он. – Раз ты наконец достиг зрелости, сверши положенное и принеси жертву». В пещере находился каменный алтарь, о котором я знал издавна, но теперь его омыли от крови и украсили лаврами. Я подошел к нему, и первая из Скорбных приблизилась ко мне с ножницами, словно добрая старая жрица. Она срезала прядь с моего лба и положила ее на алтарь; волосы были рыжими – как во время моего посвящения в детстве.

Руки его лежали на коленях, и лицо стало зрячим. Я молчал, чтобы не пробудить тьму. Но он наконец встал и позвал:

– Антигона! – голосом человека, привыкшего повелевать.

Девушка подошла. Она напоминала собаку, не понимающую, что творится, когда дом ждет перемен, не из смышленых, но преданную. Такая останется лежать на могиле, пока и ее не заберет смерть.

Она потянулась ладонью к его руке, в которой от частого соприкосновения могла бы, казалось, появиться впадина, и они переговорили. Я мог бы разобрать их слова, но не стал прислушиваться. Оставшись на мгновение наедине с самим собой, я понял, отчего голову мою будто обхватили сжимающиеся обручи, почему так сосет в желудке, а звук куриного кудахтанья будто иглами пронзает мою голову. Если бы за спиной моей хлопнул в ладоши ребенок, я, наверное, взвился бы в воздух. Внутренности мои словно бы сжимала холодная змея. Я поглядел на оливковые деревья ласкового Колона. Взбудораженные птицы уже подняли тревожные голоса. Гнев Посейдона, созрев наконец, был готов растерзать землю.

Я огляделся: старик что-то говорил девушке, мой телохранитель безмятежно зевал, селяне пялились из-за виноградника. Когда приходит предупреждение, меня всякий раз безумно раздражают спокойные лица вокруг, в то время как я покрываюсь холодным потом. Это я-то, видевший такое, отчего все они бежали бы не за одну тысячу двойных шагов. Но и дар и бремя – все от богов; приходится с этим мириться. Поэтому, сохраняя внешнее спокойствие, я поманил к себе колонян. Они приблизились, с надеждой подбирая камни.

– Тихо, – сказал я. – Посейдон дал мне знак. Скоро он ударит сюда. Чего еще можно ждать, когда побиваешь камнями просителей у алтаря бога?

Тут они не просто бросили свои камни – аккуратно положили их на землю, как птицы яйца. Я показал в сторону подножия горы, и они побежали прочь, стараясь двигаться тихо, чуть не на цыпочках. Я бы расхохотался, не будь мне так плохо.

Аминтор, понимавший меня, негромко проговорил:

– Я позаботился обо всем – и о конях и о воинах. Ступай в сторону и отдохни.

– Да, – согласился я. – Но сперва следует позаботиться о гостях.

Повернувшись к Эдипу, я сказал:

– Пойдем. Время пришло.

Так оно и было: я с трудом сохранял голос спокойным.

Он поцеловал девушку в лоб, и она отправилась вниз по склону, как послушная собака; легкие и сильные, едва ли не зрячие пальцы его легли на мою руку.

– Дитя Посейдона, если готов твой отец, готов и я. Отведи меня на место, где он откроет свою дверь, и оставь богу.

Я заглянул в пустые глазницы. И, осознав смысл его слов, чуть не бежал прочь, как конь, испугавшийся лесного пожара. Всю свою жизнь в каждом приступе дурноты, что охватывала меня перед землетрясением, я заставлял себя держаться, чтобы успеть предупредить людей. На это уходили все силы. Волосы мои, уже стоявшие дыбом, начали буквально шевелиться. Эдип не знал, чего просил у меня. Но я подумал: «А бог? Бог знает».

Устами Эдипа говорил не он сам – жуткие эти слова не могли принадлежать человеку. Покорись я страху, и сила, дарованная богом, оставит меня. Я сказал Аминтору:

– Сведи людей с холма и подождите внизу.

Он поглядел на меня. Да, выглядел я, наверное, ужасно.

– Ступай, – сказал я, сперва напомнив себе, с каким доблестным мужем говорю, потому что едва удержался, чтобы не ударить его. – Я должен исполнить волю бога.

Схватив мою ладонь, он приложил ее ко лбу, а потом удалился к отряду и повел его вниз. Я остался вдвоем с Эдипом Проклятым, и застывший воздух свинцовой плитой придавил недвижные верхушки деревьев. Пчелы смолкли, а птицы прижались к ветвям.

Сжав мои пальцы, он спросил, куда идти.

– Тихо, – проговорил я, малейший звук пробуждал во мне дурноту и дрожь. – Подожди, я должен осмотреться.

Но ощущал я только желание вовремя бежать отсюда и, подумав: «Где мне укрыться от этого?», медленно, как бык к алтарю, направился в противоположную сторону. Я видел, куда приведет меня этот путь – на неровную площадку, заросшую елями. И тут такой ужас охватил меня, что я сразу понял – вот оно, место!

Слепец спокойно шел рядом со мной, постукивая перед собой палочкой. Я направлял его между рядами лоз, вверх по склону к воротам. С каждым шагом голову мою сжимало все сильнее, сердце стучало громче, руки и шея все больше покрывались мурашками. Так я шел, следуя страху, словно пес, повинующийся чутью.

Наконец мы вышли на каменистую пустошь, и пальцы его скользнули по моей ладони к руке. Они были теплыми и сухими.

– Что с тобой? – спросил Эдип. – Тебе плохо или больно.

Нет смысла строить из себя что-то, когда дыхание бога прикасается к твоей шее, и я ответил:

– Я боюсь. Мы уже близко.

Он с благодарностью пожал мою руку, не ведая страха; Эдип давно уже миновал пределы, в которых он обитает.

– Это всего лишь предупреждение, – объяснил я. – Все пройдет, когда бог скажет свое слово.

Глыбы, между которых поднимались ели, становились все ближе. Мне было бы легче смотреть на свою будущую могилу. Никогда не доводилось мне настолько бояться смерти; воспитание заставляло всегда быть готовым к ней: кто знает, когда богу потребуется жертва? Это был не страх перед чем-то, с ним я бы справился. Это был просто страх сам по себе, подобный жгучей лихорадке, которая заставляет тебя сотрясаться от холода. Но голос Эдипа более не скрежетал в моих ушах; напротив, он словно бы нес утешение.

– Ты унаследуешь плоды моей смерти. Я не могу даровать ее моему народу. Наш род был послан в Фивы как наказание. Бог позаботился не даровать детей моим сыновьям. – В голосе Эдипа слышалась ненависть; на миг он представился мне в расцвете сил – огненно-рыжий муж с блеклыми яростными глазами. Но пламя тут же погасло. – Тебе, Тесей, твоей земле я отдаю мою смерть и благословение.

– Но, – прошептал я, – эти люди побили тебя камнями у алтаря…

– Я заслужил казнь, – отвечал он спокойным и рассудительным тоном. – Ведь это моя рука убила моего отца.

Мы оказались уже между глыб, он находил путь между ними, не нуждаясь в особой помощи, – как будто ощущая еще до прикосновения. Страх из головы моей уже опустился в желудок. Отойдя в сторонку, я опорожнил его и почувствовал себя чуточку лучше. Вернувшись назад, я направил Эдипа на более ровное место и сказал:

– Рок владел тобой. Ты не знал, что делаешь. Многие люди удостаивались меньшей кары за худший проступок.

Эдип улыбнулся, вселив в меня этим трепет:

– Так я сам всегда говорил, пока не достиг зрелости.

Мы добрались до края низины, похожей на отпечаток конского копыта, и страх во мне говорил: «Будь где угодно, только не здесь». Опустевшая голова моя уплывала куда-то; говорят, так чувствуют себя женщины перед обмороком. Я подумал: «Я не могу больше терпеть, сейчас бог или возьмет меня, или оставит. Я в руке его». И я оперся на камень, имея не больше сил стоять прямо, чем выжатая тряпка. Но Эдип все говорил:

– Меня воспитал сын Полибия, но я никогда не любил его; об этом говорили, я сам слыхал. А потом я обратился в Дельфы, к оракулу, и бог послал предупреждение: «Ты убьешь засеявшего твое семя и возделаешь поле, тебя породившее». Вот так. Разве я не знал, что каждый мужчина и женщина старше сорока должны были стать для меня моим отцом и матерью? Я знал это. И когда рыжебородый воин обругал меня со своей колесницы и ткнул копьем, а женщина рядом смеялась, разве я забыл об этом? О нет! Но гнев был для меня слаще. Всю свою жизнь я был не в силах справиться с гневом. «Только один раз, – думал я, – боги подождут один день». И я убил его вместе со слугами, потому что боевая ярость дала мне сил справиться с троими. Женщина в колеснице дергала поводья. Я помнил ее смех и, стащив вниз, бросил на тело мужа.

Слова его устраивались в моей голове, словно вороны на засохшем дереве. И у меня уже не оставалось сил даже поежиться.

– Ну а потом, когда я въехал в Фивы победителем, выбритый, умытый и в венке, она поглядела в мои глаза и ничего не сказала. Она видела меня только в гневе; кровь, ярость, дорожная пыль преображают мужчину. Она не была уверена. Ну а ласковый взгляд волчицы на нового вожака стаи… Фиванский закон велит, чтобы царство передавалось браком. А стать царем, стать царем… я приветствовал ее как незнакомец. И никогда не говорил ей, она тоже не задавала вопросов. Только перед самым концом.

Я слушал эти жуткие слова; плачущими детьми приближались они ко мне. Присутствие бога сжимало мой череп, дрожь от Скалы через подошвы и бедра проникала в тело. Я распрямился, словно бы повинуясь руке его. Страх мой утонул в трепете. Я более не был собой, превратившись в натянутую струну, готовую прозвучать, и понимая в полной мере, каково это – быть жрецом и царем.

Слепец оставался на месте, куда я привел его, – неподалеку от края священного отпечатка копыта; лицо свое он опустил к земле. Я сказал:

– Будь свободен. С миром изыди в дом Аида. Отец Посейдон, Земледержец, прими приношение!

И тут птицы взлетели в небо, дружно завыли псы. Я увидел, как Эдип простирает руки к земле, молясь подземным богам, а потом он исчез из моих глаз. Глубоко под землей середина холма дрогнула и заскрежетала. Я не мог более стоять и заскользил меж глыб вместе с покатившимися камнями, потом сумел ухватиться за корни ели, торчащие вверх из земли. Рядом раздался гул, что-то растворилось, а потом тяжело захлопнулось. И тут хворь сразу оставила меня, сердце мое успокоилось, в голове прояснилось. Я словно бы пришел в себя после ночного кошмара и торопливо позвал:

– Где ты? Ты ранен?

Никто не ответил мне. Цепляясь за ель, я поднялся. На краю следа копыта появился разлом, заполненный огромными глыбами. С почтением я поклонился богу и подполз к краю трещины на четвереньках, но глубины оставались спокойны.

Вдалеке жители Колона выкликали имя бога и дули в бычьи рога; одинокий осел воззвал к небесам, словно бы все, кто страдает, поручили ему укорить за это богов.

Глава 8

Прошло более года с тех пор, как я видел Пирифоя; он похоронил отца и стал царем в Фессалии, что заставило его на какое-то время осесть на месте. Но потом он явился, и снова морем; в запятнанной солью одежде, потрепанный штормами, обросший, как его люди, и звенящий золотом. Он обчистил Самос, пока люди его царя воевали в другом месте, и захватил дворец. Пирифой привез для меня в подарок девицу и даже сохранил ее девственность.

Я тоже не пребывал в праздности и за это время покорил Мегару.

Война была вызвана необходимостью сохранить Истмийскую дорогу. Старый царь Нис, с которым мы договорились о свободной торговле, умер, не оставив после себя сына. Он был моим родственником, а чужой мне наследник не проявил должной осмотрительности. Всех путников из Аттики он обложил налогом, оправдывая себя тем, что, когда Нис договаривался со мной, я был всего лишь элевсинским царем, словно бы любой человек чести не должен был уважать меня, очистившего дорогу от разбойников. Поначалу, когда я присылал к нему, он вежливо отвечал и возмещал ущерб, потом вежливо отвечал и извинялся. Потом ответы стали короткими. Это было глупо с его стороны. Я начал подумывать, как поступил бы на моем месте всякий царь, желающий, чтобы его имя запомнилось, о том, что, завладев Мегарой, смогу отодвинуть границы Аттики к Истмийскому перешейку.

И я пошел на него, прежде чем погода испортилась. Людей своих я одел торговцами, оружие они сложили в тюки, и выбрал для себя закрытые носилки, в каких передвигаются знатные женщины. Мы захватили врасплох воротную башню, впустили войско, укрывшееся за холмом, и оказались едва ли не в самой крепости, прежде чем успел собраться народ. Мы могли бы устроить великий грабеж – как это сделал Пирифой на Самосе, но я запретил подобное под страхом смерти. Как править народом, который ненавидит тебя?

Пирифой погоревал о том, что упустил возможность повоевать, и отплыл домой. Весь тот год я занимался Мегарой. Подобно всем обитателям Аттики, у жителей этого города были собственные обычаи, которых я не намеревался подрывать; прежние труды многому научили меня, и я действовал уже более уверенно. Я намеревался построить крепкий дом, способный устоять и после моей смерти, а не шаткий навес, который свалится на голову моего сына. Поэтому, занимаясь Мегарой и Истмом, я решил возвести великий алтарь Посейдону, чтобы отметить им свою новую границу и учредить священные игры в честь бога. И еще я часто вспоминал о том, что мне скоро двадцать пять, а жены у меня до сих пор нет.

Так получилось, пожалуй, случайно. Отец не мог обручить меня в детстве, потому что держал мое существование в тайне; ну а как только он открыто признал меня, я почти сразу отправился на Крит. Вернувшись же оттуда, занялся великими делами, и мне было жаль времени.

В доме моем было полно женщин – когда я нуждался в них; в другое, занятое делами время они держались в стороне; я брал на войне пленниц и мог потешить себя разнообразием; когда же любая из них надоедала мне, я всегда мог избавиться от нее. Мне было прекрасно известно, что надо делать, но затевать всю эту скучищу: посылать посольство; ездить по родственникам и принимать их у себя; договариваться и выделять долю; наполнять свои дни писаниной и стариками; наводить порядок на женской половине; смотреть на слезы, слушать рыдания и угрозы спрыгнуть с городской стены; думать, как разместить все пожитки невесты и ее девушек; улаживать ссоры и припадки ревности; наконец, проснувшись, каждое утро видеть возле себя на подушке одно и то же лицо… Отложим на потом. Но потом в битве меня едва не задевала стрела или начиналась летняя лихорадка, и я думал: «У меня нет наследника, кругом одни только враги. Завтра же займусь этим делом». Однако завтра начинался уже другой день.

Ну а потом, через год после Мегарской войны, в Пирее появился большой корабль под флагом Микен со стоящими на задних лапах львами на красном парусе. Я приготовился к приему почетного гостя, гадая о том, что привело микенцев ко мне. Вскоре на берег сошел вестник Эхелая, царского наследника. Перед тем как пройти мыс Соуний, он гадал о ветре и получил плохие знамения. Царевич спрашивал: нельзя ли погостить у меня ночь?

Я встретил его в гавани и обнаружил, что гость мой соответствует всем описаниям: рослый муж примерно моих лет, видный и гордый, но вполне умевший при желании держаться любезно.

Он сказал, что встречу нашу устроили удача и непогода, и вел себя с непринужденностью мужа, приехавшего на охоту или игры: рассказывал о битвах, шутил, нахваливал моих коней. Вечером, хлебнув вина, он почувствовал себя еще непринужденнее и принялся сплетничать о здоровье отца и строгости матери, слишком уж угнетающей младшую сестру его, которая скоро превратится в женщину.

– Девочка растет как ячменный колос, наливается красотой, нельзя же вечно считать ее ребенком.

Поглядев на свои длинные загорелые руки, он принялся крутить кольцо.

Я сохранял приятное выражение на лице, но голова моя просто звенела. Вот что получается из-за всяких проволочек. Я подумал о том, насколько подобная перспектива обрадовала бы отца, когда вся Аттика ограничивалась одной скалой посреди крохотной равнины. Для меня же такая новость была приманкой в мышеловке: сила моя была еще слишком юна, чтобы можно было вступить под огромную тень Микен. Они поглотят мое царство, и сын мой будет подданным Микен во всем, кроме имени. Еще несколько лет – и мы смогли бы встретиться как равные. Похоже было, что так считали и они.

Хороший урок мне за мои проволочки! Сейчас или никогда. Получить время на обдумывание, а потом отказаться – значит нанести смертельное оскорбление; Львиные врата переваривают их не с большей охотой, чем боги.

Спешка была неуместна. Эхелай отлично сыграл свою роль, теперь надлежало постараться и мне. Поэтому я послал за девушкой с Крита, умевшей играть на египетской арфе, и велел ей петь. К моему удовольствию, певица понравилась гостю, которого следовало задобрить. Она и сама заметила это и постаралась, рассчитывая на награду – драгоценность из золотого города. Я держал ее ради умения петь и никогда не спал с ней; довольно было вдохнуть запах благовоний, которыми она пользовалась, как в памяти моей оживал Лабиринт, тайные ночные свидания, жуткое прощание на Наксосе. Впрочем, глаза Эхелая были куда резвее его ушей.

Когда песня закончилась, он показался мальчишкой, от которого отставили горшок с медом. Поэтому я жестом велел девушке спеть еще одну песню и сказал гостю:

– Прекрасная мелодия. Я слыхал ее от девушки, с которой был обручен еще в ее детстве… от Федры, дочери царя Миноса. Да, это было во время моего похода на Крит.

Он принял новость с явным доверием, даже сказал, что слыхал об этом. Как я понял, он приехал ко мне, чтобы проверить и убедиться. Потом он отправился спать, и я отослал к нему девицу – чтобы времени не было на раздумья. Сам же я допоздна стоял на площадке, удивляясь тому, как быстро судьба разрешила этот вопрос.

Как я давно уже знал, иной жены у меня и не могло быть. Я просто думал, что могу еще потянуть время, поскольку без моего согласия ее не могли выдать за кого-нибудь другого. Конечно, они молчали, они ждали моего слова. Но после сегодняшнего дня колебаний быть не могло.

Я не видел девочку с тех пор, как был прыгуном. Тогда ей было лет семь или восемь. Перед началом игры детей из знатных домов приводили посмотреть на шествие плясунов на арену, в славе и красе. Ну а потом, прежде чем открывали Бычьи врата, нянюшки уводили их прочь, чтобы не пугать видом крови. Среди толпы уставившихся на меня детей была и она. Иногда я махал им рукой, проходя мимо. Однажды, когда прошел слух о моей гибели на рогах быка, слезы довели ее до такого припадка, что взволнованная няня явилась за мной и провела к ребенку в качестве доказательства ложности слуха. Такой я и запомнил ее: нагое тельце, залитое слезами личико, скомканные полотняные простыни на расписной постели, ручонка, ухватившая мою ладонь.

А потом я встретил ее сестру и отправился на арену, углубившись в иные мысли; но время от времени, ибо лицо мое слишком легко выдавало мои истинные чувства, я оборачивался к детскому балкончику, улыбался и махал. По моему представлению, ей должно было быть сейчас около четырнадцати.

Как вьющаяся нитка, мысли мои все возвращались и возвращались к Лабиринту и наконец обратились к Наксосу.

Нога моя не ступала больше на его берег, но все проходившие мимо него корабли должны были известить меня, если трижды священная Ариадна вознамерится оставить святилище. Это было необходимо; попав в руки моих врагов, она могла даровать им великую силу. Но она сделалась слишком уж священной особой; годы шли, и Ариадна по-прежнему оставалась в святилище Диониса на близком к берегу острове. Каждый месяц сбора гроздей она вела менад в горы, вечером они возвращались назад, пошатываясь от выпитого вина и усталости, окровавленные ладони говорили, что Царь вина этого года встретил свой конец.

Ужас долго запечатывал мой язык после тогдашней ночи. Но царю не подобает сидеть, прикрывая ладошкой рот, как делает перепуганный ребенок. Существование Ариадны следовало учитывать. На Крите, взяв Лабиринт, я уверял всех, что сделаю ее своей женой. Поэтому, вернувшись туда, чтобы навести на острове порядок, я рассказал князьям, что на острове Дии, Наксосе, мне явилось жуткое видение; сам Дионис в страшном своем обличье предстал передо мною и велел оставить избранную им невесту. В известном смысле так оно и было.

Поэтому я отправил ее к богу с почетом. Со временем, обойдя из уст в уста все острова, моя собственная история вернулась ко мне полной всяких чудес. Итак, Ариадна оказалась настолько дорогой Дионису, что его увитый виноградной лозой корабль каждую ночь при свете звезд причаливает к пристани, и бог в виде черноволосого мужа отправляется к ней. Я надеялся, что Ариадна завела любовника. Такой девушке трудно спать в одиночестве.

Потом, через несколько лет, я узнал, что она умерла, рождая ребенка от бога. Осталось ли жить дитя, я так и не выяснил: у святилищ Диониса много секретов. Но я солгу, если скажу, что почувствовал горе. Просто с души моей исчезла тяжесть. К тому же теперь юная Федра могла назваться наследницей дома Миноса, последней из детей Солнца.

Когда Эхелай на следующее утро отправился восвояси, я подарил гостю на прощание певицу-критянку. Дар этот надолго обеспечил мне его дружбу; и поскольку вскоре он стал царем, подарок оказался как нельзя более к месту.

Я подумывал о том, чтобы самому отправиться на Крит за невестой. Но в Элевсине разразилась кровавая распря, которую никто не мог уладить, кроме меня. Поэтому я отправил посольство, снабдив его огромной золотой чашей для подарка родным. Самой же девушке я предназначал дары поизящнее; в детстве она была хрупким ребенком с тонкими шелковистыми волосами, и дворцовый златокузнец сделал для нее диадему и сережки из лазуритового гиацинта. Но мысленным взором я по-прежнему видел ее в детской с обезьянками, нарисованными на стене. Поэтому я послал Федре такую зверушку в коротком алом костюмчике, не зная, вспомнит ли она причину.

Корабль вернулся с согласием родственников и почетными дарами. Один представлял собой нарисованное на слоновой кости женское обличье, однако это могла быть просто картинка, изображающая девушку или богиню; даже волосы ее оказались черными, а я помнил светло-каштановые.

Я уже отпустил своего посланника – седовласого знатного мужа с благородными манерами, однако он остался и мне пришлось обратить на него взгляд. Когда я отослал остальных, он сказал:

– Господин, у меня есть для тебя нечто важное, – и извлек вышитый мешочек. – Его прислала тебе сама царевна через свою старую няню. Об этом подарке не должен был знать никто, кроме тебя; царевна боялась, что тетя будет ругать ее, но сказала, что ты все поймешь.

Внутри оказалась косичка из переплетенных волос. Пряди были двух цветов. Я пристально поглядел, и наконец до меня начало доходить. Я вспомнил, что в тот день на Крите, после игры, она попросила у меня прядь волос и сказала, как говорят ничего не смыслящие дети, что мы поженимся.

Старик проговорил:

– Ее держали почти в одиночестве; это сама невинность. Ах, но птичка уже стучит изнутри в скорлупу яйца, и это будет очаровательная птичка.

Я с удовольствием – и радостью – рассказал ему всю историю. Теперь мысль об этой юной деве начала захватывать меня, и я попытался в уме преобразить девушку в женщину. Рядом с представившейся мне картиной дворцовые девицы казались грубыми и пресными, и ночи теперь я чаще проводил в одиночестве. В стране моей было спокойно, и желание вновь увлекало меня на Крит.

Я не стал предупреждать о своем прибытии заранее, а намеревался послать весть из какой-нибудь гавани. Как мальчишка, я не стал говорить, куда хочу плыть, даже своему кормчему. Потом я велел, чтобы корабль заново покрасили, сделали новый навес, а кузнец изготовил на нос причудливую голову грифона. Я начал замечать на лицах улыбки, но не стал обращать на них внимания. Новость о нашей помолвке быстро распространялась, и я понял, что она устроила всех. Даже знатные вельможи, надеявшиеся выдать за меня собственных дочерей, были довольны уже тем, что я не предпочел кого-нибудь из соперников. Все страшились брачного союза с Микенами, как боялись бы Миноса в дни величия его власти. Теперь же, когда Крит пал, каждый понимал, что брак этот удержит в зависимости великую страну. Мужи похваливали мою мудрость; жены же, услыхав о мешочке с косичкой, считали историю милой и достойной песни сказителя.

Я находился в гавани, наблюдая за тем, как устанавливали новую голову на нос корабля, когда крики, поднявшиеся на наблюдательной башне, известили нас о приближении с моря пиратского флота.

Поднялся общий вопль, люди погнали скот вглубь суши и потащили тюки. Морские разбойники становились все наглее; их быстрые набеги были часты на всех берегах вплоть до Истма. Вскоре мы увидели длинные корабли, идущие под парусом и веслом. Но передний блеснул сигнальным зеркалом из полированной бронзы – три раза по три. Я расхохотался и послал сказать, чтобы воинов распустили и приготовили комнату для гостей.

Люди поглядывали на Пирифоя искоса; они до последнего мгновения опасались, что он все-таки нападет на гавань. Сам же я был переполнен радостью: я нуждался в друге, с которым можно было обо всем переговорить.

На этот раз он был свеж и выбрит. Он еще только вышел в море, хотя была середина лета, потому что государственные дела задержали его. Полный собственных переживаний, я не стал дожидаться, пока гость мой выложит свою историю. Наверху, после обеда, с вином возле локтя, отпустив слуг, я излил ему свою душу. Он был целиком за мою женитьбу, пока я не сказал, что собираюсь на Крит; тут он поглядел на меня, расхохотался и спросил:

– Неужели ты потерял рассудок?

В своем дворце я привык к более вежливым фразам; даже дворцовые девчонки держали свое мнение при себе. Прежде чем я мог ответить, он продолжил:

– Неужели ты не понимаешь, что этой встречей только расстроишь ваш брак? Сейчас она – маленькая веснушчатая хохотушка, совсем еще ребенок. Таковы все изнеженные дворцовым воспитанием девы; это только селянки, занятые ежедневным трудом, хороши уже в четырнадцать лет. Да, конечно, она милая девочка и станет прекрасной. Так дождись этого, не начинай с опрокинутых надежд и угрюмой постели. Запомни, если ты возьмешь ее замуж сейчас, то сделаешься плох, когда она достигнет своей лучшей поры и станет поглядывать по сторонам.

Слова его чуть остудили мой пыл, я сказал:

– Но меня никто не заставляет жениться. Я увижу ее и решу, что делать.

– Если хочешь любить ее потом, не встречайся сейчас. Еще поблагодаришь меня, когда ляжешь в постель с желанной красавицей-невестой. Ну а сейчас погода подходит для дальнего плавания, и нас ждут подвиги.

Тут я понял, что все это время он защищал собственные интересы. И все же смысл в его словах был.

Пирифой сказал:

– Твой корабль готов. Счастливое предзнаменование! А теперь слушай, и я объясню, зачем потратил неделю на дорогу к тебе.

Он рассказал мне о задуманном предприятии: Пирифой собирался направиться к северу от Геллеспонта, пересечь проливы и в поисках золота выйти в неведомое Эвксинское море.

– Там есть река, в русле которой местные жители привязывают бараньи шкуры и достают их полными золотого песка. Я говорил об этом с вождем из Иолка, который привез домой такую штуку. Он раздобыл ее, хоть и не без труда, а мы что, женщины? Незачем мотаться по одним и тем же морским дорогам, когда можно посмотреть мир.

Я хотел сказать: «Мы могли бы поплыть туда после Крита», но понял, что тогда времени не останется. Всю свою жизнь я мечтал увидеть, что лежит за проливами, там, за спиной северного ветра. Прочитав эти мечты в моих глазах, Пирифой долго рассказывал о тамошних чудесах: о воинах, выросших из засеянных в землю драконьих зубов, о ведьмах, умеющих превратить старца в юношу в волшебной купальне, и прочие морские побасенки. Я расхохотался. А потом он сказал:

– Пройдемся по берегу Понта, ведь оттуда родом твои амазонки, которых ты так ценил на арене. Не хочешь посмотреть, как они живут у себя дома?

– Зачем бы это? – спросил я. – На Крите плясуны не вспоминают о доме. Такие речи, как боль в животе, лишь отвлекают тебя в минуту опасности.

Тогда он вновь возвратился к колхидскому золоту и драконам, а я разглядывал малахитовый светильник, в котором горел огонек, выхватывая из глубины камня новые переливы.

– Ну ладно, – сказал он наконец. – Тебя все-таки ждут на Крите. Не надо их обижать.

Я ответил:

– Вестей туда я не посылал.

В тот день большего от меня Пирифой не добился, но он знал, что победил.

Глава 9

После жертвоприношения владычице ветров половина Афин собралась в Пирее, чтобы проводить нас. Слушая радостные крики, я подумал о том, насколько переменились времена. В великие дни Миноса пиратов ставили не выше чем разбойников на дороге. Но теперь более не было сильного флота, способного охранять все морские дороги. Цари защищали собственные берега, а иногда отправлялись в плавание, чтобы отомстить. Где война, там и добыча, а потом недалеко уже и до морских рейдов. Молодые люди могли таким образом сами устроиться в жизни, цари – разбогатеть, не задавливая народ налогами; воины – узнать себе цену и посмотреть чудеса дальних краев земли. Одни только старики роптали, когда я вышел в море вместе со скитальцем Пирифоем, наполнив скамьи моих кораблей копейщиками. Сыновья вождей едва ли не дрались в моем присутствии, чтобы первыми попасть в списки, когда их отцы пустили бы кровь каждому, кто попытался бы усадить их за гребное весло.

Поначалу они могли поберечь руки. Всю дорогу к проливам дул устойчивый южный ветер; дельфины играли в струях, разбегавшихся от носа нашего корабля, рассыпали искрящиеся брызги, а море казалось настолько синим, что невольно хотелось проверить весла – не покрасились ли. Раз-другой мы видели на берегу дым и вытащенные на сушу длинные корабли – люди занимались тем же делом, что и мы. Нас они не трогали. Причиной, должно быть, служило количество кораблей и знаки царской власти – так волк всегда уступает льву.

Мне хотелось нырнуть и поплавать вместе с дельфинами – так было радостно на душе. Долгое время бродяга в душе моей, как покорный раб и пленник, служил царю, ну а теперь настал и его праздник. Глаз мой был свеж, как у юноши, и сердце мое ликовало.

Я не чувствовал бы такой легкости, если бы мы намеревались грабить эллинские земли. Для меня все эллины в какой-то мере родня; вот почему, покоряя эллинские края, я относился ко всем как к своему собственному народу и не пытался сделать из них рабов. Кое-кто из царей не знает никого, кроме ближайшего своего соседа, с которым издавна враждует; если ты явишься откуда-нибудь за десять тысяч двойных шагов, то он сочтет тебя иноземцем. Но я был пленником в краю, где служат странным богам, и все, что было дорого нам, ничего не значило для наших хозяев. После подобных переживаний тянешься к собственному народу.

На севере мы свернули к устью Пенея, где люди Пирифоя зажгли костры, дав ими понять, что в царстве его все в порядке. Посему мы отправились дальше и благополучно обогнули гору Афон, проплыв в виду Фасоса, где добывают золото для Трои. Флот этого города как раз находился у острова, они грузились и, должно быть, собирались увезти с собой царскую добычу. Но никто не пытается поймать грифона за хвост, находясь перед пастью чудовища. Поэтому мы с миром миновали Фасос.

Впереди лежала Самофракия, крутые берега ее, огромные скалы и лесистые обрывы поднимаются прямо из моря. Гавани здесь нет, и земля эта дика. Дика и священна. Мы с Пирифоем сами направились к берегу в местных, сшитых из шкур лодчонках, прихватив с собой кормовые штандарты, чтобы охранили нас от кораблекрушения и неудачи властью богов-карликов[122] этой земли.

По крутым извилистым, путаным тропам, сквозь туманы, увлажнявшие еловые лапы, мы поднялись наверх, мимо скалистых обрывов, к которым жмутся деревушки саев, старейшего племени берегового народа. Прямо ласточкины гнезда, и под крышами их живут настоящие ласточки. На самом верху, под увлажненными тучами лесами, расстилается каменистая пустошь. Там, в священной пещере, находится вытесанный из грубого камня алтарь этих богов. Забравшись так высоко, мы с Пирифоем попросили, чтобы нас самих зачаровали против кораблекрушения и поражения в бою. Обряды держатся в тайне, потому скажу лишь, что они грубы, неприятны и пачкают одежду. Собственную я оставил на камнях у моря и, чтобы вновь ощутить себя чистым, проплыл до самого корабля. Однако ни кораблекрушения, ни поражения с нами не случилось, поэтому можно сказать, что боги-карлики держат свое слово.

Пока мы были в пещере, жрец, горбатый и кривоногий, порознь спросил нас на скверном эллинском, не тяготит ли каждого особо тяжкое преступление. Маленьким богам, сказал он, пришлось искупить убийство собственного брата, поэтому здесь рады человеку, нуждающемуся в очищении. Я рассказал ему о том, что не сменил парус, возвращаясь домой с Крита, и что из этого вышло; он отвечал, что поступок мой важен для маленьких богов. Пирифой тоже чем-то порадовал их, но мне он не говорил, чем именно, а я не спрашивал, стремясь получить свой совет. Потом мы спускались по мшистым скалистым тропкам, и деревянный барабан, под звуки которого они пляшут в пещере, все еще громыхал и гремел в наших ушах; когда мы выгребли из долгой тени горы на озаренную солнцем воду, то почувствовали себя словно бы заново родившимися. Скажу честно, что после того дня отец перестал сниться мне.

А потом, словно устье великой реки, легли перед нами проливы Геллы. Мы отправились к берегу, чтобы заночевать. Летом здесь целый день навстречу дует северо-восточный ветер, стихающий перед закатом. Мы высадились на сушу и отправились искать воду при полном вооружении: здешний народ знаменит своими грабежами кораблей. Пирифой показал мне карту, которую сделал для него кормчий из Иолка,[123] отметив, к какому берегу жаться, чтобы избежать водоворотов. Человек этот, пояснил Пирифой, был бы наследником царского дома, если бы его отец не был отстранен от власти влиятельным родичем. У сына-морехода не хватило средств, чтобы собрать войско и вернуть свое наследство, но за одно то путешествие он добыл достаточно овечьих шкур, полных золотого песка, чтобы нанять нужное ему число копейщиков. Карту свою он передал Пирифою, потому что мальчишками они вместе учились у Старого Ведуна и потому что еще одного путешествия в Эвксинское море ему не пережить. Он стал царем в Иолке и весьма страдал от проклятия, которое наложила на него ведьма с севера.

– Вот и водись с ними, – заключил Пирифой, – даже когда они предлагают тебе помощь. Этой он обещал жениться, если она научит его, как увезти золото из Колхиды. А теперь проклятие поедает его кости, и, судя по виду, долго он не протянет.

– Из Колхиды? – спросил я. – А он назвал ее имя?

– Он называл ее искусницей… да так ее и звали – Медея.

Я рассказал Пирифою, что она была наложницей моего отца и пыталась отравить меня. Что касается участия отца в ее планах, он боялся за свое царство, и мне остается только чтить его память.

Пять ночей мы крались узкими проливами, вынюхивая несущие к берегу водовороты, скользили по волнам Пропонтиды, где противоположный берег теряется из виду. Днем мы стояли у берега, внимательно оглядываясь по сторонам; на водах Геллеспонт пользуется той же славой, что и Истм на суше. Мы нарастили борта с помощью шкур и щитов, чтобы оградиться от стрел; так научил Пирифоя кормчий Ясон. Но все равно один из гребцов получил ранение в руку и умер от этого. А ведь мы имели дело только с вождями, сила наша отпугивала мелкие банды; выходило, что Ясон был крепким воином, раз осилил проливы с одним кораблем.

На шестой день воды сузились настолько, что мы уже слышали тявканье шакалов на противоположном берегу и видели, как ходят люди у сторожевых костров. Перед рассветом новый ветер задул в наши лица – открытый и соленый. Оба берега остались позади, и корабли наши качала морская волна. Поэтому мы гребли до рассвета, открывшего перед нами серый океанский простор. Это был Понт Эвксинский, «гостеприимное море». Так его называют, потому что с богами его лучше быть вежливым.

Мы правили на восток, и, когда встало солнце, море сделалось синим – темно-синим, как лазурит. Сперва берег был невысоким, а потом он вздыбился горами; зимние дожди прорезали в них глубокие ущелья, склоны заросли сумрачными или полными солнца лесами. Отправившись за водой, мы обнаружили ручьи, игравшие между отливающих черным мрамором валунов и впадавшие в тихие заводи с берегами из замшелого камня в тени миртов. Чирикали птицы, леса были полны дичи, хотелось расположиться на берегу, отведать свежеподжаренного мяса и проснуться под лучами солнца, пробивающимися сквозь зеленую листву. Но Ясон говорил, что жители этих лесов, свирепые охотники, могут перебить целый отряд своими отравленными стрелами, прежде чем кого-нибудь из них удастся заметить. Поэтому мы выставили стражу и спали на кораблях; ночной караул уложил копьями двоих людей, пытавшихся украдкой поджечь корабли.

На следующий день путь вел нас на северо-восток; наступил штиль, но ладони гребцов уже привыкли к веслам, а ритм задавал отличный певец. К вечеру мы заметили облака над черными вершинами, и Пирифой велел немедленно поворачивать к берегу. Но мы опоздали, и на нас с северо-востока обрушился злобный черный шквал. Нас отнесло далеко от берега; свирепые темно-зеленые валы перебрасывали друг другу корабль, и нам нужно было больше черпальщиков, чем гребцов. С наступлением ночи шторм прекратился столь же внезапно, как начался, и над нами раскинулось тихое, с редкими облаками звездное небо. До рассвета мы качались на зыби, и я благодарил синекудрого Посейдона, не оставлявшего меня ни на земле, ни на водах.

Над вздымавшимися на горизонте горами поднялось солнце. Огромные вершины вонзали в небо снежные пики над грядами холмов, скрывавших горы, пока мы жались к берегу. Мы проверили курс, Пирифой обратился к карте и крикнул со своего корабля, что мы возле Колхиды и скоро высадимся на берег, чтобы обсудить военные планы.

Наконец в горах открылся просвет, и мы увидели устье реки. Приблизившись, мы обнаружили возле потока крохотную равнину с крытыми жердями домами. Лишь жилище царя было выстроено из камня. Мы отправились дальше и высадились у ручья за мысом, чтобы они подумали, что мы проплыли мимо.

Наше оружие пострадало от шторма: щиты из шкур пропитались водой и отяжелели, попортились и все тетивы. Но копья, мечи и дротики оставались при нас, и мы согласились на том, что если Ясону с единственным кораблем пришлось добывать свое золото обманом и подкупать волшебницу, то мы в этом не нуждаемся. Заляжем до темноты и штурмом возьмем город.

Так мы и поступили. Колхидяне были бдительны и заметили нашу высадку, хотя луны не было; впрочем, отряд их не продержался достаточно долго, чтобы хозяева успели укрыть свое добро в крепости, изрядное количество они просто бросили. При свете горящих домов мы бились на улицах, и мужи колхидские отступали. На горной дороге мы перехватили караван мулов, груженных золотом. Были здесь и богатые горожане, промедлившие с бегством из-за жадности. Но женщин, уносящих детей, я отпускал. Наши после долгого пребывания на море жаждали женщин, и кое-кто был недоволен этим, в особенности лапифы Пирифоя. По дружбе он стал на мою сторону и объявил, что они понапрасну тратят время и упустят золото, которого хватило бы, чтобы накупить женщин на целый год.

Мы пригрозили ехавшим в золотом караване людям, чтобы узнать, где отыскать шкуры; впрочем, наобещали куда больше, чем взялись бы исполнить. Мы с Пирифоем сошлись на том, что оба терпеть не можем пыток. Наконец они показали нам шкуры в ручье; золота в них обнаружилось немного, поскольку их недавно переменили. Но трофей все равно оказался хорошим, и я не стал вымывать золото из доставшегося мне руна, а просто повесил его у себя в пиршественном зале.

Мы были довольны добытым золотом и тем, что обнаружили в домах царя и вельмож, – кубками и фибулами, коваными кинжалами и мечами, одеждами из тонкой пряжи, – и собрались поворачивать обратно домой с тем, что даровали нам боги. Но сперва мы пробили днища и борты каждого колхидского корабля, чего Ясон просто не имел возможности сделать; и, как он рассказывал Пирифою, именно это и послужило причиной всех его дальнейших бедствий.

День занимался чистый. Невзирая на усталость, мы гребли, чтобы отойти подальше от берегов Колхиды, на случай, если у тамошнего царя есть верные соседи-союзники. Вскоре после рассвета задул ветер, и, подняв паруса, мы позволили гребцам поспать на банках. За парусами следила вахта кормчего, выспавшаяся, пока мы были на берегу. Мы с Пирифоем тоже устроились спать – каждый на собственном корабле – в кормовой части на подстилке. Я глядел в синее небо, в котором возвышался наполненный ветром парус с нарисованным драконом; его потрескивание утешало меня, и я радовался мыслям о хорошо сделанной работе.

Я проснулся, понимая: что-то случилось. День перевалил за полдень, море потемнело, словно вино, а солнечный свет тек на воду бледным медом. Мы были возле берега, зеленые холмы которого золотило клонящееся к западу светило. Корабль раскачивался на волнах и кренился, мужи толпились у обращенного к берегу борта. Я вскочил с ругательствами и заставил выровнять его. На самом носу были устроены узкие мостки, на которых мог стоять кормчий, когда ему нужно было провести корабль сложным путем. Я поднялся на них и ухватил за гребень бронзового грифона.

Вскоре я заметил, из-за чего поднялся весь шум. Обогнув мыс, мы оказались прямо посреди стайки купающихся девушек – не плещущихся, как женщины во время стирки, но плывущих в открытом море. Теперь они, конечно, повернули к берегу, но мореходы налегли на рулевое весло, и воины сели грести.

Это было безумие: в лесу мог спрятаться кто угодно. Я раскрыл рот и собрался было приказать вернуться на курс, но слова не торопились идти с языка. Я тоже провел много дней в море и решил поглядеть, что будет дальше.

Девушки в воде двигались быстро, сильными гребками; так ловко, что я принял бы их за юношей, не появись некоторые уже на берегу. Легкими шагами они перебегали по гальке к укрытию, словно бы ступни их не были привычны к обуви. И все же они не напоминали селянок – поступь их была исполнена гордости. Ягодицы маленькие и тугие, ноги длинные и стройные, а небольшие груди напоминали опрокинутые чаши. Тела эти вызолотило солнце, они не привыкли к одежде, а выгоревшие волосы над загорелыми лицами казались серебряными. Все они носили прически на один лад – не слишком длинную толстую косу, подпрыгивавшую на бегу.

Самая быстрая уже достигла леса; там, где ветви редели, я увидел протянувшиеся навстречу ей золотистые руки. Я подумал: «Если таковы их женщины, то каковы же мужчины? Должно быть, это народ героев. Если они придут, битва окажется достойной памяти сказителей, но некоторым из нас придется кормить собой коршунов. Что ж, пусть приходят».

Я махнул гребному мастеру и крикнул:

– Быстрее!

Воины, пересмеиваясь, налегали на весла. Мы шли так быстро, что дальние девушки еще оставались в воде. Одна оказалась на расстоянии полета дротика впереди. У борта послышался всплеск: это молодой Пиленор, знаменитый пловец, выигравший множество почетных трофеев, отправился за добычей; стряхнув воду с лица, он стрелой понесся вперед. Люди подбадривали его, я вспомнил Крит и рев арены.

Все остальные девушки уже были на берегу, в укрытии.

«Не важно, – рассудил я, – склон их задержит, а голодный пес всегда найдет зайца».

Молодой Пиленор быстро догонял. Кто-то уже держал наготове весло, чтобы протянуть ему. Вне сомнения, девушка будет отбиваться, и оба могут утонуть.

На песчаном берегу остались одни отпечатки следов, когда кусты расступились. Из них появилась девушка, словно олень понесшаяся к морю. Мужи завопили от радости и принялись приветствовать ее на свой лад. Я смолчал, потому что заметил причину, по которой она не стала одеваться, – на плече ее был колчан, а в руках лук.

Он оказался из скифских, короткий и мощный. Остановившись по колено в воде, она забросила свою серебряную косу за спину и наложила стрелу на тетиву. Я уже был сражен. Эта грудь, отведенная назад рука, шея с тугой и мягкой косой пронзили меня наповал. Она прицеливалась, золотая, серебряная и розовая… Брови, сдвинутые вместе, в глазах чистота и строгость, все похотливые взгляды отлетали от нее, как капли дождя от горного кристалла. Она глядела на нас подобно охотнице, выбирающей среди мычащего стада тварь, пригодную для котла. Я никогда не видел лица, чье выражение было бы столь же безукоризненно гордым.

Девушка была готова, но, не спустив тетиву, она выкрикнула:

– Молпадия!

В холодном, диком и чистом голосе слышались мальчишечьи или даже птичьи нотки. А потом кивнула, и я понял ее замысел. Плывущая закрывала от нее мужчину.

Громким голосом, как в битве, я вскричал:

– Пиленор!

Девушка в море метнулась в сторону. Но, оглохнув от воды и бурной погони, он ничего не видел и не слышал. Повернув за ней, он открыл берегу бок.

– Пуфф! – пыхнула по-дельфиньи стрела, так и окончились дельфиньи дни Пиленора. Стрела попала ему как раз под руку; он выскочил из воды, задыхаясь, словно пораженная острогой рыбина, ударил руками и исчез.

Люди мои взревели от гнева. Я ощутил, как покачнулся корабль, когда лучники повскакали на скамьи, тупо защелкали попорченные морем тетивы, заплескали в воде стрелы. Корабль продвигался вперед, словно бы мой взгляд притягивал его к берегу.

Хохоча, она стояла в воде. От смеха ее по моей спине побежали мурашки. Она не испытывала стыда и не была бесстыдна; просто смеялась, радуясь победе над странными чудовищами. Подобная богине луны, смертельно опасная и невинная, мягкая и свирепая, словно лев. Она выжидала, прикрывая отставшую пловчиху.

Легкий ветерок с суши омывал бронзовый клюв; казалось, что я еду верхом на могучем коне. Кровь моя превратилась в смесь вина и огня. Я увидел, как ладонь ее нырнула в колчан, и едва расслышал голоса позади себя:

– Владыка, слезай! Слезай вниз, господин, тебя могут подстрелить.

Лук поднялся, и глаза девушки обратились ко мне. Чтобы встретить их взгляд, я отодвинулся от грифона, держась за него одной рукой. От этого они открылись пошире. Глаза оказались серыми… серыми, словно весенний дождь. Наконец они сузились, и древко стрелы исчезло за наконечником.

Люди уже кричали друг другу, чтобы меня стащили с носа. Я знал, что они не посмеют. Надо было заговорить. Но какие слова достигнут ее? Только речь сочетающихся львов: она рыкнет, и он обнажает клыки. Пусть она теперь узнает меня, теперь или никогда. Открывшись ей, я поднял руку в приветствии.

На мгновение все застыло: и спокойные глаза, и наконечник. А потом и то, и другое, и третье чуть шевельнулось; она отвела лук, угодив кому-то прямо в шлем.

Гребцы осадили корабль возле берега. Я глядел вперед, думая лишь о том, что должен найти ее. Кормчий сказал:

– Он утонул где-то здесь, владыка.

Погибшего я ценил, но забыл, словно бы его не было вовсе. На дне пятном темнело его тело. Я разделся и нырнул за убитым. Отчасти чтобы оказать ему честь, отчасти же потому, что знал: я сделаю это быстрее остальных.

Но даже когда я был занят этим, я думал: «Следит ли она за мной из кустов и что скажет матери… „Я купалась, и меня видели мужчины“? Или же „Я видела мужчину“?»

Кто-то окликал меня. Пирифой перегнулся через борт:

– Эй, Тесей! Ну как тебе амазонки?

А я и не подумал об этом. Я, побывавший на Крите, видевший эти серебряные волосы, что взлетали над быком в священном танце. Она казалась естественной, без всякой позы. Медленно до меня доходила истина. Мужи племени не придут, чтобы защитить эту девушку. Я уже встретил воина, который защищает право обладать ею. И я, безоружный, должен встретиться с ней – вооруженной и гордой, словно львица.

Тут я подумал: «Она одна спустилась к краю воды, но остальных удерживал не страх. Значит, она отдала им приказ, и слову ее повиновались».

А вслух произнес:

– Они в долгу перед нами; посмотрим же, что отдадут нам, чтобы расплатиться.

Мужи разразились радостным воплем, но в шумном хоре слышалось меньше пыла, чем прежде. Подарок для спрятавшихся лучниц, они разглядывали берег, вспоминая о попорченных водой тетивах. Они рассчитывали на более мягкое обхождение и, если я не вмешаюсь, захотят убраться отсюда подальше.

Я крикнул Пирифою:

– Мой человек погиб, нам следует похоронить его подобающим образом. Высадимся на берег в первом удобном месте. Там можно будет и разделить добычу.

Этот довод убедил всех. Советую любому вождю, ведущему воинов к приключениям, не откладывать дележку добычи. Если она слишком залеживается, люди начинают выдумывать что-нибудь и прилепляются сердцем к этой мысли. И тогда ты имеешь неприятности.

Чуть впереди располагался скалистый мыс с пляжем возле него. Я приказал, чтобы Пиленора похоронили и насыпали над ним груду камней. А потом отвел Пирифоя в сторону и посвятил его в свои планы. Он не ответил, но только поглядел на меня. Наконец я спросил:

– Ну как?

– Значит, ты хочешь, чтобы я сказал тебе? – Уперев руки в бока, он склонил голову к плечу и сверкнул глазами. – Нет уж, я успел переварить то, что хотел сказать. Мы поссоримся, но ты все равно пойдешь, а когда погибнешь, я пожалею о нашем раздоре. Ступай, дурень, а я буду молиться за тебя. Тело твое я доставлю домой, если смогу. Ну а если ты все-таки добудешь ее, не тревожься: с моей стороны никаких посягательств не будет.

После этого мы начали делить добычу. Я позаботился о том, чтобы все остались довольными. А потом сказал:

– Этот меч и браслет я отдаю из собственной доли, пусть будут трофеями в погребальных играх. Однако нам должно не только почтить его дарами, но и отомстить. Лучшей возможности не представится. Это нужно сделать сейчас, пока их дозорные считают, что мы заняты совершением обряда. Кто пойдет со мной?

Вперед выступило около двух десятков мужей, готовых пропустить погребальные игры ради любви к Пиленору, ко мне или же к приключениям. Полдень давно миновал, столько же оставалось и до заката. Там он наступает позже, чем дома.

Пока они расчищали дистанцию для бега, мы скользнули в лес и шли, огибая холм, пока не наткнулись на тропку, которой девушки ходили на берег. Она вела нас через прогалины вдоль изгибов и перекатов ручья. На ней остались отпечатки копыт, нашлась и лента, мокрая от морской воды. Вскоре мы заметили поляну, а на ней селение. Но, подкравшись, услышали детский плач и голоса мужчин – обычная деревушка.

Сомнений в том, что мы не ошиблись тропой или заливом, быть не могло.

«Итак, – подумал я, – это вовсе не земля женщин, как говорят сказители. Они нечто другое – народец внутри народа».

Тропа миновала источник, из которого вытекал ручей – они здесь останавливались попить, – и повела дальше через заросли мирта, дуба и грецкого ореха; наконец деревья поредели, перемежаясь кустами зреющей ежевики. Небо проглядывало между ветвями все чаще и наконец широко открылось; здесь росли земляничное дерево, береза и крохотные горные цветы. Я услыхал пение жаворонка, но к голосу его примешивалось еще что-то. Птица смолкла, и я услыхал девичий смех.

Сердце мое сперва остановилось, а потом заколотилось, едва ли не удушив меня. Знаком я велел всем молчать, но жаворонок слушаться не желал, и мне пришлось дожидаться, пока стихнет бездумная его радость. Наконец он нырнул к земле, и я отчетливо услыхал голос вдали. Перед нами над короткой травой поднимались редкие стройные осины. Тропинка вилась между деревьев; к одному из них был привязан пучок голубых шерстяных нитей. Поежившись, я подумал, что место это было священным и вход в него воспрещен. Но повернуть назад я не мог, как не в силах остановиться дитя на пути из материнского чрева.

Впереди от скалы выдавалась огромная груда валунов, каждый величиной с амбар. Тропа огибала ее. За камнями слышались голоса; конечно же, они выставили и стражу. Я дал знак, чтобы люди остановились, и чуть спустился вниз по склону, поросшему редким утесником. Пробравшись сквозь кусты, я оказался у гребня и поглядел вниз.

Внизу, чуть в стороне, оказался широкий карниз с углублением в нем. Словно сидящая скала, сложившая на коленях свои каменные руки. Высоко вздымалась ее голова, каменная грудь выступала вперед, ниже колен обрывалась отвесная пропасть. За краем ее простирался лишь воздух, реяли орлы да вдали виднелось море. На самой кромке находился алтарь, тесанный из грубого камня, возле него поднимался столп, увенчанный изображением чего-то вроде кораблика ущербной луны. Поверхность его показалась мне странной: блестящей и грубой, словно спеченый шлак. Я видел однажды похожий в другом святилище, но там он был меньше кулака, здесь же – едва ли не превышал размерами человека. Это был могущественный громовой камень, явно оплавленный и обожженный жаром молнии; странные руды его теперь блестели под косыми лучами солнца. Дым поднимался вверх с алтаря, в воздухе пахло благовонными смолами. Тут я понял, что передо мной святилище той, на которую не дозволено смотреть мужам. А на траве в лощинке сидят хранительницы алтаря.

Теперь они были одеты в мягкую выделанную кожу; туники, вышитые понизу или украшенные бахромой, скифские брюки в обтяжку. Одежды их блистали яркими чистыми красками, словно ягоды или самоцветы; сверкали золотые и серебряные пряжки. Я словно бы встретил юных князей, собравшихся после охоты выпить вина и послушать сказителя.

Они переговаривались, привольно лежа под вечерним солнцем, или чинили свое снаряжение. Одна оперяла стрелы, рядом с ней лежала кучка перьев и тростника; другие смазывали маслом свои луки и дротики; еще одна, обнажившись до пояса, зашивала свою тунику, а девушка, сидевшая возле нее, о чем-то увлеченно повествовала, размахивая руками. Позади них у скалы располагались крытые соломой невысокие, сложенные из камня хижины и деревянная конюшня. В каменном очаге горел огонь, и какие-то одетые в женское платье девицы прилаживали вертел. Глаз мой миновал все это не останавливаясь, но искал он напрасно.

Никто не показывался в открытых дверях; ее не было там. И все же я не стал думать, что теперь делать. Судьба охватила меня крепкими, как сама смерть, пальцами. Она завела меня в такую даль не затем, чтобы бросить.

Я махнул своим людям, давая им знак быть наготове и ждать. А сам пристроился за кустом утесника, припав своей грудью к груди горы, вдыхая воздух ее дома, слушая дующий над ним ветерок и гул повседневной жизни. Одна из дев взяла лиру и запела. Древний этот напев я слышал у себя дома, его пели арфисты берегового народа. Язык, на котором он сложен, я знаю отлично; известен он и кое-кому из моих людей.

«Если и она знает его, – подумал я, – значит мы сумеем поговорить».

Вверху на скале застыла дозорная – черная фигурка на фоне белого облака, – в руке два дротика, на боку щит полумесяцем. Она подняла его, салютуя кому-то, и я услыхал охотничий рог. Я ждал. Птичьи крики, шелест листвы резали меня острой бронзой. Я услышал звонкий топот копыт о камень, сменившийся глухим стуком по траве. Я молился не знаю какому богу.

Через дальний гребень текла свора гончих собак, мохнатых и белых, как простокваша. Псы бросились к девам, принявшимся ласкать их, играть и смеяться. Все они повскакивали на ноги, как домочадцы, ожидающие господина.

С гребня вниз уже ехали всадницы, и она была первой.

Я знал, что это она, хотя не мог различить лица: по посадке на горном коньке, гордому развороту плеч, наклону легкого дротика. Из-под крохотной шапочки выбивались светлые волосы, которые теребил легкий ветерок. Перед нею на спине коня лежал убитый олень; уздечку украшали серебряные диски, звеневшие и сверкавшие при каждом движении ее коня. На гладкой земле, завидев дом, конь сорвался в галоп – она летела ко мне, словно птица, несомая ветром. Девушки побежали принять добычу; теперь я увидел ее раскрасневшееся лицо, а наездницы, следовавшие за ней, уже повествовали о том, как сложилась охота.

Она соскочила со спины коня, на котором не было седла, и погладила его, прежде чем животное увели. Девушки начали свежевать и разделывать добычу, отложив в сторону священную долю богов. Они работали уверенно, словно сильные молодые люди, их не смущал вид окровавленных внутренностей, и чувством бойца я понял: передо мной воительницы. Но я мог бы смотреть на них вечно, забыв и про жизнь и про смерть.

Бросив потроха псам, они омыли руки в ручье, предоставив стряпухам жарить мясо; сами же понесли жертвенную часть к алтарю. Приношение совершала она, их предводительница, как я уже знал.

Поднялся густой дым. Она подошла к краю обрыва и принялась молиться, воздев руки к небу. Я глядел на нее, и сила моя обращалась в воду, и горло мое перехватывало словно от слез. Она была так юна, и все же какой-то бог уже прикоснулся к ней. Я видел ее, открытую лишь беседующей с ней богине, далекую от мужей или жен, что топчут землю под солнцем. И я подумал: «Она более чем царица. Она понимает согласие, пронизывающее истинное жертвоприношение. В глазах ее видна царская участь».

Тенью, сном казалась теперь мне вся жизнь моя; темным порогом чрева, о котором дитя забывает, увидев свет и вдохнув. В сердце моем я сказал себе: «Зачем я пришел сюда? Чтобы перебить ее родичей и захватить ее, подобно обычной пленнице? Должно быть, Пелея Голубка лишила меня ума. Но лицо это вернуло мне рассудок. Я отошлю домой своих воинов; я не стану мстить за погибшего спутника. Хорошо, если двое или трое последуют за мной из любви; если же нет, пусть будет так. Здесь, в горах, ноги и копье прокормят меня, и однажды я встречу ее в одиночестве. Тогда она придет ко мне, потому что этого хочет бог. Ведь я охвачен ниспосланным с неба огнем, словно лес после удара молнии. От кого еще можно терпеть такое, как не от бога?»

Завершив молитву, она отвернулась от света низкого солнца, уже опускавшегося в море. Одна из охотниц подошла к ней; они пошли вместе, разговаривая словно подруги. Мне показалось, что это и есть та девушка, которую она избавила от Пиленора. На Крите я слыхал, что амазонки связаны друг с другом любовью; некоторые говорят, что они приносят обеты на всю свою жизнь. Но это меня не смущало. Я думал лишь об одном: «Теперь наши судьбы соединились; как я рожден для нее, так и она для меня».

Вечерний свет побагровел, словно начищенная красная медь; внизу в долине уже сгущался сумрак. Огонь в очаге сразу показался ярче, языки его плясали среди камней. Кто-то принес к алтарю пропитанный смолой трут, пламя вспыхнуло ясным огнем.

Я услышал негромкий звон систра.[124] Пять или шесть дев, взяв музыкальные инструменты, устроились на траве. У них были маленькие барабанчики, флейты и кимвалы. Поначалу негромко, нащупывая мелодию, они начали петь и играть. Остальные окружили их широким кольцом.

Ритм и напев становились громче. Музыка звала к пляске; зажигательная, пульсирующая мелодия, без конца повторявшаяся и с каждым разом набиравшая все больше огня. Она грохотала в моих ушах, я понимал, что наступает пора священных и тайных вещей, но, покоряясь судьбе, лежал на камнях.

С места вскочила одна из дев. Она сорвала свою тунику из желтой оленьей кожи и осталась полунагой в красном зареве заката и отсветах костра. Она была юна, нежные очертания еще незрелой ее груди светились полированным золотом. Лицо девушки сделалось строгим – почти что суровым, – но ясным. Она протянула вперед обе руки, и в них вложили острые кинжалы, еще блестевшие свежезаточенными кромками. Протянув руки к громовому камню, она пустилась в пляску.

Начинала она неторопливо, и руки сплетали в воздухе какие-то знаки, а потом закружилась быстрее и вдруг, широко раскинув руки, обратным движением погрузила острия клинков в свою грудь.

Дыхание, шипя, вырвалось из моего горла. Но лицо девы не переменилось. Она чуть нахмурилась, когда наконечники пронзили кожу, но потом обрела прежний строгий покой. Она извлекла кинжалы – я рассчитывал увидеть поток крови, но кожа ее оставалась гладкой и чистой. В такт ритму она вновь и вновь поднимала руки, пронзая грудь, шею и плечи. Трепет овладел мною, я зажимал рот рукою. Кожа ее напоминала полированную слоновую кость, прежде чем к ней прикоснется резчик. Пульсировали барабаны, напев поднимался все выше.

Тут рядом с ней появилась другая полуобнаженная дева с охотничьим копьем. Легко двигаясь в пляске, она упала на острие грудью – повыше сердца, потом снова и снова. Но когда разгибалась, кожа всякий раз оставалась неповрежденной и белой.

«Тесей, сын Эгея, – думал я, – что же ты сделал? Ты увидел мистерию, под страхом смерти запретную для мужей. Беги, прячься в лесах, вознеси жертву Аполлону, избавляющему мужчин от проклятия. Чего же ты ждешь?» И отвечал себе: «Здесь жизнь моя».

Солнце уже опустилось, крылья облаков горели янтарем в прохладной и чистой зелени. Еще две девы плясали теперь: одна – с охотничьим ножом, вторая – с мечом. Я глядел на кольцо зрителей. Она безмолвно стояла, не шевелясь, остальные же отбивали ритм руками. Глаза ее были спокойны, но мне казалось, что я угадываю в них тревогу. Вступит ли она в круг? Я содрогался, не зная, желание причиной тому или ужас.

Молпадия уже плясала; это у нее был в руках меч. Она размахивала им во все стороны и колола себя в бескровное горло. А потом простерла вверх руку и воззвала к небесам. В меркнущей глубине неба призрачным серпом появилась новая луна. Зазвенели кимвалы, и поющие издали громкий крик. Музыка кружила огненным колесом, лезвия блестели и кололи, стоящие бросались в круг, призывая свою предводительницу. Большие глаза ее, поднятые к полумесяцу, дремали. Вдруг, отбросив свою шапочку, она встряхнула освободившимися волосами, словно плотным полотнищем лунного света. Песня пронизывала все вокруг, подобно орлиному кличу.

Тут с ними смешался звук, заставивший меня очнуться, словно ледяная вода. В лае сторожевого пса слышалось: «Воры!»

Я забыл о собаках, после того как их покормили. Псы были привязаны или заперты: мы тоже избавляемся от них на время плясок. Одна, должно быть, ускользнула и направилась к нам; по голосу этого пса кто-то спустил всю свору.

В сумраке я заметил белый поток и вскочил на ноги, отбиваясь от псов щитом и копьем. Тут я понял, что вокруг меня мои люди. Им надоело бесцельно ждать, и, решив, что я позабыл о них, они выбрались посмотреть пляску. Но пес почуял их первым.

Я ругал сразу и мужей и собак; мы сумели отбиться от своры прежде, чем нас разорвали в клочки; после того как мы ранили нескольких псов, они стали облаивать нас, чуть отодвинувшись, бросаясь из стороны в сторону. За лаем своры я услыхал, как разорванным аккордом смолкла музыка, протрубил боевой рог.

Звук этот заставил меня прийти в себя. Я крикнул своим:

– Будьте осторожны! Это Лунные девы Артемиды. Я видел святилище. Пусть не бьется тот, кто может спрятаться или укрыться. Не насилуйте; за это положена смерть. Царица…

Но времени уже не оставалось. Плясуньи неслись через гребень, быстрые, словно бьющий добычу сокол, обнаженные по пояс, с оружием, которое было в их руках во время пляски. Они словно бы еще плясали, и глаза амазонок были полны священного восторга.

Я что-то крикнул им – не знаю что, – как кричат, когда море встает перед тобой стеной. А потом на меня напала дева с двумя кинжалами. Я попытался отбить нападение щитом, но она проскользнула под ним, как горная кошка, и лезвия, точно когти, торчали из рук. Желание жить, с которым рождаемся все мы, сделало за меня нужную работу: чуть отведя копье, я ударил. Она умерла с пронзенным сердцем, но из смертельной раны не пролилось ни кровинки, и на губах девы застыла улыбка.

Бойцы рассыпались по склону холма, в сумраке затерявшись между камнями. Сражались и псы. Настал какой-то горячечный сон, не дающий очнуться. Тут я услышал стук копыт и увидел ее.

Это были другие амазонки, услышавшие призыв чутким ухом. Они ехали верхом или бежали возле всадниц. Бока их прикрывали щиты-полумесяцы, в руках были боевые копья.

На тускнеющем западе горело последнее облако, ржавой рудой окрашивая склон горы. Она ехала в этом свете, красное одеяние преобразилось в алое, светлые волосы, высвобожденные для пляски, спускались пологом на плечи, открывая спереди нежное горло. В руках она держала священный топор с лезвием-полумесяцем, как положено Лунным девам. Серебряные инкрустации на нем играли, когда она крутила оружием над головою. Юный, холодный и чистый голос выпевал боевой клич.

Я подумал: «Если это моя смерть, значит ее посылает мне бог».

Но и тогда я не мог забыть, что судьба моя переплетена с судьбой моих людей и их богов.

«Отлично, – подумал я, – значит мне суждена жизнь. Но я добьюсь ее какой угодно ценой. Я сделаю это».

Отдав себя в руки даймона собственной судьбы, я успокоил душу. Ум мой сделался чистым ручьем, полным быстрой рыбешки. Я отступил назад и на языке берегового народа испустил клич глашатая, священный во всех концах известного мира. Стоило испробовать его и на краю земли.

Она осадила лошадь. Чуть откинутая назад голова ее могла остановить мое сердце. Движением руки она задержала следовавшее за нею войско. В наступившем молчании слышно было, как смолк пробитый копьем пес и как застонал в последний раз муж, испуская дух. А потом на горе наступил покой.

Я направился к ней, стройной и сильной, как дикий зверь – пантера, сокол, косуля. Серьезный и гордый взгляд ее остановился на павшей плясунье: ей случалось видеть подобное зрелище и прежде. Сердце мое сказало: «Ни слез, ни вздохов. Она не поймет труса».

Она медленно отвечала на языке берегового народа:

– У нас нет глашатая.

– У нас тоже, – отвечал я. – И пусть Гермес, вестник богов, станет между нами. Я – Тесей, царь Афинский, сын Эгея, сына Пандиона.

Она поглядела внимательнее: похоже, имя мое донеслось и сюда. Арфисты знают других арфистов, так и воины слышат о самых искусных. Она обернулась к своему войску, пересказывая услышанное; они вытягивали шеи, чтобы посмотреть, и переговаривались. Но потом она снова оглянулась на меня и, подыскивая слова, свела к переносью четкие брови. Язык она знала хуже меня и медленнее складывала фразы.

– Здесь нет мужей и нет мужских богов. – Она повела кругом рукой и назвала странное для слуха имя, словно бы оно все объясняло. Подумав, добавила: – Девичий утес.

Я спросил:

– А ты кто?

Прикоснувшись к груди, она проговорила:

– Ипполита, владычица дев, царь. – И гордо вздернула голову.

Сердце мое устремилось к ней. Но я сказал только:

– Хорошо. Значит, мы вдвоем можем переговорить. Я пришел сюда с миром.

Она гневно тряхнула головой, явно желая сказать мне: «Лжец!»

Пальцы ее нетерпеливо прищелкнули, она снова не могла отыскать слово. Наконец, указав на нас, она воскликнула:

– Вы – пираты! – И войско за спиной ее повторило слово на собственном языке.

«Да, – подумал я, – и она помнит меня».

– С миром, – повторил я. – Покуда я жив, я не солгу тебе. – Я попытался заглянуть в ее глаза. – Да, мы пираты, но лишь развлечения ради, а не потому, что добываем разбоем пропитание. Я царь в Афинах, Элевсине и Мегаре до самого конца Истма, Крит платит мне дань. Сожалею о нашей нескромности на берегу, но мы в этих краях чужие, и мужи долго пробыли в море. Впрочем, вы взыскали кровью достаточную цену. Пусть теперь настанут мир и дружба.

– Дружба? – Она словно не верила словам чужого языка, слыша в них безумие.

Одна из дев позади нее разразилась бешеным хохотом. Опустив топор на плечи коню, царица постаралась сложить слова чужого языка и отвела назад сверкающие волосы, прикрывавшие пальцы.

– Это место, – проговорила она, складывая слово к слову, – священно. – Ее жест придал речи еще большее значение. – Мужам не приходить сюда. А вы… вы видели тайное. За это положена смерть… всегда. И мы, девы, убьем вас. Таков наш закон.

Глаза ее встретились с моими: серая влага, серые облака, они говорили без слов, что, возможно, и нас скоро ждет смерть. Обернувшись, она указала на святилище:

– Все мы в ее руке.

Она набрала воздуха в грудь, чтобы испустить боевой клич, и я вскричал:

– Подожди!

– Нет! Богиня разгневана. – Но рука ее остановила коня.

– Ипполита. – Имя это пахло вином и медом. – Мои люди не могли прогневать ее. Смотрел только я один – кроме меня, никого наверху не было. Они не могли видеть и ничего не сделали. – Я говорил медленно, стараясь, чтобы она уловила смысл. – А потому отвечу за себя самого. Ты понимаешь меня? Пусть будем только ты и я, рука против руки, царь против царя. Я вызываю тебя на поединок, царица дев. Таков наш долг перед теми, кто почитает нас.

Она поняла. Дело действительно следовало уладить между царями. Насколько я понял, она согласилась с этим, хотя у них не было такого обычая. На лице ее не было страха – только недоумение и сомнение. Конь ее дернул головой, тихо зазвенели серебряные диски. Я подумал: «Она слышит голос своей судьбы».

Вверх по склону поднялась дева с мечом. Та самая отставшая пловчиха, которую спасла Ипполита: высокая, сильная, синие ввалившиеся глаза еще туманил оставивший ее транс – последняя рана в руке кровоточила. Ипполита склонилась к ране, обе заговорили. Высокая дева нахмурилась.

– Иди же сюда, Ипполита, – сказал я. – И пусть боги рассудят. Царь не отказывает царю.

Мрак сгущался, но для моих глаз лицо ее светилось собственным светом. Она была юна и, как подобает в юности, горда и отважна. Честь, гордость искушали ее, и не только они.

– Если я погибну, – проговорила она, – обещаешь ли ты оставить священное место и дев? Ты уйдешь отсюда?

Сердце заколотилось в моей груди.

– Клянусь в этом. Присягнут и мои воины.

Они собрались послушать; раненые опирались на невредимых, некоторые отсутствовали, все согласно бурчали: с них было довольно.

– Никакой мести, – проговорил я, – кто бы ни пал. Пусть наши люди разойдутся с миром. Если я погибну, похороните меня на этой горе, у тропы, уходящей к морю. Но если меня ждет победа, ты будешь моей.

Поглядев на меня, она медленно проговорила:

– Как это – твоей?

Я кивнул и, чтобы убедиться в том, что она понимает меня, постарался выбрать самые простые слова:

– Если после моей победы ты останешься жить, то назовешь меня своим царем и последуешь за мной. Слово в обмен на слово. Клянусь своей жизнью и священной Рекой, клятвой, которую не смеют нарушить и боги, что никогда не опозорю тебя и не стану ни к чему принуждать против твоей воли. Ты будешь моим другом и гостьей. Пусть твоя богиня поглотит мое сердце, если я лгу. Принимаешь мои условия?

Она нахмурилась с легким удивлением. А потом широко взмахнула рукой, словно желая сказать: «А, ерунда», прикоснулась к лезвию своего топора, украшенному серебряными знаками, и вымолвила:

– Я бьюсь до смерти.

– Жизнь и смерть даруют нам боги. Значит, ты согласна?

Стоявшая рядом девушка вмешалась в разговор на своем родном языке. Я понял, что она против, и торопливо сказал:

– Тебе выбирать оружие.

Девушка схватила Ипполиту за руку. Та повернулась и что-то сказала ей; спешившись, передала в руки священный топор и поцеловала, назвав ее имя стоявшему позади войску. Девы отвечали скорбным согласием; я понял – она назвала наследницу. А потом она шагнула вперед и поглядела на меня расширившимися глазами, какими следила за встающей луной. Меня охватил страх: что, если она способна по собственной воле впадать в священный транс, обращаясь в воинственную менаду, дикую, словно пантера, знающую лишь один закон: убить или умереть. Но мистерия была прервана, и лицо ее казалось просто серьезным. Я понял, что она предлагает себя в жертву и ждет царской милости.

– Тесей, я буду биться, – сказала она. – Сперва на дротиках, потом мечами.

Ей было трудно произнести мое имя, и она запнулась на нем. Но сладостью отозвалось это слово в моих ушах.

– Согласен, – отвечал я. – Возденем же руки к богам, дабы они стали свидетелями нашего договора.

Она помедлила и нерешительно подняла руки. Мы стояли так близко, что я мог бы, протянув руку, прикоснуться к ней. Но так кажется близким противоположный берег пролива, пока не вступишь в воду.

Я взял себе два острых дротика. Она поступила так же и потом огляделась.

– Становится темно, – проговорила она, – а я знаю этот холм. Нам нужны факелы. Я вступлю лишь в равный поединок.

Я сказал себе в сердце своем: «Эта любовь может закончиться смертью, но она не причуда, не прихоть. Редко встречался мне муж, способный сравниться гордостью и благородством с этой девушкой».

– Света довольно, – отвечал я, выходя на ровное место.

По знаку моему люди мои отступили.

– Пусть будет как есть, – проговорил я. – Тебя я увижу, даже если лишусь зрения.

Теперь мы остались одни, прочие отошли на два полета копья. В такое время воины распаляют свою кровь взаимными оскорблениями. Я увидел, как она хмурится, словно сердясь на саму себя за незнание нужных слов.

– Ничего не говори, – сказал я. – Это не для нас с тобой.

Она приподняла брови. А потом надела шлем из фригийской кожи, укрепленный бронзой. Алые наушники – яркие, как у фазана, – спускались на щеки и шею, оставляя открытым лицо. И я сказал:

– А теперь слушай: я люблю тебя. Ты – любовь, которую я искал всю свою жизнь. Я пришел сюда за тобой, чтобы добиться тебя в бою или умереть. Поступай как положено, как требует твой закон: я не хочу, чтобы ты испытала бесчестье из-за меня. Если я погибну, значит такова моя судьба, и я сам бежал ей навстречу. Будь свободна от моей крови. Пусть печаль никогда не приблизится к тебе. Тень моя будет вечно любить тебя, даже под землей, в обители Аида.

Она стояла, сверкая оружием под темнеющим небом и восходящей луной, прямая, легкая, сильная; и в глазах воина и царя я видел испуганную девушку, которой с детства не приходилось говорить с мужчиной. Онемев, она глядела на меня. И наконец, ухватившись за нечто известное, выкрикнула:

– Я должна убить тебя. Ты видел мистерию!

– Да, ты должна попробовать. Иди же ко мне с честью, потому что твоя честь – и моя теперь. Начинаем.

Мы разошлись и принялись кружить друг против друга, укрываясь за щитами. Мне хотелось бы, чтобы она не выбрала дротик – лучше бы сразу оказаться лицом к лицу с мечом или копьем в руках. А теперь мне следовало отделаться от двух острых метательных копий так, чтобы никого не поранить и самому избежать раны. Но чем скорее, тем лучше.

Я приготовился бросить дротик и увидел, что она делает то же самое. Она была настолько легконога и быстра, что любой бросок мог оказаться удачным. Я медленно целился, чтобы показать ей, куда брошу его, но, как поступил бы и я сам, она приняла мое движение за уловку и прыгнула навстречу – подальше от того места, куда, по ее мнению, должно было вонзиться копье. Я едва ухитрился промазать. Мне еще не приходилось настолько пугаться в битве, и это нарушило глазомер. В следующее мгновение мне пришлось закусить губу от боли в бедре. Копье ее боком скользнуло по коже; порез оказался неглубоким, но длинным, и я почувствовал в ночной прохладе теплоту собственной крови. Сама нога осталась цела, рана даже не слишком болела – пока не застынет. Впрочем, бросая второй дротик, я прихрамывал – чтобы одурачить ее и не попасть. Копье упало плашмя на половине расстояния между нами. У нее еще оставался дротик, и я заслонился щитом, доставая меч.

Амазонки обрадовались попаданию и требовали, чтобы она бросила и второй. Она стояла в выверенной, как у плясуньи, позе. Было слишком темно, чтобы разглядеть полет древка, и я смог только заметить, что она готовится бросить его. Я принял копье на щит – бросок оказался отменным; пробив толстую кожу, острие лишь чудом миновало мою руку. Отпрыгнув назад, не отводя от нее глаз, я наступил на древко и вырвал его из щита. А потом шагнул ей навстречу. Ипполита уже встречала меня.

Стало уже совсем темно, видны были только силуэты. Что ж, неплохо. Я рискнул на поединок на дротиках в сумерках, чтобы воспользоваться предоставляемыми тьмой преимуществами. Я не хотел, чтобы она заметила, к чему я стремлюсь. Борьба родилась в Египте, ей учили на Крите. Я сам принес ее на остров Пелоп, а потом в Аттику. Но в Фессалии об этом лишь поговаривали, а во Фракии едва слыхали. А здесь был Понт. Она считала, что я не могу взять ее живой, и это подсказало мне все необходимое.

Она кружила, спокойная и гибкая, как пантера. Из-под изогнутого полумесяцем щита высовывался кривой клинок, рассекаемый им воздух свистел, словно шелк. С подобным оружием мне приходилось иметь дело нечасто, и оно мне не нравилось. Попади под эллинский длинный меч, и ты готов, но это оружие казалось способным в любой момент отхватить твою кисть. И руки мои, и клинок были длиннее; если бы я хотел убить ее, особых усилий и не потребовалось бы. Я подумал: «А все-таки хорошо, что такими вещами не приходится заниматься каждый день», – и невольно расхохотался.

Она рассмеялась в ответ, и ее белые зубы блеснули в сумраке. Ипполита была воительницей, и пламя битвы уже зажигалось в ее глазах. Мой смех она приняла за пренебрежение; он освободил ее от тревожных мыслей, навеянных речами о любви. Теперь она станет сопротивляться крепче. И все же, нападая и защищаясь, мы словно ощущали мысли друг друга – как плясуны, которые часто выходят в круг вместе, или любовники, способные объясниться прикосновением пальцев.

«Конечно, – подумал я. – Она уже должна была ощутить это».

Но ее с детства посвятили богине и скрывали от мужчин. Откуда ей знать. Ощутив в своей крови нечто странное, буйство, которому она не могла найти имени, она могла принять его за зов славы. Сейчас, в невинности своей, она могла сразить меня, а после увять, не понимая причин своего горя.

Чаще я просто отбивал ее удары мечом или щитом, но время от времени и сам делал выпад, чтобы обмануть ее, дожидаясь удобного момента. Она ощущала, что я задумал какую-то хитрость, это было заметно. Прежде чем приступить к исполнению своего плана, мне нужно было избавить ее от меча. Она понимала это и стремилась не выпустить его из руки.

«Ну что ж! – сказал я себе. – Или ты думал, что добудешь ее, не потратив усилий?»

Торопливо отпрыгнув назад, я отбросил щит, постаравшись сделать вид, что у меня лопнул ремень. Этому помогла темнота. Она не могла и представить себе, что подобное случится сейчас, а потому попалась. Я предпринял самый естественный поступок для потерявшего щит бойца: бросился на нее в отчаянном выпаде. Естественно, промахнулся, и она оказалась совсем рядом. Теперь следовало спешить: она уже заносила меч для удара. Я выронил свой клинок, ухватил ее за руку, развернул и бросил через плечо. Она была настолько потрясена, оказавшись в воздухе, что я успел снять ее пальцы с рукояти меча. Теперь было уже поздно смягчать бросок – она взлетела, как случается после идеального захвата, и ударилась оземь чисто и крепко – так, что лишилась дыхания. Я немедленно придавил ее к горной траве.

Ее рука еще оставалась под щитом. Навалившись на нее, я прижал к земле другую. Она лежала ошеломленная, обратившись лицом к небу, и все вокруг стихло. Голова моя еще шла кругом после поединка – и оттого, что она вдруг оказалась совсем рядом; пахнущие горными ароматами светлые волосы оказались возле моего рта, а рука моя ощущала под расшитой кожей нежные груди.

Бдительный воин в моей голове напомнил, что она быстра, словно кончик кнута, и еще не сдалась. И, припав к ее уху губами, я шепнул:

– Ипполита.

Голова ее повернулась ко мне, и в глазах я увидел ужас пойманного оленя. Я не посмел выпустить ее и принялся говорить. Не помню, что я сказал ей тогда. Да это и не важно – я говорил по-гречески. Я только хотел, чтобы, придя в себя, она поняла, что имеет дело не с врагом. Когда она начала оглядываться, я молвил уже на понятном ей языке:

– Схватка окончена, Ипполита, и ты не мертва. Сдержишь ли ты свое слово?

Стало уже темно. Но я заметил, что она обратила глаза свои к небу, словно прося у него совета. Но небо молчало; облако, перевалившее через скалистый гребень, закрыло от нас серпик новой луны. Воины переговаривались; быстрый шепот амазонок сменился долгим молчанием. Вдруг она попыталась подняться – не в гневе, но словно стремясь очнуться от сна. Придавив ее к земле, я спросил:

– Ну?

Она отвечала почти неслышно:

– Да будет так.

Я выпустил ее, поднялся и протянул руку, чтобы помочь ей встать на ноги, одновременно избавив ее от щита. Но, выпрямившись, она пошатнулась – и я подхватил ее рукой под колени, голова легла на мое плечо. Она не противилась, и я унес ее с поля боя, ощущая руками, что она была словно создана для их прикосновения. Судьба вела ее домой.

Глава 10

Мне дали коня, чтобы усадить ее и отвезти вниз с горы. Я вел его в поводу и слышал, как позади на Девичьем утесе раздаются стенания, плачут флейты, глухо гремят барабаны. Это был плач по павшему, ушедшему царю. Я поглядел на ее лицо, но она смотрела прямо перед собой, и остановившиеся глаза пытались разглядеть ночную тьму.

Мы вернулись к деревушке, которую миновали на пути вверх, и обнаружили, что она опустела. При звуках битвы все люди бежали в какое-то горное укрытие. Здесь мы и заночевали, чтобы не сломать шеи на горной тропе. Я велел людям взять не больше, чем нужно было для еды; мы не разбойники с Истма, грабившие бедняков. Но даже в доме местного старейшины была только одна комната и одно ложе. Усадив Ипполиту, я зажег лампу. Она казалась смертельно усталой, под глазами чернели тени; что удивляться – после купания, охоты и поединка.

Я принес ей на ужин то, что сумел отыскать: немного терпкого вина, сыр и ячменный хлеб с медом. Она поглядела на пищу, словно необъезженный жеребенок на кусок соли, который протягивают ему, держа уздечку в другой руке. Но я стоял смирно, как и положено в загоне, и она наконец взяла еду, поблагодарив меня кивком. После того как мы оставили святилище, она еще не открыла рта.

Поела она чуть-чуть, но вино выпила. Я тем временем заглянул в хижину слуги и отыскал там солому и занес ее внутрь. Я не хотел, чтобы люди мои это видели: они бы сочли, что меня околдовали, или пустились в насмешки. Бросив солому у двери, я оглянулся и ощутил на себе ее внимательный взгляд. Мне удалось поймать ее мысли, как в битве. Она сейчас была способна расстаться с жизнью, но не потерпеть бесчестья, а способ найдется. И все же я видел, что она судит меня по правде, а не из страха, пытаясь узреть во мне и добро и зло. В этой беловолосой деве воистину жило царское достоинство.

«Кто же она? – подумал я. – И в каких краях была ребенком? Ведь она не лисенок и не птица, чтобы родиться на горном склоне. Сколь глубоко вкоренились в ее душу дикарские обряды со всей их свирепостью? Благородна и львица, но лишь безумец вступит в ее логово. Она принесла мне клятву перед битвой, но связывает ли ее и обычай? Поняла ли она меня вообще, слыша чуждую для нее речь? Она горда и предложила осветить факелами место поединка. Она верна – и не постыдилась своей наготы перед воинами, чтобы спасти подругу. Но львица будет защищать свою семью, принося смерть людям. Зачем послали ее мне боги: чтобы она заполнила мою жизнь или пресекла ее? Случится или так, или иначе, нечего и сомневаться. Ну что ж, – решил я. – Тот, кто покорился судьбе, должен принять ее. Сейчас и увидим».

Ипполита сидела на краю постели с чашей и кувшином в руках. Пока я убирал, глаза ее не отрывались от меня. Она сидела неподвижно, но только что не шипела, как загнанная в угол кошка, я просто видел это. Я мягко обратился к ней, давая время понять меня:

– Я должен выйти, приглядеть за порядком в стане и ночной стражей. Сюда никто не войдет, но негоже тебе находиться без оружия среди незнакомцев. Возьми. – И, сняв меч, я вложил в ее руки.

Она приняла оружие, поглядела сперва на меч, потом на меня. Я не шевелился, вспоминая мистерию и рванувшуюся вперед деву с кинжалами в обеих руках. Лампа освещала ее: странные глаза, обратившиеся к мечу, и невероятную красоту смертельно опасного зверя – рыси, волка, горного духа, заманивающего человека к краю обрыва. Я стоял перед ней с пустыми руками. Наконец она наполовину выдвинула клинок из ножен, потрогала пальцами лезвие, погладила врезанный рисунок.

– Меч этот принадлежал моему деду, а потом моему отцу, – проговорил я, – но мой кузнец-критянин выкует тебе ничуть не худший.

Она снова заплела свои волосы в толстую косу – амазонки распускают ее лишь для пляски; надо лбом мягкие пряди вились как у ребенка. Когда она склонилась над мечом, коса упала вперед. Она дернула за нее – так я впервые увидел ее привычный жест – и поглядела на меня круглыми глазами, явно опасаясь подвоха.

– Ну что ты? – проговорил я. – И я выполняю свое обещание. А причину я тебе уже объяснил.

Так я и оставил ее – сидящей с мечом на коленях, рассматривающей рисунок на клинке и теребящей себя за волосы.

Пока я расставлял стражу, мой слуга подошел ко мне и спросил, сходит ли эта девушка за водой, чтобы умыть меня, – словно бы имел дело с обычной пленницей. Я велел ему и не думать об этом и самому отнести ей горячей воды. Сам же вымылся у источника. Люди посматривали на меня и переглядывались. Если я не проведу ночь рядом с ней, они решат, что я потерял голову или перепугался.

Через какое-то время я постучал в дверь и открыл ее. Она оставила лампу горящей, и я увидел, как нагая рука, опустившаяся с ложа, скользнула к мечу и схватила его. Она осталась в полотняной рубахе – верхние вещи висели на спинке кровати. Она доверилась мне, но понять не могла, почему я вернулся. Руки ее напряглись, глаза сузились. Встретить смерть она намеревалась, прихватив с собой за Реку и врага, как и следует воину. Тем больше чести ей подобает, подумалось мне.

– Это всего лишь я, – проговорил я. – Почему ты не спишь? Прошедший день был утомительным. Я лягу здесь, возле двери, чтобы не забрел кто-нибудь из воинов.

Тени окружили ее ясные глаза: судьба в тот день чересчур спешила. Оторванная ото всех, кого знала, от своих подруг, она осталась только со мной.

– Пусть меч побудет у тебя до утра, – сказал я. – У меня есть копье.

Я стянул кожаную куртку и потянулся к лампе, чтобы погасить ее. Тут она заговорила, негромкое глухое бормотание ничуть не напоминало чистый голос перед битвой. Я подошел к ней, но она поглядела на меня глазами дикой кошки, забившейся в расселину в скале, и мне пришлось остановиться.

– Что ты говоришь? – спросил я тогда. – Я не слышу тебя.

Тут она высунула руку и показала на мою ногу, которой я не успел заняться.

– Умой! – сказала она и ткнула большим пальцем в сторону земли. – Плохо, плохо.

Я ответил, что рана засохла и завтра я омою ее в море, но она указала на кувшин с вином и сказала:

– Хорошо!

Должно быть, язык берегового народа стал ускользать у нее из памяти после дневных испытаний.

«Бедная девочка, – подумал я, – все знают, какая участь ждет пленницу, когда умирает захвативший ее воин». Чтобы она успокоилась, я плеснул на рану вина, хотя она засаднила и вновь начала кровоточить.

– Видишь, – проговорил я, – все чисто.

Оторвав голову от домотканой подушки, она что-то пробормотала.

– Спокойной ночи, Ипполита. Ты – моя почетная гостья, священная перед богами. Да благословят они твой сон.

Я постоял мгновение, желая только погладить ее по голове. Должно быть, на ощупь легкие волосы ее покажутся детскими… Но она могла испугаться; поэтому я улыбнулся и вновь повернулся к лампе. Когда я отошел, из-под одеяла послышалось ворчливое «спокойной ночи».

Сердце мое полнилось счастьем, блохи докучали телу, и я не мог уснуть. Грезилась мне, конечно, будущая любовь, но и эти мгновения казались драгоценными. Должно быть, какой-то бог предупредил меня о том, что времени терять нельзя.

Снаружи располагалась утоптанная деревенская площадь. Часовые развели там костер и поддерживали его всю ночь. Свет его проникал внутрь сквозь дверные щели и крохотное окошко, почти такой же яркий, как в только что погашенной лампе. Она повернулась на бок, поймала на себе мой взгляд и легла на другой бок. Наконец усталая юная девушка начала задремывать, а скоро и глубоко уснула. Убаюканный ее ровным дыханием, я и сам вскоре ощутил дремоту. Сегодняшний подъем был долгим – через леса и по склону горы.

Я проснулся от шуршания в тонкой плетеной стенке, обмазанной глиной. Ненавижу крыс: они доделывают на побоище то, с чем не справились стервятники и псы. Малейший скрежет их зубов пробуждает меня. Сторожевые костры потускнели и побагровели, недалеко было уже до рассвета. Сонный, я решил: «Ну ее, все равно моя собака осталась в Афинах».

Тут от стены возле постели Ипполиты отвалился кусок глины, открывая дыру, из которой появилась рука.

Сперва я подумал, что это один из моих людей набрался наглости и провертел себе дырку, чтобы подсматривать, а потому потянулся к копью. Но, разглядев ладонь, я заметил, что она не мужская, увидел и рукав из вышитой кожи. Опустившись, рука прикоснулась к ее плечу. Тут я притих и принялся глядеть сквозь прищуренные веки.

Она проснулась, охнув и вздрогнув, – оттого, что забыла, где находится. А потом увидела руку и повернулась ко мне, чтобы проверить, вижу ли я. Мне удалось вовремя прикинуться спящим. Она взяла ладонь подруги в обе руки и прижала к щеке. Юная потерявшаяся дикарка скрючилась у стены, тусклый отблеск костра бросал тень на ее горло. И все же она скорее утешала, чем принимала утешение.

Ладонь стиснула ее руку, потом скользнула назад в отверстие. Вернулась она обратно уже с кинжалом.

Она глядела не шевелясь – как и я сам. Кинжал был подобен тем, с которыми совершалась мистерия, – короткий, тонкий, с острым как игла острием. На миг настала тишина, затем в стену поскребли – должно быть, сейчас поблизости находился кто-то из стражей и даже шептаться было опасно. Услыхав этот звук, она приняла нож, погладила руку и поцеловала ее. Ладонь исчезла.

Став на колени на ложе, она припала глазом к дыре, но, кажется, опоздала, потому что сразу же отодвинулась и села, скрестив ноги и с оружием в руках. Ипполита поежилась от предрассветного холода, блеснуло лезвие. Короткая рубашка открывала нагие руки и стройные длинные ноги, покрытые тонкими шелковинками – как буковые орешки. Наконец она попробовала острие кончиком пальца, положила кинжал на одеяло и некоторое время сидела, обхватив плечи руками. Она глядела на пол возле постели; я вспомнил, хотя и не мог шевельнуться, чтобы посмотреть, что именно туда она положила меч.

Наконец она воздела руки в молитве и обратила лицо не к луне, а к пыльным балкам крыши. Взяла кинжал в руки, скользнула на пол и осторожно направилась ко мне.

Теперь она увидит, открыты ли мои глаза, и я полностью сомкнул их. Я ощутил на себе ее легкое дыхание, запах теплой рубашки и волос. Будь на ее месте любая другая женщина в мире, я бы со смехом вскочил и заключил ее в свои объятия. Но как человек, связанный обязательством богу, я не мог этого сделать. Я не знал, чьей властью вершится все это, но власть эта отдала повеление, что стало сильнее данного мне обета. Теперь Ипполита не была более царицей и повиновалась какому-то другому, неведомому закону. Но все же я не мог так поступить. Я лежал, прислушиваясь к биению своего сердца и ее дыханию. Я вспомнил, как пронзил мой щит ее дротик, и подумал: «Если смерть и придет ко мне, она будет легкой». Ожидание казалось мне бесконечным, а сердце стучало: «Ты знал, ты знал…»

Она склонилась надо мной и вдохнула.

«Готовится», – подумал я. И тут к лицу моему прикоснулась – не рука и не бронза, а капля теплой воды.

Она ушла, я слышал ее легкую поступь. С сонным стоном я повернулся на бок – чтобы видеть ее – и замер.

Угли снаружи сгребли, над ними поднялось быстрое пламя, осветившее ее слезы, пока она пыталась смолчать. Тыльная сторона руки стискивала нож и зажимала рот. Груди подрагивали под тонкой белой тканью. Она подняла подол, чтобы утереть слезы, но я не ощутил прилива желания. Мне было так жаль ее. Я хотел было заговорить, но побоялся посрамить гордость.

Спустя некоторое время она притихла. Руки упали по бокам, прямая словно копье, она застыла, глядя перед собой. А потом медленно подняла кинжал вверх к небесам, словно бы делая приношение. Губы ее шевельнулись, а руки заметались, свивая тонкий узор. Я смотрел на нее, удивляясь, а потом вспомнил: этим ритуалом начиналась пляска. Она вновь воздела кинжал, пальцы побелели на рукояти, острие застыло над грудью.

На Крите долгую жизнь на арене даровала мне быстрота, но никогда мне не приводилось двигаться настолько быстро. Я подоспел к ней, еще толком не осознав, что творится; одна рука моя обняла ее за плечи, другая стиснула запястье.

Забрав нож, я швырнул его в угол и, не выпуская плеч, отодвинулся, чтобы не забыться. Она сотрясалась, как струна на арфе после прикосновения музыканта, и давилась, пытаясь удержать слезы, словно бы в них было что-то неестественное.

– Не надо, девочка, – сказал я. – Все кончено, успокойся.

Речь берегового народа начисто вылетела из ее головы. Ее глаза не отрывались от моего лица, задавая вопросы, которых не позволила бы задать ей ее гордость, даже знай она нужные слова.

– Ложись, – проговорил я. – Замерзнешь. – Сев рядом с ней на постель, я укутал ее одеялом и крикнул в окно часовому: – Принеси мне горшок с жаром.

Он отвечал с удивлением; я слышал, как снаружи забормотали. Я обернулся к ней и сказал:

– Ты знаешь, как называют воина, часто рискующего жизнью из-за пустяков. Куда более стоит жизни великое. Так я считал.

– Ты победил. – Она смотрела вниз, и я едва слышал ее голос. – Ты бился честно, поэтому… – Пальцы ее впились в складку одеяла.

Снаружи поскребся и кашлянул страж. Он принес огня в глиняной чаше. Я принял у него чашу в дверях и поставил у ног Ипполиты на земляной пол. Она сидела, глядя в огонь, и не пошевелилась, когда я сел рядом.

– Теперь я пригляжу, чтобы до рассвета тебя никто не побеспокоил. Усни, если хочешь.

Она молча смотрела на уголья.

– Не горюй, – сказал я, – ты была доброй подругой у своего очага, верной своему воинскому обету.

Она затрясла головой и что-то пробормотала. Я легко мог понять ее: «Но нарушила другой».

– Мы люди смертные, – сказал я. – И не способны на многое. Скверно было бы, если бы боги стали несправедливей людей.

Она не отвечала; сидя с ней рядом, я понимал, что она просто не может этого сделать. Она была воином, но сейчас нуждалась в утешении, поэтому, обняв ее, я негромко спросил:

– Что с тобой?

Тут словно небо разразилось дождем. Ее учили тому, что плакать стыдно, и сперва эти слезы ранили ее же саму, но наконец они облегчили ей сердце, и она лежала в моих объятиях, притихшая и спокойная, доверчивая как ребенок. Но ее трудно было назвать девочкой: женщина восемнадцати лет, сильная, с горячей кровью; а когда мужчина и женщина родились для любви – как было с нами, – они отыщут дорогу к ней. Мы словно читали мысли друг друга, как было во время поединка. И любовь пришла к нам, словно рождение, само знающее свой срок лучше всех ожидающих. Да, она знала меньше обычной девицы, наслушавшейся женской болтовни; нет, она знала больше – зная лишь только меня. Жизнь моя вливалась в нее; со всеми прежними женщинами я оставался один. И все, чему я выучился у них, все, что считал таким важным, пошло прахом. Я вновь учился у ее доверия. И этого было довольно.

К утру мы позабыли необходимость в словах и то, что вовсе не говорили на родных языках друг друга. Стражи снаружи принялись спорить, стоит ли им будить меня, и по моей улыбке она поняла, о чем речь. Мы натянули одеяло на голову, наконец они заглянули в щелку и удалились. Только услышав голос гонца, посланного от кораблей Пирифоем, чтобы узнать, удалось ли мне уцелеть, вернулся я незнакомцем в мир смертных.

Глава 11

Проливы Геллы мы миновали словно во сне. Даже тамошние стычки похожи были на сон в забытьи. Все растворилось в небытии, из которого лишь мы с ней выводили друг друга. Не знаю уж, что там говорили обо всем мои люди. Во всяком случае, при мне они старательно помалкивали. Ипполите же выказывали почтение, ничего большего от них я не требовал.

Когда я явился с ней в стан, Пирифой закатил глаза к небу, однако он уже успел распрощаться со мной, так что ссориться не стал. Гордая, она имела все причины для застенчивости, и поначалу грубость моего товарища оттолкнула Ипполиту. Однако доблесть всегда выручала его, даже в отношениях с женщинами, ну а обнаружив, что ей знакомы воинские обычаи всего побережья до самого Геллеспонта, Пирифой переменил свое мнение. На военном совете уважение часто переходит в симпатию. Она совершенно точно была не в его вкусе, и если бы Ипполита оказалась юношей, он легче бы принял ее; впрочем, в начале тех дней он по большей части относился к ней как к какому-нибудь юнцу из царского дома, заставившему меня потерять голову. Но не ведая ничего о подобных обычаях, она ощущала лишь его доброе отношение к себе, так что вскоре Пирифой уже учил ее словечкам эллинских пиратов.

Среди прочего она предостерегла нас о том, что племена, пропустившие нас в путешествие, нападут на возвращающиеся назад груженые корабли. Так что мы были наготове, и короткие стычки, когда я теперь вспоминаю их, предстают передо мной в том блеске, который придают им сказители. При ней я просто не мог сделать ни ложного шага, ни жеста. Любители мальчиков, должно быть, скажут, что это одно и то же. Но по-моему, легче, если на тебя смотрит мальчишка, еще не вошедший в полную силу, которого ты обучаешь всему и помогаешь, когда что-то ему не по силам. Мы вдвоем сражались словно один человек. Тогда мы еще узнавали друг друга; а битва открывает суть мужа тому, кто способен это понять. На поле сражения мы узнали друг о друге столько же, сколько и в постели. Хорошо, когда тебя любят за то, каков ты перед ликом самой смерти, и возлюбленной хватает отваги на истинное суждение о тебе. В битвах лицо ее становилось ясным и безмятежным, она словно бы делала приношение богине, жертвуя ей не кровь и не убитых врагов, а собственную доблесть и честь и победу над страхом и болью. Так на лике львицы не увидишь жестокости.

Мы сражались, встречая длинные корабли, выходившие нам навстречу; сражались возле источников пресной воды и у ручья, рядом с которым мы остановились, чтобы покрыть смолой корпуса. Темноволосые, раскрашенные синей краской нагие фракийцы бросались на нас из-за поросших корявыми тамарисками песчаных холмов. По ночам мы с ней оставляли объятия друг друга, чтобы взять в руки щит и копье; иногда браться за оружие приходилось и днем, а когда стычка заканчивалась, еще покрытые кровью, мы сливались в любви среди дюн или кустов, и горем для нас было, если мы не находили себе места.

Воины мои видели в этом странность и посему проявляли недоверчивость. Таковы низкие люди: им нравится лишь то, к чему они сами привыкли; стоит шагнуть за известные им пределы, как их словно охватывает холод черного хаоса. Они полагали, что я должен укротить ее и могу считать себя лишь наполовину мужчиной, пока не сделаю из нее обычную женщину. В отношении своего мужского достоинства мне вроде бы нечего было сомневаться, и подобные мысли я оставил для окружающих; иное дело ее судьба: нельзя же поймать сокола и, подрезав перья, пустить его в курятник. Ну а ей хватало меня одного.

Пирифой, у которого было достаточно ума, до сих пор вслух удивлялся тому, что я беру ее в сражение – при всей безумной страсти. Я мог только отговориться тем, что пусть уж будет как есть. К тому же я победил ее в честном бою, а Ипполита не знала поражений до нашей встречи; но как наши тела без объяснений понимали желания друг друга, так было и с нашими душами. Я так радовался тому, что к ней возвращается гордость. Этого не понял бы и Пирифой, не говоря уже о дурнях-копейщиках. Вот если бы я оторвал от домашнего алтаря цепляющуюся за него девчонку, а потом изнасиловал ее на глазах матери, большинство бы сочло, что все в порядке. Ну а теперь я начал обнаруживать на скамьях знак, отвращающий сглаз. Они решили, что Ипполита околдовала меня. Пирифой сказал, что это, мол, потому, что, сражаясь вдвоем, мы не заработали даже царапины, а у амазонок, как утверждали, имелись для этого специальные талисманы. Тут я молчал: если кто-нибудь из них, в конце концов, и видел мистерию, мне об этом незачем знать.

Наконец мы вышли в эллинские моря, встретившие нас чистым и синим небом. Взявшись за руки, мы целые дни просиживали на корме, разглядывая берега и острова, и пробовали разговаривать. Поначалу у нас получалась какая-то смесь ее и моей речи – обрывки, прошитые словами берегового народа, однако мы понимали друг друга.

– Когда я назвал тебе свое имя, ты уже знала его, – проговорил я.

– О да. Арфисты посещают нас каждый год.

– И оказался ли я похожим на описание? Я знаю арфистов, они вполне могли бы представить меня мужем ростом в семь локтей. – Разница в нашем росте укладывалась в палец.

– Да, – отвечала она. – Такими и рисуют прыгунов – легкими и быстрыми. Но ты убрал свои длинные волосы под шлем, и я пожалела о них. – Она прикоснулась к пряди, упавшей ей на плечо, а потом продолжила: – В канун новолуния я увидела знак – падающую звезду. И когда ты явился, решила, что знамение это для меня и я должна умереть, но с честью, от руки великого воина, чтобы имя мое поминалось в Зимней песне. Я ощущала перемену, конец.

– А потом? – спросил я.

– Когда ты бросил меня на землю и забрал мой меч, я как умерла. Очнулась я, ощущая полную пустоту. Я думала тогда: «Богиня отреклась от меня, хотя я исполняла ее законы. Теперь я – ничто».

Да, именно так и бывает, когда простираешь руку к судьбе. Я и сам ощущал это, когда корабль вез нас на Крит. Она заставила меня рассказать ей о Бычьем дворе; но о кинжале в стене я молчал, понимая, что она разрывается надвое и рана еще не исцелилась. Но чуть погодя она мне сказала:

– На Девичьем утесе заведено, что если Лунная дева пошла с мужчиной, то она должна спрыгнуть с утеса. Таков закон.

Я отвечал:

– Утес далеко, муж ближе.

– Не так близко, как хотелось бы.

Мы прижались друг к другу, желая, чтобы день скорее померк – на воинском корабле не так уж много возможностей остаться вдвоем.

Так все и шло, пока мы не достигли Фессалии. Мы ехали вдоль реки ко дворцу Пирифоя, когда, пустив своего коня возле моего, он сказал:

– Ну, Тесей, похоже, ты видишь блаженный сон, пусть меня и не посещали никогда такие видения. Тебе придется проснуться, когда ты вернешься в Афины, а пока поживи у меня в охотничьем домике и подремли еще. Погляди – вон крыша под тем отрогом горы.

Поэтому я отправил домой с кораблями всех своих людей, кроме личного слуги и восьмерых стражей. Половину месяца мы провели там, где редеет лес перед высокогорьями, в бревенчатом лапифском домике с разрисованной дверью.

Кроме соснового, отшлифованного руками стола там были только круглый каменный очаг, бронзовая жаровня на случай холодных горных ночей и резное красное ложе. Укрывавшие его медвежьи шкуры мы каждый вечер стелили перед огнем. Пирифой прислал нам конюха, проводника по лесам и старуху-кухарку. Чтобы побыть вдвоем, мы всегда изобретали для них какие-нибудь поручения.

Спали мы не больше, чем соловьи. Перед рассветом мы поднимались, завтракали, макая хлеб в вино, и уезжали в горы под редеющими звездами. Иногда на одиноких вершинах мы замечали удивленных кентавров, уклонявшихся от встречи с нами, и делали знак мира, который выучили от Пирифоя; тогда они, останавливаясь, провожали нас взглядом из-под низких тяжелых бровей или указывали в сторону дичи. В таких случаях мы оставляли для них долю добычи. Добыв достаточно, чтобы накормить слуг, мы более не убивали, но воздавали должное богам: я – Аполлону, она – Артемиде; так начался обычай двойной жертвы, принятый теперь во всех моих владениях. После этого, пока солнце согревало воздух, мы сидели где-нибудь на скале или на прогалине, говорили, учась речи другого, или примолкали, чтобы крохотные пичуги и зверьки не боялись приблизиться к нам, следили за муравьиным кишением конских косяков на далекой равнине, иногда спали, чтобы возместить недобранное ночью, или соединялись в любви, ничего не замечая вокруг, кроме какого-нибудь листка или улитки, оказавшейся перед глазами.

Ипполите понравились огромные фессалийские кони, о которых ей приходилось только слышать, и скоро она уже ездила на них, не уступая в отваге лапифским мальчишкам; однако в горах мы предпочитали кентаврийских коньков, умевших чувствовать дорогу ногами. Таких она помнила по родному дому. Ипполите было всего девять лет, когда ее отдали служить богине. Отец ее правил горным племенем, обитавшим в глубине суши вдали от колхидского побережья; насколько она помнила, родители обещали богине свою дочь, если она дарует им сына. Они выполнили свой долг, и с тех пор Ипполита их не видела. Воспоминания уже тускнели в ее памяти, но лучше она помнила отца, его темный силуэт в дверях. Мать ей запомнилась в постели с новорожденным возле нее; сама же Ипполита молча смотрела на них, ощущая радость родителей и то, что о цене они не сожалели. Ее отослали в урочище у подножия гор, где девочек учили и закаливали как мальчиков, пока возраст не позволял им взять в руки оружие.

– Как-то раз, – сказала она, – жрица, наставлявшая нас в боевых искусствах, застала меня в слезах. Я думала, что она побьет меня как трусиху. Но она со смехом обняла меня и сказала, что из меня выйдет лучший мужчина, чем из моего брата. Тогда я и плакала в последний раз, если не считать того дня.

Однажды я спросил у Ипполиты, что бывает с девами, когда они стареют. Она отвечала, что некоторые становятся провидицами и обретают пророческий дар; остальные могут при желании служить Артемиде в храме, расположенном на равнине. Чаще же, впрочем, они предпочитают смерть: иные прыгают с утеса, но в основном убивают себя в священном трансе во время совершения мистерии.

– Так поступила бы и я сама. Я решила, что не стану дожидаться, пока дряхлость унесет мою красоту и окостенит тело, убивая его при жизни. Но теперь старость не страшит меня, потому что ты будешь рядом.

Она даже не спросила, как сделала бы любая другая женщина, буду ли я и тогда любить ее.

Однажды к нам явился кентавр с дарами – диким медом, ничего другого у них нет – и стал знаками просить убить зверя, уносившего их детей. Мы принялись обыскивать все чащобы в поисках волка, и я услышал позади себя яростный рык; вернувшись, я обнаружил на копье Ипполиты взрослого леопарда. Я хотел было помочь, но она крикнула со свирепостью раненого зверя:

– Нет! Он мой!

Мне было трудно предоставить ее самой себе, она поняла это и потом извинилась, не забывая про переполняющий ее триумф. И вместе с тем она умела свистом призывать пичуг к себе на ладонь и таскала в дом всякую живность: голубя с подраненным крылом, лисенка, которого кормила, пока за ним не явилась мамаша-лисица. Меня он кусал, а с нею возился, словно щенок.

Она все время просила меня научить ее борцовским приемам. Поддразнивая Ипполиту, я говорил сначала, что держу их в тайне. Но наконец, расхохотавшись, сказал:

– Ну хорошо, только найдем мягкое место, где не больно падать. Я не хочу, чтобы ты была вся в ссадинах и синяках, а мужа, моя девочка, тебе иначе не одолеть.

Мы обнаружили в сосняке лощину, в которую ветром нанесло опавших игл, и, спустившись в нее, как подобает разделись по пояс. Она была столь же быстра, как и я, хватало и силы – если не затягивать схватку. Застичь друг друга врасплох мы не могли, поскольку слишком уж хорошо понимали друг друга; но она училась быстро и успела полюбить это занятие, утверждая, что оно напоминает ей возню львов.

Она повалила меня, а я увлек ее за собой, и мы покатились по упругому слою игл, не намереваясь подниматься. Тут она внезапно умолкла и, отодвинувшись от меня, проговорила:

– На нас смотрят.

Я поднял взгляд. Неподалеку, покашливая в бороду и гладя ее, стоял один из знатных афинян, которого, отплывая, я назначил судьей.

Поднявшись, я направился к нему, гадая о том, какие еще скверные новости могли заставить его лично отправиться в такую даль, вместо того чтобы послать гонца. Или Мегара восстала? Или паллантиды приплыли из-за моря? Он поприветствовал меня – как-то неуверенно и стараясь смотреть на кончик собственного носа. Я сразу понял, в чем дело, и сказал:

– Ну?

Он поведал мне какую-то наперед выученную историю; дела эти могли бы уладить несколько копейщиков или он сам, вынеся приговор. Еще он сказал, что на каком-то из кораблей пришла весть о моей хвори. Но все было ясно и так. Воины наговорили целую кучу глупостей. Да, на пути туда Тесей был в себе, он захватил Колхиду и наполнил их руки добычей. Все было отлично, пока амазонка не наложила на него свои скифские чары. Она выкрала душу из груди его в обмен на неуязвимость против оружия. А потом он оставил свои корабли – так в полнолуние вожак бросает свору ради волчицы, чтобы в безумии носиться с ней по лесам.

Но открывать вслух этому человеку его же собственные думы было ниже моего достоинства. Я ответил, что, раз уж в Афинах никто не может без меня самостоятельно справиться даже с пустяковым вопросом, придется мне наконец вернуться и заняться делами. Я видел, что иного выхода нет: время отдыха кончилось. Если подобная сплетня распространится и выберется за пределы страны, кто-нибудь из врагов может усмотреть в ней свой шанс; и тогда эти дурни сами же накличут беду на собственную голову.

Я повернулся, чтобы заговорить с Ипполитой, но она исчезла, хотя я не слышал шагов. Так бывало и в ту пору, и после: если она полагала, что мешает мне, то исчезала бесшумно, словно олень в чащобе. А потом возвращалась столь же неслышно – ничего не говоря из гордости и любви.

Самозваный опекун явился не в одиночестве. В доме меня поджидали еще три таких же, приехавших поглядеть, во что я превратился в зачарованном виде. Лучший из них – думаю, он и впрямь боялся за меня, – передал мне перевязанную веревкой табличку. Ее послал Аминтор, которому, отплывая, я передал войско. Он мог поступать как угодно и посему предпочел написать свое послание на старокритском. Язык этот используется в обрядах игры с быком и местными жителями; выучить его можно только на Крите. Мрачные физиономии свидетельствовали, что все мои гости успели заглянуть внутрь. После приветствий шли слова:

«Твои копейщики, владыка, справятся с любым делом до той поры, пока ты не решишь вернуться. Я видел наклонности твоего сердца на Бычьем дворе, но тогда судьба возражала. Мы, не забывшие, будем рады отважной и прекрасной».

После нашего возвращения он женился на Хрисе, лучшей среди всех девушек, игравших с быком; он понимал меня. Но события и впрямь зашли чересчур далеко, если Аминтор посчитал послание необходимым.

Я велел слуге принести вина. Наверно, они намеревались заночевать в моем доме, пока не увидели эту хижину. Глаза их бродили по всем четырем стенам, останавливаясь на ложе. Они уже начинали надоедать мне.

– Не буду вас задерживать, – проговорил я. – Тропа опасна в вечерних туманах. Я хочу, чтобы моему главному домоправителю в Афинах передали весть – пошлите гонца, если в гавани нет кораблей. Я хочу, чтобы отомкнули покои царицы, запертые еще при жизни моего отца, пусть в них приберут, обновят роспись и украсят. Пусть подготовят их к моему возвращению.

Наступила пауза. Друг на друга они не глядели; как я понял, просто не смели. Но мыслишки их переплетались, как на ветру клочья порванной паутины.

– Вы прибыли сюда кораблем, – сказал я. – Подобает ли он моему сану?

Они ответили, что корабль приготовили наилучшим образом.

– Владычица Ипполита прибудет со мной. В своей земле она была царственной жрицей, и ей подобает почтение. Можете идти.

Приложив кулаки к груди, они попятились к выходу. Но в дверях словно зацепились за что-то и остановились, моргая. Младшие теснились за старшим. Главный среди них, тот, что отыскал нас в лесу, никак не мог выдавить слов, рыбьей костью засевших в горле. Я ждал, барабаня пальцами по поясу. Наконец он разродился:

– Прости, мой господин. Корабль для критской дани ждет в Пирее. Какие будут повеления? Или послания?

Он не смел глядеть мне в глаза. Я рассердился.

– Мой приказ гонцу ты уже знаешь, – отвечал я. – На Крите у меня нет спешных дел.

Глава 12

Все народы отмечают время по-своему. В Афинах скажут: «Это было, когда мы еще платили дань Миносу» – или просто: «В год быка». Впрочем, иногда в моем присутствии они осекутся и примутся пересчитывать пиршества в честь Афины или Истмийские игры. Но никто не обмолвится при мне: «Во времена амазонки», хотя так говорит весь город. Или они думают, что я забуду ее?

Осень была в самом разгаре, виноград уже бродил, когда я привез ее домой. Стоя на крыше дворца, я показывал Ипполите селения и крупные владения, а она, глядя на какой-нибудь из пиков Парнаса или Гиметта, говорила: «Давай съездим туда!»

И мы ездили, когда я мог. Ипполита не привыкла сидеть взаперти и, не желая плохого, могла что-нибудь натворить: влететь в зал совета с двумя парами волкодавов, валивших на бегу стариков и влезавших лапами в мокрую глину писцов; или же раздеть дочь какого-нибудь знатного афинянина, чтобы побороться с ней, – обнаружившая это мамаша с визгом лишалась чувств; могла и полезть по балкам пиршественного зала за своим соколом, и так далее. Однажды я услышал, как мой главный управляющий назвал ее юной дикаркой. Но, увидев меня, он настолько перепугался, что я удовлетворился и не стал наказывать его. Я был слишком счастлив, чтобы проявлять жестокость.

Покои царицы вновь разубрали; но она лишь переодевалась там и купалась. Ипполита предпочитала находиться в моих комнатах, даже когда меня там не было. Наше оружие рядом висело на стене, наши копья стояли в одном углу. Я отдал ей гончую: высокую суку из Спарты, повязанную с моим Актисом, как только она вошла в пору.

К ее приезду там приготовили целые сундуки сокровищ – самоцветы и богатые одеяния, расшитые золотом. Ипполита лишь осторожно подошла к ним – словно олень, почуявший ловушку, – наморщила лоб и отступила назад, поглядев на меня. Рассмеявшись, я отдал ей самоцветы – она любила поиграть с яркими прозрачными безделушками, – а платья велел раздать дворцовым женщинам. Ипполите же одежду пошил мой собственный мастер – соблюдая привычный ей стиль, но богаче. Оленьи кожи выкрашены были сидонской краской, золотую вышивку украшали агаты или хрусталь. На застежки пошел лазурит или гиперборейский янтарь. Для шапочек мне удалось добыть тонкую ткань, достойную ее волос, и шелк, целый год путешествовавший до Вавилона, расшитый летучими змеями и неведомыми цветами.

Выполняя обещание, я подарил ей оружие – щит, крытый шкурой взятого ею барса, шлем с нащечными пластинами из серебра, гребень которого был набран из золотых лент, игравших при каждом ее движении. Для нее мне привезли скифский лук с берегов Геллеспонта, и сама Ипполита часто ходила со мной в кузницу, чтобы проследить за изготовлением меча. Лучшего при мне в Афинах не делали: на клинке по голубой эмали плыла череда кораблей – в память о нашем знакомстве, навершие изготовили из зеленого камня, привезенного из страны шелка. На его прохладной, словно вода в тени скал, поверхности были вырезаны магические знаки; золото рукояти украшали чеканные лилии. Я сам учил ее владеть этим мечом. Она говорила, что ощущает его, словно живое продолжение собственной руки. Вечерами она частенько клала клинок на колени и водила пальцами по тонкой работе. Руки ее и сейчас покоятся на нем.

Корабль отплыл на Крит без всякой вести от меня. Иногда я жалел об этом – как жалеют о забытых именинах ребенка. Но Федра уже расставалась с детством, и, на мой взгляд, было бы большой жестокостью позволять ей надеяться на мой скорый приезд.

«У меня достаточно времени», – говорил я себе, не зная, на что оно мне нужно.

Народ считал, что в моем дворце завелась новая женщина, взятая копьем пленница, поставившая себя над остальными. Цари в таких случаях женятся и рождают наследников. Только я знал – а Ипполите в голову не приходило усомниться, – что никогда не позволю ни одной женщине стать впереди нее.

Впрочем, дворцовые девицы сразу заметили мое преображение – ведь прежде я никому не оказывал предпочтения. Я привез каждой подарки из Колхиды и разрешил одиноким утешаться с почетными гостями. Те, кто воспитывал моих детей и надеялся на кое-какие милости, отнеслись к этому хорошо. Заметил я и несколько неприязненных взглядов. В большом дворце должно быть много женщин, подобно зерну и скоту, их количество свидетельствует о богатстве хозяина; они должны работать, к тому же в них запечатлена память победы. Но я велел Ипполите в случае каких-нибудь неприятностей являться с ними прямо ко мне.

Она промолчала, поэтому я не тревожился, пока однажды вечером не вошел, когда она одевалась, и Ипполита спросила:

– Тесей, мне нужно распустить волосы?

– Зачем? – отвечал я с улыбкой, заметив брошенный ею на служанку взгляд: обычно я сам в постели распускал их.

Она промолвила:

– Твой новый подарок иначе никак не наденешь.

Она подняла обеими руками тяжелую золотую диадему, украшенную золотыми цветами. Целый ливень золотых цепочек по обеим сторонам ее должен был смешаться с ее волосами. Она уже намеревалась надеть венец на голову, но тут я метнулся вперед и схватил ее за руку:

– Остановись!

Она опустила на стол звенящую диадему, и я проговорил:

– Я этого не присылал. Дай-ка мне посмотреть.

Я протянул руку и тут же отдернул ее, словно от змеи. Сомнений более не было: кто-то извлек на свет божий венец колдуньи Медеи, украшавший ее голову в тот день, когда я впервые увидел ее в зале, сидящей возле отца.

Ипполита также сидела возле меня по правую руку – и, наверное, на том же самом престоле. Ради меня она надела бы эту штуковину, и вся знать увидала бы ее, но я вошел вовремя. Ночью я не мог уснуть и все время прислушивался к ее дыханию. А утром разобрался с этим делом.

Провинился, конечно, хранитель казны, и ему не было прощения, поскольку он позволил кому-то заглянуть в сокровищницу. Бестолковый дурак служил еще моему отцу, поэтому я просто прогнал его. А потом послал за женщиной, которая это сделала.

Пока я метался по комнате, вошла Ипполита. Услышав за спиной ее шаги, я не стал поворачиваться. Я сердился на нее за то, что она промолчала. Каждая женщина понимает, когда ее ненавидят, а Ипполиту могли и попросту отравить. Дело было в том, что она ощущала себя победительницей и считала ниже своего достоинства топтать упавших. Я услыхал за спиной ее напряженное дыхание, звякнула бронза. Пытаясь сохранить строгость для выговора, я не мог не обернуться через плечо. Ипполита была одета как на битву – вплоть до щита.

Наши взгляды соприкоснулись.

Она была столь же сердита.

– Мне сказали, что ты велел прислать ее сюда.

Я кивнул.

– И ты хотел обойтись без меня?

– Зачем тебе она? – спросил я. – Или ты еще не нагляделась? Если бы ты поступила, как я сказал, вышло бы лучше с любой стороны.

– Ага! Ты все знаешь! Но чего ты хочешь тогда, собираясь драться вместо меня? Скажи мне!

– Драться? Ты забываешь, что я царь. Я вынесу приговор. А сейчас иди, поговорим потом.

Приблизившись, она заглянула мне в глаза:

– Ты хочешь убить ее?

– Сброшенный со Скалы гибнет быстро. Она заслужила худшую смерть. А теперь выполни мою просьбу. Ступай, я все улажу.

– Ты хочешь убить ее! – Глаза Ипполиты вспыхнули и сузились, словно у рыси. Даже во время поединка у Девичьего утеса я не видел ее такой. – За кого ты меня принимаешь? За жену селянина? За одну из девиц, прислуживающих тебе при купании? Так было и когда я убила своего леопарда! Да-да, я ничего не забыла! Мне пришлось крикнуть, чтобы ты не убил и его. А еще клялся не бесчестить меня!

– Бесчестить тебя? Разве это бесчестье, если я не хочу стоять рядом и смотреть, как ты попадаешь в беду? Я предупреждал тебя, что может дойти и до этого, но ты не хотела слушать. Так кто же лучше заботится о твоей чести?

– Я, раз ты не хочешь этого делать. Неужели ты думал, что я приползу к тебе, словно рабыня, с женскими сплетнями? Или меня не научили чести и владению оружием? Я не хуже тебя знаю, за что вызывают на поединок. Будь ты иным человеком, я взяла бы и твою кровь.

Я чуть не расхохотался, но внутренний голос напомнил мне об осторожности. Она может забыться и броситься на меня, и гордость не позволит ей отступить; тогда кто может сказать, чем все это закончится? Но, подумалось мне, если я сдамся первым, она станет презирать меня. И мы замерли друг против друга, шипя, словно коты на стене. Не знаю, как все сложилось бы дальше, если бы снаружи не послышались голоса приведших женщину стражей, вернувшие мне разум.

– Очень хорошо, – сказал я. – Отдаю ее в твои руки. Но потом вспомни, что ты сама просила об этом.

Я отошел и сел в стороне возле окна. Но женщина, когда ее ввели, минуя Ипполиту, бросилась прямо ко мне и, обхватив мои колени, принялась со стенаниями оправдываться. Она все валила на хранителя, влюбившегося в нее дурака.

– Вставай, – отвечал я. – Меня это не интересует. Владычица Ипполита сама разберется с тобой. Обращайся к ней – вон она.

Я оглянулся. Ипполите уже сделалось тошно от этого воя; она прятала глаза, но, не отступая от своего, выставила вперед оружие – насколько я помню, топор, копье и дротик, предлагая неприятельнице сделать выбор.

Членораздельного ответа не последовало – только визг. Когда он превратился в рыдания, Ипполита спокойным голосом проговорила:

– Я ни разу не сражалась с ножом, но выйду так против твоего копья. Будешь драться?

Девица с воплем бросилась обратно ко мне и, пав на землю, принялась рвать волосы, умоляя не отдавать ее на заклание амазонке, которая, конечно же, околдовала меня. Как иначе я мог что-то увидеть в такой уродине? Тут, прежде чем я успел остановить ее – в таких случаях об этом не успеваешь подумать, – она извергла всю желчь, какую прячут от мужчин, пока страх или ненависть не заставят их потерять голову. Она вылила на меня все скопившиеся в ее душе за шесть месяцев помои, трижды пережеванную вонючую и гнусную мерзость. Захлебываясь в потоке, я встал, оттолкнув ее. Лежа на полу, девица глядела то на меня, то на нее, давилась и стонала. Она обнаружила, что ввязалась во что-то выше своего понимания, и ей это не понравилось.

– Ну, что будешь делать? – проговорил я, посмотрев на Ипполиту. – Она твоя.

Мы обменялись безмолвными взглядами. В присутствии этой девки говорить было нельзя. Наконец Ипполита промолвила:

– Я никогда не убивала молящего о пощаде. Раз она моя, отошли ее прочь.

Я велел вывести девицу, вновь разрыдавшуюся в расчете на любые уши. Оставшись вдвоем с Ипполитой, я проговорил:

– Если бы я знал заранее, то избавил бы тебя от всего этого даже против твоей воли.

Она медленно повернулась, и я постарался представить себе, что буду делать, если она ударит меня. Но Ипполита только сказала: «Мне стыдно» – и прикрыла руками лицо.

– Тебе? – спросил я. – Чего тебе стыдиться? Весь позор мой. Ведь это мне приходилось иметь с ней дело до тебя.

Потом мы помирились, и любовь наша сделалась еще крепче – если такое возможно. Ну а девицу, выполняя обещание, я продал в Пирее какому-то сидонскому купцу.

Этого было довольно. Я перебрал всех женщин, в которых мог усомниться. Поскольку россказни теперь плести было некому, я не стал их наказывать – подарил своим приближенным или, выделив приданое, выдал за ремесленников. В доме сделалось спокойнее, хотя служанок поубавилось. Впрочем, лучше было вовсе не иметь компании, чем жить по-прежнему. Яд от укуса все же ранил ее дух – я просто не мог видеть, как она потускнела.

Ну а потом, однажды, она мне сказала:

– Я поговорила с Аминтором.

Она говорила как мальчик, такая в ней оставалась невинность. После всего случившегося мне было приятно видеть это. Улыбнувшись, я отвечал:

– Ты не могла выбрать более удачного собеседника. На Бычьем дворе он был лучшим среди моих людей.

– Он сказал мне, что там была и его жена и ее ценили выше. Мне бы хотелось встретиться с ней. Но он сказал, что должен сперва заручиться твоим разрешением.

– Он уже получил его, – отвечал я, думая о том, насколько же переменились времена, раз люди готовы вести своих жен под кров моего дворца.

Было ясно, что Аминтор все обдумал. Я послал за ним.

– Она родила мальчика, владыка, успокоилась. По-моему, в основном она счастлива – ну а совершенство оставим богам. Она знает, что я это понимаю, но Бычий двор забыть нельзя.

– Чему тут удивляться, я тоже не забуду ее обратный соскок из стойки на кончиках пальцев. Прямо как в песне.

– Была такая песня, – согласился Аминтор, и мы дружно напели мелодию.

– Теперь она, наверно, слишком выросла, – заметил я. – Мы вовремя вернулись оттуда.

– Однажды я застал ее плачущей по тем временам. Но после рождения ребенка этого не повторялось.

– Пусть привозит его с собой, но захочет ли она сюда?

– Захочет? Да она твердит мне об этом за столом и в постели. Ты, конечно, понимаешь, владыка: после того как ты привез сюда свою госпожу, все мы, прошедшие через арену, отдадим за нее свои жизни.

Так Хриса вернулась из Элевсина. Теперь она стала высокой и полногрудой эллинской красавицей; по-моему, все, кроме нее, успели забыть бесстрашное золотое дитя критских песен. Она любила Аминтора. Но некогда князья закладывали ради нее запряжку коней или загородный дом; знатные юноши, рискуя головами, подкупали стражу, чтобы передать ей стихи о безнадежной любви; она слыхала рев десяти тысяч глоток, взмывая над остриями рогов. И, должно быть, кое о чем тосковала среди домашних женщин, с их вечными разговорами о няньках, детях и тряпках, с их сплетнями о мужчинах.

Они с Ипполитой подружились с первого взгляда, не желая скрывать взаимной симпатии. Вечерами они рассказывали друг другу о Крите и о Понте или смеялись, глядя, как мальчуган прыгает через скамеечку для ног, заменявшую ему быка. Мир и порядок осенили весьма нуждавшуюся в них женскую половину дома. Люди уже заговорили, что амазонка-то, при всех ее странностях, заставила царя Тесея остепениться.

Но я знал, что князья, видя ее сидящей возле меня, думали больше, чем осмеливались сказать. Они понимали, что брак мой теперь откладывается, опасались, что раздоры окажутся отложенными до моей свадьбы, и хотели, чтобы союз с Критом был закреплен. Потом, они еще не забыли Медею, колдунью и жрицу Матери, замышлявшую вернуть назад старую веру и покончить с правлением мужчин. Теперь к ним явилась еще одна жрица богини, по слухам так же умевшая ворожить. И то, что Ипполита ничего от них не хотела – кроме свободы на горах и в лесах и меня самого, – не умягчало их души и не успокаивало опасений.

Так миновала зима. Мы устроили большую волчью охоту на горе Ликабетт; следы на свежевыпавшем снегу привели нас к их логову в скалах за кромкой соснового леса. Схватка вышла отчаянной, мы положили много волков; смеясь, мы показывали друг другу, что ее сука и мой пес сражаются рядом, как и мы сами. В куртке из шкурок рыжих ягнят, в алой шапочке и сапожках, разрумянившаяся Ипполита казалась на белом холодном снегу птичкой из теплых краев. Она всегда любила снег.

На эту охоту и на пир после нее я пригласил всех молодых людей, бывших со мной на Крите, и тех из девушек, кто согласился приехать. Первой среди них оказалась Хриса – постройневшая и окрепшая от бега и верховой езды; приехали еще двое, служившие Артемиде в святилище над Элевсином. Ну а Фиву и Пилию приглашать было поздно.

А потом я разослал слово о том, что всякому побывавшему на Бычьем дворе будут рады в моем доме. Я всегда охотно принимал их, но не имел времени на розыски – из-за своих частых отлучек, войн и иных царских дел. Но теперь я начал встречаться не только с теми, что отплыли со мной из Афин. Этих юношей и девушек из всех земель, плативших дань царю Миносу, я повел к свободе в день гибели Лабиринта. Они приплывали ко мне с Киклад, двенадцати островов Азии, из Финикии, с Родоса, Кипра и самого Крита. Некоторые приезжали выгоды ради; другие – поблагодарить за жизнь и свободу; некоторые, которых я числил среди лучших по мастерству и отваге, приплывали просто из неугомонности нрава: печать Бычьего двора никак не сходила с них.

Они были еще молоды, ведь корабли забирали подростков старше тринадцати лет; и хотя обычно ко мне прибывали мужчины, проделавшие долгий путь, они помнили это братство, в котором место каждому, юноше или девушке, отводилось по внутренней сути. Некоторые из них остались на Крите, сделавшись укротителями коней или колесничими, – эти прибывали в отороченных снизу юбках, выбритые и завитые, словно в Кноссе, с драгоценностями, добытыми на Бычьем дворе. Пусть пал Дом секиры, но слава его плясунов не спешила умереть. Некоторые пустились бродяжить – стали копейщиками на пиратских ладьях или же осели на островах, занимаясь этим нехитрым ремеслом. Другие же, до Бычьего двора не знавшие никакого дела, бывшие бедняками или рабами, стали бродячими акробатами, скитающимися от города к городу. Лучшие, храня свою честь, плясали с мечами или огнем; худшим было довольно потешить невежд, они становились шутами или опускались до воровства. Но и этих, памятуя о том, что пережили мы вместе, я не отсылал прочь без подарка, накормив и позволив отоспаться под крышей. Дворцовый люд, изнеженный жизнью, мог думать об этом что угодно. Но никто не возмущался открыто, понимая, что, если бы не они и я, на Крит могли бы отправиться их собственные сыновья и дочери. Действительно, кое-кто из бывших плясунов казался странным в царском дворце. Спокойные и уверенные, вернувшиеся к прежнему образу жизни среди родни, занимались своими делами и не приезжали ко мне. Гостями моими были легкие на подъем любители приключений, не утратившие вкус к забавам и великолепию, который приобретаешь на Крите. Многим из лучших я подыскал места – не только на моих конюшнях, но и при дворе. Знатные родом и простолюдины, они учились манерам на Бычьем дворе, обедая за столами критских господ; лишь быстрый умом и способный учиться выживал на арене. Зачастую они держались утонченнее моей доморощенной знати. Ипполиту они превозносили сердцем, зная, какова она, а не губами, повинующимися страху передо мной. Дому моему они придавали блеск, но вместе с обычаями Крита принесли его изнеженности – лишь яркое мастерство и быстроту, – от чего вреда не было.

Вскоре, учитывая потребность моего двора, явились певцы сражений и арфисты; умелые создатели колесниц, кузнецы, знающие, как выковать меч, знаменитые ювелиры, резчики по камню и металлу, они восхищали Ипполиту. Она любила красивые вещи, но еще более ей нравились разговоры ремесленников, их повести о скитаниях, умение думать или творить. Она не стремилась к показному блеску, не имела желания принизить других женщин, добиться к себе особого уважения. Какую-нибудь совершенную вещицу она обычно носила с собой целый день, пытаясь проникнуть в ее суть. Аэды любили петь перед Ипполитой; один из них сказал мне, что она ни разу не задала глупого вопроса и всегда понимала самую сердцевину дела.

Знатные жены, год от году разговаривавшие об одном и том же, в обществе Ипполиты ощущали, что она обгоняет их умом, как обогнала бы и в беге, вздумайся им вступить в состязание с нею. Я замечал, как они опускали глаза, увидев, что она разговаривает с каким-нибудь мужчиной, а затем украдкой поглядывали на меня, чтобы проверить, не ревную ли я. Они до тонкостей знали искусство, о котором она не имела представления; умели заставлять своих мужей сомневаться в них, туманя чистую правду любви. Если бы Ипполита изменила мне, я бы узнал об этом с первым дуновением ветерка.

Да, она умела дать хороший ответ. Некоторые юноши моей дружины просто боготворили ее и потому начинали особо почитать Артемиду. Все казалось простой прихотью, но в душе одного вспыхнул настоящий огонь. Наконец, потеряв голову от любви, он посвятил ее в свою тайну. Пожалев его, Ипполита не сказала мне даже слова, но юноша в отчаянии утопился, и тогда она пришла ко мне со своей скорбью. Ощущая в собственном счастье глубину постигшего его желания, я тоже пожалел об умершем и дал его имя одному из новых городов, потому что у него не было сыновей.

Но смерть эта навела меня на мысль, и, чтобы извлечь выгоду из несчастья, я учредил ее собственную дружину. Возглавили ее эти самые молодые люди; они носили ее знак – прыгающего барса, и Ипполита сама учила их сражаться. Этим я показал всем, насколько ей доверяю, и все, что втайне могло стать опасным, сделалось явным, обратившись к чести и гордости. Больше мрачных смертей не было, их сменило честное соперничество. Так было на играх, когда они объединялись против моей дружины, ведь всякая злоба ранила бы нас обоих. Мы предпочитали иметь возле себя тех, кто понимает подобные вещи; остальные могли думать что угодно.

Конечно, по углам перешептывались. Пришло время молодых: мир изменился, и ему не суждено сделаться прежним; в нем не было места для людей с окостеневшим рассудком. Всю свою жизнь они возмущались властью Миноса, а теперь поняли, что от нее можно было избавиться, не сдвинув самих основ своего бытия. Я шел во главе перемен; не будь так, я бы не сумел править царством наперекор всем опасностям; но, построив себе дома, переженив сыновей, они возжелали, чтобы ход событий остановился. Ну а я правил, держа поводья в руках, и ветер дул мне в лицо, и любовь стояла возле меня в колеснице. Мне казалось, что я никогда не устану.

Эллинские земли охватило брожение, и критский флот более не осаживал их доморощенное величие. Царства сами определяли себе место, учились опираться лишь на собственные силы. В те годы слабость и надменность быстро сводили счеты. Нужно было лишь понимать, когда взять и когда отдать, борцы это умеют.

В ту пору шла Фиванская война. Проклятие Эдипа вернулось домой, и его сыновья-братья сражались из-за престола. Я наблюдал за ними, ожидая своего времени. Мне просто хотелось выхватить кость из-под самого носа дерущихся псов. Но в Фивах царского сына поддерживал народ, другого, за городскими стенами, – вожди аргивян, с которыми я не хотел заводить кровавых раздоров. Обе стороны слали ко мне послов, я вел переговоры, но сперва обратился к предзнаменованиям, не сулившим ничего хорошего никому из претендентов. Через месяц оба они пали – брат от руки своего брата, – аргивяне отправились домой, и царем сделался дядюшка Креонт.

Впрочем, я сомневался в том, что проклятие снято. Пока шла война, я измерил душу Креонта и теперь не сомневался в том, что он сознательно пробуждал ненависть в сердцах племянников, надеясь на выгодный ему исход. Во время осады боги потребовали в жертву царя, и он позволил своему сыну занять его место и умереть. Креонт старел, пытаясь заставить страх сделать то, что должна делать сила. Чтобы вселить ужас, он оставил казненных вождей без погребения. Бедная Антигона, словно терпеливая корова, прикованная к ярму своих привязанностей, поползла ночью, чтобы засыпать землей своего бесценного брата. Ну ей-то царь Креонт хотя бы предоставил гробницу – но только замуровал в склепе живьем. Это возмутило и его собственный народ, и все эллинские земли. Родня оставшихся непогребенными покойников явилась ко мне просителями, посыпав пеплом голову. Тут я и нанес удар.

В Фивах уже не сомневались в том, что я вмешиваться не стану, захватить город врасплох было несложно. Вечером мы спустились с подножия холмов Киферона и к восходу луны поднялись на стены. Сопротивления практически не было: людей тошнило и от войны, и от Креонта. Не желая проливать эту отравленную кровь, я поместил его в застенок, но грехи всей тяжестью давили на душу Креонта, и он вскоре скончался. К этому времени я правил Фивами во всем, кроме имени.

Но отчетливее штурма я помню предрассветные часы в захваченной Кадмее, куда мы с Ипполитой отправились, чтобы снять доспехи и отдохнуть. Мы и не думали, прежде чем оказались там, что нас приведут в царскую опочивальню. Тяжелые балки над головой покрывали багрец и пурпур, узлами свивались на них резные змеи; на полотнище, висевшем на одной из стен, припадал к земле огромный черный сфинкс. Старинная фиванская богиня держала в лапах мертвых воинов. Мы не могли уснуть – скрип и шепот наполняли тьму, словно качалась под грузом веревка; не могли мы и слиться в любви – не на этом ложе. Просто лежали, обнявшись, как замерзшие дети, а потом зажгли лампу.

И ночь, скверно начавшись, окончилась по-хорошему: мы проговорили до самого рассвета. Беседа с Ипполитой всегда успокаивала суматоху мыслей в моей голове: я вдруг отчетливо осознал, что, сев на престол Кадма, возьму на себя ту самую тяжесть, которая потопит мою ладью. Самые сильные из царей, испугавшись, объединятся против меня. К тому же половины ночи, проведенной в этом покое, было достаточно, чтобы понять – удачи мне здесь не будет. Поэтому, когда настало утро, я провозгласил царем ребенка, сына старшего из братьев, и обещал ему свою поддержку, дав в члены совета тех людей, что призвали меня. А потом вернулся домой. Все превозносили мое правосудие и умеренность, а Фивы оставались в моей руке надежнее, чем если бы я стал царем.

Встречали нас пышно. Люди воспевали меня как судью и законодателя Эллады и гордились этим. Действительно, с той поры обиженные из всех родов Аттики приходили, чтобы сесть возле моего порога: рабы, недовольные жестокими хозяевами, обездоленные вдовы, лишенные наследства сироты, и даже вожди не смели роптать, когда я вершил правосудие. Его называли славой Афин; я же видел в правом суде приношение богам. Они хорошо пользовались мной.

Теперь я часто думаю, что если бы по-прежнему отправлялся в море вместе с Пирифоем, то упустил бы представившийся мне в Фивах шанс. Но времена быстро меняются. К тому же чего еще мне было искать? Ни один поход не принес бы мне лучшей добычи. И я, довольный, оставался дома.

А потом, однажды утром, готовясь к конной прогулке, Ипполита вдруг села на постель и сказала:

– Тесей, мне плохо.

Лицо ее позеленело, руки стали холодными… Скоро ее стошнило. Пока ходили за лекарем, я сам едва не заболел от страха: я боялся, что ее отравили. Явившись, врачеватель позвал ее служанок, а мне велел выйти. Я так ничего и не понял, пока не увидел его вышедшим из двери с улыбкой. Он сказал тогда, что не может отбирать работу у повитухи.

Я вернулся к Ипполите, увидел, что она раздражена, но пытается сделать вид, что ничего не произошло, словно бы заработала в битве царапину, о которой нельзя было сложить песни. Но я обнял Ипполиту, и она мягко промолвила:

– Правду ты сказал мне, Тесей. Девичий утес далеко отсюда.

На пятом месяце она облачилась в женское платье. Я застал ее в одиночестве; уперев руки в бедра, расставив ноги, она изучала свои юбки и округлившийся живот. Услыхав мои шаги, она не стала поворачиваться и мрачно буркнула:

– Наверное, я сошла с ума, иначе мне следовало бы убить тебя.

– Должно быть, и я не в себе, – отвечал я. – Когда я не могу обладать тобой, мне не хочется никого, а такого со мной не случалось за целую жизнь.

Она носила свою новую одежду красиво – гордость не позволила бы ей претерпеть чьи-либо насмешки; но, прислушиваясь к ее тихому шагу, я не знал, что делать: смеяться или рыдать. Но однажды – стоя на балконе, над равниной Аттики – я услышал за своей спиной ее прежнюю быструю поступь. Ипполита положила руку на мою ладонь, опиравшуюся на балюстраду, и сказала:

– У нас будет мальчик.

Потом, отяжелев и скучая, она посылала за аэдами. Ипполита тщательно подбирала песни: никаких кровных раздоров, никаких проклятий, только о победах и о рождении героев от любви богов.

– Кто докажет мне, – говаривала она, – что он ничего не слышит?

А ночью, лежа возле меня, она клала мою руку на свой живот, в котором шевелилось дитя, и говорила:

– Видишь, как высоко, значит, будет мальчик.

Схватки начались у нее, когда я отправился в Ахарны, чтобы наказать местного властелина, забившего крестьянина до смерти. Вернувшись домой, я узнал, что труды ее начались три часа назад. Ипполита, женщина крепкая, проводила свою жизнь под открытым небом и никогда не болела; так что я надеялся на быстрые роды. Но она промучилась всю ночь. Повитуха сказала, что так часто бывает с девами, прежде следовавшими по пути Артемиды. Быть может, так выражает свой гнев богиня, или их жилы слишком прочны, чтобы растягиваться как надо. Я метался взад и вперед под дверью, за которой бормотали голоса и трещали факелы, не услышав даже одного ее стона. В холодные предутренние часы я уже решил, что она умерла и мне просто не смеют сказать. Протолкавшись через толпу сонных женщин возле порога, я вошел в опочивальню. В перерыве между двумя схватками она лежала бледная, с лицом, покрытым потом. Но, увидев меня, улыбнулась и протянула руку:

– Он будет бойцом, твой сын. Но пока я побеждаю.

Я чуть подержал ее руку, пока не ощутил, что она напряглась. Тут Ипполита сказала:

– А теперь уходи.

Когда самые первые лучи солнца протянулись к Скале, оставляя равнину в сумраке, я впервые услышал, как она закричала, – но в голосе ее было столько же боли, сколько и победы. Затрещали повитухи, послышался плач младенца.

Я стоял возле самой двери и слышал все, что говорила повивальная бабка, но, оказавшись внутри, дал ей порадовать меня новостью. Теперь она не казалась больной – просто смертельно усталой, словно после дня, проведенного в горах, или ночи, отданной любви. Конечности ее лежали спокойно, а глаза сияли. Откинув покрывало, она воскликнула:

– Ну, что я говорила?

Повитуха закивала и сказала, мол, нечего удивляться тому, что госпоже пришлось потрудиться целую ночь, рожая такого крупного парня. Я взял его: малыш показался мне тяжелее, чем все дети, которых я держал на руках, но не длиннее и не короче – в самый раз. Не был он и красным или сморщенным, розовое тельце словно бы налилось под солнцем. Но мутно-голубые глаза – как обычно у новорожденных, блуждающие и слегка косящие, – достались моему сыну от матери.

Вернув ей ребенка, я поцеловал Ипполиту и вложил свой палец в крошечную ручонку, чтобы почувствовать, как он схватится за него. Ладошка малыша легла на царский перстень Афин, пальчики прикоснулись к камню. Наши взгляды встретились. Мы молчали – ведь нас могли услышать; но чтобы разделить мысль, нам никогда не нужны были слова.

Глава 13

Он расцветал, словно весенний цвет, и рос, как платан, посаженный возле ручья.

Мы подобрали сыну хорошую кормилицу: у матери было мало молока, она все рвалась в свои горы и сердилась на меня. Но, возвратившись с охоты, она подбегала к нему, брала на руки и сажала себе на плечо; малыш любил ее сильные руки и только верещал от восторга. Ипполита ездила с сыном галопом, посадив его перед собой на спину коня; верховой езды он опасался не больше, чем колен своей нянюшки. Но вечерами она, как и всякая мать, брала его на руки, садилась возле огня и пела длинные песни на языке своей северной страны.

У меня много сыновей, и не было ни одного ребенка, зачатого мной, о котором я не заботился бы. Во дворце их было шесть или семь. Но мне казалось естественным, что, когда я приходил поглядеть на них, матери говорили: «Ну-ка, тихо, веди себя как положено. Это сам царь». Словом, люди быстро заметили, что этому сыну я отдал свое сердце.

Чем ярче огонь, тем дальше его видно. Наш же слишком уж сиял: взаимная любовь, достоинства мальчика, надежды моего сердца. Я правил в Афинах уже девять лет и успел разобраться в людях; я знал, как знает кормчий подводные течения, что народ не на моей стороне.

Пока я любил как попало, они легко принимали мою неразборчивость, даже хвастались ею. Если бы все их россказни были верны, Аттика своим населением наполовину была бы обязана мне. Хорошая вышла повесть и из того, как я сумел добиться благосклонности самой царицы амазонок и сделал ей сына. Но время шло, и она оставалась моей царицей во всем, если не считать имени; наконец люди заметили, что, будь моя воля, я назвал бы ее царицей… Тут их лица переменились.

Опасность лежала не в страхе маленького человека перед новизной и изменениями. Истинные причины уходили в старину, они пустили глубокие корни в душе каждого эллина: она служила богине, и я не укротил ее. Люди не забыли Медею. Они полагали – и, возможно, не без оснований, – что, не появись я тогда, она низвергла бы моего отца и, возвращая старую веру, принесла его в жертву в конце года, как делалось во времена берегового народа, владевшего до нас этой землей.

Слух распространился по земле среди селян, словно вьюнок. Если бы я мог это предвидеть, то не назвал бы сына Ипполитом; давать сыну имя матери – обычай берегового народа. Но менять его теперь – значило нанести ей прилюдно оскорбление; да я и не мог представить для сына более подходящего имени.

Знать при желании могла бы и прекратить эти сплетни. Они знали Ипполиту и могли понять истину. Но у них были собственные причины для недовольства. Они ревновали к ее власти надо мной, к ее друзьям и новой крови во дворце; считали, что она учит их дочерей развязности, а в глубине всего лежало их намерение заключить брак на Крите.

Судьба, на которую я рассчитывал, не вступилась, чтобы освободить меня от этой участи. Федра – дочь Миноса, а на Крите старая вера слишком сильна, чтобы отставить в сторону женскую линию. Если я отдам ее мужу достаточно высокородному для такого брака, весь Крит покорится ему. Если я отдам ее селянину, как сделали однажды в Аргосе, то опозорю себя, и критяне свергнут мою власть. Если я оставлю ее в безбрачии, Федра будет искушать всякого честолюбивого царя в Элладе и знатного господина на Крите. Я бы пошел и на это – ради своей любимой и ее сына, но, кроме всего прочего, оставались Микены. Теперь там правил Эхелай. Он уже давно выдал замуж сестру, но, прознав, что я отказал Львиному дому и предпочел пленницу, взятую собственным копьем, он не успокоится, пока не смоет оскорбление кровью. Он даже не поверит, что я способен отказаться от союза с ним по столь ничтожной причине, и будет заранее считать меня врагом. Тогда Микены и Крит, как два жернова, примутся перетирать Афины, словно зерно.

Время истекало, и я понял, что судьба может предоставить мне единственную надежду. Втайне я надеялся на смерть Федры. Я думал о ней, как следует думать о способе добиться желаемого исхода. Возле каждого царя есть люди, для которых достаточно лишь посмотреть в нужную сторону. Всякий может протянуть свою руку к добру и злу.

Все это уже торопило меня, когда я получил приглашение от Пирифоя, звавшего нас обоих к себе на свадьбу. Мы охотно отправились в гости, надеясь, что, не видя нас, народ Аттики обратится мыслью к иным предметам. Но пир оказался самым неудачным в Элладе; даже хуже того, что был в Калидоне после охоты на вепря.

Все началось хорошо. Пирифой правильно выбрал себе жену: дочь знатного князя, она была истинной лапифкой и, подобно собственной матери, была готова связать свою жизнь с мужем-бродягой. Дом был набит гостями, вином и яствами до самых дверей. Лапифы умеют принять гостей. В пиршественном зале потчевали царей, господ и воителей, а обширный двор был уставлен столами для слуг, арендаторов и земледельцев, за ними под деревьями тоже были столы. Пирифой сказал мне, что они для кентавров.

Я уставился на Пирифоя, и он сразу ответил:

– А почему нет? Я обещал Старому Ведуну, что позабочусь о них, и сдержу свое слово. Никто не посмеет охотиться на них развлечения ради, красть их лошадок, жечь борти; если же они попадутся на краже ягненка или ребенка, я буду судить их, а не прибивать к деревьям на страх остальным, как делают селяне. И они уже отвечают мне признательностью. Кентавры как кони, они чувствуют друга. В прошлом месяце они предупредили меня о набеге похитителей скота. Спустились для этого прямо на равнину. Такого события Фессалия не помнит. Я обязан угостить их, и они будут довольны. Я знаю их вкусы, чего там… Мясо, повозка сырых костей, которые они разгрызают до мозга, перебродившее на меду кобылье молоко. Все это я запас в стороне, потому что от запашка просто с души воротит. Раз они будут сидеть отдельно, можно не опасаться, что к ним попадет вино. Кентавры безумеют от него.

В день свадьбы я сопровождал Пирифоя как дружка жениха; за свадебной колесницей следовала череда верховых лапифов. Прекрасное было зрелище – цепочка всадников, опускавшаяся от твердыни отца невесты до самой равнины. Селяне приветствовали нас криками, кентавры – немелодичным воем, от которого кони разбежались бы, не удерживай их руки лапифов. Потом мы приступили к пиру. Выполняя обязанности дружки, я приглядывал за тем, чтобы все было в порядке, и отметил, что кентавры пируют вовсю, хотя видок, как предупреждал Пирифой, был еще тот. Лишь в одном углу соблюдались приличия… Там сидел Старый Ведун, окруженный своими мальчишками. Должно быть, и они кое-чему научили его, пусть он и преподал им много больше. Я не узнал бы их – умытых, причесанных, в золоте, – однако возле него постоянно находилось двое или трое юнцов, оставлявших свою родню, чтобы почтить старика посреди вони кентаврийского пира.

В Фессалии на праздниках женщины сидят отдельно, однако я мог видеть Ипполиту возле невесты. Она была в женской одежде, зная, что Пирифою это понравится, и ни одна из женщин не могла затмить ее красоту. Мне так всегда казалось.

Кроме своих слуг я прихватил с собой для поручений юного Менесфея, моего родича, сына Питея, двоюродного брата моего отца, скончавшегося в изгнании во время войны за престол. Я не видел необходимости пробуждать в юноше память о старых бедах, учитывая, что между ним и отцом – по всем сведениям, человеком властным – не было особой любви. Поэтому я предоставил ему место при дворе и считал юношу полезным: смышленому парню ничего не нужно было повторять дважды. Ошибаться ему случалось лишь от излишнего усердия; в свое время его часто поправляли, и теперь он рад был показать другим их ошибки. Но навязчивость легче исправить, чем тупость.

Теперь же он обслуживал столы вместе с другими юношами хорошей крови. Но едва я сел и прикоснулся к мясу, к плечу моему склонился мальчик, негромко проговоривший:

– Знает ли мой господин, что его слуга поит Старого Ведуна вином?

Тщательно причесанный, в вышитых одеждах, но коричневый, как старое дерево, он воспользовался цокающим кентаврийским именем, и я немедленно отправился проверять. Конечно же, Менесфей со своим кувшином оказался перед Старым Ведуном. Один из мальчишек, разносивших мясо, из-за плеча шептал ему: «Не надо!» – но Менесфей или же не слышал, или не хотел замечать.

Голова Старого Ведуна склонилась вперед, ноздри шевельнулись, зачуяв сладкий и странный запах. Но мудрость остановила его, а может, он доверился мальчишкам. Отвернувшись, кентавр отвел от себя кувшин – жест простой, словно у зверя, но сделал его он с воистину царским достоинством. Один из мальчишек перехватил руку Менесфея и показал в мою сторону. Но теперь ему нужно было миновать скамьи, на которых сидели кентавры, уже уловившие запах вина. Один из них протянул руку и выхватил кувшин, к нему присоединились еще двое, вырывавшие сосуд друг у друга, успевая при этом хлебнуть.

Менесфей подошел без особой тревоги. Я уже гневался, потому что помнил, как передавал ему предупреждение Пирифоя, и потому спросил, зачем он это сделал. Тот с праведным видом ответил:

– Я решил, господин, что ему выказывают мало почтения: и посадили подальше, и вина не дают, хотя вся дворцовая челядь пьет вовсю. А ведь он их наставник, хотя и кентавр.

– Наставник? – переспросил я. – Он – царь. Но никогда не был под крышей со дня своего рождения. Мальчики знают, каков он, и любят его. Такова любовь. А ты любишь лишь собственные представления, справедливые лишь для себя самого. Ты станешь мужчиной, лишь когда начнешь учиться, прежде чем учить других.

Теперь кентавры долизывали остатки. Пролили они много, поэтому я решил, что беды не будет, и ничего не сказал Пирифою, что-то шептавшему невесте. Трапеза оканчивалась, наступало время плясок.

Женщины начали подниматься. По обычаю лапифов невеста со своей свитой проходит среди гостей, осыпающих ее цветами и благословениями, а потом начинается мужская пляска, после которой жених уносит невесту. Приближался вечер, и под крышей уже зажигали факелы. Мы с Ипполитой обменялись улыбками, провожая невесту взглядом: наша свадьба ничуть не напоминала эту.

Заиграла музыка. Женщины пошли вокруг зала, красивые дети несли факелы, невеста опиралась на руку отца. Они прошли в двери, проследовали дальше, и мы услышали во дворе хор голосов и приветствий. Вдруг шум переменился, сделался неровным и громким, гневно вскрикнул Старый Ведун, и Пирифой вскочил на ноги. Последовав за ним, я услышал звонкий зов – Ипполита привыкла покрывать шум битвы.

Мужи в волнении повскакали с мест и бросились к двери.

– Стойте! – закричал я. – К оружию!

На стенах были развешаны старые боевые трофеи; кое-кто из гостей после трудного пути оставил свои доспехи у двери. Я схватил боевой лапифский топор и меч. Пока мы вооружались, в зал вбежали дети, трое или четверо, тонкие голоса прерывались от ужаса. Не имея времени утешать их, мы бросились вперед – в сумерки.

Двор опустел, скамьи селян валялись на земле перевернутыми. Шум доносился из-за ворот, где разыгрывалась сценка, напоминавшая разграбление взятого города: женщины, поваленные на столы посреди мяса и чаш с брагой, над ними кентавры – лапающие, урчащие, перебранивающиеся друг с другом; селяне, бросившиеся на помощь, теперь не менее громкими воплями сами взывали о ней. В этом не было позора: кентавры рождены от крови титанов и в безумии сильнее двух или трех человек, одному бедняге уже оторвали руку… Я бежал через все это, выкрикивая свой боевой клич и имя Ипполиты, она ответила, и с души моей словно поднялась черная ночь. Пробежав мимо дергающихся или мертвых тел, мимо горшков, еды, факелов, я увидел ее с ножом мясника в руке, охраняющую невесту. Старый отец, окровавленный и растоптанный, лежал перед дочерью. Кентавр отвел нож, и я вовремя успел раскроить его череп. Кость оказалась настолько толстой, что оружие едва не вырвалось из моей руки, я не сразу сумел высвободить его. Топор я передал Ипполите, а сам обнажил меч, и мы встали рядом. Пирифой, заслонив собою невесту, оставил ее у дерева и вовсю орудовал длинным копьем. Женский визг стих; его заглушили боевые кличи и свирепый рев кентавров.

Мне приводилось бывать в побоищах, но то оказалось самым кровавым и жутким: и не война, и не бойня, но худшая смесь и того и другого. Я забыл почти все, что было тогда, и рад этому. Помню только, что ссадил ногу об огромный пифос с вином, который кентавры стащили со двора, отыскав его по запаху, как делают, когда грабят отары. Еще помню Старого Ведуна. Перевернув стол, стоял он перед своим почетным креслом, держа под мышками по мальчику. Он прижимал их к бокам, словно собственных детей; желтые клыки грозили нападавшим, шерсть поднялась на загривке дыбом. На кентаврийском языке он кричал своим собратьям, призывая их остановиться. Но кентавры окончательно потеряли рассудок, и на моих глазах мальчишки, извиваясь, выскользнули из его объятий и, сорвав крохотные золотые кинжальчики с драгоценных поясов, соколятами ринулись в битву. Потом некоторое время я не мог отвлечься, но перед завершением схватки вновь посмотрел в ту сторону. Старый Ведун стоял в одиночестве, волосатые руки раскачивались у согбенных колен, едва не доставая костяшками земли. Голова его ушла в плечи, он глядел перед собой. Говорят, что кентавры слишком близки к земле, чтобы плакать. Но я своими собственными глазами видел его слезы.

Наконец все закончилось. Кентавры с воем бежали к горам, где лапифы потом травили их, как волков. Уцелевшие скрылись в диких далях: и теперь кентавра не сыщешь во всей Фессалии.

Когда стихли звуки погони, мы, гости земли, сделали то, что было возможно, для раненых и внесли внутрь убитых. Я имею в виду людей; лапифы впредь отказали кентаврам в этом звании и наутро похоронили их без обрядов, как павший от мора скот. И все же я думаю, что со временем они могли стать более похожими на человека – если бы подружились с людьми. Но этот злосчастный пир пригасил в них разумное начало и разжег звериное. Должно быть, и у Старого Ведуна были сыновья; вне сомнения, мы убили их. Он отправился вместе с остатками своего народа влачить бремя жреца на какой-нибудь другой вершине… На какой? Откуда мне знать.

Покрытая синяками Ипполита внутри дома помогала женщинам, я направился, чтобы омыться, к колодцу. Тут я и встретил Менесфея – белого, словно мел. Дел было по горло, но он стоял, всей своей физиономией изображая дурноту. Грязный, окровавленный, изодранный когтями кентавров, я подумал о мертвых, о юной невесте, рыдающей на своем девственном ложе… отец ее убит, да и кто же станет зачинать детей в такую горькую ночь? Раны мои заныли, увидев его. Я сказал:

– Смотришь на свою работу, безмозглый всезнайка? Доволен теперь? – и отвесил ему хорошую затрещину.

Он лишь глянул на меня и ушел… должно быть, вспомнил отца. Иногда я пытался понять, много ли доброго было примешано к этой самонадеянности и мог ли он перемениться, если бы, подобно кентаврам, кто-нибудь постарался перевоспитать его. И теперь сомневаюсь в этом; по природе своей он готов был скорее поверить чему угодно, чем усомниться в собственной правоте. Во всяком случае, я потерял терпение. Он отправился прочь, обдумывая собственные мысли, которых более не рассказывал мне. Когда я снова узнал их, было уже слишком поздно.

Глава 14

Мы вернулись домой и нашли, что мальчик процветает под опекой Хрисы; он успел подрасти даже за столь недолгое время. Я напрасно надеялся, что знать и община позабудут о Крите, но все это было ничтожным по сравнению с новостями, которые открыл мне Пирифой в Фессалии и о которых мне приходилось молчать.

Далеко на севере, за Эвксинским морем и Истром,[125] началось великое движение народов. Бесконечная равнина – та, что всегда за спиной северного ветра, – так далеко от моря, что, если принести туда весло, люди непременно решат, что ты собрался веять зерно этой лопатой. Теперь же над ней разбушевалась буря, сотрясавшая народы, словно корабли у наветренного берега. Южные фракийцы узнали об этом от северных, те услышали от южных скифских племен, которым обо всем поведали обитающие на севере… словом, народ, называемый черноплащниками, оставил великие северо-восточные равнины и теперь словно пожирает степи перед собой. Он не знал, что это за народ. Мог сказать только, что они не поклоняются другим богам, кроме дня и ночи, и страх бежит впереди их бунчужных копий, словно холодный ветер перед дождем.

Пирифой сомневался в том, что они дойдут до эллинских краев. Народ этот находился далеко, а огромные стада движутся неторопливо.

– Но если они направятся на юго-запад, то вытолкнут скифов на юг, и они придут сюда, безземельные и голодные, как некогда наши отцы. Будем надеяться, что сумеем сопротивляться упорнее, чем береговой народ, прежде нас занимавший эту землю. Но подобная участь может миновать нас, если черноплащники направятся иным путем. В ином случае я увязну по горло. Так что решай, Тесей. Если тебе нужны добрые друзья в тяжелое время, подумай вновь об этом браке с критянкой. Ты знаешь, что я ничего не имею против твоей амазонки; у нее больше здравого смысла, чем у всех женщин, которых я знал; кроме того, клянусь, ей и в голову не приходило каким-нибудь своим желанием причинить тебе вред. Она все поймет так, как я.

Так он сказал мне. Не знаю, говорил ли Пирифой с Ипполитой. Но однажды бессонной ночью в Афинах, когда я размышлял обо всем этом, она положила мне руку на грудь и сказала:

– Тесей, мы с тобой – это мы. Ты должен жениться на критянке.

Я отвечал:

– Мы с тобой – это мы. Но если я отдам ей твое, ты этого не получишь.

– Я – воительница, – отвечала она, – а ты мой царь; честь велит мне служить тебе. Обет этот я не могу нарушить: такова правда моего сердца. Так что не считай меня предательницей.

– Ну а мальчик? В доме Миноса – дурная кровь. Неужели мне придется положиться на эту породу в обход его?

Она помолчала немного и проговорила:

– Тесей, он в руке какого-то бога. Я ощущала это, пока ребенок находился в моем чреве: он был сильнее меня. Мне кажется, что и он ощущает это. Иногда я вижу, как он слушает.

Мы говорили о мальчике, но она вновь повернула разговор:

– Женись на критянке, Тесей. Обручившись с ней, ты ни разу не побывал там. Неужели можно вечно доверять своим управителям и критским властителям? Конечно нет, и ты уже думал об этом. – Мысли мои она узнавала без всяких слов.

Ипполита наконец уснула, но я лежал не смыкая глаз, а когда запели первые птицы и небо просветлело, понял, как надлежит поступить.

Созвав знать, я объявил, что, учитывая их мнение и благо царства, отправляюсь на Крит и возьму в жены дочь Миноса. Но чтобы страна эта пребывала в мире, почту ее древний закон, оставленный старой верой; он гласил, что престол наследуется по женской линии, но в случае брака с иноземцем царица теряет свои права, если отправляется к мужу, покинув свою землю. Поэтому я оставлю ее на Крите, предоставив необходимое состояние и охрану, а посещать буду, отправляясь на остров по необходимости всего царства.

Они были на верху счастья. Я постарался вложить в их головы, что и эта царица может служить богине. Меня едва не благодарили за то, что я не привезу ее в Афины.

В тот год я не брал дань с Крита, распорядившись лишь о том, чтобы для нас с невестой возвели подобающий дом. Я выбрал для него старое укрепление у южной реки – там, где святилище священной Троицы. В любом случае я собирался укрепить его, а украсить было совсем легко. Ради всех сокровищ мира я не стал бы восстанавливать Лабиринт, в пыль которого въелся запах гнева богов. Девкалион залатал западное крыло, и я не препятствовал ему.

Пока строили дом, прошел целый год. Ребенок рос и рос. Когда младенческая дымка оставила глаза сына, оказалось, что они серые, словно безоблачный рассвет, – как у матери; серебряные волосики, с которыми он родился, совсем не потемнели. Ипполите нравилось, как сверкает в них солнце, и она не разрешала завивать их. Мальчик был не только беловолос, но и белокож; однако, побыв на солнце, немедленно покрывался золотистым загаром. Он был быстр и крепок и лазил повсюду. В три года его застали в стойле только что ожеребившейся кобылы; обхватив ногами новорожденного жеребенка, он попытался проехаться на нем верхом; когда младенцы упали, кобыла склонила голову и вылизала обоих. Было видно, что права Ипполита, утверждавшая, что в жилах его течет кровь Посейдона. После трудного прощания следующей весной я отправился на Крит.

Жизнь вновь овладела огромным островом – так будет всегда, пока живы люди. Если не приближаться к разрушенным укреплениям – я сам сжег некоторые из них во время войны, – почти ничто не свидетельствовало о прежних беспорядках. Поля были вспаханы, виноградники зеленели, миндальное дерево цвело у повалившейся стены. Поднимались и новые дома, быть может не столь изысканные, как прежде, но опрятные и яркие. Горшечники – те, что уцелели, – вновь приступили к работе и изобрели новый стиль – на этот раз украшая свои сосуды птицами.

Коренные критяне приветствовали меня столь же громогласно, как и в тот день, когда я повел их против Лабиринта. Им было приятно, что свой брачный пир я справлю среди них, как подобает царю, властвующему над страной, а не чужестранному победителю. Правда, некоторые эллинские вельможи, получившие от меня земли и успевшие натворить несправедливостей, не ощущали довольства. Лучшие из них и знатнейшие были достойны доверия, однако не стоило все-таки так долго пребывать вдали от этих мест. Уладив неотложные дела, я направился в дом Девкалиона за своей невестой.

Что бы он ни думал в душе, но приветствовал меня весьма вежливо. После моего брака трон его зависел лишь от моей благосклонности. Царем он был только по имени, а теперь приходилось расставаться и с этой властью. Но и тень ее была дорога Девкалиону, а скорее его благородной жене. Окутанная ароматом египетских духов, она подплыла ко мне, шелестя покрытыми драгоценностями юбками, и, недолго потомившись вблизи, но вдоволь пококетничав взглядом, отправилась за царской дочерью. Все эти долгие годы я видел внутренним взором девочку, по-детски влюбившуюся в молодого акробата и улыбавшуюся мне сквозь слезы в детской, на стенах которой среди цветов скакали мартышки. Теперь же ко мне за руку привели маленькую критянку – даму, во всем напоминавшую присланный мне портрет. Волосы ее потемнели, длинные завитые пряди спускались с висков и затылка. Брови и ресницы были начернены, веки подведены лазоревой пастой, груди припудрены истолченным кораллом. Она опустила взгляд и прикоснулась ко лбу маленькими, утончающимися к кончикам пальцами, которые так и не шевельнулись в моей руке. По критскому обычаю я поцеловал ее в губы – свежие и теплые под помадой, они были спокойны, как и ее руки.

Ну а потом наступил день, полный долгих обрядов: мы возносили приношения богам, а жрицы кропили нас душистым маслом. Потом были подарки родне, поездка в золоченой колеснице на закате, а потом пир – жаркий и яркий, как полдень. Тысяча ламп на расписных подставках горели, вознося к небу ароматный дым. С песнями женщины отвели невесту в ее комнату и выполнили все, на что только у женщин может уйти час. Наконец юноши с факелами, распевая, проводили меня к жене. Тут толпа разошлась, двери закрылись, пригасла лампа, лишь из-за двери доносилась негромкая, наводящая сон мелодия арфы.

Я опустился возле Федры и, взяв ее за подбородок, повернул к себе лицом. Темные глаза молчали. Служанки сняли с лица ее дневные краски и наложили ночные; более спокойные тона по-прежнему скрывали ее лицо.

– Видишь, Федра, – сказал я, показывая ей старый шрам на своей груди, – вот отметина, оставленная Бычьим двором. Ты помнишь тот день, когда тебе сказали, что я погиб?

Она отвечала напряженно, словно бы находясь в приемном зале:

– Нет, сын Эгея.

Ей бы хотелось, чтобы глаза ее промолчали, но она была так молода. Помимо всего прочего, этот взгляд сказал мне, что передо мной дочь Миноса, которая, вне сомнения, знает все.

– И я тот же Тесей, – продолжил я. – Тогда я сказал тебе, что, если бык не убьет меня, стану царем и возьму тебя в жены. Вот я и вернулся к тебе. Только судьба никогда не свершается так, как этого ждет человек. Столько случилось с нами с тех пор: война, и землетрясение, и перемены. Все те опасности, которые приносит жизнь на земле. Но я не забыл, что ты тогда плакала по мне.

Она промолчала. Но я бы навеки осудил себя, если бы провел ночь, так и не сумев согреть эту женщину. Дом Миноса еще не порождал ни сына, ни дочери, в которых не было бы хоть чуточку огня Гелиоса, от корня которого пошел этот род. Я служил там своему царству. Быть может, если бы я совершил свой долг побыстрее, не пытаясь ничего приукрасить, и не стал будить бы этот огонь, очертания будущего переменились бы. Но мне было жаль Федру, ведь судьба властвовала над ней, как и надо мной. Кроме того, душа моя жаждет победы во всем – и в этом деле тоже. И ни одному из людей не избежать своего конца, предопределенного со дня рождения.

Дни мои были полны дел, которыми я так долго пренебрегал. Когда мы встречались, Федра была тиха и ласкова, эта милая и изящная манера, которой учат знатных дам на Крите, предназначена всякому мужчине. Она редко смотрела на меня. При дневном свете мы с ней не говорили о том, что было ночью, и у нас не было любовных секретов.

Впрочем, у ночи свои законы; так что, когда настала пора расставаться, я мог бы и загоревать… Если бы не возвращался домой.

Глава 15

В эллинских землях царил покой, и, поскольку люди не могли присутствовать на моей свадьбе, я превратил в великое пиршество Истмийские игры, черед которых настал в том году. Совершив гекатомбу[126] черных быков, я посвятил праздник Посейдону и объявил, что отныне его будут справлять через год. Таким образом, я порадовал народ зрелищем, не связывая его со своим браком, что могло бы задеть Ипполиту и нашего сына.

Когда он начал везде носиться, даже мы с его матерью, гордившиеся бесстрашием сына, нашли его подвиги слишком смущающими наше спокойствие. В пять лет он удирал из крепости, чтобы полазить внизу по скалам. В шесть украл рысенка из логова в расщелине, а потом, услышав горестные стенания кошки, отправился возвращать ей пропажу. Кто-то успел остановить Ипполита и этим спас ему жизнь. Когда зверек умер, он плакал, хотя любые синяки переносил без слезинки.

Чуть погодя его хватились перед сном. Нянька сперва умолчала об этом матери, та попыталась поначалу скрыть от меня. Когда сделалось поздно, я вывел дружину и приказал обыскать Скалу. Луна светила, как солнце днем, но отыскать его нигде не могли – так сказать, ни шкурки, ни волосинки. Ипполита ходила, обхватив себя руками, то и дело теребила косу и бормотала лунные заклинания Понта. Потом она посмотрела наверх, схватила меня за руку и показала. Мальчик сидел на крыше дворца, спустив ноги между двумя зубцами; неподвижное, словно каменное, лицо его было обращено к небу. Мы побежали наверх и к нему приближались на цыпочках – чтобы не испугать. Ипполита знаком попросила меня молчать и негромко свистнула. Тут он поднялся и легкой поступью – невесомой, словно во сне, – приблизился к нам. Испуг заставил меня рассердиться, но в общем молчании, глядя на это спокойное лицо и расширившиеся глаза, я не мог возвысить голос. Поглядев на нас обоих, он спросил:

– Что случилось? Я был в полной безопасности. Владычица находилась рядом со мной.

Я позволил матери увести его, потому что она лучше понимала сына, но увязавшийся за ними дворцовый люд – несколько человек – все слыхал и пустил слух, что мальчика учат ставить богиню выше богов.

Для подобных слухов время было самое неподходящее: у Федры родился ребенок.

Я сплавал на Крит, чтобы посмотреть на него, бойкого малыша с хохолком черных волос на макушке; няньки сказали мне, что такие волосы выпадают и сменяются настоящими. Мне он показался настоящим маленьким критянином. Федра была довольна им и собой и показалась мне еще более спокойной. Но теперь мне было о чем подумать. Мы назвали его Акамантом – имя это носили критские цари, а в том, что ему предстоит править островом, нечего было и сомневаться. Но материковые царства в сердце своем я уже отдал Ипполиту, не считаясь с предстоящим разделом моих владений.

Я не сомневался, что народ предпочтет его иноземцу, если Ипполит попытается хоть как-нибудь угодить людям. Внешне он был самым чистым эллином, об отваге его уже говорили, он даже научился прилипать к спине своего кентаврийского конька, как мальчишки Старого Ведуна. О делах он еще не думал и знать их не хотел, но уже видел людей насквозь и мог определить лжеца, еще не понимая сути его лжи. Я привык присматриваться к тем людям, которые не нравились Ипполиту. Но тайная странность не оставляла его, наплывая и отлетая, как облако.

Однажды ночью, в постели, я завел об этом речь с его матерью.

– Конечно, – сказал я, – он должен чтить Артемиду. Я рассержусь на него за тебя, если это окажется не так. Но перед народом он должен воздавать ей только должное и обнаруживать почтение к олимпийцам. Ты знаешь, что зависит от этого.

– Тесей, – сказала она, – я знаю, люди говорят, что я научила его тайному поклонению. Но ты должен знать, что мистерия не для мужчин. То, что кроется в нем, принадлежит ему одному.

– Все дети рассказывают себе сказки. Надеюсь, он вырастет и забудет их. Но они тревожат меня.

– Девочкой, – отвечала она, – я сумела поверить, что у меня есть подружка. Но я была одинока, а он, и оставаясь в одиночестве, поет от радости. Он успевает подружиться со всеми, а потом что-то приходит, и все остальное для него точно отступает. Я видела, что начинается все с долгого взгляда – на цветок, птицу, горящее пламя. Словно бы кто-то вызывает его душу из тела.

В темноте я огородил себя знаком от сглаза:

– Значит, это колдовство? Нужно отыскать, кто колдует?

– Но тогда он наверняка был бы чахлым. Погляди, он и сильнее и выше, чем все его сверстники. Я говорила тебе – ему сопутствует бог.

– Он сказал – владычица. Ты была жрицей, можешь ли ты получить предзнаменование… Хотя бы какой-нибудь знак!

Она ответила тихо:

– Тесей, тогда я была девой. Богиня не станет разговаривать со мной. Прозревать я могла иногда, во время пляски. Но все это осталось возле Девичьего утеса.

Вскоре после этого разговора я услыхал какой-то шум на дворе, он был приглушенным, словно бы люди не хотели возвышать голос. Ко мне вошел один из дворцовых вельмож, с ним был служка, помогавший жрецам в святилище Зевса. На его руке кровоточил порез. С деланым унынием на лице, которое не могло скрыть полных довольства глаз, мой приближенный сообщил, что мой сын провинился. Мальчишка отыскал связанного для жертвоприношения козленка и принялся ласкать его. Когда служка явился, чтобы отнести животное к алтарю, Ипполит попытался помешать ему. Тот продолжил, как и положено, свое дело. Тогда Ипполит в ярости выхватил свой игрушечный кинжал и набросился на него.

– Нам повезло, – придворный смаковал слова, как вино, – что мальчик набросился на служку, а не на жреца.

Конечно, провинность была не слишком уж велика, но речь шла о святотатстве, и о проступке уже знал весь дворец. Не говоря уже о том, что грех сулил нам неудачу, сын просто не мог придумать ничего худшего, чем оскорбить царя Зевса. Ради безопасности его матери и чтобы бог не потерпел бесчестья, мне следовало совершить правосудие перед людьми.

Он подошел взволнованный и раскрасневшийся, слезы ярости еще стояли в его глазах, но, оказавшись передо мной, быстро пришел в себя.

– Стыдно, – проговорил я, – ударять служку, который не смеет ответить подобным.

Конечно, мне следовало бы начать с царя Зевса, но бог, в конце концов, предпочитает воспитанных царей. Насколько было видно, я попал в цель.

Ипполит ответил:

– Да, отец. Я знаю, но и козленок не мог ничего сделать. А это как?

– Он просто звереныш, лишенный разума и чувства смерти, – отвечал я. – И ради бессмысленного скота ты решил ограбить Царя небес?

Сын поглядел на меня материнскими глазами и ответил:

– Нет, он все знал и глядел на меня.

Я не мог быть с ним мягок – ради него самого.

– Ипполит, – проговорил я. – Ты прожил на свете семь лет, и за все это время я даже пальцем не прикоснулся к тебе. Так я поступал потому, что люблю тебя, но именно по этой причине сейчас я тебя выдеру.

Он невозмутимо глядел на меня, пытаясь понять.

– Ты прогневил бога, – сказал я. – И кому-то придется из-за этого пострадать. А именно – тебе. Ты ведь не хочешь остаться без наказания, чтобы бог прогневался на народ?

– Если уж так надо, – отвечал он, – пусть это буду я.

Кивнув, я сказал:

– Хороший мальчик.

– Но почему? – спросил он, поглядев вверх на меня. – Зачем Зевсу проклинать людей, не сделавших ему ничего плохого? Ты бы так не поступил.

Вняв этим словам, я услышал собственный голос:

– Я не знаю причины. Такова природа необходимости. Я видел, как колебатель земли Посейдон разрушил Лабиринт, сокрушая и добрых и злых. Людям неведомы законы богов. Человек – это всего только человек. Иди сюда, скорее закончим с делом.

Я знал, что это необходимо, но мне было трудно наказывать его. Я должен был оставить на теле сына синяки – чтобы все видели воздаяние. Он даже не пискнул. Потом я сказал:

– Ты принял наказание по-царски, и царю Зевсу это понравится. А теперь не считай, что получил ни за что, но всегда почитай богов.

Глотнув, он сказал:

– Значит, теперь бог не проклянет народ и я могу взять козленка?

Попытавшись сохранить терпение, я отослал его к матери. О событии говорили не менее месяца, да и потом не забыли. Ипполита служила Артемиде, покровительствующей малым зверям, так что это был словно подарок для ее врагов, в основном являвшихся и моими. Они пользовались ею, словно оружием. Все они принадлежали к числу прежних властителей, чью власть над крестьянами и слугами я ограничил; они ненавидели перемены и завидовали новоявленной знати с Бычьего двора – их юности, веселью, знакомству с дальними краями. Не будучи дураками, те в свой черед ощутили это и – нетрудно понять – приняли сторону амазонки. Словом, там, где прежде враждовали муж с мужем, во дворце образовались две враждующие партии.

Я знал, что Ипполите нередко приходится терпеть булавочные уколы, наносимые втайне теми, кто не смел обнаружить свою враждебность открыто. На этот раз речь шла не о прислуге, которую можно отослать прочь. Теперь она уже не таилась от меня. Дикость оставила ее, Ипполита умела рассуждать с мужским разумением, заботясь о выгоде и моей и моего сына.

При всем своем недовольстве я старался проявлять удвоенную осторожность, когда выносил приговоры, чтобы поддержать нужное равновесие и не дать врагам дополнительного повода обрушиться против нее. По-моему, когда Ипполита выезжала в горы, за ней посылали лазутчиков: подглядеть, не совершает ли она там тайные обряды. Я знал, что они пытались прибегнуть и к помощи мальчика; не зная лукавства, он рассказывал нам, о чем его спрашивали, хотя не понимал смысла вопросов. Матери его нечего было таить; опасность крылась в его невинности; ее подруги, любившие посмеяться, могли высказать что-нибудь неразумное, а его фантазиями мог бы воспользоваться коварный ум. Я не стал предостерегать сына: он был чист, как вода, и мое предупреждение сразу всплывет, только вызвав еще большие подозрения. Пришлось полагаться на его собственную натуру, не позволявшую опираться на тех, кому он не доверял.

Я привык вытаскивать врагов на дневной свет и открыто сражаться с ними. Собственная осторожность раздражала меня. Но с севера по-прежнему приходили слухи – по большей части вздорные и дурацкие, за которыми, однако, крылось зернышко истины. Когда близка буря, береги свой корабль.

Вскоре я узнал, в чем дело, точнее, получил весть от Пирифоя. Он прислал ко мне брата своей жены с письмом, снабженным царской печатью… Тот передал мне депешу, лишь когда мы остались вдвоем. Она гласила:

Черноплащники повернули на юг. Сдвинулись племена, живущие к югу от Эвксинского моря. Они идут к Геллеспонту, и проливы едва ли их остановят. Тогда они достигнут Фракии в этом году. Не рассчитывай, что зима замедлит вторжение: голод и холод могут поторопить их. Остальное тебе расскажет Каунос.

Я повернулся к дожидавшемуся этого мгновения лапифу. Он сказал:

– Пирифой написал не все. Слушай. Пусть Тесей передаст своей госпоже, что воительницы Сарматии, служанки богини, едут с мужами своего народа. Их возглавляют Лунные девы.

Глава 16

Я не стал ничего говорить Ипполите, полагая, что времени на беспокойство будет довольно. Ей, как и всем прочим, я сказал, что Каунос проезжал мимо и остановился у нас по дружбе. Но как только мы оказались в ту ночь в постели, она сказала:

– Ну, что случилось? – И выудила из меня всю историю. Она могла кожей чувствовать мои мысли.

Услыхав все, Ипполита долго молчала в моих объятиях. А потом сказала:

– Наверное, вновь прилетела длинноволосая звезда.

– Что? – спросил я ее. – Неужели Лунные девы уже оставляли свои святилища?

– Так говорят. Это было давно – столько лет нужно дубу, чтобы вырасти, состариться и умереть, – тогда люди Понта жили за горами на берегу другого моря. Тут прилетела эта звезда, огненные волосы ее струились по всему небосводу, она увлекала людей, словно прилив. Жрицы тех лет поняли знамение и увидели, что страну нельзя защитить от орд киммерийцев, и повели свой народ, сражаясь во главе его. А когда они достигли Понта, часть звезды оторвалась и упала на землю. Тогда они заняли землю и удержали ее.

Я вспомнил громовой камень. Но она не хотела говорить с мужчиной о священных предметах.

– Это не шутка, – проговорил я, – если целый народ собирается пересечь Геллеспонт. Потом их ждет Фракия, дикая родина свирепых воинов. Их остановят где-нибудь к северу от Олимпа. Мы не увидим врагов.

Она притихла, но не настолько, чтобы можно было сказать, что она уснула. Я ощущал думу ее сердца – так же как она чувствовала мою.

– Что с тобой, маленькая львица? Чего ты боишься? Твоя честь дорога мне не менее своей. Я никогда не попрошу тебя биться против былых подруг, даже если они возьмутся штурмовать Скалу. Если до этого дойдет, настанет твое время стать женщиной – слабой, заботящейся о ребенке. Или оракулы запретят тебе драться на чьей-либо стороне. Предоставь все мне.

Она припала ко мне со словами:

– Неужели ты думаешь, что я смогу глядеть на тебя со стены и не соскочить вниз на помощь. Ты знаешь, мы с тобой – это мы.

Звездный свет блеснул в ее глазах, горевших словно в лихорадке. Я погладил ее и велел не тревожиться – зачем опасаться заранее. Наконец мы уснули, но среди ночи она разбудила меня своими движениями и вздохами, а потом, наполовину погруженная в сон, испустила боевой клич Лунных дев, который я слышал у Девичьего утеса.

Я разбудил ее и утешил любовью, а потом она снова уснула. На следующий день, не говоря Ипполите, я отправил гонца в Дельфы, просить у бога совета.

Тем временем во дворце по-прежнему не было согласия, а мальчик становился сильнее. Нередко, уезжая в горы, он сбегал от своего конюшего, и его находили на вершине холма или возле ручья, занятого разговором с самим собой или просто глядящего в никуда. В нем не было знаков безумия: мальчик был быстр умом и, откровенно говоря, считал и писал лучше меня. После случая с козленком он не позволял себе никаких выходок, но относился ко всем мягко и дружелюбно. Однажды как бы невзначай ко мне явился некий вельможа и поведал, что сын мой устроил себе в пещере среди скал святилище богини.

Я отговорился какой-то ерундой, но, когда стемнело, полез по камням вниз, чтобы посмотреть. Протоптанная дикими козами тропа была крута и опасна. Наконец я добрался до крохотного карниза, выходившего на море; вход в пещеру был укрыт глыбами камня. Возле входа располагалось резное изображение, полустершееся от древности, однако я понял, что вижу око. Святилище это было давно заброшено, но на каменной плите перед ним лежали цветы, раковины и пестрые камни.

Мальчику я ничего не сказал, но у матери спросил, знает ли она об этом. Ипполита лишь покачала головой. Потом, сумев разговорить его, она сказала:

– Тесей, он даже не заметил этот знак; ты сам сказал, что он истерт временем. И я поняла, что он не знает его смысла. И в самом деле – откуда? Все это – женское дело. Но он говорит, что Владычица бывает там.

По спине моей пробежал озноб. Но, улыбнувшись, я сказал:

– Он видит богиню, принявшую твой облик. Кто я, чтобы осуждать его?

Зависть вельмож вместе с невежеством селян и так причинили ей достаточно неприятностей.

Наконец с севера пришли вести о том, что за Геллеспонтом разразились великие войны и весь тамошний народ попрятался по крепостям. Говорили, что они сожгли урожай на корню, предпочитая жить как птицы небесные всю зиму, если таким образом удастся изгнать вторгшиеся орды с отцовских земель. Дальнейший ход событий можно было предсказать и без божественного откровения.

Вскоре после этого из Дельф возвратился мой посол с целой гирляндой добрых вестей. Бог сказал, что Скала устоит до времен, когда число грядущих поколений сравняется с количеством уже миновавших. Буря должна разбиться о нее и отхлынуть – но лишь после свершения необходимого жертвоприношения. Посланник спросил и о том, что следует предложить, а оракул ответил, что требующее жертвы божество само наметит ее.

Я подумал об этом. И на следующий день велел доставить на Акрополь животных, которыми бывают довольны боги, и бросил среди них жребий. Перст судьбы указал на козу, которую я принес в жертву Артемиде, исполняя пророчество. Животное пятилось от алтаря и противилось смерти. Когда жертва протестует, это всегда нехороший знак. Но я совершил положенное.

В тот год холодная осень пришла рано. Я послал в Аргос за зерном три корабля, укрыл его на Скале в подземельях и предупредил люд о том, чтобы, сняв урожай, никто не устраивал пира, а сохранил бы еду. Земля полнилась слухами, молчать было уже поздно, недомолвки лишь испугали бы народ. В месяц, начавшийся после самой длинной ночи в году, пришла весть о том, что орда перешла Геллеспонт. Они сделали это без кораблей – мосты навела сама зима. В великие холода течение приносило из Эвксинского моря огромные льдины, забивавшие узости, позволяя льду нарасти между ними. За день и ночь они прошли пролив словно посуху и теперь изголодавшимися волками набросились на Фракию.

Сердце мое более не сомневалось в том, что их следует ждать в Аттике. Созвав вождей на совет, я приказал, чтобы в каждой крепости было довольно еды и оружия. По счастью, урожай оказался хорошим. Женщин, детей и стариков я отправил за проливы на Эвбею, где для них было приготовлено убежище, а для скота припасен корм. Морозы окончились; на смоковницах появились первые тугие почки, в такое время льда не бывает. Тем, у кого было золото, я разрешил оставить его в казне на Скале и приглядел, чтобы в расписках ничего не напутали. Потом я принес жертву богам города, Посейдону и Афине, сделал приношения покойным царям возле их гробниц. Памятуя про Эдипа и его благословение, я съездил в Колон, где одарил и его.

Всю зиму орда пробивалась на юг, дочиста обирая дома и поселки. Некоторые из крепостей, тех, что послабее, пали, но все большие держались, а именно там и заперлись люди с припасами и добром. Посему орда влачила скудную жизнь – на добытом с полей, кореньях и дичи; им достались старые кони и скот, не стоящий заботы о нем; захватив одинокий дом, они сжигали его. Пирифой отправил мне весть, когда они вступили в Фессалию, – перед тем как затворились ворота укреплений. Тут я понял, что время близко.

Тогда стада всей Аттики на плотах были переправлены на Эвбею, за ними последовали те, кто не мог сражаться. Это был день плача, и, чтобы дать людям надежду, я принес жертву Гере, хранительнице домашнего очага. Но Ипполита я не стал отсылать на остров. Я не мог оставить сына без собственной опеки там, где враги его матери легко могли воспользоваться представившейся возможностью. Я послал его за море, но в другую сторону – в Трезен, к моему деду Питфею. Уж они-то с моей матерью поймут его, если это вообще можно сделать. Ипполит сперва простился с матерью, потом со мной. Он побледнел и притих, но не просил остаться. Я понял, что он уже просил об этом мать. Наконец он сумел улыбнуться, вспомнив, что именно так надлежит поступать воинам перед битвой. Я усмотрел в этом действие царственной крови. Он был еще слишком юн, чтобы я мог сказать: «Если меня ждет смерть, страна эта будет твоей, но тебе придется сражаться за власть».

Старый трезенский царь знал мои намерения, но он дряхлел, и земле оставалось недолго носить его. Я поручил сына богам и проводил взглядом корабль, на котором блистали под чистым весенним солнцем его серебристые волосы.

Теперь свежие новости приходили к нам каждый день; беженцы пересекали Парнас по горным ущельям и являлись в Афины с детьми за плечами – полумертвые от горного холода, с почерневшими пальцами на ногах, которые отваливались потом от ступней. Этих я переправлял на Эвбею или дальше на юг – на Соуний. На перевалах я расставил сторожевые посты, огромные штабеля дров должны были своим пламенем послужить предупреждением.

В мыслях моих все время была память о том, что Аттика – последняя земля перед ними. До сих пор кочевникам приходилось сражаться за ежедневное пропитание, теперь же придется за саму жизнь.

Беженцы рассказывали свои повести, и народ слушал их обострившимся от страха слухом. И в каждом рассказе находилось место для сарматок-воительниц, которых выдают замуж, только если невеста может представить трофей – голову врага, убитого ее собственной рукой, и для светлых облачением Лунных дев, не знавших ни ран, ни страха перед оружием, шедших во главе войска. Все это я узнавал от просителей. Люди никогда не говорили при мне об этих девах. И я, и Ипполита понимали, что это значит.

Однажды утром Ипполита, оставив наше ложе, направилась к развешанному на стене оружию и выбрала доспех, в котором обучала свою дружину.

Я вскочил и положил руку на ее плечо, чтобы остановить. Она тряхнула головой и сказала:

– Воистину настало время.

– Не торопись, маленькая львица. – Она сделалась тонкой и как бы прозрачной от внутреннего огня. – Я сказал тебе – предоставь все мне самому. Я беру этих юношей обратно в дворцовую дружину, тебе не придется теперь беспокоиться о них.

Она впилась взглядом в мое лицо:

– Значит, тебе не сказали? Тогда придется мне, потому что все остальные боятся. Вельможи твердят, что девы пришли сюда из-за меня; они хотят отомстить за оскорбление, нанесенное мне твоей свадьбой с критянкой. Они утверждают, что я послала за ними.

Не думая, я забрал у нее один из дротиков, но оказалось, что он переломился в моих пальцах.

Она сказала:

– Любимый, вот тебе и собственное знамение. Ты выйдешь на битву с таким же сломанным оружием, если в гневе разделишь своих вождей и воинов. Тесей, ты ничего не можешь сделать. Афиняне поверят тому, что смогут увидеть собственными глазами. Я должна отвечать за себя; никто более этого сделать не может.

– Когда мы с тобой встретились, – сказал я, – ты назвала меня пиратом. Значит, им я для тебя и остался, если дело дошло до такого?

– Ш-ш-ш, – сказала она и поцеловала меня. – Судьба и необходимость стоят рядом с нами, и, подобно нам, они – это они.

Потом она вышла, созвала свою дружину, рассказала юношам о предстоящем испытании, надеясь, что они выдержат его с честью, а потом повела упражняться в метании дротиков. Юноши пели ее пеан, сторонники вельмож как будто приуныли. Действительно, она сделала то, что мне было не по силам. После она принялась расхаживать по дворцу – смеющаяся и веселая. Чем обманула всех, кроме меня.

В ту ночь любовь наша вспыхнула столь же ярким пламенем, как и возле Эвксинского моря. Но в наступившем после покое, когда сердце рассказывает все, что знает, она сказала:

– Так ли не правы вельможи? Что, если я действительно навлекла нашествие на эту землю?

Я попытался остановить ее. О некоторых вещах лучше не говорить, чтобы они не забрали над тобой власть. Но она прошептала:

– То, что я отдала тебе, Тесей, прежде я посвятила деве. Ты понял?

Я отвечал:

– Да. Но нас соединил кто-то из богов. Что мы могли сделать?

– Должно быть, ничего. Если два бога сражаются из-за нас – значит это наша судьба. Но проигравший будет в гневе, и он останется богом…

– Как и победитель. Доверимся же сильнейшему.

– Будем верить. На поле боя союзников не меняют. Мы говорили, что Девичий утес остался далеко от нас, но теперь он сам пришел к нам.

– Спи, маленькая львица, завтра у нас будет много дел.

В этом я оказался прав. Прежде чем звезды померкли, над Парнасом вспыхнуло пламя костров; рассвет высветил над холмами тревожные дымные столбы.

Чтобы спуститься с гор, им потребовалось два дня. Дозорные, которых я выставил, пытались помешать им, пуская с горы камни или стреляя с высот. Я не мог выделить людей для большего. Скоро мы увидели со стен, как темный поток хлынул на равнину, словно вода, прорвавшая дамбу. Я не стал выходить им навстречу. Нас было слишком мало. Элевсинцам приходилось оборонять собственные крепости. Люди Мегары перекрывали Истм. Но даже если бы мы вместе вышли на равнину, то были бы все равно отброшены.

Я верил Скале, как верили мои отцы с незапамятных времен. Будет осада, но как бы в обратную сторону: сытые, мы будем сидеть за стенами и морить их голодом. В первые месяцы года поля лишены растительности, к тому же они не могли охватить нас кольцом и ждать. Чтобы добыть пропитание, им приходилось грабить. Но из сельских домов все вывезено, а крепости полны людей и припасов. Я решил позволить нужде понемногу истощить их силы, этой же цели должны были послужить любые попытки взять крепость приступом, потом, когда враги рассеются и ослабеют, я выберу время.

Когда орда подошла ближе, я разглядел скот, но животные истощали от зимних кормов, и, когда их съедят, других взять будет неоткуда. Что касается нас самих – человек может долго сохранять свою силу на ячмене, сыре, изюме, оливковом масле и вине.

Элевсинцы переправили свой скот и лишних едоков через пролив на Саламин. Туда же я отвел свои корабли. У нас были оговорены сигналы – дымы днем и костры ночью. Корабельщики знали касающуюся их часть плана, оставалось дождаться срока.

На равнину медленно наползала движущаяся масса: неторопливо шествовал скот; воины верхом и в колесницах охраняли его спереди и по бокам, возвышаясь над всей ордой. Я вспомнил старинные повести о том, как шли сюда с севера наши предки; такими же они, наверное, казались с этих стен береговому народу, не сумевшему защитить Скалу. Хотелось бы узнать, как пал тогда Акрополь: покоряясь силе или предательству? Тогда я позвал глашатая и сказал ему:

– Пора.

Тот затрубил, и над домами, снаружи обступавшими стены, завились первые дымки. Скоро над домами поднялось пламя – внутри они были набиты хворостом. Я заготовил этот сюрприз, чтобы устрашить явившегося врага. Вскоре на Скале сделалось по-летнему жарко. Все кашляли от дыма; воины, чьи дома горели, мрачно улыбались. Отряд, отправленный с факелами, уже возвратился, ворота закрыли, к ним привалили огромные жернова. Входа на Скалу больше не было.

Теперь настала пауза после многих спешных хлопот. Огонь внизу поглощал дым; далекие горы подрагивали в пелене поднимающегося над жаром пламени; слышен был только рев огня и треск бревен. Ночью пламя вспыхивало, утихало и вновь загоралось ярко – так, что дозорные ничего не видели за ним. Но на заре орда вновь пустилась в путь, и к полудню передовые отряды оказались перед Акрополем.

Скоро всю равнину между нами и гаванью заполнил рой шевелящихся муравьев. Впрочем, было видно, что это воины; заняв невысокие холмы вокруг, они принялись возводить обращенные к Акрополю стены.

Ипполита следила за ними вместе со мной с крыши дворца. Зрение у нее было не хуже моего. Издалека одеяния скифов кажутся тусклыми, когда не видны украшающие их узоры. Но даже с такой высоты яркие пятна, двигавшиеся перед подступавшей ордой, трудно было с кем-нибудь спутать. Лунные девы в алых, шафрановых и пурпурных одеждах. Я вспомнил слова Ипполиты: она говорила мне, что у них каждая предводительница имеет свои цвета, по которым ее узнают. Я повернулся к ней и обнаружил, что Ипполита глядит на меня. Постояв так немного, она сказала:

– Я вижу внизу только твоих врагов. Пойдем во дворец.

Так началась осада. Они захватили все холмы: Пникс, на который я созывал людей на собрание, холм Аполлона и муз, холм Нимф – все, кроме холма Ареса, на который выходят Великие врата. Они остановились на расстоянии полета стрелы, и мои критские лучники доставали их.

Однажды, в новолуние, враги забрались на холм Ареса и насыпали вал; после этого их пущенные наугад стрелы могли залететь за стены. Но нам сверху стрелять было удобнее, и они никогда не появлялись перед стенами в большом числе.

Хуже всего были ночи. Казалось, что на равнине костров не меньше, чем звезд на небе. Но возле многих из них сидели не воины, а женщины с детьми, занятые приготовлением пищи, – напоминал я своим людям во время ночных обходов, а у нас в Акрополе остались одни лишь бойцы. В снег или дождь, невзирая на усталость, я всегда обходил стены глухой ночью: отчасти чтобы проверить караулы, но и едва ли не в большей мере для того, чтобы женатые мужи не завидовали мне; женщин на Скале не осталось, кроме жриц и Ипполиты. Она часто присоединялась ко мне в этом обходе. Ипполита, как и я сам, знала каждого по имени. Ненавидевшие ее старики в основном вместе с женщинами отправились на Эвбею; боровшиеся партии ослабели, и окружавшая опасность сплотила нас. Доблесть, упорство и мужественный смех стали главными богатствами нашего царства; нельзя было выказывать их в той мере, что и она, и не заслужить при этом всеобщей любви.

Наконец однажды утром в Акрополе обнаружили стрелу, пущенную с холма Ареса. Наконечник был сделан в виде серпа – знак колдовства, – а вокруг древка было обернуто послание. Языка в крепости не знали, поэтому письмо принесли мне. Оказавшаяся рядом Ипполита забрала его из моей руки:

– Я прочту его.

Она читала негромким голосом, хотя кровь отхлынула от ее враз осунувшегося лица. Закончив, она умолкла, но не надолго. А потом произнесла так, чтобы слышали все воины, собравшиеся вокруг:

– Это мне. Они просят меня впустить их через задние ворота, потому что я прежде была Лунной девой.

Лишь я, стоявший вблизи нее – так, что можно было тронуть рукой, – заметил, что Ипполита дрожит.

– Если появится еще что-нибудь подобное, – продолжила она, – я не хочу видеть их. Отдавайте письма царю.

Они что-то забормотали, но я слышал только хвалы ей. Тут заговорил Менесфей, торопливо, чтобы никто не опередил его:

– А они назначили знак? Или ночь?

Тут я впервые пожалел, что не предал Менесфея смерти вместе со всем его родом. Он знал лишь себя самого, но уж свое-то видел во всем. У таких людей даже добрые поступки рождают зло.

Взяв письмо из ее руки, я порвал его и подбросил клочки к небу.

– Ее честь – это моя честь, – сказал я. – Неужели ты считаешь, что воин может обмануть старых товарищей и заманить их в засаду? Если бы среди нас оказался способный на это, я не повернулся бы к такому спиной в битве.

А потом поглядел прямо на него. Менесфей покраснел и отошел в сторону.

Когда мы остались вдвоем, Ипполита сказала:

– Люди все равно догадались бы. Лучше было сказать им прямо.

– Да, моя львица, – отвечал я, – ну а теперь выкладывай все. Чем они пригрозили тебе, если ты скажешь «нет»?

– О, они укорили меня тем, что я живу, утратив девственность. И пообещали вымолить прощение у богини, если я сдам Акрополь, потому что ты взял меня против воли.

Она улыбнулась, но, обняв ее, я ощутил щекой слезы, словно кровь выступившие на коже. Тут я понял, что они прокляли ее и проклятию не пришлось лететь далеко.

Ощутив нанесенную ей рану, я и сам похолодел, однако постарался выглядеть бодрым. Мне уже приходилось видеть, как проклятия черпают свою силу в страхе.

– Аполлон снимет с тебя проклятие, – сказал я. – Этот бог способен очистить мужа от крови собственной матери. Он брат Артемиды, и она обязана повиноваться ему. Когда-то и сам Аполлон увел у сестры охотницу, а родившийся у них сын стал основателем города. Увидишь, бог по-дружески отнесется к тебе. Готовься, пойдем в святилище вместе.

Она ответила, что так и поступит, но кому-то из вождей понадобилось обговорить со мной неотложные дела, и, пока я был занят, она ускользнула одна. Из святилища Ипполита вернулась спокойной и ясной; она сказала мне, что бог дал знак о том, что отвратит проклятие. Я обрадовался и забыл обо всем.

Две ночи все было спокойно. Думаю, они дожидались от нее условного сигнала. А на третью ночь попытались полезть на стену.

Некоторое время назад я выбрал среди мужей тех, кто лучше видит во тьме, и непременно оставлял одного или двух из них на стенах в каждую из ночных страж. Если бы не эта предосторожность, нападение могло увенчаться успехом: возглавляли его искусные скалолазы, вычернившие себе конечности и лица. По тревоге мы побросали вниз факелы, чтобы зажечь кустарник. Свет этот позволил найти цель нашим пращам, дротикам и стрелам. Ипполита, вооруженная коротким и сильным критским луком, стояла возле меня, целясь вниз, словно бы в мишень. Прочитав письмо, она переменилась, я более не чувствовал, что ее разрывает на две стороны. Когда внизу уносили тела, она оставалась тихой и невозмутимой. Потом спела вместе со всеми остальными победный пеан и направилась прочь вместе со мной, кроткая и немногословная. Освещенное факелом лицо ее напомнило мне нашего сына.

Шли дни, стада на равнине редели, и отряды скифов отправлялись на поиски пропитания. Они редко приводили с собой коров, обыкновенно добычей им служили несколько коз; да и возвращалось назад меньше воинов, чем выходило. А потом над какой-нибудь из крепостей поднимался дымный столб: господин осажденной цитадели – на Гиметте или по дороге на Элевсин – давал знак, что он отбил нападение; второй столб свидетельствовал о том, что битва сложилась удачно для него. Но однажды над Кифероном вместо дымного столба поднялось обширное облако, и крепость эта более не подавала знаков. Павшая твердыня принадлежала Прокрусту; возле нее летало столько рассерженных неупокоившихся душ, что на удачу трудно было рассчитывать. На этот раз посланный врагами отряд возвратился тяжелогруженым, и со стен мы слышали ликование внизу. Тем не менее запасов в замке могло хватить лишь для отряда воинов, но не на целое племя. Вскоре они стали углубляться все дальше и дальше.

Ночные нападения на Скалу повторялись еще два раза. Ну а на седьмой день после третьего, на рассвете, орда сгустилась и забурлила подобно распухшей от закваски квашне; увидев это, мы поняли, что нас ждет днем.

Они повалили одновременно с запада и юга, ступая по телам павших, с лестницами и покрытыми зарубками сосновыми стволами, пригодными, чтобы лезть на стены. Они приближались, и я закричал, обращаясь к воинам:

– Сегодня надо устоять! Это самая высокая волна! Враги уже впали в отчаяние; у них не хватит духу на новую попытку. Синекудрый Посейдон, Афина Паллада, владычица Акрополя, спасите наши алтари! Помогите нам в грозный час!

К этому времени на стены по моему приказу натаскали камней: галек для пращей, булыжников с кулак величиной, чтобы бросать их рукой, и огромных валунов, подпертых ныне рычагами и клиньями, чтобы нетрудно было сбросить их вниз. Мы дождались, когда весь склон покрылся наступающими, и только тогда приступили к делу. Свое оружие мы берегли для рукопашной битвы.

В этом сражении нам впервые представилась возможность увидеть вблизи противника: скифов в куртках из овечьих шкур, просторных шароварах, затянутых на лодыжках, и в кожаных шлемах. Сарматы в шлемах с длинными назатыльниками бились парами – муж рядом с юнцом, как можно было подумать, если бы пронзительные кличи безбородых не выдавали в них женщин. Они казались дикими, грязными и неухоженными; и все же когда я увидел, что одна из них упала и спутник склонился над ней, то предпочел отвернуться. Но куда ни глянь – впереди всех, с луком и дротиком, тонкие, быстрые и яркие, словно бойцовые петушки, сновали девы богини, легконогие, в боевом трансе не ощущающие ни страха, ни боли от ран и готовые к смерти.

За ратью на холмах оставался народ. Теперь можно было отличить бойца от беспомощного едока; со своего места я решил, что их примерно половина на половину. Слабые, старые и те, у кого на руках были дети, погибли во время зимних скитаний по горам и в походе. За сражением следили в основном женщины – лишь амазонки и сарматки принимали участие в битве, – но я заметил пастухов среди стада и удивился, почему их в этот день не заменили мальчишки. Но Ипполита сказала:

– О, это, наверно, слепые рабы. Скифы лишают зрения тех, кого взяли в плен на войне. Доить коров и делать сыр можно и не имея глаз, но так они никуда не убегут.

– Тогда нам придется победить, – отвечал я. – Да будет мне свидетелем Зевс Милосердный, своим людям я дал лучший закон.

Новость я передал мужам, занявшим стены, чтобы укрепить их решимость. Шел второй натиск. Я знал: если мы выдержим его, ничего худшего не будет.

Скала пережила множество осад. Внизу в пещерах я обнаружил огромные, окованные бронзой пики, которыми сбрасывали вниз лестницы вместе со взбирающимися по ним людьми. Стены повсюду ощетинились ими, потом пики опустились, приступив к работе. Вновь кругом загремели воинственные кличи и смертные вопли, стучали и грохотали камни, оставляя целые прогалины в рядах наступавших; стрелы вонзались в землю или пробивали плоть; битва окружила Скалу своим бушующим морем. Ипполита стояла возле меня на западной стене – там, где ведущая к крепости дорога подходит к воротам, – в самом слабом месте Акрополя. Тут я поставил невысоких лучников-критян в стеганых панцирях и эллинов-копьеметателей, рослых молодых мужей, бравших призы на играх. Я и сам в тот день намахался копьем. Напор снизу выжимал толпу к подножию дороги. Нас собирались атаковать.

Послышались волчьи завывания пеана. Из толпы, заполнявшей путь, вырвался плотный рой и сердитой змеей потек кверху, поворачивая яркую, как у гада, голову. Возглавляли всех амазонки, а впереди них неслась облаченная в пурпур Лунная дева, не выпускавшая из руки увенчанный серпом царский топор.

Свистели стрелы, летали дротики, тела валились со стен на камни внизу, но дева бежала вперед, легкая как на охоте, и, вспрыгнув на камень возле тропы, закричала. Язык не был теперь незнаком мне.

– Ипполита! Ипполита! Где же твоя вера?

Та шагнула вперед, я едва успел напомнить ей об осторожности и выставил щит, прикрывая ее. Приставив ладонь ко рту, она закричала:

– Я здесь! Вместе с моим мужчиной и царем! А вокруг меня мой народ!

Она добавила что-то еще – я не понял всех слов, но голос ее говорил: «Не надо ненавидеть меня. Я не в силах поступить иначе».

Дева внизу застыла на какой-то миг, Ипполита недвижно выжидала; я ощущал, что она надеется услышать: «Пусть свершится должное, такова наша судьба!» И слова эти вернули бы мир в ее душу. Но амазонка внизу вскрикнула пронзительным голосом кружащего в небе орла:

– Шлюха! Предательница! Твой мужчина пойдет на корм псам, а народ расклюют вороны. А когда ты наглядишься на это, мы сбросим тебя со скалы.

Ипполита охнула, вздрогнув. А потом плотно поджала губы, отодвинула рукой мой щит и наложила стрелу на тетиву. Но я видел ее муку, видел, как медленно движется рука, и Лунная дева успела соскочить с камня, смешавшись с толпой. Я не провожал ее взглядом: у меня было чересчур много дел.

Они пробились почти к самым воротам, но в конце концов мы отбились. Натиск понемногу терял свою силу; волна дрогнула и отхлынула грязной водой на равнину, оставив позади себя трупы и камни. Счастье наше было слишком глубоким для радостных криков. Старые воины обнимались со стоящими рядом; мужи поодиночке распевали гимны своим богам-хранителям и давали обеты жертвоприношений. Мы с Ипполитой, держась за руки, обошли стены – словно дети на празднике, – восхваляя и превознося всех встречавшихся. Той ночью утомление помешало нам даже переговорить, и мы заснули, не выпуская друг друга из объятий. Но, как обычно, я велел, чтобы меня разбудили к полуночи, чтобы победа не сделала нас беспечными. Это им, нападавшим, по моему замыслу надлежало быть застигнутыми врасплох.

Я отсчитал три дня. В первый, зализывая раны, они будут ожидать, что мы попытаемся развить успех; вылазка могла дорого обойтись нам. На второй они примутся думать, что же делать дальше, и считать припасы. На третий, если я не выйду в поле, они отправятся за припасами. Выхода у них не будет. И так как они уже опустошили землю не на одну тысячу двойных шагов, то едва ли вернутся к ночи.

Так и вышло. На третью ночь, завершив все необходимые приготовления, я приказал зажечь сигнальные огни. Чтобы скрыть свои цели, мы пели громкие гимны возле костра, как на празднестве в честь какого-то бога. Они не знали наших обычаев, но повод для молитвы у нас имелся. Мы плескали в огонь вино и масло – приходилось ограничиться лишь возлияниями, – и пламя поднималось все выше. Я спросил у жреца Аполлона, какого бога следует выбрать покровителем грядущей битвы; посмотрев в клубы дыма, он велел молиться Ужасу, сыну Ареса. Воздев к небу руки, я заметил светлую точку на горе Саламина, одинокий маяк, говоривший мне: «Да!»

Афина пожаловала нас облаками. Это была вторая милость богини, о первой я уже попросил. Нетрудно заметить войско, спускающееся по дороге, даже во тьме, а стало быть, нам надлежало отправиться другим путем, священным, тайным, запретным для мужей. Я слыхал о нем от отца, но не видел до предшествовавшей вылазке ночи, когда спустился туда вместе со жрицей, чтобы спросить разрешения. Там всегда царила ночь. Ход вел через пещеру домовой змеи к самому сердцу Скалы. Выход же находился у подножия западного обрыва, он был заложен диким камнем, так что и зная про него, я бы не сумел отыскать место. Открыть ход можно было лишь изнутри.

Жрица была стара, она служила в святилище еще до того, как мы вернули Афину с Соуния. Но рядом с домовой змеей ее можно было счесть девчонкой. Некоторые видели в ней самого Эрехтея, древнего змия, царя, основавшего нашу династию. Ни отец мой, ни дед не представали перед ним, и, следуя за старухой, державшей лампу в руке, я ощутил, как вспотели мои ладони. Ход круто уходил вниз, узкие ступеньки были частыми. Нередко мне, при отнюдь не высоком росте, приходилось склонять голову. Но когда мы достигли пещеры, свод ее над нешироко расступившимися стенами утонул в тенях. Щель эта уходила в скалу, на которой стоял дворец. По камням пола ступали только босые ноги жриц, но и они протоптали в нем канавку глубиною в ладонь.

Стена, круто уходящая вверх, во тьму, была покрыта словно бы детскими рисунками: вооруженные луками и копьями человечки преследовали невиданных ныне зверей. В мерцающем свете лампы казалось, что они двигаются, бегут. Наконец движением руки жрица остановила меня и указала на щель внутри огромного разлома. Она подняла лампу повыше и приложила палец к губам. Глубоко внизу я заметил переплетенные кольца толщиной в ногу мужа, шевелящиеся и текучие. Я прикрыл рот руками, и волосы встали дыбом у меня на затылке.

Она взяла с карниза расписную чашу с молоком и оставила возле отверстия. Кольца двигались и сплетались сами с собой, я заметил, как блеснул глаз. Бледная, словно кость, поднялась голова, отмеченная странными блеклыми знаками; молочно-голубые глаза смотрели не на меня, они видели только судьбу. Пасть оставалась закрытой, но раздвоенный язык погрузился в молоко, чтобы пить. Жрица простерла свои дряхлые руки. Потрясение и холодный пот не помешали мне заметить благодарность в ее глазах.

Змея дала согласие, и жрица отвела меня к замурованному выходу и указала старые знаки, вырезанные там, куда надлежало упереть рычаги. Потом она спрятала священные предметы, я привел каменных дел мастеров, и путь был открыт. Он поведет нас к битве.

Во тьме, предшествующей первым петухам, мы отправились вооружаться. Я потянулся к доспехам, но Ипполита остановила меня.

– На этот раз, – объявила она, – я поступлю как подобает женщине.

Она застегнула на мне пояс с мечом, а когда я повесил щит на плечо, подала мне шлем. Улыбнувшись, я ответил, что ни одна женщина не сумела бы сделать этого с большим изяществом, и забросил назад щит, чтобы обнять ее. Мы стояли под навесом из бычьей шкуры, потом она прикоснулась к моей щеке и погладила ее пальцами. Безмолвная печаль тронула меня, и я прошептал:

– Что с тобой, маленькая львица?

Но, ответив бодро и непринужденно, она отодвинулась и надела шлем на голову.

Я поглядел на гребень: золотые ленты, играя, отражали свет лампы.

– Скоро настанет день, – сказал я. – И снаружи тебя ждут враги. Надень что-нибудь менее броское.

Усмехнувшись, она вздернула голову так, что золото заплясало.

– А ты тоже сделаешь это? – спросила она потому, что мой шлем венчал красный гребень, чтобы мои воины издалека видели меня в битве. – Или же мне надлежит в бою оставить тебя, чтобы враги не знали, где я буду? Мы есть мы, любимый. Не будем же отрекаться от гордости.

Так мы вышли наружу к собравшимся воинам.

Каждый муж перед входом в священное подземелье помолился и очистился. Мягко ступая, прикрывая ладонями рты, они спускались, и не было врага, способного заставить их нарушить безмолвие, подобающее этой пещере. Факел дымил в старинном гнезде; если кто-нибудь кашлял или случайно звенел бронзой, эхо торопливо разбегалось в обе стороны и умолкало, подобно бормотанию следящих за нами теней.

Я шел первым, чтобы мужи не боялись неудачи. В устье хода не должно было появиться даже огонька, поэтому последний участок мы прошли буквально на ощупь, и звездная ночь показалась нам ясной. Дожидаясь, пока лазутчики наметят для нас тропу, я ощутил, что знаю, где оказался. Оглядевшись, я увидел метки на камне, с трудом различил и истертое временем око. Под ногой хрустнула раковина, на пороге оказались увядшие цветы. Незаметным во мраке движением я оградился от зла. Ход этот не открывали с незапамятных времен. Как же узнал о нем Ипполит?

Воспользовавшись отметинами, мы спустились легко; мужи растянулись в цепочку, они спотыкались, поддерживали друг друга и шикали, призывая к молчанию. Казалось, на спуск ушла половина ночи, и я уже сомневался, хватит ли нам времени. Но все прошли еще до того, как померкла первая звезда. Замыкала череду Ипполита; нужно было приглядеть за тем, чтобы в пещере все осталось в подобающем порядке. Когда ее ладонь прикоснулась ко мне, я приказал выступать. Шелестя, словно ветер в тростниках, мужи передавали мое слово друг другу.

Мы крались по ровной земле, приближаясь к холму Аполлона. Как самый высокий на гребне, он повелевает всеми остальными. Петухи уже прокричали, и окоем проступил, разделяя оттенки тьмы.

Достигнув склонов, мы направились вверх среди деревьев.

У них не было времени заметить нас. На открытом месте мы оказались, едва развиднелось, и сразу бросились на лагерь с громким боевым кличем. Знаки выпали верные: ужас и впрямь сопровождал нас. Бдительно следившие за дорогой и северными воротами часовые скифов не подумали посмотреть на отвесные стены Скалы. И в первых криках ошеломленных врагов уже слышалась наша победа. Прежде чем рассвет зажег вершины Парнаса, мы овладели холмом.

Здесь стояли одни только бойцы; орда оставалась внизу на равнине. Среди убитых мы обнаружили несколько сарматок, но Лунных дев между ними не было; должно быть, все они находились в другом месте и готовили оборону. Я не намеревался давать им передышку. Вестники мои затрубили в рога, со Скалы ответили трубы Аминтора. Все это время он был занят делом: Великие врата открылись, и теперь с оставленным мною отрядом он спускался на холм Ареса, чтобы под прикрытием критян-лучников взять его с фланга.

Наступал день, холодный и ясный. Он осветил Скалу с твердыней Эрехтея, с ее алыми колоннами, клетчатыми – синими и белыми – стенами; дом моих отцов, который я поставил на один-единственный бросок в боевой игре. Казалось, до него можно докинуть камень. Но если мы проиграем, мне уже не суждено будет войти в эти ворота. Я повернулся к равнине и Пирею: туда уже показывали мои люди, разражаясь приветственными воплями.

С юга потоками возвращались банды грабителей, вроде бы не суля нам ничего хорошего. Но позади них берега залива Фалерон пестрели кораблями. Это пришли от Саламина флоты Афин и Элевсина, да и сами саламинцы вышли на бой.

Перед нами холмистый гребень усеяли скифские воины. Они покрывали вершину Пникса, следующего к северу холма за седловиной. Сейчас мы были над ними, но нападать пришлось бы снизу, не рассчитывая на неожиданность. Позади я услыхал крики орды. Но еще дальше громкие трубы Аминтора возвестили победу: он захватил холм Ареса. Время пришло. Я воздел свои руки к Зевсу. Высоко в небесах восседает он с великими весами в руке, взвешивая нашу судьбу. Я бросил свою молитву на чашу их, но, чтобы пошевелить ее, нужно большее, чем молитва.

Ипполита коснулась моей руки.

– Слышишь, – сказала она, – запел жаворонок.

Щебеча, он висел над нами, трепещущий крыльями в синем небе.

– Он принес нам победу.

Она улыбнулась мне, глаза ее оставались чисты, словно песня. Свежий ветерок трепал тонкие золотые ленты гребня, играл прядью светлых волос у щеки, раскрасневшейся от жара битвы, и вся она была золотое пламя.

Я ответил ей улыбкой и заговорил. Не знаю, что я сказал ей тогда. Странная легкость наполняла мою голову, все звуки вокруг отдавались в ней, словно в пустой раковине. Горы, сражение, море с многоцветными парусами сделались яркими картинками и отступили вдаль, словно бы искусник-критянин нарисовал их на стенах просторного чертога, посреди которого остался я в одиночестве. Рядом была только ниспосланная богом судьба. Душа моя ждала лишь слова.

Море плескалось далеко, корабли на нем напоминали игрушки, но я словно бы услышал грохот его волн. Издалека, но все ближе и ближе подступал к моему слуху прибой. Тут я понял, что слышу волны не нашего мира.

Мне доводилось слышать их шум, когда я поднимал камень в Трезене, чтобы взять меч моего отца, и когда, предложив себя богу, отправился на Крит. Знак этот посылается эрехтидам с незапамятных времен. Перед великими поворотами судьбы он приходит, а когда деяние совершено, затухает. Но сейчас шум его нарастал, словно душу мою захватил поток, чтобы оборвать все канаты, унести ее в беспредельный океан. И я знал его смысл. Великая скорбь охватила меня, великое одиночество и восторг. Так говорит мойра, гласом своим призывая царя.

Поток охватит Скалу, поведал Аполлон в Дельфах, но его отвратит жертва, которую выберет сам бог. Ну почему я не сумел понять, что в подобной беде другой жертвы просто не может быть. «Надо было жениться пораньше, – подумал я, – наследовать мне будут дети, и царство мое разделится. Крит вернет себе самостоятельность. Но и это было предопределено. Бог, породивший меня, синекудрый Посейдон, держит в руке своей не только меня, но и остров. Он сообщил мне, что я должен принести жертву за весь народ. Этого достаточно для смертного уха. Я паду на этом поле – к участи такой вела меня вся моя жизнь, – но спасу царство, возвеличу его, и аэды не дадут забыться моему имени. Да будет так! Я всегда молил, чтобы боги послали мне славу, а не долготу дней. Отец Посейдон, я согласен, прими приношение».

Так сказал я про себя, углубившись в молитву: воины, идущие в бой, должны слышать лишь о победе, но не о смерти. Морской прибой охватил меня всей ровной мощью, гласом победы вздымая тело мое, сделавшееся невесомым. Я обернулся к Ипполите, стоявшей возле меня во всей красе и доблести. Она – даже она, ближайшая к моему сердцу во всем смертном мире – оказалась снаружи, за хрустальной стеной, внутри которой я внимал пению бога. Если бы я ощущал приближение обычной смерти, то попрощался бы с ней, дал совет, что ей делать с собой и с нашим сыном. Но я шел об руку с судьбой, которая говорит: чему быть, того не миновать.

Это наше последнее деяние, сказал я в сердце своем, наша последняя битва. Пусть нам сопутствуют боги в гордости и боевой радости. А время поплакать у нее будет.

Ипполита смотрела на меня своими ясными глазами. Я не знал, сколько времени миновало с того мгновения, как ко мне обратился голос Посейдона. Нетерпения не обнаруживал никто, значит, забылся я ненадолго. Она сказала мне:

– Я вижу тебя облаченным в победу, ты словно светишься.

– И ты тоже, – отвечал я, потому что и к ней прикоснулась рука бессмертного. – Итак, с богом. Вперед. Время пришло.

И я дал знак глашатаю трубить наступление.

Мы сбежали в ложбину между холмами, а потом подняли перед собой щиты, чтобы защититься от стрел, и стали подниматься на Пникс. Где-то наверху стоял муж, который отошлет мою жизнь к богу; а может быть, это сделает и женщина: Лунные девы тонкими голосами кричали свои боевые кличи, яркие, словно петушки-фазаны под утренним солнцем. Склон был крут, но ноги легко несли вверх мое тело, покорное приливу судьбы. И все же кое-что мешало мне – тяжелый щит из пятнистой бычьей шкуры. Я расхохотался, поняв, что, обреченный смерти, по привычке тащу с собой эту тяжесть, предназначенную, чтобы сохранить мне жизнь. Ослабив пряжку ремня, отбросил щит от себя. Не мне выбирать, где умереть.

Освободившись от щита, я почувствовал радость. Теперь я сделался только свободнее, потому что полнее отдался в руку бога. Тайну эту я открываю лишь царям, других она не может интересовать: покорись и ничего не бойся, бог войдет в тебя и унесет прочь твое горе. Я даю этот совет, потому что никто из мужей не остался в живых, пережив такое мгновение. Наверно, знание этого пригодится какому-нибудь вождю народа в грядущие времена. Иначе зачем я выжил тогда?

Со мной были воины, они распевали пеан и подбадривали себя криками, пока крутизна холма не лишила их дыхания. Никто не обругал меня за то, что я отбросил щит; все видели: это бог вдохновил меня – и решили, что он даровал мне знамение, сулящее жизнь. Они ощутили собственную удачу. Даже Ипполита не корила меня. Она держалась рядом со мной и останавливалась лишь ненадолго – чтобы спустить тетиву. Лунные девы на вершине холма заметили ее; они грозили кулаками и что-то кричали. Но она замкнулась в своем спокойствии. Даже когда на вершине вала появилась их предводительница Молпадия и, воздев к небу священный топор, воззвала к богине, лицо Ипполиты не переменилось.

Гребень был уже неподалеку. Стрелы, камни и дротики летали вокруг меня не задевая, словно бы бог обхватил меня своими ладонями. «Когда я паду, – думал я, – сила, которую мне дано ощутить, перетечет в мой народ; он не поддастся унынию после моей кончины». И я ощутил любовь к нему, а не ненависть к врагам, которые просто исполняли то, что должны были делать, как прежде мой собственный народ. Участь незваных гостей зависела от них самих и от богов, наша тоже.

Предводительница поставила наземь топор и взяла лук. Когда она прицелилась, я ощутил, как тысячью сладкоголосых рогов запела во мне музыка богов. Она говорила мне, что я не оставлю ни царство свое, ни Скалу, что тень моя будет возвращаться сюда в дни бед и ликования, призванная пеанами и молитвами. Лук распрямился, и я понял – сейчас!

Но стрела не ударила в мое тело. Только разом – так что голова закружилась – смолкла музыка, и я услыхал ее крик.

Золотой гребень клонился долу, прежде легкий и горделивый, он поник подстреленной птицей. Находясь перед богом, не сомневаясь в собственной смерти, я не видел, как она бросилась передо мной. Ипполита осела на колени, протянув вперед обе руки, потом согнулась пополам и упала на бок, повернутая торчащим из груди древком стрелы.

Я пал коленями на острые камни и обнял ее. Голос бога, полет несомого ветром тела оставил меня… так пробуждаешься от сна ради жестокого света дня. Уже ослепленный смертью, взгляд ее еще бродил по сторонам, а рука судорожно разжималась и сжималась. Когда я взял ее ладонь, пальцы в последний раз стиснули мою руку, а губы сложились в улыбку. Они шевельнулись, чтобы заговорить, но лишь смертный стон сошел с уст. Душа еще медлила, держась за трепетавшую паутинку дыхания. Потом Ипполита содрогнулась, словно в ней порвалась какая-то нить, и сразу отяжелела. Тут я понял, что она ушла.

Я согнулся над ней, вокруг меня кружила битва. Если бы воины направились дальше и оставили меня, я бы этого не заметил. Так замирает волк, когда его волчицу сразят охотники; в растерянности, не понимая, он лижет свою подругу и, когда она шевелится под его языком, надеется, что она оживет.

Но человеческое знание не оставило меня. Я вспомнил теперь, как она втайне ускользнула, чтобы одурачить меня с Аполлоном, уговорив любившего охотницу бога принять вместо моей ее собственную смерть.

Привлеченный шумом, я возвел глаза к вершине холма. Молпадия вознесла свой топор к небесам; диким хохотом пронесся победный клич над амазонками.

Тогда я встал на ноги. А встав, увидел вокруг себя юношей из дружины Ипполиты. Они рыдали, но мои глаза оставались сухими; много дней миновало, прежде чем мне было даровано это утешение.

– Оставайтесь с ней, пока я не вернусь, – обратился я к тем, кто стоял рядом.

Позади нас собрались воины, вся рать не отводила от меня глаз. Они были готовы; они поняли меня раньше, чем я сам понял себя. Но теперь я чувствовал то, что доступно и волку: боль потери не знает исцеления, но голод гнева можно насытить.

Я вскочил на Скалу, чтобы меня видели издалека, и испустил свой боевой клич.

Трижды возглашал я, и трижды отвечало мне войско, каждый раз громче и громче, словно бы я призывал к себе море. Руки лучников и пращников на гребне холма поникли, лица их обратились друг к другу. Тогда я побежал.

Помню, на склоне и насыпи вала я опирался руками, помогал ногам и копьем. А потом очутился среди врагов и начал убивать… После этого мало что уцелело в памяти.

Я знаю, что не стал извлекать меча, он так и остался чистым в ножнах. Где-то там, наверху, в моих руках появился топор. Доброе оружие… Он рубил вокруг меня, а я ощущал, что не хочу никакого другого. Я не оглядывался, чтобы проверить, следуют ли за мной мои люди: я ощущал их за своей спиной – красные искры, срывающиеся с пламени моей ярости. Я бы обогнал их, если бы двигался прямо вперед, но добросовестность велела мне крушить врагов с обеих сторон.

Жажду, что подгоняла меня, я не мог утолить. Я сокрушал смертных мужей; кровь их стекала по топорищу, и пальцы мои сделались липкими. Но боль внутри нельзя было убить, как нельзя было убить судьбу и богов и разрывавший мое сердце гнев на нее. Зачем она вмешалась, когда все сложилось так хорошо? Она слишком много взяла на себя. Да, в битве мы равны, но царь лишь один из нас. Я уже вложил свою руку в десницу судьбы и видел свои дни законченными, как в песне арфиста. Нужды не было расставаться, рука об руку могли мы пересечь Реку, направляясь в царство Аида. Но она оставила меня в одиночестве, обремененного моим народом и без бога, который мог бы наставить меня, как жить и царствовать дальше.

Душа моя жаждала отмщения, и я мстил. Скоро на холме Пникса некого было уже убивать, и через седловину мы направились к холму Нимф. Враги были на вершине, и я крикнул, вызывая их на битву. В нашу сторону полетели редкие стрелы. Впрочем, скифы быстро отступили, и по воплям я понял, что они бегут. Позади меня уже кричали, что мы спасли город. Но я думал только об одном – о том, что чересчур много пришельцев уйдет отсюда живьем. Преследуя беглецов, я упал; телохранитель помог мне подняться на ноги; моргая, я огляделся и понял, что скифы устремились к равнине, где люди с кораблей уже ждут их. Но на холме впереди щетинилась копьями рать, и, опасаясь, что она ускользнет, я ринулся вперед. Вождь их бросился навстречу мне. Я выкрикнул боевой клич, но он отвечал словами:

– Владыка, это же я! Помогите царю, он ничего не видит. Тесей, это я, Аминтор! Поле битвы осталось за нами. Но как дела, владыка, что с тобой?

Я опустил топор, и удерживавшие меня мужи расступились. Глаза мои медленно прояснялись, и я увидел войско, вышедшее из цитадели; некоторые плакали от счастья, радостно приветствуя мою рать. И я стоял там, словно бы страшась пробуждения, а возле меня говорили негромко – как около постели умирающего. Кто-то сказал:

– Наверно, царя ударили по голове.

Но другой ответил:

– Нет, а где же амазонка?

Это я понял и ответил:

– На холме Пникса. Я сам доставлю ее домой.

И я повернулся в ту сторону, но, не сделав и пары шагов, остановился и приказал:

– Сперва приведите ко мне Молпадию, властительницу Лунных дев. Я должен взыскать с нее долг.

Один из начальников войска, сопутствовавший мне, отвечал, что она мертва. С неудовольствием я спросил: кто же убил ее?

– Но, владыка, – отвечал он, – ты сам сделал это сразу же, как поднялся на холм, притом ее же собственным топором. Он в твоей руке, ты прошел с ним всю битву.

Я вытер оружие о траву и поглядел. Тонкое топорище, лезвие полумесяцем, а на бронзе его серебром выведены знаки. Там, на Девичьем утесе, в день нашей встречи, когда Ипполита подъехала ко мне, в руках ее было это оружие. И теперь оно сопутствовало мне, словно бы понимая мои мысли.

С того дня я не выходил на поле брани без этого топора. Даже после всех прошедших лет я вспоминаю о той руке, что держала его. Но все на свете меркнет, и топор позабыл Ипполиту, теперь он знает лишь меня одного.

Она лежала на склоне холма, молодые люди окружали ее. Они выпрямили ее тело и положили на щит. Не смея коснуться стрелы, они послали самого младшего в Акрополь за жрецом Аполлона. Тот объявил, что Ипполита скончалась, извлек древко и покрыл усопшую алым покрывалом с голубой каймой. Юноши сложили на нем ее руки. Жрец сказал мне:

– Владыка Пеан послал ей знак. Но она спросила, должна ли сохранить предсказание в тайне, и бог позволил ей.

– Владыка, – сказал один из юношей, – за ней уже прислали носилки. Можно ли перенести ее вниз со склона?

Я отвечал:

– Вы все сделали правильно, но теперь довольно. Я сам сделаю необходимое.

Сняв покрывало, я взял ее на руки. Тело уже остыло и начинало застывать. Я отсутствовал слишком долго, тень ее уже отлетела далеко. Я держал на руках труп, у которого было ее лицо. Когда я оставил ее, она казалась уснувшей.

У подножия холма нас уже ждали погребальные дроги, и я опустил на них Ипполиту; битва получилась долгой, и я устал. Когда мы приблизились к Скале, я услышал победные пеаны. Гнев зашевелился во мне, но ведь и она хотела бы их услышать.

Вскоре и мне придется принести благодарность богам от лица всех афинян – таковы царские обязанности. Город спасен на тысячу лет. Об этом дне, думалось мне, будут петь, и я уже слышал эту песню: «Так пал царь Тесей, положив свою жизнь за народ; в цвете сил, рядом с любимой, почтенный людьми и богами».

Боевой пот остыл на моем теле; я ощутил резкий ветер с моря. Дворец ожидал меня на своей Скале. Солнце едва перевалило за полдень. Я не знал, как проживу даже этот день, но впереди еще были годы и годы. Она отдала свою жизнь за меня, за своего любимого… Женщина, некогда бывшая царицей, она знала, что только царь способен отдать свою жизнь за народ. Боги справедливы, их не обманешь.

Она спасла мне жизнь – чтобы плакать по ней. Но боги звали к себе царя, и с жизнью расстался царь.

Глава 17

С тех пор я плавал во всех морях и взял множество городов. Если войны не было, я отправлялся в поход с Пирифоем. Видеть каждый день новое, ждать завтрашнего дня – лучше, чем предаваться вину или маку, так и подобает мужчине. В снежной дымке я прошел между Сциллой и Харибдой; на скалах сирен, куда грабители засылают своих девок песнями приманивать мореходов, я поймал одну из них и сохранил свою жизнь. Женщин у меня было много, но всякий раз ненадолго. Заметишь смазливое личико на чужой стене и знаешь, что не добыть ее без трудов и опасностей; ну а добиваясь, забудешь о том, что было и будет… Можно даже поверить, что эта уж не окажется такой же, как все остальные.

Многие годы люди прощали мое бродяжничество, потому что я спас город. Зимы хватало, чтобы привести дела в порядок. Если за моей спиной кто-нибудь начинал угнетать народ, я карал виноватого тяжелой рукою. Но к весне я уставал от городских дел и от царских покоев, в которых рядом с моими более не висели ее доспехи; тогда я запирал дверь и отправлялся в море.

Если бы я остался в Аттике на год, то мог бы послать за молодым Ипполитом и добиться того, чтобы в нем признали моего наследника. Каждой весной я намеревался так и поступить. Но море звало меня в новые края, не связанные с воспоминаниями. И я оставлял сына в Трезене; ему было хорошо со старым Питфеем и моей матерью. Услыхав, что в трех царствах Ипполита зовут куросом Девы,[127] я решил было зайти в Трезен, но ветер дул не в ту сторону, и мне пришлось передумать. Я-то отлично помнил его упрямое молчание. Другой парнишка – на Крите, – веселый и ласковый, охотно сидел возле моих коленей, слушая повести морехода. С ним я мог поговорить, хотя, посмотрев на этого сына, трудно было сказать: «Вот идет царь».

Однажды в конце зимы я получил запечатанное орлом письмо от старика Питфея, первое после Критской битвы. Дед сообщал, что почувствовал прикосновение возраста (руку к посланию приложил писец, а на месте подписи словно бы вывалялся паук, угодивший в чернильницу). Он решил назвать наследника и отдал предпочтение Ипполиту.

Подобное мне даже в голову не приходило. Сыновей у него было не счесть. Конечно, законным ребенком он мог назвать только мою мать. Дед не захотел выбрать меня, и при нынешнем образе жизни мне не в чем было винить его; к тому же если бы к царствам моим прибавился и Трезен, мне бы пришлось отказаться от моря. Я решил, что старик поступил мудро и справедливо; теперь Ипполит явится в Афины, располагая царским саном, и люди охотнее согласятся принять его на престол. После моей смерти он мог и объединить оба царства. Тут я вспомнил, что миновало четыре года после моей последней поездки в Трезен. Мальчику должно было исполниться семнадцать.

В месяце парусов я направил свой путь в Трезен. Когда корабль подходил к берегу, люди расступились, пропуская трехконную колесницу. В ней стоял муж, который еще четыре года назад был ребенком. Он уверенно доехал до причала. Люди прикладывали пальцы ко лбу еще до того, как Ипполит успевал поглядеть на них, и приветствовали его с улыбкой. Ну что ж, неплохо. Когда он соскочил на землю и юноши бросились принять поводья, я заметил, что он выше самого высокого на полголовы.

Сын взбежал на борт, чтобы приветствовать меня, и сразу же опустился на одно колено, а потом начал вставать, все выше и выше поднимаясь надо мной. Он был слишком вежлив, чтобы сутулиться при мне.

Начальствуя над войском, я привык к тому, что меня окружают рослые мужи. Не раз случалось мне встречаться с такими на поле битвы, и я всегда выходил победителем. Так что не могу сказать, почему я испытал подобное потрясение, словно бы уменьшился рядом с ним или постарел.

Лишь тут взор мой оценил его красоту: Ипполит напоминал изваяние какого-то бога, в нем мне виделось некое высокомерие, нет, не спесь, но… Когда сын приветствовал меня со строгой почтительностью, подобающей заморскому божеству, я встретил взгляд его серых глаз, чистых, словно снеговая вода; широко раскрытые, они смотрели куда-то вдаль, словно за море, но были спокойнее глаз морехода. Они говорили мне о чем-то, честно и откровенно, но я не понимал их языка. Глаза его больше не напоминали материнские.

На ее могильном холме поднялись высокие деревья. Щенки от последней вязки наших с нею собак поседели и пали. Сыновья ее дружинников уже учились владеть оружием. Что касается меня самого… Едва ли она узнала бы то лицо, которое я видел теперь в зеркале: борода с проседью, кожа потемнела от соли и солнца. Ушло все, словно бы она дважды погибла. Но там вдали передо мной снова промелькнул бледный янтарь ее волос, пружинистая походка, радость от быстрых коней; на мгновение она вернулась к жизни и вновь сгинула, уже навсегда.

Сын отвел меня к колеснице, поднялся в нее первым и натянул поводья так, что кони встали, как отлитые из бронзы, чтобы я мог взойти. Люди разразились приветственными воплями, но он, подобно наемному вознице, припал к коням, предоставив все почести мне, и только обернулся с застенчивой улыбкой, проверяя, доволен ли я. В конце концов, он еще мальчишка. И чувства мои глупы и странны. Это наш сын – мой и ее; и если я не чувствую гордости, значит меня трудно удовлетворить.

Я похвалил его коней и умение править ими, спросил, как долго он объезжал свою тройку. Он ответил, что так выезжает недавно, два коня у него с четырнадцати лет, а третий предназначен для радостных дней и великих праздников. Он снова улыбнулся. Так солнце вдруг вспыхивает в золотом ячмене, не сходя с синего неба. Передо мной светились его широкие плечи, по которым волнами ходили мышцы, словно под шкурой холеного коня; ноги ниже коротких кожаных штанов были сильными и стройными. Я оставил его в этом крохотном царстве слишком давно. И не ожидал найти сына таким довольным, ведь он знал о большем, об Афинах.

Мы ехали из гавани, кони послушно повиновались его большим легким рукам. Он позаботился даже о деревенских псах, махнув, чтобы они убирались с дороги. Все приветствия он считал обращенными ко мне и, только когда его окликали дети, улыбался им.

Судя по крупным ступням и ладоням, он должен был еще подрасти. В детстве моем, прошедшем в этом же городе, когда отец еще не знал меня, я пытался поверить в то, что являюсь сыном бога. Тогда я молился, желая вырасти именно таким, как мой сын, но мне пришлось обойтись тем, что есть. Что ж, многие достигли меньшего, хотя дано им было куда больше.

Мы выехали из города, он показывал по сторонам, рассказывал о здешних новостях с проницательностью юного селянина, но без деревенской спеси. Его речи показались мне здравыми. Интересно, чем он здесь занимается, подумал я. После Аттики и Крита здешнее царство казалось мне большим поместьем.

Он уже повернул коней на дорогу, когда из хижины навстречу нам выбежала женщина с зашедшимся в плаче младенцем и стала на пути. Сын не прогнал ее, напротив, осадил коней, так что они стали замертво, и, не говоря ни слова, протянул руки к ребенку. Мать подала ему младенца, почерневшего и содрогавшегося всем тельцем. Взяв дитя, Ипполит погладил его, и дыхание немедленно вернулось к ребенку; когда лицо обрело нормальный цвет и младенец успокоился, он вернул его матери со словами:

– Ты могла бы сделать это не хуже меня.

Она как будто бы поняла, принесла благодарность и сказала, что последнее время приступы случаются редко.

Мы отправились дальше, и Ипполит сказал:

– Прости меня, владыка. На этот раз ребенок почти умирал, иначе я не допустил бы, чтобы тебе пришлось ждать.

– Ты поступил правильно, – отвечал я. – Рад видеть, что ты заботишься о всех своих детях, даже случайных.

Широко распахнув серые глаза, он повернулся ко мне и тут же расхохотался:

– О нет, владыка, ребенок не мой, а дровосека.

Он чему-то про себя улыбнулся, а потом посерьезнел и, казалось, захотел что-то сказать, но передумал и обратил все внимание к дороге.

Во дворце меня приветствовала мать. За год, проведенный мною на Крите, она состарилась лет на пять, но после того в здешнем покое годы словно бы не прикасались к ней, и она скорее могла бы сойти за мать Ипполита, чем за мою. С нею были кое-кто из ее сводных братьев – все еще в самом расцвете сил, – желавших поприветствовать меня, и я мог видеть, какими глазами они глядели на моего сына; в конце концов, Ипполит был незаконнорожденным, как и они сами. Но дядья приняли его, как и народ. Быть может, благодаря дару целителя. Никто не известил меня об этом даре, но я и не посылал за новостями.

Когда мы вошли во дворец, мать сказала:

– Пойду посмотрю, готов ли отец. Я уже говорила ему о твоем прибытии, Тесей, но он все забыл. А теперь наконец позвал женщин, чтобы его умыли и причесали. Ипполит, о чем ты мечтаешь? Позаботься о своем отце, пусть ему принесут вина.

Отослав слугу, он сам сделал все необходимое. А когда я велел ему сесть, устроился на низком табурете, обхватив колени. Поглядев на его мощные руки и вспомнив, как легко он правил конями, я подумал: «Ими бы обнимать женщину!» Время было подумать о его свадьбе, и если Питфей одряхлел, чтобы позаботиться об этом, лучше взять все в свои руки.

Но когда я спросил, лежит ли его сердце к какой-нибудь девушке, Ипполит удивился и ответил:

– О нет, владыка. Думать об этом уже поздно.

– Как это поздно? – отвечал я удивленным взглядом. Насмешка могла только задеть его и ничем не помочь мне. – Вот что, парень, что бы ни случилось, все миновало. Надеюсь, это была девица?

– А я думал, владыка, что ты обо всем знаешь. – Ипполит посерьезнел, оттого сразу сделавшись старше, а не младше, как часто бывает в юности. – Я пожертвовал всем этим. Давно и навсегда.

С той поры как я встретил его в гавани, душу мою мучило какое-то нелегкое чувство. Ну а теперь словно бы приоткрылась дверь, из которой выглянул мой старинный враг. Но я не стал смотреть на него.

– Вот что. Теперь ты мужчина и наследник престола. Пора забыть про игрушки.

Брови его, густые и более темные, чем волосы на голове, сошлись. Я понял, что этот покой в нем совсем не от кротости.

– Зови это как хочешь, но как нам тогда говорить? Понять будет сложно даже при обоюдном старании: словами многого не скажешь.

Терпеливость его пробуждала раздражение в моем сердце. Словно огромный пес, позволяющий шавке тявкать.

– Что случилось? Расскажи мне наконец. Ты ведь единственный сын своей матери. Неужели ты считаешь, что кровь ее недостойна жизни? Почему ты проявляешь подобное легкомыслие?

Он не отвечал. Спокойный взгляд Ипполита, казалось бы, говорил: «Что знает человек о завтрашнем дне? Как можно заранее судить о нем?» Это лишь усилило мое раздражение. Наконец он проговорил:

– Она бы так не подумала.

– Ну же! – продолжил я. – Давай к делу. Значит, ты принял какой-то обет… или было что-то другое?

– Обет? – переспросил он. – Ну, не знаю. Да, наверно, так. Но ничего изменить нельзя.

– Так ты даже не знаешь этого точно?

Он отвечал, изо всех сил стараясь объяснить мне (Ипполит был еще так молод, что сомневался в том, что человек моего возраста сумеет понять его):

– Обеты – они для того, чтобы сдержать тебя, если ты передумаешь. Я дам обет, если меня попросят. Это ничего не изменит.

– Какому богу? – спросил я. Лучше уж узнать сразу.

– Я принесу обет, – отвечал он, – лишь богу Асклепию,[128] когда почувствую себя готовым.

Это было что-то новое. В прошлом остались события, о которых он умолчал, – так было всегда. Но сейчас он выразился слишком уж кратко. Этот мальчик был для меня загадкой со дня своего рождения.

Я начал расспрашивать его, рассчитывая услышать высокопарный ответ. Однако сын ответил просто:

– Все началось с лошадей, – и помедлил, задумавшись. – Я начал лечить их. Мне всегда удавалось понимать их, возможно, это умение я унаследовал от Посейдона. – Какая милая улыбка. Женщина наверняка растаяла бы. – А потом по какому-то наитию начал помогать людям, и это занятие поглотило меня. Я стал задумываться: зачем существует человек?

Такого вопроса мне еще не доводилось слышать. Тут я поежился: если мужчина начинает с подобных вопросов, то чем же он кончит? Это все равно что глядеть в темный водоворот, когда кружащийся глазок уходит все глубже и глубже. Я поглядел на мальчика. Он не казался больным или испуганным; лишь чуточку не в себе, как если бы мимо окна простого парня прошла девица, к которой он неравнодушен.

– А это, – отвечал я, – знают боги, сотворившие нас.

– Да, но зачем? И мы должны годиться для их цели, какой бы она ни была. Как можно жить, не зная ее?

Мне оставалось только глядеть на него; такие отчаянные слова, а сам словно бы светится изнутри. Он увидел мое внимание, этого было достаточно, чтобы продолжить:

– Однажды я ехал на колеснице в Эпидавр. Позволь мне завтра свозить тебя туда, ты сам увидишь, владыка… Ну, не важно, мы ехали по приморской дороге, и ветер дул в спину…

– Мы? – переспросил я, рассчитывая услышать что-то полезное.

– Ну, так себя чувствуешь, когда становишься единым с упряжкой.

Я перебил сына, и ему пришлось потратить мгновение-другое, чтобы приспособиться.

– Дорога была хорошей и ровной, нам ничто не мешало. Я пустил коней на волю, и колесница грохотала как гром. И тут я ощутил это – почувствовал, как бог через меня вселился в коней. Словно бы между нами, не обжигая, вспыхнула молния. Волосы встали дыбом у меня на голове, и я подумал: «Вот оно, вот оно, для этого мы и созданы, как дуб сотворен, чтобы низводить с небес молнию, открывая богу дорогу в недра земли. Но зачем?» Колесница неслась возле моря, все вокруг утопало в синеве и свете, гривы наши вились по ветру – кони неслись вперед, как по равнине, радуясь свободе. И тогда я понял зачем, но сказать не могу… Чтобы жизнь не истекла вместе со словами.

Он вскочил на ноги, словно бы не чувствуя тела, и подошел к окну, буквально ступая по воздуху. И замер возле него, озаренный солнцем, но сияя собственным светом. Наконец он пришел в себя и сказал застенчивым голосом:

– Все это можно ощутить, когда берешь на руки больного щенка.

Словно бы услыхав, явилась кормящая сука волкодава с сосцами, полными молока, и встала возле него на задние лапы, уперев передние в грудь. Ипполит принялся чесать ей за ухом. Я помнил его мать в такой же в точности позе, восемнадцатилетнюю, когда я привез ее домой. Он воплотил в себе нашу любовь, и через него мы могли бы продлить свои жизни в вечность. Без него нас ждала смерть.

– Если даром целителя тебя наделил кто-нибудь из богов, – отвечал я, – тем больше оснований завести сыновей и передать им подарок бессмертных. Они не поблагодарят тебя за подобное расточительство, не сомневайся.

Обнаружив, что слова все-таки потребуются, он медленно опустился на землю из своей невесомости. Я уже видел, как он трудится над фразой – словно верховой конь тянул тяжелые бревна.

– Но в этом и суть, – сказал он. – Не расточать. Сила эта требует всего человека, она уходит после некоторых поступков. А девушки… если я возьму хотя бы одну – или женюсь на Дионисиях,[129] – то уже не смогу обходиться без них. Они такие нежные и ласковые на взгляд, словно маленькие лисята. Потом, стоит только начать, ими уже не насытишься. Лучше пусть будет как есть.

Я только глядел на него и не мог поверить тому, что слышал. Наконец я сказал:

– Ты шутишь или хочешь меня одурачить? Неужели ты до сих пор девственник? Это в семнадцать-то лет?

Он покраснел. Не из скромности, на мой взгляд: он уже был в достаточной степени мужчиной, чтобы понимать оскорбление. Передо мной стоял воин, который не мог нарушить приказ. И он ответил мне вполне спокойно:

– Да, владыка, это часть того, о чем я хочу сказать.

Итак, на холмах и полях Трезена, в его поселках нет даже дикой поросли, ничего. Я вспомнил, как она впервые показала мне его утром после ночных долгих трудов. А теперь сын бросил мне в лицо все наши надежды. Будь он женщиной, его можно было бы принудить к повиновению, но никто не в силах заставить мужа дать плод. Он был господином, и его это не волновало.

Я сумел только сказать ему:

– Когда мне было столько, сколько тебе, мои старшие уже бегали по Трезену.

Легкая тень летним облачком скользнула с его чела. Он с интересом проговорил:

– Я это знаю, владыка, и мне хотелось бы познакомиться со своими братьями.

– Экое легкомыслие, – отвечал я, в гневе прибавив несколько слов, скорее подобающих палубе длинного корабля, чем разговору отца с сыном, – мне было не до приличий.

Он поглядел на меня. Потом скривился. Смею сказать, на его месте я отнесся бы к разговору проще. Впрочем, нет, дело было в нем – в том, что он попытался открыть мне мое сердце. Я ощутил эту последнюю рану, потому что гнев мой питался и любовью к сыну, и гордостью за него. Будь то молодой Акамант на Крите – этот мог бы хоть охолостить себя ради Аттиса,[130] и я бы спокойно пережил это. Хороший мальчик, конечно, но там, откуда он взялся, найдутся не хуже его.

За молчанием Ипполита мне чудился не мужской смех – тонкий хохот доносился из Лабиринта, с холмов Наксоса, от Девичьего утеса, из пещеры, помеченной оком. Они кружили вокруг нас в хороводе, и я слышал их смешки – матери, девы, старухи.

Гнев вырвался из меня. Но я сдерживал голос, как я умею делать. Высокого мужа проще пробрать не криком. Среди прочего я сказал ему, что тогда бесчестно становиться наследником Трезенского царства, стыдно обманывать великого прежде царя, у которого есть сыновья, вполне достойные доверия, стыдно обманывать последние надежды старца.

– Он ведь любит тебя, – бросил я. – Неужели у тебя нет стыда?

Рта он не открывал, но лицо давало полный ответ: на ставших багровыми щеках заходили желваки. Он был не из тех, кто привык иметь дело со словами; по тому, как рука Ипполита схватилась за подоконник, я видел, что речью его не проймешь. Что ж, пусть думает, что я не понял его; но я, по крайней мере, видел его гнев лучше, чем кто-нибудь из мужей.

Я едва не сказал это. Но пока мы молча, как враги на поле битвы, обменивались взглядами, вошла моя мать и сказала, что царь ждет нас. Поглядев на нас обоих, она ничего не сказала. Но признаюсь, оба мы прятали глаза, как нашкодившие мальчишки.

Деда усадили в постели, он показался мне легким, словно пух чертополоха. Белые руки – кости, едва прикрытые кожей, – лежали на покрывале, под которым не заметно было тела. Приветствуя меня, он едва приподнял руку, словно имея дело с ребенком, и я заметил на глазах его туманную дымку. Я встал на колени возле постели; погладив мою голову, он прошелестел, как в тростниках ветер:

– Будь верным, мой мальчик. Другого нам не остается. А боги умеют ценить верность.

Он вновь задремал. Но юность уже вернулась ко мне. Я вспомнил зов, увлекший меня в Лабиринт Крита, – как плакали люди, как отец крикнул мне, что я оставляю его в одиночестве посреди врагов. Да, так оно и было. Но я оставил его и не мог поступить иначе.

Я услышал топот коней и выглянул из окна. Сын мой по дороге отъезжал от города. Закат бросил розовый цвет на пыль, клубившуюся из-под колес. Дорога повернула, и я мог видеть его глаза, пожирающие дорогу перед собой до самой равнины, где можно было развернуться.

Я бросился в конюшню, потребовал колесницу и свежую пару коней. Возница заторопился навстречу мне, но я отмахнулся от его услуг и сам взял поводья. Тот, кто скитается из страны в страну, не может не знать коней; животные сразу же ощутили хозяйскую руку. Через Орлиные врата я вывел их на морскую дорогу. Недавно видевшие мой царственный въезд трезенцы лишь провожали глазами пыль, поднявшуюся за колесницей, вспоминая о почтении лишь за моей спиной.

На поворотах я мог видеть его, но сын не оборачивался назад, он гнал вперед, к твердым грязевым равнинам Лиммы; достигнув их, он склонился к упряжке и дал ей волю. Пусть он уехал раньше, решил я, но сын крупнее меня, и у коней моих легче ноша. Третьего коня – праздничного – он отпряг и ехал только на паре.

Легкие волны замкнутого сушей Псифийского залива плескались о сверкающие камни. По этой самой дороге я уезжал, чтобы найти отца и испытать свою доблесть – как раз в его возрасте. И я вновь гнал коней – под барабанную дробь зубов, отдающуюся в собственной голове, – словно бы опять стал мальчишкой и стремился любой ценой обогнать более рослого сверстника. Но это было не так; нельзя плавать год за годом по морю без того, чтобы то тут, то там не заныли суставы. Впрочем, боль придет завтра. А сегодня мне нужно победить в этой гонке.

Я уже догонял, когда длинный поворот спрятал его от моих глаз. Сын не видел меня – я сам решил поехать за ним. Я обогнул возвышенность, колесница оказалась совсем рядом – возле дороги. Я не понял причины – ведь пара стояла спокойно, а поводья были привязаны к оливе, – и сердце мое екнуло и подпрыгнуло к горлу. Убедившись в том, что все хорошо, я привязал рядом и своих коней, а потом направился в горы.

Зная сына, я думал, что меня ждет долгий подъем. Но он не ушел далеко. Ипполит нашелся в роще падубов; я ступал легко, за деревьями он не увидел меня. Он стоял, тяжело дыша – после езды и подъема, а еще, как было заметно, от гнева. Большие руки его сжимались и разжимались, потом он принялся метаться по полянке, как дикий зверь в клетке. Внезапно он потянулся вверх и с громким треском отломил толстую – в мою руку – ветвь. Наступив на конец, он переломил ее посредине. И уже на колене оторвал боковые ветви. Теперь его окружали листья, белела переломленная древесина. Он постоял над учиненным разгромом и поглядел вниз. А потом пригнулся, несколько раз прикоснулся к земле и поднялся, держа ладони чашечкой. Тут руки его преобразились, стали нежными и ласковыми. Но невидимое мне создание умерло. Ипполит выронил трупик птенца или бельчонка и приложил руку ко лбу. Увидев его горе, я понял, что сын пришел в себя и жалеет о происшедшем между нами. Мне было довольно этого. Шагнув вперед, я протянул к нему руки и сказал:

– Ладно, мой мальчик, все прошло. Давай-ка лучше знакомиться.

Он поглядел на меня, словно бы я свалился с небес, а потом преклонил колено и коснулся рукой своего лба. Когда он поднялся, я поцеловал его и ощутил гордость, увидев достойный героя рост.

Мы поговорили, улыбнулись получившейся гонке, а потом умолкли. Вечер уже ложился на землю; золотые вершины высились над влажными тенями; пахло морем, тимьяном и влажной от росы пылью, надрывались кузнечики. Я промолвил:

– Я увел твою мать у Артемиды, и теперь богиня требует долг. Боги справедливы, их не одурачить. Пусть ты служишь той, что никогда не любила меня, будь ей верен, и я сочту тебя своим сыном. Правдой измеряется муж.

– Ты увидишь, отец, – отвечал он, впервые с детства назвав меня этим словом. – Я буду верным и тебе.

Он помедлил, и, видя, что он хочет что-то сказать, но стесняется, я проговорил:

– Да?

– В детстве, – начал он, – я спросил у тебя, почему страдают невинные, когда гневаются боги. Тогда ты ответил мне: «Не знаю». Ты, мой отец и царь! За это я всегда любил тебя.

Я дал ему какой-то мягкий ответ, не зная, удастся ли мне исправить его. Что же, доверие вполне может помочь. Мы пошли назад к колесницам, и я спросил, куда он направлялся. Он ответил:

– В Эпидавр, чтобы излечиться от своей старой хвори. Я думал, что она уже оставила меня. Но тут появился ты.

Я понял, что он имеет в виду свой гнев. Странные речи для юного мужа, вошедшего в пору воина.

Закат окрасил небо, озарил землю, и лицо сына осветилось собственным светом. С миром возвращался я домой, и ночной сон был сладок. Но вечное счастье даровано одним только богам.

Глава 18

В то лето мы с Пирифоем доплыли до самой Сицилии, где взяли город Тапс. Штурм был ночной, прямо с моря; удача сопутствовала нам, и на стенах мы оказались еще прежде, чем горожане подняли тревогу. Я слышал вопли караульных – не «Тесей Афинский», как подобало бы, а «Тесей-пират, Тесей-пират».

Я рассердился, и тапсиане заплатили за оскорбление. Однако услышанное повергло меня в раздумья. В те дни к концу года я мог похвастаться лишь грудой добычи и пленницей, которая уже на следующий год надоедала мне. Некогда я уничтожал разбойников, укреплял границы, расширял или оттачивал закон, чтобы он лучше служил правосудию, улаживал кровавые распри между двумя племенами, освобождал просителя от этого господина. Подумав, я понял, что ни в этом, ни в прошлом, ни в позапрошлом году не могу похвастать чем-либо подобным.

Направляясь назад мимо Италии, я обдумывал случившееся в Трезене. Я не мог более предоставлять ход событий собственной воле. Как бы то ни было, Ипполит выбрал свою долю наследства. Молодой Акамант, сын Федры, должен унаследовать мои царства. А значит, он должен явиться в Афины и предстать перед моими глазами.

Плохого в нем я не видел, хорошего тоже. Он был, пожалуй, чересчур легковесен и жил ото дня ко дню. Как я мог часто видеть, отваги ему занимать не приходилось, однако честолюбия не хватало. Законный сын моей венчанной царицы, будь на то мое желание, мог бы получить власть над материковыми царствами. Однако, насколько я мог видеть, Акамант только ждал, пока Крит сам попадет в его руки, и ни о чем другом даже не помышлял. Действительно, он был истинным критянином – прямо как тот изящный царевич из древнего царства, что на стене Лабиринта разгуливал по полю цветущих ирисов с царственным грифоном на поводке; верно было и то, что я сам сделал его таким. За всю его жизнь я лишь несколько раз привозил сына погостить в Афины, и то ненадолго. Конечно, он был нежным ребенком, чем я и объяснял свои действия. По правде говоря, я хотел, чтобы он удовлетворился Критом. В дни моего отца в Аттике хватало сражающихся братьев. Но теперь наступила пора показать его народу – чтобы не забыли – и поучить царскому ремеслу.

Детская беспечность еще не оставила Акаманта. Он уже достаточно вырос, чтобы однажды задаться вопросом – впрочем, на взгляд казалось иначе, – сколько он продержится на Крите, не имея поддержки флота соединенных царств. А для размышлений основания были: Девкалион умер, а сын его Идоменей вырос совершенно иным человеком. Если только он уже втайне не тянул руку к престолу, то останавливал его не страх, но гордость, не допускавшая бесчестья. Он был от крови Миноса по обеим линиям – греческой и критской, двадцатипятилетие его уже миновало, а я перевалил за сорок и не проявлял особой заботы о собственной безопасности, что могли видеть буквально все. Идоменей торопиться не будет. Но после моей смерти юному Акаманту придется обеими руками держаться за престол.

Женщины на Крите прекрасно разбирались в делах, так что мне было интересно знать, что думает по сему поводу его мать и насколько она пытается побудить сына к действию. К матери он относился с подобающей истинному критянину почтительностью, однако в прошлый раз держался со мной с большей непринужденностью.

Федра никогда не просила, чтобы я взял ее в Афины, хотя по прошествии стольких лет ни ее народ, ни мой не стали бы возражать. Я нередко подумывал об этом, но, поглядев на запертые комнаты, в которых слух мой еще угадывал эхо, откладывал ее приезд на будущий год. Поэтому я ничего не сказал ей, а Федра была не из тех, кто выкладывает все свои мысли. Моей критянке уже исполнилось тридцать. Поздно начинать жизнь заново в чужих краях. Кроме того, она была дочерью Миноса и не хотела жить, так сказать, удовлетворяясь обносками прежней хозяйки, которые не достались бы ей, будь та жива. Не смогла бы она смириться и с тем, что сын незаконный станет выше ее собственного. Возможно, она слыхала, что в доме моем полно девиц, разболтавшихся из-за моих частых отлучек. Не исключено, что Федра учитывала все эти соображения.

Лето давно прошло. Если я промедлю, то решение придется перенести на будущий год. Поэтому я покинул Пирифоя посреди моря и направился на Крит.

Мальчик встретил меня с воодушевлением, спросил, где я был, что привез ему и скоро ли возьму с собой, хотя ему едва исполнилось тринадцать. Он трещал как сорока, пока мы ехали в колеснице. Мать его – невысокая, аккуратная, вся в драгоценностях – ожидала нас на ступенях царского дома; тонкие каштановые волосы золотились под солнцем, нагие груди были тверды, словно виноградины, аромат прогретых ягод преследовал меня всю дорогу.

Когда мы остались вдвоем, я поведал ей о положении дел и сказал:

– Было бы несправедливо обходить Ипполита, ведь мать его отдала свою жизнь на войне за меня и всю Аттику. Если бы я погиб тогда, оба сына были еще детьми и не могли бы надеяться на многое. Но чтобы оплатить ее долг, он предложил себя Артемиде. Боги лучше знают, а нам остается делать необходимое.

– Да, – отвечала она. – Это верно. – И умолкла, сложив на коленях белые ладони с заостренными пальцами.

Я уже хотел сказать, что если она против, то может не ехать в Афины. Слова уже просились с языка – так просится пес возле закрытой двери. Но я знал, что ей может быть обидно. Федре было на что жаловаться: я наезжал ненадолго, в перерывах между Афинами и морем. Сам я перед ее лицом никогда не упоминал о моих женщинах, но острова полнились рассказами и песнями о набегах, в которых я добывал их, и она, конечно, слышала эти рассказы. Поэтому я сказал, что она должна быть там, чтобы разделить воздаваемые сыну почести, к ее приезду дворец будет приведен в порядок, и никаких неудобств они не испытают.

– Мне хотелось бы посмотреть Афины, – с прохладцей в голосе сказала она и задумалась. – Но такой странный юноша… Не могу представить, чтобы так легко отказывались от царства. Окончательно ли его решение? В этом возрасте молодежь любит капризничать; пройдет год, и все забудется.

– Нет, он не таков. И, приняв решение, не станет легко отказываться от него.

Она приподняла темные брови:

– Как и ты сам.

– У него была своя возможность. Он знает об этом. И, наверно, скорее лошади научатся летать, прежде чем Ипполит займется дворцовыми интригами. Поверь мне на слово.

Она без особых возражений согласилась поехать в Афины, и я подарил Федре несколько драгоценных камней, которые обнаружил на Сицилии. Ум мой был обращен к Акаманту, к тому, как он примет новость.

Он был потрясен, словно бы подобная мысль ни разу в жизни не приходила ему в голову; хуже того, я понял, что так оно и было. Когда я закончил, он спросил:

– Отец, а ты совсем уверен, что Ипполит не захочет унаследовать трон? Иначе я не могу принять престол от друга.

Послушать, так словно бы говорил о каком-то детском подарке – колеснице там или луке. Вся моя неуверенность в нем сразу вернулась. Легковесный ум, решил я: без утрат не бывает величия.

– Он – твой брат, – сказал я. – Неужели ты думаешь, что я не обойдусь по справедливости со своими сыновьями? Что же касается дружбы – вы с ним не встречались.

– Как это не встречались, отец! – Он широко распахнул свои чуть раскосые темные критские глаза с удивлением ребенка, обнаружившего, что делами его не занят весь мир. – Это было, когда я возвращался домой из Афин, после того как в последний раз гостил у тебя. Ты посылал в Трезен какие-то письма, и, дожидаясь попутного ветра, мы провели там неделю. Едва узнав о моем появлении, он приехал встречать на берег, и мы провели все это время вдвоем. Однажды он позволил мне править его колесницей, только не разрешил поворачивать. Ипполит сказал, что я сам справлялся с делом, а он только чуточку придерживал поводья. Еще он подарил мне моего пса, Морозца. Ты разве не знал? Он происходит от священных собак Эпидавра. Тебе должны были сказать, что это Ипполит отвез меня туда, чтобы меня исцелили.

– Исцелили? – переспросил я. – Ты оставил Афины здоровым.

– Да, но когда я приехал в Трезен, со мной случился припадок удушья.

Я уже забыл, что в детстве он буквально синел от них.

– Жрец в Эпидавре знает эту хворь, он назвал ее астмой, так говорил и Ипполит. А ты знаешь, отец, он уже почти врач! И он сделался бы целителем, если бы не вынужден был становиться царем. В ту ночь я спал в священной роще и видел посланный богом истинный сон. – Загорелое лицо, покрывшееся бисеринками пота, стало торжественным, он приложил два пальца к губам. – Я не могу рассказать о нем, но сон не был ложным. Потом Пеан с музыкой удалился, а я выздоровел. Отец, а нельзя пригласить в Афины и Ипполита, пока я буду там? Хорошо бы он посмотрел, каким стал Морозец. Он действительно мой самый лучший друг, и если мы не будем встречаться, то забудем друг друга.

– Может быть, – отвечал я. – Посмотрим.

Эта неожиданная любовь показалась мне даром небес. Я устыдился того, что растил мальчиков по отдельности; но разве можно было забыть про войны с паллантидами? Конечно, пусть приедет. И все же за этой мыслью скрывалась другая: что, если когда-нибудь в Афинах поводья власти ослабнут в руках младшего брата, не потянется ли за ними старший? Федра была права: задумав что-то, я не сдаюсь без боя.

И тут Ипполит по собственной воле прислал мне письмо из Трезена. Он хотел посетить Элевсин, чтобы его посвятили в мистерии, и спрашивал моего разрешения.

«Вот оно, – решил я. – Счастье само просится в мои руки».

Я выставил дозорных следить за появлением его корабля, а когда меня известили о нем, поднялся на крышу дворца посмотреть. Помню, как корабль проходил мимо Эгины, как белел его парус под лучами солнца.

Спускаясь на колеснице в Пирей, чтобы встретить сына, я подумал о том, что рановато, пожалуй, привлекать к Ипполиту такое внимание народа, но меня это не волновало. Когда Ипполит ступил на сходни, я заметил, что он снова подрос. Лицо сделалось строже, детская мягкость оставила его.

«Неужели это мой сын? – подумал я. – Нет, он пошел в нее». Мне было известно единственное воспоминание Ипполиты об отце – о том, как он загородил весь дверной проем.

Мы въехали в Афины через Морские врата. За песнями и приветственными криками я ощущал мысли людей – как лоцман знает погоду. В детстве Ипполит был сыном амазонки, и не более того. Теперь, словно дети, они получили новую игрушку: женщины перешептывались, мужчины сравнивали его с Аполлоном Гелием.[131] Если бы они посмели, то сказали бы мне: «Почему ты прятал своего сына от нас?»

Во дворце его встретили так же. Ненавидевшие его мать старики уже умерли и сошли в забвение. Я давно знал об этом – ничего не забывая. Молодежь, в год смерти ее еще не вышедшая из детского возраста, восхищалась его светлым, эллинским обличьем. Теперь «этот эллин» слышалось повсюду, обретая новый смысл. Смуглый Акамант с его тонкой талией, танцующей критской походкой и певучим акцентом сразу сделался чужаком; теперь уже на его мать легла зловещая тень богини. Почему я этого не предвидел? Если Ипполит просто протянет руку за тем, что принадлежит ему по праву, они осыплют его цветами.

Ипполит сделался увереннее в себе; привычка к власти врастала в плоть, и он был не из тех, кем может управлять чужая воля. Тем лучше, но и я кое-что знаю о царском деле… Посмотрим.

Акамант встретил нас в большом зале. Поначалу высокий брат вселил в него трепет, но скоро Ипполит припомнил какую-то из их прежних шуток, и они начали болтать как мальчишки. Когда мы вошли во внутренние покои, Акамант как раз спрашивал, не холодно ли на такой высоте; Ипполит с довольным воплем подбросил его к небу, чтобы брат мог сам убедиться. Посреди возни младший вдруг присмирел, и Ипполит повернул голову. Федра ожидала приветствий. В ту ночь она плохо спала и закатила взбучку служанкам; волосы ее были плохо уложены, и она явно дергалась, пока ей красили губы. Видя такое невнимание к себе, она холодно поздоровалась с Ипполитом. С улыбкой он подошел, чтобы попросить прощения, но, покоряясь застенчивости, посерьезнел и, проговорив надлежащие извинения, исчез вместе с братом при первой возможности.

Я скоро последовал за ними. Мне было жаль, что Федра обиделась, однако, возможно, и неплохо, что первый раз она увидела его смущенным. Недаром говорят, что первое впечатление запоминается. Еще больше мне было жаль, что я привез ее в Афины. В сыне она увидит отблеск красоты соперницы, и это плохо. Она может заметить и то, что Ипполит вполне способен вытеснить ее сына, а это сулило одни опасности. У меня была возможность убедиться в этом на собственном примере; именно так меня воспринимала Медея.

Поэтому я сразу же удалил Ипполита с ее глаз; брал с собой на охоту обоих братьев, чтобы Федра забыла о нем. Они встречались лишь среди других людей за обедом в зале. Действительно, посмотреть было на что. Следуя моде, привезенной мной с Крита, Ипполит ходил облаченным до пояса в алые короткие штаны, только шею украшало парадное ожерелье, драгоценность наследников Трезена, составленное из золотых орлов с распростертыми крыльями. Загорелая кожа лишь подчеркивала блеск золота, а волосы, которые он с детства не завивал, ниспадали на плечи, словно серебро на чистую бронзу. Когда он занимал место возле меня, я всякий раз слышал негромкий шепоток среди женщин. Раньше их мнение много значило для меня. Но всему свое время: над человеком, который забудет об этом, посмеются и боги.

Вскоре Ипполит отправился в Элевсин, чтобы пройти очищение. Он уехал раньше на целую половину месяца, объяснив, что у него много вопросов. Сперва он возвращался домой по вечерам, а потом перебрался на священную землю, и я его уже не видел. Наконец верховный жрец Элевсина сообщил мне как собрату-жрецу, что Ипполита избрали, дабы открыть ему внутреннее учение, полученное от Орфея до того, как менады убили его.

Мне не хватало сына, однако отсутствие его следовало почитать за лучшее, поскольку Федра вновь стала собой. Она даже стала выглядеть лучше, перестала жаловаться, как было вначале, на воду и воздух Афин, на невежество горожан; она одевалась теперь с большим тщанием и держалась милостиво с видными людьми. Я решил, что она поняла, как вредит сыну ее прежняя угрюмость. Когда время обрядов приблизилось и женщины начали шить себе новую одежду, она сказала, что хочет пройти посвящение.

Ее благоразумие восхитило меня. Афинянам, страшащимся старой веры, это будет приятно, ведь в Элевсине, как знают все, древние обычаи упрощены. До меня там каждый год зарывали царя в ячменное поле. Когда пришла моя очередь, я позволил себе возразить. Но при этом воздал почести богине, выдав ее вместо смертного мужа за бога, а великий сказитель сочинил обряды и песни. Их держали в тайне, однако посвященные могли сказать, что не видят в них непристойности и опасности – кроме той, что неизбежна, когда смертная душа предстоит богу. А после тьмы там приходит свет.

Поэтому я не стал препятствовать Федре, хотя усмотрел в намерении стремление помочь сыну. Она слишком долго жила одна, а в Элевсине могла подружиться с женщинами. К тому же – как знать – быть может, Ипполит передумает? Иногда я подумывал о том, что ребята вполне могут разрешить этот вопрос между собой возле костра после охоты, не сказав никому ни слова. Но юному сложно открыть свои мысли перед старшим. Что же делать тогда, как не всецело положиться на волю богов? Впрочем, я предусмотрителен по природе и все еще не могу отказаться от планов.

В подобающий день Федра отправилась вместе с женщинами учиться обрядам очищения, и ей велели кое от чего воздержаться, в том числе и от нашего ложа. Но поститься надлежало лишь ей, а не мне; я же вспомнил о девице с кожей цвета темного меда, которую привез с Сицилии; она знала пляски Афродиты Пелейи. Ради мира я отправил ее с глаз долой, но теперь был снова рад ее обществу.

За два дня до свершения обрядов мисты[132] вернулись в Афины, чтобы жрецы могли устроить процессию. Я назначил Ипполита во главу шествия молодежи, поскольку брат его еще не вошел в нужный возраст. Если бы я попросил, они сделали бы уступку для Акаманта, но никто не мог сказать, что младший из двоих сыновей унижен. Народные хвалы в праздничный день – крепкое зелье. И если Ипполит глотнет его, то, быть может, душа его вырвется наружу.

Он явился среди последних, когда Агора была уже полна. Ипполит похудел, но глаза и кожа его были чисты, он был похож на умытого и причесанного ребенка, который покоряется обязанности, когда мог бы играть. Сын казался довольным. Я подумал: «Мне случилось посадить семя его жизни, но теперь она – тайна для меня, я в ней чужой. Темны пути богов».

Ну а потом я занялся делами, как было всегда перед великими праздниками. А когда я выехал в колеснице, чтобы возглавить шествие мужей афинских к святилищу, пешие юноши уже ушли вперед, унося с собой изображение бога-жениха и священные предметы.

По пути я вспоминал собственное посвящение. Старинную мистерию я познал последним, а новую первым. Хотя от жрецов и самого сказителя я знал отчасти, что предстоит делать, в ней уместилась великая сила; жуткий страх и тьма сменяются невероятным блаженством и светом. Миновавшие годы вместе с наполнявшими их деяниями сгладили воспоминания. Но сейчас я думал о прошлом и о парне, который будет проходить посвящение. Интересно, выдержал бы он испытание прежней мистерии: смертный бой в присутствии наблюдающей с трона царицы, брачную постель в пещере, бесстыжие огни факелов? Или залился бы краской и убежал в горы?

Да, думал я, конечно, он слышал об этом. Та, которой он служит, не каждый раз является девой и любит, чтобы перед ней курили разные благовония. А сын мой больше похож на мужа, чем многие из тех, кто называется этим именем. И однажды невеста скажет ему: «Неужели мой алтарь так и останется холодным?»

Выдалась прекрасная светлая ночь. Мисты разделись – и мужчины и женщины – и, не выпуская из рук факелов, вступили в море, завершая омовением обряд очищения. Прежде они смывали с себя кровь мертвого царя. Даже тогда обряд был строг и пристоен; весь мир знает, сколь торжественным он сделался ныне. Долгое время факел в руках жреца шествовал первым, потом его миновал, отражаясь в воде, факел в руках более рослого мужа, способного зайти глубже. Где-то посреди трепещущих огней была Федра; ей, находящейся под защитой доброй богини, не страшна была никакая беда.

Огни погасли. Наступила долгая пауза, пока все одевались. С цитадели я видел под собой лишь шевеление огней во мраке, они вступали в священный теменос,[133] где все щели были заложены камнями, чтобы сохранить мистерию в тайне. Над глубоким молчанием возвысился напев, сладкий и полный горя. Я находился слишком далеко, чтобы слышать молитвы. Ночь вернулась вместе с молчанием, ощущая торжественность мгновения, где-то взвыл пес – собаки так делают всегда, – затем смолк и он.

Было время смерти (большего я не скажу; дважды рожденные поймут меня), и мысли мои обратились к мертвым. Сердце мое вновь умерло вместе с нею. Наконец в глубинах земли тяжким голосом тьмы прогремел гонг, погружая своим голосом в трепет даже далеких слушателей. Меня он не мог повергнуть в ужас, но, не принося страха, не даровал и надежды.

А потом пришел чистый свет, безмолвное чудо, радостный стон толпы и за ним гимн. Заново зажженные факелы мотыльками вылетали из пещеры, началась пляска. Я следил за ее ритмом, неизменным, как движение звезд, пока горы не окрасил рассвет. А потом повел народ вниз, чтобы встретить мистов и отвести их домой.

Когда едва взошедшее солнце бросило на море в сторону Афин искристую дорожку, они встретили нас на берегу в новых белых одеяниях, увенчанные пшеничными колосьями и цветами; те, кто опасался посвящения, были рады, что оно осталось позади; другие же ликовали, словно им достался блаженный удел в стране за Рекой. Я поглядел на молодежь, отыскивая возглавлявшего ее сына: мне думалось, я увижу его дремлющим на ходу, еще погруженным в свои видения. Но он восторженно озирался вокруг, словно бы все, на что падал его взгляд, было ему близко и дорого. На лице Ипполита лежали великий покой, за которым пряталось удивление, и нежность, которой хватает и половины улыбки. Представьте себе взрослого, следившего за неловкой и торжественной детской игрой и обнаружившего в ней неведомую для младших красоту и смысл, вовсе недоступный младенцам. Примерно таким он и казался.

Я произнес обрядовое приветствие, жрецы дали ответ. Наступило время, когда мистам полагалось разрешиться от поста среди друзей. Когда Ипполит приблизился ко мне с улыбкой, черная тень вдруг затмила солнце. Ворон, слетевший с высоких утесов, чтобы проведать равнину, замер над нами. Он парил настолько низко, что видно было, как отливает его грудь багрянцем, словно эмаль на драгоценном мече. Люди перекликались, показывая друг другу на явное предзнаменование. Но радостный и счастливый парень просто смотрел вверх, ничего не замечая, насколько это было видно, кроме красы изогнутых в парении крыльев. Птица нырнула ниже, и он протянул к ней руку, словно бы в знак приветствия; скользнув почти над его пальцами, ворон повернул к морю в сторону Саламина.

Я следил за ним, ощущая тревогу, пока шум среди женщин не отвлек меня. Там оказалась Федра – поникнув головой, она лежала на чьих-то руках. Ей дали вина. После поста, ночной ходьбы и вселяющих трепет обрядов одна или две женщины обязательно падают в обморок по окончании мистерий. В том году таких было четверо, и я не стал обращать внимание на случившееся.

Глава 19

Вскоре после того Акамант однажды утром появился бледным, под глазами его залегли синяки. Я спросил, как он себя чувствует, и Акамант ответил, что лучше не бывает. Но мать его сказала, что ночью впервые за последние годы с ним случился припадок удушья.

– Пошлю за доктором, – сказал я, думая о том, что наследнику моего царства не подобает обнаруживать не только душевную, но и телесную хрупкость. – Но тем временем будет неплохо, если сперва его посмотрит брат. У Ипполита сегодня много дел; завтра утром он отплывает домой, но ему уже случалось помогать мальчику.

Я послал за ним. Ипполит прощался с друзьями и явился воистину пропитанный их любовью, словно ароматом лета. Она могла погубить его, эта власть над другими людьми, которую легко было превратить в господство. Приходила любовь, и он расцветал – этого было довольно на день. Но когда урожай созревал, он раздавал его без всякой выгоды для себя.

Побыв какое-то время с Акамантом, он вернулся назад задумчивым и уселся возле моего кресла. Он бы сел на корточки, как слуга, не пододвинь я ему вовремя табурет. Не из смирения, но по беззаботности, которую может позволить себе муж ростом в шесть футов и три пальца. Говорил он просто – как добрый пахарь, разговаривающий с быком.

– В последний раз Акаманта так крутило, потому что у него пятно на душе. Небольшое, как открыл ему Аполлон, но оно мешало проходить воздуху внутрь. На сей раз, как ни жалко, он не стал говорить, но я думаю, что дело в том же самом. Мать его выглядит хуже, чем перед Элевсиниями, ты не замечал этого, отец? Возможно, она тоскует по Криту.

– Наверно, – отвечал я. – Придется спросить ее. Только я пока не понимаю, как этот мальчик поведет за собой воинов на поле брани. Ему надо бы занять у тебя сил. Но Акаманта расстраивает завтрашнее расставание.

– О, я сказал ему, что задержусь на день-другой, если получу от тебя разрешение. Можно ли послать гонца на корабль, отец?

Тем вечером я направился в комнату Федры, после мистерий она старалась пореже выходить из нее. В первую ночь Федра сослалась на усталость, но у меня была моя сицилийка, и я не настаивал, она тоже молчала. Когда я вошел, Федра быстро подняла взгляд и велела принести ей шаль. Мне она показалась похудевшей и разрумянившейся – словно от лихорадки – и напряженной, как будто бы из-под гребня ее могли вот-вот посыпаться искры.

Когда служанки ушли, я спросил у Федры о здоровье Акаманта, которого только что видел мирно спящим, а потом о ее собственном. Она отвечала, что чувствует себя неплохо, несмотря на то что ей докучают головные боли, приносящие с собой усталость. Я сказал, что Ипполит волнуется за нее. Тут Федра села, расхохоталась, осмеивая его врачебные устремления, и спросила:

– А что, собственно, он сказал?

– В Трезене над ним не смеются, – отвечал я. – Там народ говорит, что руки его исцеляют.

– Это им кажется. А что он говорил?

Я пересказал наш разговор. Слушая, Федра напряглась в кресле, а потом вскочила, обернув шаль вокруг себя.

– Почему это я разрешаю ему такую наглость? – кричала она. – Раз этот юнец ставит себя надо всеми, неужели я позволю ему распоряжаться в собственном доме? Куда это делась моя гордость?

Она буквально визжала и тряслась всем телом. Я еще не видел Федру в таком гневе. Я решил, что у нее месячные, и отвечал мирно: парень, мол, сказал так не со зла.

– Не со зла? Откуда ты знаешь? Нет, за этим что-то кроется. Почему он хочет, чтобы меня отослали? Он хочет, чтобы обо мне и о сыне забыли, а он стал на первое место в глазах народа.

– Ты ошибаешься.

Страхи ее опоздали, ирония ситуации едва не заставила меня усмехнуться. Но я молчал – передо мной была дочь Миноса.

– Ты ведь знаешь, что он уже сделал свой выбор.

Но она все еще трещала о его гордости и холодности; прежде я не знал за ней столь вздорных поступков. Я пожалел, что привез ее сюда и позволил развиться ее честолюбивым устремлениям. Но только глупец пытается спорить с женщиной в ее пору. Я ушел – ночь была еще молода – и отыскал себе другую подругу.

На следующий день Ипполит взял юного Акаманта в Фалернскую бухту нырять и купаться. Они вернулись обратно, сверкая бронзовыми телами, после жаркого дня на коже остались частицы соли. Увидев их вместе, я подумал: Акамант будет полагаться на брата во всем. Ипполит будет править, только не называясь царем. И подумал еще, что это будет за жизнь для такого, как он, человека. Того же может достичь шлюха или старый лукавый сводник. Но царь предстает за свой народ перед богом, а сама власть – это лишь шлак, в котором нет золота.

Примерно тогда Ипполит и спросил меня:

– Отец, а что за человек этот Менесфей? Чего он хочет?

– Чего он хочет? – переспросил я. – Хорошо думать о себе самом. Поэтому он трудится и не допускает ошибок. Полезный человек, из него выйдет хороший посланник, если сумеешь не позволить ему совать нос в дела.

– Ты вспомнил о Халаях, – проговорил он.

Там случился спор из-за земли, и я отправил Менесфея переговорить с вождями.

– Ох, – отвечал я, – он наметил великое собрание всех племен, чтобы все могли произнести речь друг перед другом и мной. Тут, конечно, каждый извлек бы из прошлого все старинные обиды. К полудню дело дошло бы до смертных оскорблений, к закату перешли бы к угрозам, первая кровь пролилась бы на пути домой. Ну а потом их хватило бы еще лет на десять. Я так и сказал Менесфею и, выслушав его, немедленно отправился туда один, без всякой суеты переговорил со старейшинами и добился согласия. Каждому пришлось чем-то поступиться, но народ-то как раз и выиграл: селян ждал бы голод, если бы в усобице сожгли их урожай. Возможно, Менесфей ожидал от схода чего-нибудь и для себя; однако нам полагалось в первую очередь заботиться о халайцах.

– И чего же он добивался? – спросил Ипполит. – Наверно, хотел всех разозлить. Он всегда злится, только я не знаю зачем.

Я задумался, потому что Ипполит никогда не заводил речь о подобных вещах.

– Ссора не принесла бы ему никакой выгоды.

– О нет, не выгоды. Он очень прямолинеен. И что бы ни делал, должен в первую очередь оказаться довольным собой. Наверно, злость помогает ему. А ты не заметил, отец, что, если кому-нибудь не везет, Менесфей этого не заметит, как бы тот ни страдал? Он жалеет только обиженных; начинать ему всегда приходится с гнева.

– В детстве отец бил его, – проговорил я. – Лупят многих, но почему только один Менесфей не может забыть об этом? Что ж, в конечном счете он легковесен и ни на что хорошее не годится.

Так бывало часто, когда мы говорили о делах. Нельзя сказать, чтобы Ипполит сделался более проницательным, чем в детские дни, однако он видел насквозь любую интригу, способную запутать более проницательного человека, но не замечал козней. Что там, ненавистникам не за что было зацепить его, лишенного алчности, зависти и тщеславия. Да. Он был похож на человека, которого бог сделал неуязвимым, кроме того места, что оказалось в руке бога, когда он держал его. Но все становится ясным только потом.

Спустя день или два мне сообщили, что царица больна.

Из сочувствия к ней мне пришлось отложить свои дела, но я был раздражен. Федра получила разрешение уехать, поскольку Афины явно не подходили ей; она задержалась в городе только потому, что не хотела оставлять Акаманта со мной и с его братом. А мальчишка и без того слишком был привязан к ее юбке, он нуждался в мужском обществе.

Когда я пришел к ней, все занавеси были задернуты; Федра лежала в багровом полумраке с влажным полотенцем на лбу. Служанки то и дело меняли его на свежее, намоченное в холодной воде. В комнате стоял густой запах сладких критских благовоний.

Я спросил у Федры, что ей посоветовал врач.

– О, я просто не выношу его; ничего не может сделать с моей головной болью, а все сидит здесь и разглагольствует, пока у меня не начинает раскалываться затылок.

Она повернулась, понюхала из рук служанки ароматический шарик и устало смежила глаза. Я уже направился к выходу, когда она открыла их и сказала:

– А еще и Акамант сводит меня с ума – целый день твердит: «Пошли за Ипполитом. Ах, пусть он придет, пусть придет». Я знаю, он ничем не сумеет помочь мне, но покоя не будет, пока ты сам не увидишь все своими глазами. Пусть он явится сюда со своими исцеляющими ручищами, и все закончится.

– Он придет, – обещал я, – если ты сама пригласишь его. Но зачем ты этого хочешь? Ипполит только еще более рассердит тебя.

Я полагал, что Федра хочет выставить его дураком, излить на него свое раздражение. Сбросив влажную ткань со лба и потянувшись за новым полотенцем, она сказала:

– Да-да, но мне так надоели все эти россказни о нем, что я не успокоюсь, пока он не побывает у меня. Пришли его сюда; пусть это чушь, но тогда потом я хотя бы засну спокойно.

Я отыскал парня в конюшне, где он занят был разговором о лечении лошадей со старым конюхом; оба склонились над загнившим копытом, лошадь обнюхивала его шею. Когда я отвел сына в сторону и все рассказал, он ответил:

– Хорошо, отец, пусть будет так, как ты хочешь, но, на мой взгляд, наверху особой удачи не будет, не то что здесь, в конюшне. Лошадь доверяет мне, а без этого бог не может снизойти.

– Знаю, Федра устала и раздражена; не сомневаюсь, на особую благодарность нельзя рассчитывать. Тем не менее сходи, от этого не умирают.

Помню, мы обменялись улыбками.

Мы шли по двору, и я думал о том, что сын все чаще и чаще с почтением говорит об Аполлоне. Некогда он знал только одну владычицу. Впрочем, поклонению Пеану его должны были обучить в Эпидавре; в конце концов, Аполлон с Артемидой брат и сестра.

Женщины Федры лишь чуть раздвинули занавески; причесанная, она полусидела, опираясь на свежие подушки, глаза были подведены синевой. Мой мальчик остановился возле постели с видом новым для меня – неловким и нескладным. Крупные длинные руки его висели по бокам тела, как будто бы погрузившись в собственные раздумья. Он пробормотал какие-то слова, выразившие сочувствие к ее страданию.

Я был рад тому, что она ответила вежливо:

– О, боль приходит и уходит. Сегодня мне особенно плохо, и я уже опробовала все средства, но безрезультатно. Приходится обращаться к тебе; постарайся же ради меня.

Ипполит углубился в себя, как это делают целители, а потом положил ладонь на ее чело и замер, словно бы вслушиваясь. Она закрыла глаза. Наконец он положил обе ладони на виски Федры и, хмурясь, чуть сжал ее голову. Он уже собрался отойти, но Федра задержала на своей голове его руки. Наконец Ипполит шагнул назад и покачал головой со словами:

– Прости, наверно, отвар ивовой коры все-таки сможет помочь тебе.

Она открыла глаза и сказала:

– Но ведь все прошло!

– Прошло? – Он с вниманием наклонился к ней. – Странно, я так и не сумел ощутить твою боль. Но раз тебе лучше, я рад. А теперь надеюсь, ты уснешь. До свидания.

Когда мы вышли, я сказал:

– Приношу тебе благодарность от лица Федры, она ведь забыла сказать спасибо.

Ипполит с улыбкой ответил:

– Бог все сделал сам. Хотелось бы знать, каким образом. Пойду займусь лошадью, это дело несложное.

За следующие несколько дней Федра посылала за Ипполитом раз или два. В первый раз я проводил его, а во второй дела помешали, и я отослал его вместе с посланницей-служанкой. На следующий день Федра вновь прислала за Ипполитом, но он уже уехал кататься, прихватив с собою младшего брата. В конце концов, сказал я ей, Ипполит и задержался ради него; им осталось провести вместе не так уж много времени.

У меня еще были дела в Халаях, приходилось разбираться с межами, которые перепутались почти столетие назад. Большей частью я проводил свои дни именно там, ведь слишком многое было пущено мной здесь на самотек в пору скитаний. На следующий вечер Федра вновь прислала за Ипполитом – он был дома, но не захотел идти к ней. Я спросил его о причине и получил короткий ответ:

– Я послал ей лекарство. Оно будет полезнее моего присутствия.

– Возможно, – отвечал я. – Но сходи любезности ради… и для покоя в доме.

– Тогда давай сходим вместе, – отвечал он. – И вдвоем навестим ее.

– У меня нет времени, – отвечал я, пожалуй, излишне резко. Ему не подобало напоминать мне о моих обязанностях. – Ступай, пока еще не слишком поздно.

Он ушел со служанкой. Мы только что поели, Ипполит оделся для выхода в зал и украсил себя большим золотым ожерельем. Его облик и теперь стоит у меня перед глазами, хотя тогда я почти не обратил на него внимания… Пояс его украшали лазурит и коралл, чисто вымытые волосы блестели, от него пахло банными благовониями.

Я рано поднялся наверх вместе со своей сицилийкой и наутро сразу же направился на совет. Я хватился Ипполита лишь около полудня; слуга сообщил, что он не пришел ночевать и еще не вернулся.

Ничего особенного, учитывая его привычки; но я отправился узнать у Федры, исполнил ли он мое приказание, прежде чем оставить дворец. Одна из служанок критянки пробежала мимо меня в слезах, с отметинами, оставленными палкой на теле. Федра выглядела скверно, словно бы не спала всю ночь, и в покоях ее все буквально было перевернуто вверх дном. Она поглядела на меня едва ли не с ненавистью – однако кто мог бы ей сейчас угодить – и ответила:

– Откуда мне знать, где твой сын, да и какое мне до него дело? Пусть бродит где хочет, вчера он вел себя дико и грубо.

– Грубо? – переспросил я. – Это на него не похоже. И что же он говорил?

Она продолжала браниться, нисколько не заботясь о здравом смысле. У Ипполита нет сострадания; целительский дар он использует, чтобы угождать своей гордыне; вообще, кто учил его, какой-то несомненный невежда; он бросил ее в худшем состоянии, чем было, когда он пришел. И теперь весь день ей суждено страдать. Лучше бы он вообще не подходил к ней, но пусть придет, чтобы извиниться. И так далее. Я вспомнил побитую служанку и решил, что она делает много шуму из ничего, однако обещал поговорить с парнем, когда он обнаружится дома. Тут она вздрогнула и спросила, куда он ушел. Теперь я смог увидеть ее лицо лучше: Федра осунулась, и ее как будто бы лихорадило, но в отличие от обычной женщины нездоровье заставило ее помолодеть. И куда только сгинул ее непременный покой. Невесть откуда появившаяся хрупкая дикарка напомнила мне прежнюю капризную девочку из Лабиринта, ее влажные волосы на подушке и распухшие от слез глаза.

– Он вернется домой, – отвечал я, – когда устанет или проголодается. Ты знаешь Ипполита. Ну а тогда я укорю его. А пока обратись к настоящему врачу, знающему все фокусы своего дела, пусть он даст тебе снотворное средство.

Она вдруг схватила меня за руку и прильнула к ней с рыданиями. Не зная, что сказать, я только погладил ее по голове.

– Тесей! Тесей! – простонала Федра. – Зачем ты увез меня с Крита?

– Чтобы ты удостоилась подобающих тебе почестей. Но ты можешь вернуться к себе, если тебе станет от этого легче.

Вздрогнув всем телом, Федра вновь припала к моей руке. Я даже ощутил ее ногти.

– Нет-нет, не сейчас! Я не могу оставить тебя, Тесей. Не отсылай меня, или я умру. – Глотнув сквозь рыдания, она добавила: – Я слишком больна, и море убьет меня.

– Не волнуйся, – отвечал я. – Против твоей воли ничего сделано не будет. Поговорим, когда тебе станет лучше.

В присутствии служанок разговаривать не подобало. Я вышел и послал за врачом, но мне сказали, что он у царевича Акаманта, который весьма занемог. Меня как раз разыскивали, чтобы известить об этом.

Я отправился в его комнату и едва не задохнулся уже в дверях. Помещение полнилось паром целебных трав, которые слуга лекаря настаивал в котле. Чадил очаг, и рабы, кашляя, разбирали его. Я едва мог видеть мальчишку: синий от натуги, он сидел на кровати, пока лекарь прилепливал что-то ему к груди. Я спросил сына, давно ли он заболел; едва выдавливая слова, тот ответил, что со вчерашнего вечера.

– Ну, – сказал я, – судя по всему, эти дураки со своей вонью не слишком помогли тебе. Просто не знаю, что сегодня во всех вас вселилось.

Дом словно бы провонял хворью и лекарствами, прибавляя мне лет. Память моя вернулась ко времени амазонки, ее быстрым колесницам, к тем годам, когда я знал, зачем живу на свете.

– Я отыщу твоего брата. Он, конечно, недалеко и справится с делом лучше, чем эти.

Акамант качнул головой и вновь задохнулся. Я знал, что он не любит, чтобы его видели во время приступов. Я поднялся, сын потянулся, чтобы остановить меня; пришлось позвать старую няню-критянку, у которой было больше здравого смысла, чем у всех остальных, и я отправился за Ипполитом. Пока есть болезнь, врач должен быть рядом.

В комнате Ипполита оказался лишь его слуга, крепкий, простоватого вида парень лет пятнадцати. Он глядел в окно, а завидев меня, заторопился:

– Я знаю, где он сейчас находится, владыка. Он спустился вниз по Скале. – И, заметив выражение моего лица, добавил: – Господин, с ним ничего не случится. Я видел, как он сидит там.

– Где? – спросил я, приближаясь к концу своего терпения.

– Сверху его не заметишь, владыка. Но если спуститься сбоку… я как раз собирался посмотреть. Я знаю все его местечки.

Человек этот не принадлежал мне, поэтому я отвечал спокойно:

– Почему же ты не позвал его?

На лице парня промелькнуло удивление.

– О, я никогда не хожу за ним, если он не приказывал мне.

Я знал – как знаешь, когда укусит пес, – что приказу моему он повиноваться не станет, и поэтому только спросил, где искать Ипполита.

– На западном склоне у входа в пещеру, возле святилища Владычицы.

Построили его после Скифской войны в знак благодарности за победу. Я вспомнил день посвящения: цветы, кровь, неровный камень вновь сложенных глыб. Я больше не бывал в том месте, потому что через эту дверь ушла из мира живых Ипполита. Но люди уже настолько опротивели мне, что я отправился туда сам.

Тропа заросла и стала такой же неровной, как было во время вылазки. Ловкости у меня с тех пор поубавилось: раз-другой нога моя опасно скользила. Но спустился я без особых хлопот.

Ипполит сидел спиной к Скале и глядел на море. Судя по всему, за несколько часов он не пошевелился. Склонность сына к задумчивости я помнил еще по первым годам его жизни. Но мне еще не приводилось видеть, чтобы лицо его настолько менялось. Весь цвет, все очарование молодости как будто оставили его. Передо мной сидел хорошо сложенный муж; его можно было бы назвать симпатичным, если бы радость жизни не покинула его. Заботы и тревоги натянули кожу… Прямо землепашец, горюющий над павшим быком. Я заметил все сразу: потерю и сомнение, неуверенность в том, каким путем идти дальше.

Он встал на ноги и не выразил никакого удивления, заметив меня. Неровности Скалы успели оставить на его спине красные отпечатки.

Я сказал:

– А мне казалось, что ты остался здесь для того, чтобы помочь брату. Он едва жив, и я ищу тебя целый день.

Ипполит вздрогнул. И с потрясенным видом хлопнул себя рукой по бедру:

– Святая Матерь! Я должен был догадаться.

– И тем самым избавить меня от хождения по этой козьей тропе. Но ты, конечно, сам себе господин. Впрочем, поторопись, если ты действительно хочешь помочь мальчику. Ступай вперед.

Мы подошли к тропе. Там он остановился. Думаю, что Ипполита раздражало то, что я отыскал его возле святилища, какая бы причина ни привела его сюда. Он замер, сурово сведя брови над озабоченными глазами. Я всем своим видом показывал нетерпение.

– Боюсь, – промолвил он наконец, – что больше не сумею помогать ему. А ты уверен, что это он сам позвал меня?

– Звать он не в состоянии. Акамант едва дышит. Идешь ты наконец или нет?

Он все стоял, вглядываясь в себя опущенными глазами, отводил тяжелый взгляд от меня. А потом сказал:

– Ну что ж. Попробую. Но если он не захочет, мне придется уйти.

Ипполит направился прямо наверх, ловкий словно кот, при всем своем росте. Он сокращал себе путь по утесу, цепляясь за него своими длинными руками. Я следовал за ним не торопясь, а потом остался ждать в своей комнате. Наконец за дверью послышался его голос. Но когда она отворилась, первым внутрь вошел Акамант – умытый, причесанный и приодетый; утомленный донельзя, с темными кругами под глазами, однако дышал он ровно. Позади мальчика стоял Ипполит, положивший ему на плечо руку. Выглядел он не многим лучше своего пациента. На мой взгляд, и тому и другому следовало как следует выспаться.

– Отец, завтра я должен отплыть домой. Может ли Акамант отправиться вместе со мной? Я хочу отвезти его в Эпидавр. Там его вылечат. А здесь ничего хорошего не получится.

Я поглядел на них.

– Завтра? Чушь! Ты посмотри на мальчика.

Акамант снова был на ногах, и я даже не хотел думать о новой угрозе его здоровью. Младший кашлянул и хриплым голосом объявил, что чувствует себя достаточно хорошо.

– Ну, слышишь? – проговорил я.

– Но плыть только один день.

Я знал этот взгляд. С тем же успехом можно уговаривать осла.

– Царевичи не снимаются с места к утру, подобно похитителям скота. Начнутся разговоры. Возвращайся за ним на будущей неделе.

– Надо плыть сейчас. Отец, ты просил, чтобы я помог ему, и другого способа нет.

Мальчишка пододвинулся к брату, не забыв, однако, что прислоняться к нему нельзя: я мог бы усмотреть в этом слабость.

– Зачем такая спешка? – Все вокруг словно поддались действию каких-то чар, я не видел в их поступках никакого смысла. – Вчера у тебя не было там никаких дел, вестей из Трезена мы тоже не получали. Я бы сказал, что ты можешь чуточку подождать и вернуться домой подобающим образом, когда брат отдохнет.

– Отец, мне нужно ехать. – Он поглядел на меня тем же измученным взором, что и на Скале. – Я должен… Мне было предзнаменование.

Я подумал о его ночном бдении на Скале – как в птичьем гнезде. И ощутил прикосновение тьмы. Оно не понравилось мне, и я спросил:

– От богини?

Стиснув зубы, он медлил с ответом, между бровей залегла глубокая морщина. А потом кивнул.

После дневных трудов, лазания по скалам и всей этой суеты я ощущал смертельную усталость.

– Ну хорошо, – ответил я. – На мой взгляд, это не хуже, чем душить мальчика дымом. И кто из вас собирается сообщить об этом намерении его матери?

Оба глядели на меня как пара глухонемых дурачков.

– Насколько я могу судить, никто. Значит, обязанность эта ложится на меня.

Я отправился к ней немедленно – чтобы поскорее закончить. Федра все еще лежала в постели, врач напоил ее маковым сиропом, но она не спала и сонными глазами смотрела на дверь. Я начал с новости, которой хотел порадовать ее, сообщив, что Ипполит уезжает, а потом упомянул о мальчике. Я видел, как Федра напряглась и стиснула кулаки; но она смолчала, и, договорив, я поспешил уйти.

Сыновья мои отплыли на следующее утро. Шел дождь, и я услал Акаманта под навес.

Ипполит попрощался со мной на корме. Черный плащ укрывал его от дождя, светлые влажные волосы под ветром прилипли к щеке. Иногда на охоте так ложились пряди у его матери. Чистая, словно тень листика на воде, она ничего не держала от меня в тайне. С ней я всегда знал, что и как произошло.

Наконец он поглядел на меня, словно бы желая что-то сказать. Этот спешный отъезд смущал меня… Я ничем не задел Ипполита, почему же он что-то скрывает от меня? Мне казалось, что в глазах его угадывается какое-то напряжение; впрочем, Ипполит никогда не обнаруживал склонности к словам. Кормчий крикнул:

– Отваливай! – И гребцы напрягли мокрые спины.

Я не стал провожать их взглядом до открытой воды.

Глава 20

Осень пришла в Афины. Дел у меня было меньше, чем в прошлые годы, потому что я просидел дома все лето. Комнаты казались пустыми… Я входил в какую-нибудь из палат со словами, не предназначенными для слуха челяди, но заставал там одних только слуг. Аминтор погиб, улаживая чьи-то семейные дрязги, не стоившие его меча. Я научился следовать лишь собственному совету задолго до этих последних недель.

Корабль из Трезена доставил мне весточку от Ипполита. Он сообщал, что Акаманту теперь много лучше, а в святилище он проводит только одну ночь из трех – спит там и принимает лекарство. «И прости меня за поспешный отъезд, отец. Я поступил так не по собственному желанию. Никто из мужей не способен научить меня тому, что я узнавал от тебя. И я был счастлив».

Письмо было написано на вощеных табличках и, судя по всему, стоило ему долгих раздумий. Я убрал послание в сундучок – к вещам матери.

В доме настала тишина, и можно было рассчитывать на покой. Но едва расставшись со своим сыном, Федра принялась ныть: сперва она говорила, что у Акаманта начнется припадок и он умрет; потом, когда пришли хорошие новости, она завела речь о том, что он забудет о ней. Хворь не оставляла ее, и лекари не могли отыскать ей причины, кроме беспокойства о сыне. Я попытался уговорить ее; неужели материнская любовь может требовать, чтобы мальчик вернулся домой неисцеленным? Эти припадки могли стоить ему и жизни и царства; по правде говоря, они вообще были недопустимы. Я опасался бури, однако она ответила кротко:

– Ты прав, Тесей. Однако я не знаю покоя ни ночью ни днем; все боюсь, что он может попасть в беду и бог специально посылает мне знамение. Позволь мне только одно: разреши поехать в Трезен и погостить у твоей матери. Я тоже хочу обратиться к лекарям Эпидавра. Отпусти меня, я прошу немногого.

– Нет, разница велика, – отвечал я. – Крит твоя земля, но поездка в Трезен заставит людей решить, что тебя сослали. Лучше обойтись без лишних разговоров.

Начались ветры, и плыть на Крит было уже поздно. Я оглядел комнату, полную развешанной или разбросанной – если не подошла ей – одежды, драгоценностей, кувшинчиков, фиалов, горшочков с лекарствами и зеркал. Ощутил полную ароматов духоту женской половины и вспомнил, какой она была раньше: раздвинутые занавеси, открывающие дорогу лучам солнца, чистое полированное дерево, пахнущее темным воском и лимонником, лук и шелковая шапочка на непомятой постели, лира возле окна и крошки для птиц, рассыпанные на подоконнике.

Теперь эта комната казалась мне изгаженной, опошленной и ненавистной. Я хотел одного – уйти в море, но время походов уже миновало. Потому я ответил:

– Очень хорошо. Давай посетим Трезен и проверим, как там мальчик. Тогда никто не сумеет одурачить нас.

Она вновь повторила, что может поехать и одна, сказала, что никому не будет обузой.

– Безусловно, – ответил я. – Если не будешь ссориться с Ипполитом. Теперь он хозяин там во всем, кроме имени, и ты станешь его гостьей. Со всеми жалобами ты будешь обращаться ко мне.

Чтобы известить о нашем приезде, я отправил гонца через Истм – однако дороги испортились, он свалился в овраг, потом его выхаживали невежественные селяне, а посему посланник наш добрался до Трезена, уже когда мы сами пустились в путь.

После болезни Акаманта афинские жрецы прочли знамения и сказали, что виной всему проклятие паллантидов, павших уже столько лет назад в войне с отцом. На мой взгляд, они просто ревновали к Эпидавру. Но чтобы успокоить народ и умилостивить эриний, если они успели прогневаться, я известил всех, что увожу свой кровный грех из Афин и вернусь назад очищенным.

Началось осеннее путешествие, медленное и скучное. Скользкую дорогу то и дело перекрывали осыпи, сошедшие со склонов. Кожаные занавеси женских носилок не могли спрятать Федру от докучливого дождя. Тело мое коченело, я опасался, что Федра не переживет дороги через Истм. Однако она держалась бодро, ела хорошо, а выглядела еще лучше, хотя все служанки ее простудились.

Мы свернули с прибрежной дороги, чтобы остановиться в Эпидавре. Замкнутая холмами долина подобно блюду собирала моросящий дождь. Слуга в доме для гостей растирал меня полотенцем; пахло сосновой смолой, и я разглядывал уходящую к зеленой бухте извивающуюся равнину, разукрашенную красками осени. Двери в домах, предназначенных для больных, были закрыты, по соломе текло, на деревянных стенах проступали влажные пятна. Желтые березы вместе с каплями стряхивали листья в ручей, гремевший камнями ниже открытых затворов. Травы клонили спелые колоски к лужам. Печальное зрелище, скажете вы. И все же оно приносило покой, душа с облегчением ощущала, что следует миропорядку вместе с богами и временами года. Мне хотелось отослать всех, сесть на пороге одной из хижин под соломенной крышей и смотреть, как пролетают короткие ливни, слушать ручей и неспешно ждать, пока позднее солнце проберется сквозь чащу ветвей к горизонту. Я хотел вдыхать влажный запах вечерней земли, слышать пересвист черных дроздов, смотреть, как бегает по траве трясогузка.

Мы явились почти нежданными, но врачеватели привыкли спешить и действовали быстро и точно. Если бы я начал кричать: «Помогите! Умираю!» – ничто бы, наверно, не переменилось. Скоро явился сам царь-жрец асклепиадов, любезный и оживленный, но вместе с тем углубленный в себя. Так подобает тому, кто взял на себя тайны больных, принес обет этому богу, даже являясь царем. Он был моложе меня и проще одет; скорее жрец, нежели царь, готовый на службе бога своими руками помогать больным. Священное царство его не нуждалось в войнах и в добыче; им хватало пожертвований. Я спросил об Акаманте, он ответил, что мальчик сегодня здесь, но не стоит будить его после лечения и выводить под дождь. Ответ звучал вполне любезно, но слова его были словами царя. Я не стал спорить; не хотелось нарушать здешний покой.

Поскольку Федра отправилась в такую даль ради встречи с мальчиком, я опасался, что она поднимет шум, но она только нетерпеливо сказала, что, раз оставаться незачем, лучше бы нам поторопиться и завершить путешествие.

По пути дождь прекратился, воздух сделался мягким и свежим; впрочем, как мне кажется, в Эпидавре он был слаще. Оглянувшись назад в своей колеснице на повороте дороги, я услышал дружный хор посвященных богу петушков: птицы света приветствовали солнце.

К вечеру мы добрались до Трезена. Дом уже спрятала тень лесистой горы, кроваво-красные полосы заката протянулись по всему небу, бросая отблески на острова; море отливало бледной голубизной. Впереди на дороге горел золотой факел, развевались султаны и гривы и серебрилась голова: сын ехал навстречу мне.

Мы встретились в сумерки. Он прибыл с подобающей пышностью, и колесничий держал коней, пока, отбросив требования сана, он сошел вниз и стал у моего колеса. В тени глаза его казались черными. Он протянул мне руку, помогая спуститься, и я встретил их взгляд; тьма прикоснулась ко мне, словно ночь опустила на дворец свою руку. Так смотрит воин, вышедший на последний безнадежный бой… Откуда же в этих глазах столько сочувствия? На меня глядела сама судьба. И было похоже, что он позволил мне увидеть это против собственной воли, как смертельную рану; сын словно бы еще надеялся на мою помощь и знал, что ее не будет.

Дорога и холод утомили меня, я мечтал о горячей ванне, сладком и пряном вине и доброй теплой постели. Дух мой, только что ощущавший покой, сразу оледенел. Я вспомнил бегство его из Афин, это странное всенощное бдение. И решил, что причиной всему является внимание к женским мистериям. Что хорошего могут сулить они мужу? Только скверные сны и болезненные мечтания. Надо было развеять тревогу, и я приветствовал его какой-то шуткой о путешествии.

Ужас и скорбь оставили его лицо, Ипполит улыбнулся – так прикрывают плащом кровь, стыдясь обнаружить ее. Потом он подошел к носилкам Федры и поклонился, однако, отвечая, она приоткрыла окно буквально на ширину ладони. Я почувствовал недовольство: ей надлежало не забывать про манеры, перед ней был наследник царя Питфея и мой сын. Скверное начало.

Глава 21

Козье копыто или натиск дождя могут сдвинуть камешек с горы. И сперва, пока он только начинает катиться вниз, его может остановить рука ребенка. Но потом он начинает прыгать все быстрее и в конце концов отскакивает от утеса, как стрела Аполлона, и может пробить даже защищенный шлемом череп.

Так быстро настал конец. Или это просто кажется мне теперь. Ведь время в Трезене шло, дни сменяли друг друга, и впереди у нас был целый год. Туман прикрывал горные дубравы и уползал из них. Сухие дубовые листья легли на землю, предупреждая своим шорохом оленя о крадущемся охотнике. Дождь увлажнял сбитые ветром груды опавшей листвы, темной звериной шкурой прилипавшие к пахнувшей дымом земле.

Как старинный корабль на берегу, рассыпалась жизнь Питфея. Ставшие молочно-белыми глаза его видели только движущиеся тени, и разум тоже. Он любил, чтобы мать моя сидела рядом, однако то и дело путал ее с какой-то служанкой, давным-давно взятой им на войне. Он велел ей петь, и, желая порадовать отца, мать захотела узнать у стариков песни, которые могла знать эта девица, однако никто уже не помнил даже ее имени. Последний раз царя в Трезене хоронили шестьдесят лет назад, и, когда дойдет до похорон, никто не сумеет сказать о принятых прежде обычаях. Должно быть, завершение этой великой жизни заставляет казаться странным сам солнечный свет, думал я. Так бывает, когда перед грозой далекие острова вдруг становятся близкими.

Мать моя проводила в покоях деда весь день, спускаясь только ради домашних дел, обрядов или чтобы отдохнуть немного. Поэтому она не следила за нами, и если паутины или птичий крик открывали ей знаки приближающейся смерти, не находила в них ничего удивительного.

Акамант вернулся из Эпидавра, но одну из трех ночей проводил в роще, потому что жрецы еще не получили знамения о его исцелении. Пребывание в святилище успокоило его, тамошний уклад сделал мальчика слегка похожим на жреца. Свое время дома он в основном проводил с одним из дворцовых ремесленников, делая лиру; ему было сказано изготовить инструмент для приношения Аполлону. Но когда старший брат мог взять его с собой, Акамант тенью следовал за ним. Я видел, что Федре не нравится, когда они ускользают куда-нибудь вдвоем. Но что я мог сказать мальчику? «Ипполит на четыре года старше тебя… На годы, отданные мной амазонке, пока твоя мать, дочь Миноса, наследница тысячелетнего царства, ожидала на Крите, когда я смогу уделить ей немного времени»? В своем возрасте он уже мог и сам понять это.

Однажды я сказал Акаманту:

– Тебе следовало бы проводить побольше времени с матерью. Ради тебя она рискнула своим здоровьем в осеннюю непогоду.

Он словно бы съежился, а потом ответил вполне ровным тоном:

– Владыка, я ей безразличен, теперь она знает, что со мной все в порядке.

На миг мне даже показалось, что я говорю со взрослым мужем, привыкшим полагаться на собственное суждение. Однако следует признать, что, когда Акамант исчезал с глаз, Федра никогда не просила отыскать сына.

Следуя приличиям, а не преднамеренно, я не стал брать с собой наложницу, пора было восстановить наш брак. Но к ночи с Федрой всегда что-нибудь приключалось: головная боль, обморок, плохой знак или же мешала луна. Время же, когда я захотел бы выставить служанок из комнаты и самому разобраться с ней, давно миновало. Но до этого года она никогда не обнаруживала нежелания. Мне еще не исполнилось пятидесяти, и ни одна женщина не могла сказать, что я разочаровал ее, однако теперь в голову начала приходить мысль: «Неужели я старею?»

Осенний туман размягчал мою душу; снедаемый беспокойством, я сидел дома и из-за дождя даже не выезжал на охоту. Я уже решил вернуться в Афины, оставив в Трезене Федру, но в тот же вечер среди моих скромных банщиц объявилась хорошенькая девица, взятая на войне кем-то из недавно почивших знатных родичей. Было очевидно, что слезы ее не станут смущать его тень. Она сказала, что царь Питфей пересмотрел ее обязанности и послал прислуживать мне. Деда я видел с утра; он едва отличал ночь от дня. Сей застенчивый дар послал мне мой сын.

Хороший парень, подумал я, и умеет позаботиться обо мне. Я оставил себе девицу, потешившую меня, тем не менее ощутив укол своей гордости: выходило, что люди уже говорят о том, что я сплю один. Подобно ему самому, я смолчал, полагая благодарность в таком случае неприличной. Кроме того, теперь мы разговаривали немного. Задумчивость, которую я подметил при первой встрече, не исчезла, напротив, она лишь увеличилась. Он более не грезил наяву – что-то складывалось не так. Парень тосковал, я бы сказал, что он заболел, если бы не видел, как он лазит по камням, словно горный лев. Теперь он почти все время был замкнут и мрачен – как в тот день, когда я обнаружил его на Скале возле святилища. Ипполит худел, по утрам едва мог раскрыть глаза; днями же бродил невесть где. Я слышал, как его ищут, и заметил, что он пренебрегает нуждами царства, назначает встречи и забывает о них. Я нередко видел со стен его колесницу на эпидаврской дороге, гнавшую словно на состязаниях. Возвращался он с головы до ног забрызганный грязью, погруженный в глубокую думу, которая едва позволяла ему приветствовать меня улыбкой. Случалось, он уходил и пешком; я замечал его светлые волосы на тропе, уводящей к дубраве Зевса и за нею. Умом я провожал его и за скалу с оком. Чего искал Ипполит, какого знамения? Найдет ли он там больший привет, чем я?

Однажды его медлительный слуга явился ко мне и неловко спросил, не видел ли я сына, – царица, мол, прислала ему записку. Наверно, он был прост, а может быть, и менее прост, чем это казалось.

В послании говорилось: «Тесей скучает без тебя; ты забываешь, что он твой гость. Я не говорю уже о себе. Ты обижаешь его. Чего ты боишься?»

Я обещал слуге передать письмо, а сам направился в ее комнату. Оставшись с ней вдвоем, я спросил:

– Что это? Чего ты хочешь от Ипполита? Чего стоит твое обещание?

Закончил я спокойнее, чем начинал, потому что заметил, как ей плохо. Федра откинулась назад, сжимая пальцами горло. Недавно она надышалась паров, но все отказывалась поехать в Эпидавр.

– Ладно, успокойся, – сказал я. – Вина на мне. Следовало бы знать, что вы с ним не договоритесь. Причины мы оба знаем, а стало быть, незачем и ворошить прошлое. Былого не вернуть, но все давно миновало, она мертва много лет. Ты явилась сюда, чтобы посмотреть, как здоровье Акаманта; теперь ты знаешь, что с ним все в порядке. Старик может умереть в любой день, и мне не нужны неприятности в доме сына, пока он будет принимать наследство. Через два дня я возвращаюсь в Афины. Ты поедешь со мной.

Она поглядела на меня недолго, а потом начала хохотать, поначалу негромкий смех скоро превратился в отчаянные, с повизгиванием конвульсии. Я позвал ее женщин и ушел. Еще до свадьбы я знал эту гнилую породу, издревле склонную к излишествам. Но приходилось думать о нуждах царства.

Как всегда, Ипполит где-то бродил. Он явился домой лишь в сумерках, усталый, словно полевой работник; на одежде его лес оставил свои зеленые и бурые следы. Он приветствовал меня с любезностью, не вязавшейся с невниманием; все же, памятуя о том, что он терпел ради меня нападки мачехи, я без гнева сказал ему о решении уехать домой.

Он начал что-то говорить, потом осекся и умолк и, встав на колено, приложил мою руку ко лбу. И надолго замер так, мне даже пришлось сказать, чтобы он поднимался. Вставал он долго, и глаза оказались намокшими. А потом стоял так, тяжело вздыхая, пока из глаз его катились тяжелые слезы. Наконец он пробормотал:

– Прости, отец. Не знаю, что и… Жаль, что ты уезжаешь. – Затем задушенным голосом буркнул: – Прости меня, – и заторопился вперед.

Обернувшись, я увидел, что юный Акамант, так и липший к брату (хотя старший в последнее время стремился избавиться от него, чтобы побыть одному), с ужасом посмотрел на Ипполита и бросился в противоположную сторону. Малыш слишком ценил его, чтобы видеть столь немужественное поведение.

День миновал, а за ним ночь и следующее утро. Не помню, чем я занимал время, все забылось с тех пор. Но незадолго до полудня я направился на конюшню, чтобы проверить состояние лошадей перед долгой дорогой. Дождь прекратился, но серые облака затягивали небо, и ветер приносил с моря его влажную соль.

Вдруг я услышал тонкий женский вопль. Он просто пронзил мою голову, я и не заметил, как началась головная боль. Вопль сделался прерывистым, словно трясло саму женщину, и я подумал: «Наверно, муж колотит ее». А потом раздалось оглушительное:

– А-а! Насилуют! Насилуют!

Голос этот я знал. Глаза возницы обратились ко мне, и в едином порыве мы рванулись вперед.

Он отвязал двух лошадей, и мы вспрыгнули на их спины. Крики доносились из посвященной Матери Део оливковой рощи, что за амбарами; на тамошнем маленьком алтаре моя мать весной обычно совершала жертвоприношение, чтобы на деревья снизошло благословение. Доскакав до священной земли, мы спешились на ее границе и побежали.

Между деревьями, не столь уж далеко от алтарного камня на земле сидела Федра; стеная и рыдая, она раскачивалась всем телом, ударяя кулаками то в землю, то себя в грудь. Волосы ее были растрепаны, все пряжки на юбке и кофте расстегнуты, на плечах и груди остались отчетливо различимые красные отпечатки пальцев.

Я подбежал к ней. Федра вцепилась в мои руки, охая и что-то выкрикивая; слов я не мог разобрать. Я попытался приподнять ее, но одежда спадала; она отняла от меня свои руки и, придерживая одной из них юбку, другой указала в сторону рощи, хрипло прокашляв или каркнув два слова:

– Там! Там!

Я услыхал мужские голоса, торопливую поступь, звон оружия. Крик переполошил стражу. Воины еще подбегали, но передние уже слышали ее слова и бросились к деревьям, словно псы, завидевшие добычу; они перекликались, вдруг их голоса переменились. Тут, поглядев вдаль, я увидел мужчину.

Он бежал к склонам, отчаянными прыжками, словно олень, перепрыгивая с камня на камень. Ветер дунул с моря, и свет блеснул на его волосах. Во всем Трезене не было такой головы.

Я застыл на месте, великая дурнота, проникнув сквозь голову, завладела всем моим телом. Кроме нее, во мне уже ничего не умещалось.

Вокруг меня все кружило и кричало. Виски разламывались от боли. Лишь самые первые понимали, кого преследуют. Но когда весть распространится, все побегут вперед. Есть законы, пропитывающие сами кости мужа; их знали еще в те времена, когда на земле не было царевичей.

Я послал кого-то за женщинами царицы, а остальным сказал:

– Отойдите. Оставьте нас.

К этому времени она уже сумела застегнуть юбку. И теперь стояла, нервно потирая руки, словно бы умывалась и не могла отмыть их.

– Быстро! – сказал я. – Нас никто не слышит. Во имя Зевса, говори, что случилось?

Она тяжело дышала, с каждым вздохом барабаня зубами, и только. Но я, привыкший вершить правосудие, сдержал себя.

– Говори же скорее, пока его не притащили сюда.

Но она только качалась, потирая руки. Горячее пламя колыхнулось перед моими глазами; я шагнул к ней и завопил:

– Говори, женщина! Он сделал это или нет?

– Да! – закричала она, и рот ее открылся. Я думал, что она вновь закричит, но слова хлынули потоком. – Все началось в Афинах, он приходил ко мне, но говорил, что будет лечить мою голову. В Афинах я ничего не знала. Он сказал мне здесь, в Трезене. Я едва не умерла от страха. Я не смела сказать тебе; как могла я рассказывать отцу о том, что задумал сын. Он хотел меня. О да! Но не только. Не только. Слушай правду, Тесей. Он дал обет богине возобновить ее правление.

Мы стояли вдвоем в роще возле древнего алтаря. Я отослал людей в погоню. Огромные ладони стискивали мою голову, стремились вмять ее в землю.

– Он сказал, что получил знамение, приказывавшее ему жениться на дочери Миноса и сделать ее воплощенной богиней. Тогда к нам вернется сила, и мы станем править миром. Клянусь тебе в этом, Тесей, клянусь на этом священном камне. – Рыдание сотрясло все ее тело. – Он сказал: «Позволь мне править вместе с тобой и любить тебя, а когда Она призовет меня, я умру, не зная страха. Ведь мы станем как боги, нас будут помнить всегда». Так он сказал.

Звуки погони утихли. Толпа возвращалась к роще. Наверно, он остановился и подождал их.

Рано, понял я. Почему у меня нет времени?! Голова моя разрывалась. Я жаждал одиночества, как раненый воин воды. Но голос ее спешил:

– Я говорю ему: ну как можно говорить такое, когда твой отец еще жив? А он говорит мне: страна мучается, ведь богиня прокляла его. Она призывает к себе мужей и успокаивает их, а он уже получил свое.

Толчки, сотрясавшие голову, мешали мне слышать негромкое бормотание людей, их тяжелое дыхание после бега. Свободный, он шел среди них, глядя перед собой взглядом осужденного на смерть.

Из дворца прибежали женщины, испуганными птахами они держались возле деревьев; перешептываясь и охая, они подталкивали друг друга вперед, указывая на синяки Федры и ее порванную одежду. Но она вдруг снова вцепилась мне в руку со словами:

– Не убивай его, Тесей! Не убивай! Он обезумел и ничего не мог сделать с собой, подобно менадам.

Я вспомнил про Наксос: кровавые руки, клочья плоти… спящая девушка, опьяненная вином и кровью. Кровь была повсюду, ею наливалось жужжащее небо.

– Похоже, будет землетрясение, – отметил я, тут же прогнав эту мысль.

Прикосновение рук Федры напоминало мне о ее сестре. Оторвав от себя эти ладони, я махнул женщинам. Приземистый старый алтарь пялился на меня; каждая трещинка в камне казалась ухмыляющимся ртом, каждое отверстие – глазом.

Они подошли. Сын стал передо мной. Волосы были растрепаны, в одном месте на голове выступила кровь. Туника разорвана на плече. Ипполит поглядел на меня. Так смотрит загнанный олень, когда он уже не в состоянии двигаться и в трепете перед тобою ожидает удара копьем.

Женщины окружили Федру; одна укутала ее плащом, другая приложила флакончик к губам. Служанки ждали только моего разрешения, чтобы увести ее. Синяки темнели прямо на глазах, и она походила на побитую рабыню. Дурнота, шум в голове лишали меня рассудка; я понял, что рука сама собой легла на кинжал. Заглушая птичьи голоса женщин, затрещали птицы, в своих закутах замычали коровы, зашелся в долгом вое пес. Говорила земля, свидетельствуя о происшедшем. Я указал на свою жену, сотрясавшуюся под плащом, и сказал сыну:

– Это ты сделал?

Он молчал, только поглядел на меня долгим и мрачным взором. Закрыв лицо, она зарыдала, из-под ткани доносились приглушенные стоны. Я махнул женщинам; переговариваясь, они повели Федру к деревьям.

Глаза сына встретились с моими, и тут лицо его замкнулось, а на уста легла печать. И все это время, пока ужас во мне усиливался и преображался в ярость, надежда еще оставалась в сердце – словно дозорный на стене обреченного города. Но знака не было и не будет. Все враги в моей жизни словно бы объединились в нем одном.

Я заговорил. И слова вырвались из-под моей власти. Потом дурнота овладела мной, и, когда я пришел в себя, они были уже сказаны. Иногда я просыпаюсь, слыша их отголоски. Эти слова прячутся где-то во мне, и я боюсь уснуть, чтобы они не вырвались на свободу.

Вина его казалась столь ясной, как далекие горы перед грозой; в святилище он видел знамение и сам сказал мне о нем. А потом взял Акаманта в Трезен, чтобы Федра последовала за сыном. Женщину мне он прислал, чтобы я не прикасался к ней. И день ото дня старательно избегал моего общества, чтобы я не прочитал его истинные мысли. А рыдал от разлуки с ней. Другого шанса ему не могло представиться. Все ясно! – словно бы крикнул мне кто-то на ухо.

Когда я произнес те слова, которые забыл ныне, окружавшие его мужи расступились. Ипполит еще не был царем Трезена, и ему не суждено стать им. Он нарушил священный закон гостеприимства, а я был не просто его отцом и гостем, но Верховным царем Аттики, Мегары и Элевсина, хранителем Фив и владыкой Крита. Они не смели стать на сторону моего врага.

Сын молча слушал меня. И не однажды губы его шевелились, складываясь для ответа. Но под конец руки Ипполита стиснулись в кулаки, ноздри расширились и он поглядел на меня, как смотрят в битве над краем щита. Он шагнул вперед, потом сжал зубы и вновь отступил, на лице его, словно на мраморе, было вырезано: «Это бог удерживает мою руку и не позволяет сломать шею этому коротышке».

Тогда я мог бы убить его, если бы имел силу на это.

Гнев мой казался гневом самой земли. Он поднимался от ног, так из земли вытекает внутренний жар в огнедышащей горе, грозящий погубить землю вокруг. И тут ум мой словно озарило пламя, я понял свою правоту. Гневался не только я. Выл пес, кричали птицы, голову мою давило, но потрясение помешало мне ощутить предупреждение Посейдона. А теперь я почувствовал его – скорый на руку отец мой готов был отомстить за меня.

Словно бы молния легла в мою руку. Все глядели на меня со страхом, видя во мне более чем смертного… и он тоже. И с могуществом бога я топнул ногой о землю со словами:

– А теперь убирайся из моих земель навсегда, чтобы я больше не видел тебя. Проклинаю тебя, и проклятие пошлет тебе колебатель земли Посейдон; бойся гнева бога, ибо он близок.

Белый, подобный камню, он только что стоял передо мной и сразу исчез, люди только провожали его взглядами. Они остались на месте, никто не последовал за Ипполитом, чтобы побить его камнями за пределами Трезенской земли, как сделали бы с любым другим человеком. Его любили и, наверно, думали, что безумие и злая участь были посланы ему Небом, а посему судьбу царевича лучше оставить богам. Он исчез, и ярость, подобно лихорадке, стала остывать во мне; как прежде, я ощутил дурноту, предвещавшую землетрясение.

Я закрыл больные глаза. За веками мелькнули картинки, словно оставшиеся там: рощи Эпидавра, пропитанные дождем и покоем. А потом, жрец и царь, я вспомнил, что всю свою жизнь, начиная с детских посещений святилища Посейдона, получал это предупреждение в знак доверия, чтобы спасать людей, и никогда не использовал его для проклятия.

Очнувшись, я огляделся и сказал народу трезенскому:

– Слушайте, люди. Посейдон ниспослал мне знак. Скоро он вновь поколеблет землю. Предупредите всех, пусть в домах никого не останется. Пошлите весть во дворец.

Они благоговейно заохали и побежали прочь; вскоре вдали послышались трубы вестников. Около меня никого не осталось, только воины, сопровождавшие меня из Афин, топтались вдали, страшась уйти и опасаясь приблизиться ко мне. Я стоял, слушал звуки тревоги, разбегавшиеся по Трезену от цитадели, к ним примешивался топот тройки коней, мчавшейся по дороге вниз. Я дрожал, гнев бога был близок. Так-то вот я впервые услышал эти злые удары копыт, пронзающие мою голову. И тут же вспомнил: я предупредил всех в Трезене, каждую живую душу. Лишь он один остался в неведении и, услышав тревогу, может не понять ее причин.

Земля колола мои ноги, сердце грохотало собственным и божьим гневом. Дворец уже казался соломенным ульем, перевернутым лошадью на бегу: женщины выбегали наружу с детьми, горшками и свертками. Слуги выносили ценности. В дверях главного входа показались несколько человек, они снесли вниз старика Питфея в крытых носилках. Я обернулся. Светлая голова исчезла на повороте дороги среди подножий холмов на Псифийском берегу. Теперь его не догнали бы и самые быстрые кони Трезена.

Страх перед землетрясением одолевал меня, глубокий, холодный, я помню его с детства. Он затмевал все остальное; в глазах бога разгневавшийся муж все равно что дитя, топнувшее ногой. Я научился определять, куда ударит разгневавшийся бог. Мне бывало и хуже, а значит я где-нибудь на краю… худшее будет не здесь. Поворачиваясь вокруг, я принюхивался, словно пес. И когда обратился лицом к морю, волоски на затылке моем встали дыбом.

Воды пролива застыли расплавленным свинцом. В безмолвии ржали и бились кони, которых уводили конюхи из конюшен в поле. А потом сквозь весь шум я услыхал возле себя голос натруженный и хриплый:

– Царь Тесей! Владыка!

Рослый воин, который при дворце учил юношей бороться, шел ко мне через рощу с ношей на руках. Я повернулся, и он опустил на землю Акаманта. Тот отбросил руку, пытавшуюся поддержать его голову, и откинулся назад, словно напряженный лук, заходясь в кашле. Воин сказал мне:

– Он шел сюда, владыка. Я нашел царевича внизу, он пытался бежать, но упал. Владыка, он говорит, что должен увидеть тебя перед смертью.

Мальчик поднялся на локте, протянув ко мне другую руку. Лицо его побелело, рот сделался синим. Задыхаясь, он прохрипел:

– Отец! – и схватился обеими руками за грудь, словно чтобы разодрать ее и впустить воздух. Глаза его были прикованы к моим, и в них читался не ужас, но желание что-то сказать.

Я подошел и согнулся над оставшимся у меня сыном, думая: «Быть может, бог даровал Акаманту такую же способность и у него недостает сил вынести дар. Тогда выходит, что он и в самом деле мой истинный наследник».

– Держись, парень, – сказал я. – Скоро все кончится, и страх пройдет.

Качнув головой, он попытался что-то сказать, но задохнулся. Лицо его налилось кровью, словно у повешенного. Умудрившись вдохнуть, он выкрикнул имя своего брата.

– Молчи! – отвечал я. – Ты болен и ничего не знаешь. Лежи отдыхай. Потом все поймешь.

Слезы боли и бессилия переполняли его глаза, и даже оставшейся у меня половиной ума я пожалел его и сказал:

– Тихо! Он уехал отсюда!

На него навалился такой припадок, что я позабыл о землетрясении. Казалось, Акамант более не сумеет вздохнуть. Лицо его почернело, но, поднявшись с колен на ноги, он воздел руки к небу. Дыхание скрежетнуло в его горле, и он громко вскричал:

– Пеан Аполлон! – и замер, покачиваясь на нетвердых ногах, а потом обернулся к принесшему его человеку и сказал хриплым, но ровным голосом: – Спасибо тебе, Сириос. Можешь идти.

Тот вопросительно поглядел на меня и, увидев кивок, отошел. Я помог мальчику лечь и стал возле него на коленях. Он еще не заговорил, но тень уже прикоснулась ко мне холодным крылом. Я попытался уверить себя в том, что это всего лишь приближающееся землетрясение.

– Лежи тихо, – сказал я, – а то начнется новый приступ.

– Я могу умереть. Я раньше боялся этого. – Он овладел своим голосом, пустив его вперед, как загнанную лошадь. Акамант был очень слаб. – Я могу умереть, не успев рассказать тебе. Ипполит… того, за что ты проклял его… не было.

– Молчи, все кончено. Пусть боги теперь решают.

– Пусть они услышат меня! И удушат, если я лгу! – Глаза Акаманта открылись, он задержал дыхание, но голос звучал чисто. Впрочем, потом он шептал, чтобы сберечь силы. Так, наверно, шепчутся бледные от страха грабители, лезущие в царскую гробницу. – Он сказал «нет». Это она приставала к нему, она… – Нервно шевелящиеся пальцы впились в землю. – Это было в Афинах, – проговорил он. – Я слышал.

Я глядел перед собой, понимая, что рана окажется смертельной, вот-вот хлынет кровь; вот-вот придет боль. Мальчик потянулся к моей руке и взял ее, хотя я почти не думал о нем. Только боги знают, что он перестрадал; он-то – критянин, привыкший видеть богиню в своей матери.

Тихий воровской голос все говорил:

– Я едва не умер тогда и возненавидел Ипполита из-за тех слов, которые он говорил ей. Но потом он сказал мне: «Я не должен был сердиться, ведь она доверилась мне». Ипполит пришел ко мне на следующий день, когда мне было так плохо, и сказал, что жалеет о случившемся. «Не бойся, Акамант. Отец не узнает об этом, и никто на земле. Я мог бы поклясться тебе, но уже принес более крепкую клятву. Я дал перед нею обет Асклепию, связывающий человека до самой смерти».

У меня не было сил просто сказать ему: «Хватит».

Она представилась мне, эта женщина. В синяках, как рабыня, с низменным ужасом на лице, лживая, словно невольница. Если бы она говорила правду, то могла бы укусить Ипполита или расцарапать ему лицо. Разорванная туника и вырванный клок волос… она же тянула его к себе, а не отталкивала. И синяки на ее плечах и горле оставила не похоть, а ярость льва, которого со всех сторон окружила решетка. Она закричала, когда, забыв про свою силу, он отбросил ее. И я… Как мог я не понять этого?

– Он сказал мне, – голос мальчика становился громче, – поедем вместе, будем гостями Аполлона. Всякое зло – это болезнь, и музыка бога лечит ее. В Эпидавре все наладится.

Я встал. Голова шла кругом, ноги дрожали. От вида маслянистой равнины, в которую превратилось море, меня мутило хуже, чем от шторма.

– Отец, это правда! Клянусь тебе! Клянусь, если я лгу, пусть сразит меня Аполлон своею стрелою! Это правда, отец! Поспеши и останови землетрясение!

Ужас наползал на меня, и я вскричал:

– Я не бог!

Но темные глаза Акаманта впивались в мои, и казалось, ими смотрел не он, а кто-то выше его. Акамант бросил вызов смерти, принес в жертву свой страх, и святость еще не отлетела от него. Бог из его тела взывал к богу внутри меня, но некому было ответить на зов, и хворь наползала на землю.

Я сказал:

– Оставайся на месте. Я отправлюсь за Ипполитом и отыщу его.

Сбежав по поросшему сливами склону, я окликнул людей, направившихся следом за мной с мрачными от испуга лицами. Бросив взгляд назад, я увидел, что старый борец возвращается к мальчику. Тот уже спокойно сидел. Не знаю, какие путы разорвались тогда внутри его, но с того дня припадки сделались легкими и короткими, а теперь, когда он стал мужем, и вовсе прошли.

Лошадей собрали внизу на поле, чтобы они не разбежались, когда земля задрожит. Животные ржали и становились на дыбы; я выбрал самую спокойную пару и крикнул, чтобы мне подали колесницу для состязания. С детских лет я впервые возвысил голос перед землетрясением.

Погоняя животных к берегу, я не ощущал ни страха, ни трепета – нечто непонятное, подобное лихорадке. Кони почуяли мое состояние, они неслись не требуя кнута, словно бы стремясь убежать от оказавшегося позади человека. Я тоже.

«У меня есть время, еще есть время, – думал я. – Он уехал… но давно ли? Что можно сделать за это время? Натянуть струны на лиру и настроить их? Выйти на веслах из гавани в море? Обогнуть несколько поворотов дороги?» А потом подумал: «Скоро ли?»

Одолевая покрытую грязью равнину, я думал о том, что девицу он прислал мне затем, чтобы, ссорясь с Федрой, я не узнал правды. Ипполит боялся за меня и за брата; о том, что опасность грозит ему самому, он догадался чересчур поздно. Просто потому, что по природе своей не склонен был думать об этом.

Дорога вновь пошла в гору, и я заметил его колесницу между двумя кипарисовыми рощами. Кони Ипполита замедлили ход. Он заметил меня, подумал я, он ждет, все в порядке. Я махнул, чтобы привлечь его внимание. Но Ипполит просто дал коням передохнуть и вновь погнал их вперед. Сын запряг всех трех, ведь он уезжал навсегда. Я сразу же заметил тревогу животных, и в следующее мгновение колесница исчезла из виду.

Дорога оказалась хорошей, дождя не было уже три дня. Я нахлестывал лошадей, но вокруг что-то уже переменилось. Животные не ощущали этого на поле, но сейчас… они упирались, метались… одна с визгом встала на дыбы. Я мог только удерживать их. И, натягивая поводья, увидел над гривами открывшийся внизу залив. Вода в нем начала отступать. Прямо на моих глазах волны поползли назад в море, обнажая скрытое от человека дно со всеми водорослями и гнилыми днищами лодок. Вода уходила все дальше, словно исчезая в огромной жадной пасти.

Что знали лошади, понял и я. Колесница повернула; трехголовым зверем, исполненным единого страха, мы свернули с дороги и бросились вверх по чьим-то угодьям, оставляя борозды на только что засеянном поле, плюхая через заполненные водой канавы, ломая молодые лозы. Услышав шум, селянин вместе с женой и детьми с криками выбежали из дома. Бог помог им, послав меня в качестве благословенного вестника. Кому ведомы пути бессмертных?

Виноградник остался позади, и кони увлекли колесницу в невозделанные земли; колесница подпрыгивала на камнях и упавших ветвях. Я обмотался поводьями на один оборот, опасаясь упасть. Как только кусты замедлили бег коней, я соскочил на землю, не избежав падения и ушибов, и сразу вскочил, отряхивая с себя землю, содрогаясь от одного прикосновения к ней. Животные в стойлах мычали и блеяли. Отчаянно кричал козел, вытаращив дикие глаза. И тут земля содрогнулась.

Земля забилась и задрожала; загрохотали камни – это разрушился дом. Жена земледельца закричала хриплым от ужаса голосом, ее муж откликнулся с поля. Дети заревели, залаяли псы. Дурнота оставила мою голову и живот.

«Кончилось, – подумал я, – но откуда же тогда этот страх?»

Заяц метнулся мимо меня, едва не коснувшись ноги, и огромными прыжками понесся к верхушке холма. Тогда я увидел, что вода возвращается.

Бухта вновь наполнялась – не с той лукавой неспешностью, с которой отступала вода, – по ней бежала огромная волна, облизывавшая оба берега. Она прошла над Псифийским молом и, словно детские игрушки, сорвала привязанные к нему лодки. Соленое море добежало до самой дороги, перехлестнуло ее, выплеснулось на возделанную землю и выдохлось, а потом отступило в свои пределы. Настала мертвая тишина, но, прежде чем вновь послышались крики, я услышал на севере у дороги отчаянное конское ржание, с которым сливался рев быка.

Я не спрашивал, что это. Это ревел мой рок.

И тут, покрывая шум боевым кличем выехавшего на битву царя, прозвенел голос, который я узнал бы среди тысячи. И оборвался внезапно. Дико заржали кони, захлебнулись и вновь заржали. С ужасом откликнулась моя собственная пара, бившаяся в постромках возле опрокинутой колесницы.

Я бросился к ним, потянул запутавшийся узел и кликнул на помощь, но селяне копошились в своих руинах; когда рядом ступает бог, не слышен голос царя. Пришлось обрезать кинжалом упряжь на охромевшей лошади и связать поводья. Коню хватит сил довезти меня.

Прежнюю дорогу трудно было узнать. Теперь ее покрывали ил, мусор и груды камней, перерезали канавы с водой. Конь перешел на шаг, он скользил, оступался, спотыкался, и я не смел подгонять его. Несколько лет назад я еще мог бы бежать быстрее.

В грязи бились и дергались умирающие рыбы; возле дороги раздалось шипение – испугавшийся конь едва не сбросил меня, – это огромный дельфин со свистом выпускал воздух сквозь дыхало и пытался сдвинуться в сторону моря. Дорога поднималась – склон здесь крут – и скоро должна была уйти за пределы потопа. Но я все еще слыхал ржание лошадей в том же самом месте, что и прежде… Лишь иногда они умолкали, как, бывает, устает кричать попавший в западню зверь. Бык заревел вновь – в ярости или от муки. Стараясь справиться с конем, вновь ощутившим испуг, я ждал другого голоса, но он молчал.

Дорога огибала вершину холма. То, что я увидел на ней, заставило меня соскочить с коня и броситься вперед.

Менее чем в полете стрелы от меня на берегу ниже дороги в путах бились окровавленные звери; три коня напрасно пытались вырваться из упряжи. А над ними, перекрывая дорогу, с которой они свалились, опустив голову, стоял черный бык. Он мычал от страха и гнева и всякий раз дергался, пытаясь ударить по дороге копытом. Волна, унесшая животное из родного стойла, заставила его охрометь. Покрытый илом и водорослями, он сумел здесь выбраться на землю… Черный бык Посейдона, бык из моря.

Внизу уже были люди; пока я бежал, они приступили к коням. Мелькнули и обагрились тесаки. Кони с коротким ржанием прощались с жизнью; хлынула алая кровь, движения утихли. Люди столпились, нагнулись…

Когда я спустился вниз, они уже обрезали поводья, высвободив его, и как раз вытаскивали щепки разбитой колесницы, словно копья, пронзившие его тело. Сын мой лежал изломанный, как и кони, во всем великолепии истерзанной и разодранной плоти, на камнях и песке, покрытый морской грязью. Но звери уже утихли – их боль отлетела – и сделались мертвым мясом; он же еще стонал и двигался. Глаза его оставались открыты и смотрели прямо на меня с залитого кровью лица.

Люди звали меня, говорили мне, кто лежит здесь. Наверно, они решили, что видят обычного путника – пешего, грязного, побитого волной, – и хором выкрикивали новости, как свойственно тем, кто испытал потрясение. Селяне работали на поле вверху, но дом их выдержал толчок, и они все видели. Они рассказали, в какую сторону метнулись кони юноши во время землетрясения, но он каким-то чудом удержал их. Но прихлынула вода и вынесла прямо перед ним на сушу быка. А потом… Они показали на перерезанные поводья, все еще захлестнутые вокруг пояса двойным узлом колесничего.

Ипполит оперся рукой о землю, чтобы подняться, но, вскрикнув, повалился навзничь; спина его была перебита. Кто-то произнес:

– Кончился.

Но глаза сына снова открылись. Земледельцы заспорили о том, из чьего стойла унесло этого быка и кому он теперь должен принадлежать; кто-то сказал, что его нужно принести в жертву Посейдону, чтобы бог не разгневался и не нанес нового удара. Но тот, кто перерезал поводья, сказал мне:

– Вот что, друг. Лучше, когда плохие вести приносит незнакомец. Не сходишь ли ты в Трезен известить царя?

Я ответил:

– Мое имя Тесей, я отец его.

Открыв рты, они приложили руки ко лбу, тем не менее невольно ощупывая взглядами мою грязную и неопрятную фигуру. Таким же, как они сами, спотыкаясь и оступаясь, шел я к ним, и они не обратили внимания на мое лицо. Я послал людей за носилками, а один из них предложил мне свою одежду, чтобы я мог унять кровь; а потом мы остались вдвоем.

Кровь текла из дюжины ран, она изливалась и внутрь его тела. Я знал, что исцеления не будет… и, зная, склонялся над ним в бесполезных хлопотах и говорил, говорил… Сказал, что знаю все, и просил у него только дать знак. Глаза сына оставались пусты. Но потом выражение их изменилось, и губы его шевельнулись. Ипполит заговорил – но не со мной. Он не узнал меня, ведь умирающим приятно любое общество. Он сказал:

– Даже боги несправедливы.

Потом он притих, я положил руку ему на лоб, поцеловал сына и вновь попытался добиться от него понимания. Не знаю, слышал ли он меня. На мгновение глаза его полупроснулись; в горьком одиночестве глядел он перед собой, а потом взор его снова померк. Кровь проступила сквозь ткань, и лицо стало еще бледнее.

Наконец явились люди с плетеными носилками. Когда мы начали перекладывать Ипполита на ложе, он громко вскрикнул, но трудно было понять, ясен ли еще его ум. Я помогал нести его; наконец подошли двое – они убили быка, потому что не могли прогнать его. Мы вынесли Ипполита на дорогу, и люди спросили:

– Нести его в дом, владыка? Или сразу в Трезен?

Я услышал его вздох, рука сына шевельнулась. Я прикоснулся к ней и сказал:

– Нет. В Эпидавр.

Тут его пальцы обхватили мою ладонь.

Облака расступились. Над морем еще стояла тьма, но над горами уже открылась синева. Птицы громко щебетали, как всегда после землетрясения, – радовались жизни и напоминали другим о границах своих участков. Кто-то отправился вперед за помощью, Ипполит был слишком тяжел, чтобы мы могли донести его одни. Ипполит лежал тихо, и я надеялся, что он не испытывает боли, но, когда носилки тряхнуло, я заметил, как стиснулись зубы сына.

Люди утомились, а помощи все не было. Возле дороги стояла роща платанов, там журчала вода – зимний ручеек. Возле него нашлось ровное место, и я сказал носильщикам:

– Передохнем.

У одного из них на поясе оказалась бронзовая чашка; он наполнил ее из ручья, и я увлажнил губы мальчика – рот его пересох. Он лежал, закрыв глаза, но теперь открыл их и поглядел вверх – на несколько золотых искр на черных ветвях посреди синевы. Тронув мою руку, он сказал:

– Слушай!

В небе запел жаворонок. Тихо журчал ручей. На вершине холма дудел пастушок; землетрясение грозило ему не больше, чем птицам небесным.

– Слышишь! – шепнул он и улыбнулся. – Это Эпидавр!

Я поглядел на сына. Уже было ясно, что живым он туда не прибудет, и я отвечал:

– Да.

Ипполит вновь закрыл глаза. Он дышал так спокойно, что, почти не слыша его, я подумал: «Это конец». Люди чуть отступили, и, прикрыв руками лицо, я опустился рядом с ним на колени. Тут он позвал:

– Отец.

– Да? – Я пригнулся; натруженный голос сына говорил о том, что он чувствует приближение смерти. – Прости мне свою кровь, – проговорил я. – Боги не простят, и я не оправдаюсь перед собой, но ты прости.

– Отец, – пробормотал он. – Жаль, что я рассердился. Но так и должно было случиться, потому что…

Теперь говорил его взгляд – сил на слова уже не осталось, – просил моего прощения. Глаза начали стекленеть, голова откинулась назад, лицом к синему небу, обретая покой и ясность.

– Я видел истинный сон, – проговорил Ипполит. – Теперь я умру исцеленным.

Пальцы тронули мою руку, холодные, словно протянувшиеся из-за Реки.

– Отец… принеси за меня петуха Асклепию… не забудь.

Я отвечал:

– He забуду. Нужно ли сделать что-нибудь еще?

Ипполит не ответил. Скоро губы его раздвинулись, и душа вылетела со вздохом. Я закрыл сыну глаза.

Наконец явились жрецы-врачеватели из Эпидавра, они уже услышали новость. Тело Ипполита унесли в святилище, хотя каждый знает, что трупу не подобает там находиться. Мне они говорили, что не уверены в том, что он действительно умер, а сами переглядывались, как свойственно лекарям. Он был весьма дорог им. Тело Ипполита начало остывать, но они согрели его, не желали признавать смерти. Мне сказали, что, потерпев неудачу, они обратились к древней магии берегового народа; ее запрещал закон, и врачи не колдовали уже целый век. Вскоре после того царь-жрец внезапно умер, сраженный во время какого-то дела быстрой смертью, ниспосланной Аполлоном. Говорили, что бог прогневался на него за попытку воскресить мертвеца.

Не знаю, как это было; оставив им тело, я отправился прочь. Сын мой умер, и я не верил, что бог воскресит его. А меня еще ждало дело в Трезене.

Встретили меня женские рыдания – к этому времени новости уже сложились в законченную картину и все стало известным. Предводительствовала моя мать, она перемежала рыдания похвалами Ипполиту – в тех словах, что приходили ей в голову. Потом из них сложится погребальная песнь. Завидев меня, она умолкла и шагнула навстречу. Остальные прятали лица под распущенными волосами.

Ей нечего было сказать, проклятие мое она предвидела давным-давно, а потому она обратилась ко мне с обычными в таком случае утешениями. Я поцеловал ее – ведь мать видела в Ипполите младшего сына – и сказал, что поговорим после. А потом спросил, где жена.

– Женщины разгневались, – ответила мать. – И я предупредила ее, не ради ее самой, а чтобы не случилось чего-то неблагопристойного. Наверно, она у себя в комнате.

Я шел по опустевшему дворцу. Те, кто видел меня издали, торопливо бросались в стороны, но таких было немного. Старый слуга, на которого я наткнулся в углу, сказал мне, что царь Питфей уснул; никто не посмел явиться к нему с этой новостью. Я помедлил… но у меня были другие дела. Лучше бы он умер вчера. Но правду говорят, что жизнь человека оканчивается в скорбях.

Подымаясь по лестнице, я вспоминал россказни, услышанные мною от Федры, – о том, что Ипполит поклялся возобновить старую веру. Такая вот вышла долгая история из уст женщины, которую только что изнасиловали посреди чистого поля. Слишком уж долгая, чтобы сочинить ее в один момент, даже под бичом страха. Теперь я все понял. Много ночей лежала она, обдумывая эти слова, так и этак проговаривая их в уме, добиваясь того же совершенства, что и арфисты. Это она предлагала себя моему сыну.

Подойдя к ее комнате, я постучал во внешнюю дверь. Никто не ответил, я направился к себе и попытался открыть дверь в перегородке. Она тоже была заперта. Я крикнул, чтобы она открывала… Молчание. Прислушавшись, я уловил звук дыхания. Прочной была только внешняя дверь, внутреннюю я взломал без труда.

В комнате было пусто. Я огляделся и заметил, что шкафчик с одеждой дрожит. Раздвинув тряпки, я выволок ее оттуда. Она поползла к моим ногам, обнимала колени, молила. Словно рабыня, подумал я, словно лживая рабыня… дочь тысячелетней царской династии. Метки от его пальцев так и остались на ее горле. Я схватил ее, чтобы оттолкнуть. И тут увидел ее глаза и надежду в них. Только тогда я понял, что сделаю с ней. Но она сама показала, чего заслуживает.

Умирала она трудно. Я уже решил, что все кончилось, и выпустил ее, но она опять шевельнулась. А потом я бросил ее… еще один комок перепутанной ткани среди вороха пестрых одежд, пахнущих Критом.

Ну а потом подумал: «Неужели эта ложь переживет ее? Всегда находятся люди, готовые увидеть худшее в лучшем. Ей сперва следовало оправдать Ипполита перед людьми. Я еще раз подвел сына».

И громко сказал себе:

– Клянусь Зевсом. Она сделает это даже теперь. Живая или мертвая, она поможет моему сыну.

В комнате нашлись и чернила, и бумага. Я умею писать по-критски и теперь выводил буквы мельче – женским почерком. Здесь, в Трезене, довольно и этого.

Я оклеветала Ипполита, чтобы скрыть свой позор. Я просила, и он отказал мне. Жизнь для меня нестерпима.

Письмо это я привязал к ее руке лентой, найденной среди одежды. Рука ее оставалась белой и мягкой, случайно я коснулся упругой округлой груди. Я вспомнил его тяжелый взгляд по утрам, долгие дневные скитания и вечную смертельную усталость по вечерам. Значит, и он искушался… ну что ж, лишь победитель в суровой борьбе удостаивается венка. Но он отомщен.

Сделав из пояса удавку, я привязал ее к покрывалу, перекинутому через балку. Когда она повисла, я подвинул к ее ногам опрокинутое кресло. А потом спустился вниз – показывать разбитую дверь и то, что я обнаружил за нею.

Имя его чтят по всему Трезену. Оно обретает святость, каждую весну девушки приходят с жертвами к его могиле и остригают волосы. Я сделал для сына все, что мог. Наверно, заговорив тогда, он попросил бы вовсе не этого. Но человек – каков он есть – может отдать лишь то, чем владеет.

Глава 22

Эти события отчетливо стоят в моей памяти, словно бы все случилось вчера. Но то, что было вчера, я забыл.

Сколько лет миновало до времени, когда рука бога поразила меня, – год, два или три? Помню только, что я был в море с Пирифоем (пока муж ходит под солнцем, он должен что-то делать); заметив переполненные добычей корабли мелийских пиратов, мы решили отобрать ее. Я как будто бы помню приближающийся флот. А потом голова моя закружилась, в глазах потемнело, и я открыл их снова уже ночью. Я лежал на подстилке в деревенском доме, рядом переговаривались женщины; двое из моих людей, склонившись надо мной, объявили, что я жив, и послали за остальными.

– Смотрите! Он открыл глаза!

Они спросили, как я себя чувствую. Я попытался ответить и обнаружил, что половина моего рта как бы онемела и, словно у пьяницы, издает лишь неразборчивые звуки. Потом я попытался шевельнуться, и лишь правая рука повиновалась мне. Я протянул ее к левой, ничего не ощущая, она казалась на ощупь рукой трупа.

Люди рассказали мне, что, прежде чем сошлись корабли, я испустил свой боевой клич и упал замертво. Уклониться от стычки уже было нельзя. Битва вышла тяжелой, погибли многие, и в конце концов никто не мог претендовать на победу. Уцелевшие корабли просто разбрелись восвояси. Я спросил о Пирифое; мне ответили, что протараненный корабль его утонул вместе со всеми, кто был на борту. Я выслушал весть, словно не понимая.

В хижине собрались мои уцелевшие люди, неполная дюжина. Прочие погибли или утонули. Они как раз положили мое тело, чтобы обернуть его парусом и доставить домой для похорон, когда заметили, что я жив. Поискав на теле моем рану, они ничего не нашли; мне сказали, что я упал прежде, чем полетели стрелы.

Селянка напоила меня с ложечки молоком и вытерла губы. А потом я велел всем уйти и долго лежал, размышляя.

Наверно, это рука Великой матери сразила меня. Я выкрал из святилищ двух ее дочерей, изменил обряд, свершающийся в Элевсине. Все, кто следует старой вере или до сих пор страшится ее, утверждают, что это была Матерь. А может быть, это сделал и сам Аполлон – сраженный, я не испытал боли, так гибнут мужи от его добрых стрел. И поскольку я лишь наполовину был повинен в смерти его доброго слуги, то и он оставил мне лишь половину жизни. Но потом я понял, что на меня легла длань колебателя земли Посейдона, потому что благословенный дар его я употребил на проклятие. Так думаю я теперь, и у меня на это есть веские причины.

Тело мое не ощущало боли, не много мук досталось и рассудку. Сперва я корил богов, оставивших меня среди живых. Но, уже забыв о том, что перестал быть мужем, более не тревожась этим, я вспомнил, что остаюсь царем. Я часто говорил себе, что не могу позволить себе умереть, пока мой наследник не достигнет зрелости, но вновь отправился скитаться, сказав себе: «Чему быть, того не миновать».

И все же я никогда не представлял себе, что можно быть сразу живым и мертвым.

Когда вернулся один из моих людей, я спросил, знают ли здешние люди о том, кто я таков. Он отвечал, что нет: невежественные селяне видели во мне только кормчего. Они владели лишь речью берегового народа, да и то ограничиваясь самыми простыми словами.

К северу от Крита у меня есть маленький островок, который окружает только открытое море. Мы с Пирифоем привыкли заходить туда за водой или чтобы чинить корабли, а иногда даже прятали добычу до поры, когда можно будет доставить ее домой. Мы устроили крохотную крепость, а в ней поставили дом, за которым следили одна или две из постаревших пленниц, к которым мы еще питали симпатию.

Туда-то я и велел доставить меня, когда почувствовал себя лучше. Там я и лежал целыми днями или сидел, если меня сажали перед невысокой стеной с фиговым деревом за ней, против ворот с квадратиком моря. Женщины кормили меня, содержали в чистоте и ухаживали, как за младенцем. Час за часом сидел я, глядя, как птица расклевывает фигу, или следил за далеким парусом и обдумывал, как удержать врагов в страхе передо мной, пока не придет пора умереть. Да, дитя во мне ожидало няню с горшком или губкой. Но царь думал. Полученный от бога удар не сломил его. Царь пережил во мне воина, любовника, борца и певца… Он сделался Тесеем.

Как я уже сказал, на острове было золото и лодка, с которой могли управиться мои люди. Я послал воинов за припасами, не зная, увижу ли их снова. Зачем людям держаться возле того, кого оставили боги? Но они вернулись с припасами на всю зиму. Четыре долгих года жизнь моя была в их руках. Мне сказали, что один из них предложил друзьям: «Заберем себе золото и узнаем у него, где находится все остальное; больного нетрудно заставить заговорить. А потом убьем Тесея и получим за весть добрую плату от Идоменея на Крите». Я выяснил это, когда утомил всех расспросами о том, куда подевался этот человек. Потом они показали мне его могилу.

Придумав, что делать, я послал корабельного запевалу, быстрого умом искусника-арфиста, назад в Афины с письмом, запечатанным моею печатью. В нем говорилось, что, получив предзнаменование, я спустился в тайное святилище в недрах земли, чтобы получить очищение у Матери Део, которой нанес оскорбления. Я вернусь домой наделенным удачей и погублю моих врагов; тем временем пусть совет правит, соблюдая законы, чтобы дать мне по возвращении полный отчет. Я велел своему посланнику направиться кружным путем, почаще менять корабли и войти в Афины с севера. Он не должен знать святилище, в котором я очищаюсь; если будут настаивать, пусть скажет, что расстался со мною в Эпире. В тамошних горах много пещер, которые, как утверждают, спускаются до самого царства Аида. Он отправился с поручением, исполнив его в точности; я честно расплатился с ним. Ни один из этих одиннадцати мужей – даже сыновья их сыновей – не знали потом, что такое нужда.

Не важно, решил я, проглотят ли афиняне всю мою историю целиком. Довольно будет уже и того, если они решат, что я просто уехал по своим делам и вернусь, когда придет время.

Женщины хорошо ухаживали за мной… Добрые души, я думал, что предоставляю им убежище для мирной старости, не зная еще, что оно потребуется и мне самому. Они нашли на островке колдунью, которая каждый день приходила растирать мой омертвевший бок маслом и вином; она говорила, что без этого плоть засохнет. Старуха эта знала повести берегового народа, восходящие ко временам титанов, к началу жизни людей на земле. Подобно ребенку, я никогда не отпускал ее без нового сказания. Я еще не привык сидеть – только когда обдумывал, что делать дальше. Иногда казалось, что день никогда не кончится, но приходила ночь, а я все лежал, разглядывая звезды, и считал остающиеся до утра часы.

Я вспомнил всю свою жизнь, ее хорошие и злые часы; думал о богах и судьбе… о том, какую долю души и судьбы человека творят они и какая часть выпадает в удел ему самому. Что случилось бы, если бы Пирифой не явился ко мне, когда я уже собрался отплыть на Крит? Каким я сделался бы тогда? Какой сын мог бы родиться у меня на Крите в годы, отданные Ипполите? Или о том, что случилось бы, если бы Федра завопила свое «Насилуют!» в день, когда рассудок мой был бы свободен от вызванной землетрясением дурноты? Но я, увы, крик этот уже слышал. Судьба и воля, воля и судьба, они как земля и небо порождают зерно, и человек, вкусивший испеченный из него хлеб, не знает, вкус чего ощущает в первую очередь.

Однажды утром, когда я провел на острове месяц – а может быть, и целое время года, – сон оставил меня на рассвете. Петухи уже пропели, и темное море отделилось от светлого неба. Мысли мои обратились к прошлому – играм с быком или какой-то полузабытой войне, – когда постель моя дрогнула, и чаша упала со стоявшей возле нее стойки. Дом наполнили голоса пробудившихся людей, взывающих к колебателю земли Посейдону. Вновь заорали петухи, я вспомнил, как шумно они вели себя только что. Им бог послал предупреждение; им – но не мне.

Тут я понял, кто поразил меня и почему. Бессмертные справедливы, их не обманешь. Он сам отверг собственного сына, как и я моего.

Одна из женщин явилась, чтобы проверить, все ли в порядке со мной; она подняла чашу и ушла. Когда все успокоилось, я приподнялся на своей здоровой руке и поглядел на стол в противоположном углу. На нем остался нож, которым резали мою пищу. Я подумал, что, скатившись с постели, наверно, сумею до него дотянуться. Земля устала от веса моего тела, она уже слишком долго носит его. Пытаясь повернуться, я поднял правой рукой левую руку – чтобы изменить ее положение. Однако, поглядев на пальцы, заметил, что они шевельнулись… чуть-чуть, но тем не менее они распрямились, покоряясь моему желанию, и вновь сжались. Я прикоснулся к ним, прикосновение было едва ощутимо, но тем не менее жизнь возвращалась в мое тело.

Солнце вставало. Я подумал об Афинах, обо всем, что построил там. И сказал:

– Мое! – хотя дар бога оставил меня. Поэтому я остался жить.

Времена года сменяли друг друга. Неторопливо, месяц за месяцем, жизнь втекала в мои омертвевшие конечности, словно соки в засохшее дерево. Я начал чувствовать и двигаться, но силы вернулись не сразу. Сперва я смог встать, опираясь на плечи двоих мужей, потом только одного, потом начал держаться за спинку кресла, но ходить вновь научился лишь через год. Но и то подволакивая ногу – как и теперь.

Однажды весной я попросил женщин подровнять мои волосы и бороду и принести зеркало. Я увидел, что постарел на целое десятилетие, голова моя побелела почти целиком, уголок левого глаза и рот слева клонились книзу, отчего выражение сделалось кислым. Но люди должны были узнать меня. Почувствовав силы, я взял посох и сам вышел на солнце. Появление мое люди приветствовали с радостью.

Тем вечером я послал за Идаем, что всегда стоял у прави́ла, и сказал ему:

– Скоро мы поплывем домой.

– Самое время, владыка, – ответил он.

Я спросил, что он хочет сказать; он ответил, что слыхал о том, что в Афинах неладно. Однако вести эти пришли от невежественных селян, которые ничего не знали точно.

Мои люди, покидавшие остров и возвращавшиеся на него, стремились держаться как можно ближе к правде. Они говорили, что Тесей оставил их на острове, дабы охранять стоянку своих кораблей. Люди предпочитают не лезть в дела пиратской крепости, а потому никто не мешал им выспрашивать для виду обо мне и узнавать последние новости.

Идай клялся, что рассказывает мне все, но теперь он признался, что уже год, как слышит о том, что в Афинах не все в порядке.

– Я знаю тебя, владыка. Ты попытался бы сделать слишком многое, а сумел бы лишь самую малость; и то и другое могло бы привести тебя к смерти. Но я готов ответить за это, потому что делал то, что считал нужным.

Давненько за меня ничего не решали. Но я был слишком обязан ему, чтобы сердиться. С его точки зрения, он был прав, и я рад, что мы расстались друзьями.

И все же, оказавшись в Афинах, я много раз сожалел о том, что не умер на острове от внезапной руки бога; говорят, что боли второго удара человек не ощущает. Сидя возле окна, я смотрел на грызущую лист саранчу, на ящерицу, ловящую мух, и считал себя несчастным; но все же в уме своем я располагал всеми плодами трудов своей жизни, предстоял перед богом за людей и в грядущие времена. Я не знал, каким богатым был тогда.

«А что это такой за Менесфей?» – спросил меня некогда Ипполит. Сын видел его глубже меня, но, как и я, не насквозь. Цельность ума позволяла ему видеть в других людях не собственное отображение, но божье дитя, в слезах рвущееся на свободу. Он никогда не смог бы добраться до сердца этого запутанного лабиринта, не мог посмотреть на мир косым взглядом Менесфея, не мог испытать желаний, непонятных даже их собственному владельцу. Он, отдавший всю свою волю богам света, не мог этого сделать. Нет, даже став царем, он не сумел бы понять, с кем приходится иметь дело. Впрочем, один из любивших Ипполита богов, наверно, заступился бы за него. За меня было некому заступаться.

Я мог бы понять появление завоевателя или соперника. Он ухватился бы за плоды моих дел и хвастал ими. Его сказители сложили бы песни о том, как их господин отобрал великую державу у царя Тесея – в собственность себе самому и сыновьям своих сыновей. Такой человек не оставил бы мне жизни. Но он сохранил бы построенное мной.

Но Менесфей… он как врач, что рыдает над ложем больного, потчуя его ядом и уверяя себя самого, что лекарство поможет. Внутри его словно есть другой человек, которому он повинуется, не желая видеть лица своего двойника.

Пока меня не было, он понемногу прибирал власть к собственным рукам. Я не уверен в том, что он стремился к ней – во всяком случае, как Менесфей, Менесфею известный. Он говорил о себе, что научил людей быть свободными, научил верить в себя, не склонять головы ни перед человеком, ни перед богом и не терпеть неправды. Желай всего этого его существо, Менесфей и вправду проповедовал бы подобные мысли.

Хотел ли он, чтобы люди любили его? Сам он не любил никого; мешал тот муж, что таился в нем. Менесфея не интересовал человек, у которого не было причин бороться за что-нибудь. Но стоило тому схватиться с могущественными врагами по настоянию Менесфея, бесстрастно наблюдавшего за происходящим, и претерпеть от них сотни бед и люто возненавидеть врагов, как Менесфей объявлял о любви к нему вместе с сочувствием и оказывал поддержку. В мое время, имея дело с каким-нибудь бешеным зверем, подобным Прокрусту, я таил свои намерения, пока не получал возможности быстро раздавить сопротивление и выпустить пленников на свободу. Менесфей же начинал укорять очередного злодея раньше, чем мог обрушиться на него, чтобы его восхваляли как ненавистника зла; враг его начинал сердиться и вредить всем, до кого способен был дотянуться, и Менесфею оставалось только сетовать громче. Людей не гневных, спокойных и добрых он считал унылыми или продажными. Гнев он понимал, но не одаривал милостями человека, пока с тем не случалось непоправимое.

Обычаи он ненавидел – и полезные, и уже изжившие собственный смысл. Он, пожалуй, изгнал бы с лица земли всякую честь и почтительность, чтобы кто-нибудь не получил на скрупул[134] больше положенного. Возможно, в сердце его гнездилась одна только ненависть и он охотно уничтожил бы все, что окружало его. Безусловно, если бы Менесфей любил людей или правосудие, то построил бы все-таки что-нибудь на произведенных им же самим руинах.

Прежде я пытался понять врагов и планировал свои действия против них. Зачем же мне это теперь, когда все кончено? Почему мне не хватает просто проклятий? Но пока муж остается мужем, он должен думать и действовать, хотя бы задним числом. Рождаясь, мы спрашиваем – почему? Этим же вопросом мы и заканчиваем свою жизнь. Такими сотворили нас боги.

Мог ли он осмелиться заколоть или отравить меня в Афинах? Дворцовый люд до сих пор не скрывал, что любит меня, и Менесфей мог бы лишь ненадолго пережить мою смерть. Хитростью, или безволием, или желанием думать о себе хорошо он оставил меня живого сопротивляться хаосу мелких царств… еще худшему, чем во дни моего отца. Я изгнал его за скверное исполнение обязанностей наместника, он уехал, но недалеко. Теперь не нужно долго ездить, чтобы оставить пределы Аттического царства.

Крит отделился более двух лет назад. Царствует там Идоменей. Когда я болел, на острове об этом знали все, кроме меня. Мегара отыскала себе царевича из своего древнего рода; говорят, что теперь Истм не пересечешь с отрядом меньше семидесяти копий. Лишь Элевсин хранит неизменными мистерии, сложенные Орфеем. Они переросли и меня и его. И Менесфею не по силам искоренить их. Чем гуще их тьма, тем яснее их свет.

Тайная болезнь сработала против меня. Кое-кто из берегового народа слыхал о ней и по невежеству, не зная, куда идти с этой правдой, пустил ее гулять по свету, словно семечко чертополоха. Может быть, проговорилась старуха-колдунья. Правда смешалась с ложью, за которой я пытался укрыться; говорили, что я спустился в недра земные, чтобы похитить священную жрицу, был проклят богиней и провел четыре года, сидя в кресле, к которому приросли мои члены; говорили еще, что ноги мои ослабли и левая хромает потому, что, когда меня оторвали от седалища, часть плоти моей осталась на нем. Судя по всему, они решили, что боги оставили меня, и удача тоже. До гавани можно добраться, даже не зная всех примет.

Я повидал юного Акаманта, оставленного мной на Эвбее у вождя, которому доверял. Там он будет в безопасности. Народ афинский не испытывает к нему ненависти, но считает отчасти критянином, а Менесфей принадлежит к древнему царскому роду. Я не могу винить его в том, что он не помешал Менесфею, начавшему творить свое дело, когда мальчику едва исполнилось пятнадцать. Перемена во мне так испугала его, что все способности его ушли на попытки скрыть потрясение, и было трудно понять его мысли. Но сын, похоже, не может ненавидеть Менесфея; он даже считает его человеком, который сделал все, что мог. Пока он рос, его наследные владения постепенно сжимались, а вместе с ними и честолюбие. О матери его мы не упоминали.

На Эвбее он самый счастливый из юношей: поет, ездит верхом, любит девиц, не придавая им большого значения; старается во всем походить на остальных. Я предвижу день, когда Менесфей поведет афинское войско на какую-нибудь далекую войну и Акамант будет со щитом среди его воинов. Если он заслужит славу среди собратьев, то не станет добиваться большего. И все же он мой сын, и, как я видел своими глазами, бог прикоснулся к нему. Знаю, однажды в час бед Афинам потребуется царь, и бог скажет о моем сыне свое слово.

Сам же я более не могу стоять в колеснице или держать щит. Прежняя крепость так и не вернулась к пальцам левой руки. И теперь я – укрепившийся на Афинской Скале, разбивший возле нее северные орды, некогда очистивший Истм и изменивший обычаи Элевсина; убивший Минотавра Астериона в тронном зале Лабиринта, отодвинувший границы Аттики к побережьям острова Пелопа, – не сяду в доме своих отцов, чтобы выслушивать детские вопросы:

– А каким был прежде Тесей?

Менесфей сеял, пусть сам и жнет. И все же афиняне – мой народ; я пытался предупредить их, прежде чем оставил город. Век от века с севера набегают могучие волны. Одна пришла в мое время; придут и после меня. Я знаю, что будет именно так. Но лицо мое изменилось, и голос тоже; люди решили, что я призываю беду на город, проклинаю его. Так я расставался с Афинами. Может быть, боги и справедливы: но нет более на свете того, кто мог бы доказать это мне.

Парус свой я направлял к Криту. Идоменей из тех, кого я понимаю. Не сомневаясь в своей власти, он проявит благородство, а я никогда не обижал его, мне не в чем устыдиться. Если я захочу окончить свои дни в моем старом дворце на юге, он проявит любезность, предложив мне для виду титул царя, которым я наделил его отца. Буду сидеть на террасе, смотреть, как темнеют на солнце виноградины; человеку выпадает и худшая участь.

Туда я и отплыл с Эвбеи. Но ветер судьбы принес меня к Скиросу.

Остров этот, продуваемый всеми ветрами, напоминает бычью голову. К одному рогу как бы подвешен акрополь на высокой скале – из страха перед пиратами, подобными мне самому. На Скиросе на меня не злились. Остров сей знаменит своими каменистыми полями и полупустыми пифосами для зерна, а я никогда не грабил бедных. Царь Ликомед приветствовал меня так, словно бы встреча наша происходила лет десять назад. За вином он поведал мне, что и сам нередко ищет приключений на море, когда урожай оказывается скудным. Я слыхал об этом, хотя дороги наши не перекрещивались. Ликомед из берегового народа, и в тени, прикрывшей глаза, его намерений не прочтешь. О нем говорят, что он воспитан в святилище Наксоса и рожден жрицей от бога.

Об этом мы не говорили. Просто обменивались старыми морскими новостями. Он сказал мне, что, подобно Пирифою, провел свои мальчишеские годы в холмах кентавров. Старый Ведун, по его словам, все еще обитал в пещере высоко на Пелионе; народ кентавров уменьшился в числе, но школа по-прежнему существует. Один из прежних мальчиков, наследник царя Флии, как раз гостил на Скиросе. Его мать-жрица провидела для сына знаки ранней смерти и укрыла его на острове, потому что ищущий славы царевич стремился навстречу своей судьбе.

Мы сидели возле окна, и Ликомед указал мне на царевича, который поднимался по длинной каменной лестнице. Наконец он явился из вечерней тени под последний поцелуй заходящего солнца – пружинистый и резкий, как полдень, в обнимку с темноволосым другом. Бог, наделивший его этой пламенной гордостью, не должен был выжигать поверх ее печать любви. Труды матери будут напрасными: участь его определена. Меня он не видел, но глаза юноши открыли мне многое.

Стоявший возле моего плеча царь Ликомед сказал:

– Он где-то бродил, когда пришел твой корабль. Когда он узнает твое имя, то назовет этот день самым великим в своей жизни. Когда я пытаюсь удержать его от какого-нибудь опасного предприятия, он всегда твердит мне: «А Тесей так не поступил бы». Ты для него мера человека.

Поманив к себе слугу, царь сказал:

– Передай царевичу Ахиллесу, чтобы он умылся, оделся во все самое лучшее и поднялся сюда.

Я сослался на долгий день и тяжелую дорогу и предложил повстречаться с юношей завтра. Кликнув назад слугу, царь проводил меня до покоев, ничего не сказав о моем решении. Комната моя располагалась возле гребня утеса – дворец врыт в него, как ласточкина нора.

Свет утопавшего солнца ложился на остров и на огромные морские просторы за ним.

– В ясную погоду отсюда видна Эвбея, – сказал Ликомед. – Да, вон тот огонек зажгли тамошние дозорные. Но ты привык к орлиным высотам, по-моему, твоя Скала, царь, еще выше?

– Нет, – отвечал я. – Твой утес стоит на холме, а мой на равнине. Вместе у тебя получается выше. Но если взять только скалы, чистый обрыв, тогда разница невелика.

– Если мой дом чем-то напоминает тебе собственное жилище, воспользуйся им, и я буду доволен, – проговорил Ликомед.

Усталый, я лег и отослал слуг. Засыпая, я думал об ослепителном легконогом мальчике, ждущем завтрашнего дня. Неплохо бы избавить его от подобной встречи, пусть сохранит в памяти собственного Тесея, который подобием бога вещает его душе. Зачем заменять совершенство хромым стариком с перекошенным ртом? Я могу сказать юноше, кто он, но это ничего не переменит. Мужу, рожденному женщиной, не избежать судьбы. Зачем же тогда смущать его недолгое утро горестями старости? Ему не дожить до них.

Так я думал, когда усталость закрывала мои глаза. Я уснул и увидел перед собой Марафон.

Меня словно бы пробудил гром битвы. Я вскочил со своей одинокой постели. Я был в старом домике Гекалины, вновь молодой, и оружие было рядом. Вооружившись, выбежал наружу. Солнце ярко светило, у берега теснился целый флот; чужеземные воины прыгали с кораблей. Их было слишком много для пиратов; шла война, великая война… Все мужи афинские вышли, чтобы защитить собственные поля. Как часто бывает во снах, в них было нечто странное: бронзовые шлемы венчали плавно изогнутые гребни, прямо удоды, небольшие круглые щиты украшали изображения птиц и зверей. Но я знал, что это мой народ, и их было немного перед этой ордой, словно нас перед скифами. Я подумал о городе, о ждущих женщинах и детях; я уже позабыл все беды, причиненные мне афинянами. Я вновь стал их царем.

Битва была пешей – не знаю, куда девались колесницы. Тут какой-то вождь начал пеан; ответив боевым кличем, они бегом взяли с места. Я подумал: «Они знают, что я с ними! Марафон всегда приносил мне удачу, а я Марафону». Легкие ноги вынесли меня в число первых, в руке моей был священный топорик Крита, которым я убил Минотавра. Я взмахнул им над головой, и чужеземцы отступили; тут мужи афинские узнали меня и начали выкрикивать мое имя. Враг уже бежал к кораблям; воины спотыкались, падали и тонули, пришла победа, чистая и несомненная. Мы разразились радостным воплем, и собственный голос разбудил меня. Луна освещала мое лицо; я лежал возле окна, за которым скалы обрывались вниз. В тихую ночь звуки разносятся далеко, и даже на такой высоте я слышал плеск волн.

Сон исчез, но я не испытывал сожаления, расставшись с ним. Эти волны несли мне надежду, подобно воде, наполняющей высохший пруд. Отсюда, из окна, я видел море – гладкое, словно зеркало под лучами луны, – но звук волн становился громче. Значит, правду сказал мне Эдип в Колоне: сила действительно возвращается. Боги послали меня, чтобы я стал проводником ему; за этим же они прислали ко мне Ликомеда. «Если дом мой чем-то напоминает тебе собственный, воспользуйся им».

Да. Прибой в ушах моих все усиливался, не звонкий и восторженный, как было на Пниксе, а ровный, уверенный и могучий. Горечь оставляла меня. Смерть моя послужит не чужому народу, как гибель Эдипа Фиванского. Пусть отец Посейдон примет ее и израсходует дар на нужды народа. А беда придет, как предвещал мой сон. Там, в сновидении, с ними не было царя – быть может, он не посмел дать обет. Но они знали меня и выкрикивали мое имя, которое пронес сквозь века какой-то сказитель. Так что пока поет аэд и помнит дитя, мне не уйти от Скалы.

Этот балкончик примыкает к телу Скалы. А дальше на ней ниточкой тянется тропинка. Довольно и ее. Если я брошусь с балкона, скажут, что царь Ликомед убил меня. Неприлично позорить хозяина. Цену крови моей вправе взыскать только один Акамант, но даже он, наполовину критянин, знает, какой смертью гибнут эрехтиды. Должно быть, это козы протоптали тропинку. Мальчишка Ахиллес, наверно, лазил сюда, проверяя силы. Здесь не место для хромоногих, но тем лучше. Пусть все сочтут мою смерть несчастным случаем – кроме тех, кто знает.

Приходит прилив. Вздымается море, спокойное, могучее и блестящее… И я снова поплыву в нем под луной наперегонки с дельфинами, с песней… Нужно только прыгнуть, чтобы ветер растрепал волосы…

От автора

Содержание легенды о Тесее в том виде, в котором она дошла до греков классического периода, вкратце приведено далее. Уместно, однако, пояснить мою интерпретацию юности Тесея до возвращения с Крита, данную в романе «Царь должен умереть».

Принято считать, что в Микенской Греции сосуществовали две формы божественной царской власти. Пеласги, или береговой народ, и минойцы поклонялись Матери Земле, царственный супруг которой являлся фигурой, не обладающей собственной ценностью, его приносили в жертву в конце каждого земледельческого цикла, чтобы юность земли и плодородие ее возобновлялись. Греческое завоевание принесло на Крит наследственную царскую власть, но старинный культ отчасти сохранялся. Ариадна была его верховной жрицей по праву рождения.

В то же время предки Тесея, пришедшие с севера завоеватели, видели в своих царях посредников между народом и небесными богами, владыками дождя, дающего урожай. Поэтому на царя легла обязанность приносить свою жизнь как высшую жертву, если во время великого кризиса ее требовали предсказания. Тесей, все содержание жизни которого знаменует напряженный конфликт между обоими принципами, предположительно был воспитан в Трезене в соблюдении царской ответственности, заставившей его сменить ритуальное цареубийство в Элевсине культом олимпийских богов; очистив Истм от разбойников в победоносном военном походе, он явился к отцу в Афины. Получив признание как наследник царя Эгея, он предложил себя в качестве добровольной жертвы, когда с Крита пришел корабль за данью – девушками и юношами.

По мнению многих ученых, этим молодым людям предстояло принять участие в прыжках через быка – опасном спорте, нередко находившем отражение в минойском искусстве. Минотавр, в моем представлении, имеет вполне человеческий облик; рожденный Пасифаей, нарушавшей брачные узы, он стремится погубить медленно умирающего царя Миноса и узурпировать трон. Тесей, искусный предводитель в игре с быком, сохранил жизнь своих афинян до смятения, начавшегося после одного из великих землетрясений (которые мог предчувствовать, обладая наследственным даром), и повел на дворец мятежных пленников-плясунов и угнетенных критян. В заговоре Тесею помогала Ариадна, полюбившая его за ловкость на арене и отправившаяся с ним в Афины. Однако во время остановки на Наксосе Тесей, к собственному ужасу, обнаружил, что, выполняя среди менад один из самых дикарских обрядов древней религии, она примкнула к оргии раннего дионисизма и помогла разорвать на куски молодого царя – подобно Агаве из трагедии «Вакх» Еврипида. Бросив ее, спящую, в изнеможении, он отправился домой в одиночестве. С этого места начинаются события, описанные в книге «Бык из моря».

Амазонки классических легенд явно являются результатом слияния двух традиций. Я не вижу основания сомневаться в рассказе Геродота о племени женщин, которые после гибели всех своих мужчин предпочли образовать воинское содружество, чем терпеть унизительное рабство в плену, так трогательно описанное гомеровским Гектором и не переменившееся в исторические времена. Я предпочла, однако, поскольку так лучше объясняется роль амазонок в великом вторжении, сделать их воинственными жрицами Артемиды, подобными тем, что, по словам Павсания, охраняли святилище богини в Эфесе.

О существовании подобных обрядов известно у многих народов, исповедующих разные религии; иногда амазонки сохранялись в качестве телохранительниц священных царей. Мегафен обнаружил их в арийских царствах Северной Индии в 300-х годах до н. э.; спустя две тысячи лет сэр Ричард Бартон подтвердил их существование, хотя конкретных функций у них не было.

Амазонок Понта из-за белых волос традиционно относят к белым скифам; единственную косу за спиной тысячелетие за тысячелетием можно видеть на анатолийских фигурках женщин или богинь.

Утверждают, что эфесские амазонки плясали под систр и кимвалы; пляску с оружием я видела своими глазами, правда в исполнении мужчин и юношей. Мусульманская халифа представляет собой странное, впечатляющее и неподдельное представление. Зрители перед пляской пробуют остроту лезвий, и в момент музыкальной кульминации пронзенная плоть не испускает крови.

Поздняя легенда заставляет Тесея жениться на Федре лишь после смерти Ипполиты на поле битвы или после бессовестного изгнания, заставившего ее начать войну (Плутарх отвергает эту версию и считает ее порочной), но династический брак – или же сватовство к критской принцессе – был необходим и совершился сразу же после того, как Тесей завоевал остров. Легенда утверждает, что у нее было несколько детей, но мало рассказывает об Акаманте. После бегства в Эвбею, где его воспитывали как обычного знатного юношу, он направился, как будто бы в том же положении, на Троянскую войну. Там он выказал достаточную храбрость и надежность, так что был удостоен места в деревянном коне, последней надежде греков. Однако о ссорах его с возглавлявшим афинян Менесфеем ничего не известно. Некоторые утверждают, что Менесфей погиб, другие – что умер собственной смертью, третьи – что он был смещен афинянами. В любом случае Акамант унаследовал трон при неясных обстоятельствах.

Роль его в разоблачении Федры является моим собственным изобретением. Тесей узнал истину, но каждый рассказчик, человек или бог, предлагает собственный вариант хода событий. Повторяются лишь попытка изнасилования, молчание молодого человека перед лицом клеветы, обращенное к Посейдону проклятие Тесея и морской бык, принесенный волной. Поскольку вся жизнь Тесея свидетельствует о том, что дураком он не был, нужны были серьезные основания, чтобы он поверил в то, что сын настолько предал собственную природу. Еврипид утверждает, что Федра повесилась, оставив письменное обвинение против Ипполита, – жест убедительный, но слишком серьезный для такой цели. Я позаимствовала слова умирающего юноши, усмотрев в них достойную внимания возможность: так Сократ, сохраняя мужество перед лицом неотвратимой смерти, принес благодарность за пророческий сон.

Мертвый юноша загадочно исчезает. Некоторые утверждали, что трезенцы знают его гробницу, но не показывают чужеземцам; другие говорили, что Артемида перенесла его в Эпидавр, где Асклепий воскресил убитого, но был за это сражен Зевсом. После этого богиня перенесла Ипполита в Италию, где он бродит в священном лесу Вирбиуса в облике древнего старца. Однажды я слышала от колдуна любопытную африканскую сказку с достаточно похожим концом об английской королеве Иоанне, которая после основания Йоханнесбурга была убита бурами. Сын ее, скрывавшийся до юношеских лет, также принял насильственную смерть. Его похоронили в Претории, но, чтобы скрыть преступление, поставили на могиле скульптуру старца, в которой я увидела памятник Крюгеру. Если станешь возле статуи, говорил мой информант, иногда можно услышать тоненький голосок, но если полиция заметит, что ты слушаешь, она тут же арестует тебя.

Широко известные повествования об успехах Тесея среди женщин привлекали к себе внимание и объяснялись в религиозных терминах через борьбу со святилищами богини. Но мне кажется, что древнее и аристократическое ремесло пирата позволяет найти этим эпизодам менее хлопотное объяснение.

В 490 году до н. э. персы высадились при Марафоне и были отброшены афинянами, невзирая на подавляющее численное преимущество. Победители после битвы говорили, что на поле боя перед ними явился Тесей в доспехах и, подобно воинственным ангелам Монса, повел эллинов к победе. Событие это возобновило культ героя в Афинах, и в 475 году до н. э. предположительные останки его были привезены Кимоном со Скироса после поисков, вызванных легендой об убийстве Ликомедом своего гостя. Легенда ничего не говорит об отношении наследников Тесея к подобному истолкованию, и потому возникла альтернативная версия, утверждающая, что герой поскользнулся на краю обрыва. Однако существует разительное сходство между смертями Тесея и его отца.

Эпитафией герою лучше всего послужит выдержка из Плутарха: «Гробница его является святилищем и служит убежищем для беглых рабов и всех простых людей, которые страшатся могущественных, в память о том, что при жизни Тесей защищал угнетенных и благосклонно выслушивал просителя».

Легенда о Тесее

Царь афинский Эгей, преследуемый неудачами и не породивший сыновей из-за враждебности Афродиты, установил в Афинах поклонение этой богине и обратился к дельфийскому оракулу. Тот посоветовал царю не развязывать мех с вином до возвращения домой, чтобы однажды не умереть от горя. Возвращаясь через Трезен, Эгей рассказал о предсказании царю Питфею, и тот, догадавшись, что знаки предвещают рождение героя, отвел афинского владыку на ложе своей дочери Этры. Той же самой ночью во сне она получила приказ от бога, велевшего ей перебраться на остров в святилище Афины, где с ней возлег уже Посейдон. Пробудившись, Эгей оставил свой меч и сандалии под алтарем Зевса и сказал Этре, что, если родится сын, пусть она отошлет его в Афины, как только он сумеет поднять этот камень. Сей подвиг Тесей совершил в шестнадцать лет, будучи юношей истинно геройского сложения и силы; он научился также великолепно играть на лире и изобрел научный подход к борьбе.

Решив отправиться в Афины истмийской дорогой, чтобы, преодолев все ее опасности, самоутвердиться, он в одиночку расправлялся со всеми местными чудовищами и разбойниками, делавшими путешественников своею добычей. В Мегаре он убил гигантскую дикую свинью Файю, в Элевсине – царя Керкиона, который расправлялся со странниками, заставляя их бороться с собой.

Когда он явился в Афины, любовница Эгея, колдунья Медея, догадалась, что Тесей – сын Эгея, и уговорила царя избавиться от опасного гостя, чтобы таким образом оставить трон за своим сыном. Эгей уже собирался в пиршественном многолюдье поднести Тесею чашу с отравой, однако тот в самый последний миг открыл перед отцом его собственный меч. Эгей выбил чашу из рук сына и, ликуя, обнял его; ведьма же бежала в своей колеснице, запряженной крылатыми драконами.

К общей радости, Эгей признал Тесея своим наследником, потом юный царевич убил или изгнал прежнего наследника Палланта с его пятьюдесятью сыновьями. Еще больший почет Тесей заслужил, укротив дикого быка, свирепствовавшего на Марафонской равнине. Однако вскоре после этого город погрузился в траур, потому что с Крита прибыл корабль за данью: на остров регулярно отправляли юношей и девушек, которых пожирал Минотавр.

В ответ на данный обет Посейдон послал критскому царю Миносу великолепнейшего быка, которого тот должен был принести в жертву, однако Минос придержал его для себя. В наказание Афродита наделила его жену Пасифаю противоестественной страстью к быку, которую та удовлетворила, забравшись внутрь полой коровы, созданной для царицы искусником Дедалом. От этого соединения родился Минотавр, чудовище с головой быка и человеческим телом, питавшееся мясом людей. Чтобы скрыть свой позор, Минос воспользовался непроходимым Лабиринтом, выстроенным тем же Дедалом: в самом сердце его он поселил Минотавра и начал посылать в его логово пленников.

Афины должны были поставить семь юношей и семь девушек. Среди них отправился и Тесей; большая часть версий утверждает, что он сделал это по собственной воле, другие же говорят – вытянув жребий. Прощаясь, отец обязал Тесея сменить черный парус судна на белый, если ему удастся вернуться живым.

Едва Тесей появился на Крите, как Минос, сомневаясь в родстве афинянина и Посейдона, со смехом бросил в море кольцо и велел достать его со дна морского. Морские нимфы принесли Тесею не только кольцо, но и золотой венец Фетиды.[135] Успех Тесея заронил любовь к нему в сердце Ариадны, дочери Миноса; втайне она подарила герою клубок ниток, чтобы помечать ими путь по Лабиринту, и меч, чтобы убить Минотавра.

Совершив это деяние, Тесей собрал афинских юношей, но девушек содержали отдельно. Тесей подготовился к этому заблаговременно, еще в Афинах, и место двух дев заняли отважные, нежные с виду юноши. Они отперли дверь в женское помещение, и все жертвы бежали в Афины, прихватив с собой и Ариадну, которую Тесей, впрочем, бросил на острове Наксос. Там Дионис влюбился в нее и поставил во главе шествия менад. Завидев Афины, Тесей позабыл переменить траурный парус на белый, что заставило Эгея в горе броситься вниз с Акрополя или же с высокой скалы в море. Так Тесей унаследовал трон.

Во время своего правления он, как говорят, объединил Аттику и дал законы трем сословиям – землевладельческому (благородных), земледельческому и торговому. Он прославился тем, что брал под защиту угнетенных рабов и слуг; святилище Тесея оставалось убежищем для подобных людей еще в исторические времена. Царь лапифов Пирифой попытался угнать скот Тесея, но, сойдясь в поединке, герои немедленно поклялись друг другу в вечной дружбе. Тесей принял участие в охоте на каледонского кабана и в битве лапифов и кентавров; как говорят, он превзошел подвиги Геракла. Напав на амазонок, он похитил их царицу Ипполиту. Позже, добиваясь отмщения, ее народ вторгся в Аттику, но Ипполита вступила в битву на стороне Тесея и пала, сраженная стрелой, но до того она родила ему сына Ипполита.

После ее смерти Тесей послал за младшей дочерью Миноса, Федрой, и женился на ней. Ипполит, юноша прекрасный и сильный, увлекался конными скачками, он поклонялся целомудренной Артемиде, наследственному божеству своей матери. Вскоре Федру охватила всепоглощающая страсть к пасынку, и она уговорила старую няню помочь ей. Получив негодующий отказ, Федра повесилась, оставив письмо, в котором возлагала вину на Ипполита, якобы соблазнившего ее. Тесей изгнал сына, прокляв его дарованным ему Посейдоном смертным проклятием. И когда Ипполит гнал своих коней по скалистой прибрежной дороге, бог послал чудовищную волну, на гребне своем вынесшую из моря быка, поразившего лошадей. Изуродованный труп сына доставили Тесею, слишком поздно узнавшему истину.

После этого удача оставила Тесея. Помогая Пирифою похитить Персефону, он попал в заточение в подземное царство и томился там в муках четыре года, пока Геракл не освободил его. По возвращении он обнаружил, что Афины погрузились в беззаконие и разврат. Не сумев восстановить закон, он проклял город и отправился под парусом на Крит. По дороге Тесей остановился на Скиросе, где царь острова предательски столкнул его в море с высокой скалы.

Примечания

1

Трезен – город в Арголиде на Пелопоннесе. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Калаврия – остров в Саронийском заливе, напротив Трезена.

3

Матерь Део – Деметра (сестра Зевса), богиня плодородия.

4

Пиэрия – долина в Македонии, где пасутся кони Гермеса, покровителя путников.

5

Микены – древнейший город Греции.

6

Схерия – остров, на котором живут феаки; одни считают его мифическим, другие – современным островом Керкира.

7

Амброзия – пища богов, дающая бессмертие.

8

Посейдон Гиппий – повелитель коней.

9

Диокл – герой из города Феры в Мессении.

10

Мать Земля – Гея, богиня земли.

11

Имеется в виду Пелопоннесский полуостров. Пелоп – сын Тантала, сына Зевса. Питфей, сын Пелопа и Гипподамии, был дедом Тесея.

12

Мойры (у римлян – парки) – богини судьбы. Так, мойра Клото прядет жизненную нить человека, определяя срок его жизни. Оборвется нить – и кончится жизнь.

13

Эпидавр – город на севере Арголиды, соседствующий с Трезеном.

14

Древнегреческий локоть равен примерно 0,46 м.

15

Пеан («разрешитель болезней») – эпитет Аполлона в честь дара врачевания.

16

Терей – царь Фракии.

17

Имеются в виду Немейские игры – общегреческое празднество.

18

Мистериями назывались тайные служения богам, справлявшиеся только посвященными. Потомки героя Фитала основали Элевсинские мистерии в честь богини Деметры, которые были самыми знаменитыми.

19

Курос – посланец; последователь обычаев, старинных обрядов (греч.).

20

Гермиона – приморский город в юго-восточной Арголиде.

21

Минос – сын Зевса и Европы, царь Крита.

22

Имеется в виду Гипподамия, дочь Эномая, который погиб при состязаниях на колесницах не без помощи Пелопа.

23

Имеются в виду Истмийские игры, учрежденные Тесеем в честь Посейдона на Коринфском перешейке – Истме – и проводившиеся раз в два года.

24

Имеется в виду столетний дуб в роще Деметры, где погибла ее любимая дриада (спутница).

25

Имеется в виду Стикс, подземная река в царстве Аида (царстве мертвых).

26

Дочери богини Никты: Эрида – богиня раздора, Аппата – богиня обмана, Немесида – богиня мщения.

27

Ихор – жидкость, текущая вместо крови в жилах бессмертных.

28

Кифаред – мастер игры на кифаре.

29

Агамемнон – сын Атрея, царь Микен.

30

Основные моменты повествования об Агамемноне, Клитемнестре и их сыне Оресте; обычно относятся к «Троянскому циклу».

31

Гиперборейские земли – страна гипербореев; сказочная страна вечной весны, где гостил Аполлон.

32

Имеется в виду Стоунхендж – культовая постройка II в. до н. э. на юге Великобритании.

33

Делос – остров, на котором родился Аполлон.

34

Киклады – архипелаг на юге Эгейского моря, входит в состав Греции.

35

Подразумевается Орфей, великий певец и музыкант, сын речного бога Эагра и музы Каллиопы, живший во Фракии.

36

Аэд – бродячий певец.

37

Пандион – царь Афин, потомок Эрихтония, рожденного землей Геей от Гефеста и имевшего полузмеиное-получеловеческое тело.

38

Кекроп – основатель афинского Акрополя, получеловек-полузмея.

39

Гефест – первоначально бог огня, позднее – покровитель металлургии, в частности кузнечного ремесла.

40

Эрехтид – сын Эрехтея, царя Афин, убитого Посейдоном.

41

Миртовый дом – храм богини Деметры.

42

Килик – открытая плоская чаша с двумя ручками.

43

Принято считать, что описываемые события относятся к XV–XIII вв. до н. э., когда торговля была меновой. Деньги были изобретены позднее. Истинные монеты выпускались с VIII–VII вв. до н. э. в Лидии. Однако Плутарх приписывает Тесею использование и чеканку собственных денег; эта версия, видимо, и легла в основу романа.

44

Кенхреи – главный порт Коринфа в Саронийском заливе.

45

Скирон жил в Скиронских скалах между Мегарой и Афинами.

46

Стадий – мера длины, равная 178 м.

47

Саламин – остров и город в Саронийском заливе, между Аттикой и Арголидой.

48

Персефона – дочь Деметры и Зевса, жена Аида (брата Зевса); при жизни на земле – Кора.

49

Керкион – по преданию, сын Посейдона, элевсинский разбойник.

50

Авлос – древнегреческий музыкальный инструмент, двойная флейта (типа гобоя).

51

Орены – погребальный плач.

52

Кимвал – ударный инструмент, тарелки.

53

Циветта – небольшой зверек из семейства виверровых, обитает в Африке.

54

Перекличка с мифом об Адонисе, возлюбленном Афродиты: раненный кабаном Адонис умирает; окропив нектаром пролитую кровь, Афина превращает юношу в цветок.

55

По греческой мифологии Нис – сын Пандиона, а значит брат Эгея.

56

Порождение Тифона и Ехидны.

57

Кромион был расположен на Истмийском перешейке за Мегарой, если двигаться от Элевсина (недалеко от Коринфа).

58

В древние времена на Пелопоннесе поклонялись Деметре, великой богине плодородия земли, в виде белой свиньи; Файя (или Фея) – имя кромионской свиньи.

59

Синис – «сгибатель сосен», свирепый разбойник, живший в сосновой роще, посвященной Посейдону.

60

Азор – город на западном побережье Балканского полуострова.

61

Пеан – победная песнь, исполняемая дружиной перед боем и обращенная к Аполлону.

62

Эниалий – одно из прозвищ грозного бога войны Ареса, означающее «губитель мужей».

63

Прядильщицы – мойры, богини судьбы.

64

Гелиос – бог солнца, сын титана Гипериона.

65

Кос – остров вблизи побережья Малой Азии.

66

Эрехтей (Эрихтоний) – афинский герой, сын Геи, воспитанный Афиной, в честь которой он воздвиг в Афинах храм.

67

Геллеспонт – море богини Геллы; современный пролив Дарданеллы, отделяющий Малую Азию от Европы.

68

Грифон – мифическое животное с телом льва и головой и крыльями орла; страж золота.

69

Кратер – большая чаша для вина.

70

Гиматий – плащ из шерсти или льняной ткани.

71

Даймон – дух, гений.

72

Крипта – подземное святилище.

73

Имеется в виду Персефона.

74

Имеется в виду Килленская гора возле Коринфа, посвященная Гермесу, который родился на ней.

75

Мыс Соуний – юго-восточная оконечность Аттики.

76

Гора, отделенная от Афин лесистой равниной.

77

Андрогей, сын Миноса и Пасифаи, убитый в Афинах.

78

Нифос – глиняная чаша.

79

Речь идет об остракизме – голосовании посредством черепка (остракона), опущенного в урну.

80

Гилея – суд присяжных.

81

Пентеконтера – корабль архаических времен с пятьюдесятью гребцами.

82

Имеется в виду Афродита.

83

Астерион (от слова «астер» – звезда) – по легендам, один из аргонавтов.

84

Мегарон – тронный зал.

85

Лабрис – медный топор с двумя лезвиями.

86

Ариадна – дочь Миноса.

87

Ритон – сосуд для питья в виде рога.

88

Понт – Черное море.

89

И то и другое содержит антибиотики.

90

Имеется в виду Аменхотеп IV (Эхнатон), царствовавший в 1368–1351 гг. до н. э.

91

Пасифая – дочь Гелиоса, жена Миноса, мать Федры, Ариадны и Андрогея. Афродита из ненависти внушила ей любовь к быку, от которого она родила Минотавра.

92

Подобные идеи появились не ранее чем через тысячу лет.

93

Археот – хранитель архива.

94

В греческой мифологии сын Зевса и Европы, брат Миноса. Считался самым справедливым из людей и после смерти стал одним из судей над мертвыми в царстве Аида.

95

Имеются в виду сарматы, которые появились в Северном Причерноморье только в III в. до н. э., но никак не в XV–XIV вв. до н. э. (время описываемых событий).

96

Богиня луны – Артемида, приравненная греками как сестра Аполлона к Селене.

97

Эринии, грозные богини мщения подземного царства.

98

Талант – мера веса, равная 26,2 кг.

99

Гименей – свадебная торжественная песнь.

100

Иерофант – верховный жрец, толкователь таинств культа.

101

Сейчас этот остров называется Тира или Санторин; описанная катастрофа произошла, как считают, в XIV в. до н. э.

102

Дия – древнее название острова Наксос.

103

Иакх – греческое божество, одна из ипостасей Диониса.

104

Тирс – палка, увитая плющом и листьями винограда и увенчанная кедровой шишкой. Олицетворяет жезл Диониса.

105

Менады – спутницы Диониса; то же, что вакханки.

106

По легенде, на этом острове родился Аполлон.

107

Лета – подземная река, из которой все усопшие должны были испить, чтобы забыть прошлое.

108

Лето – или Диана – дочь Зевса и Латоны, сестра Аполлона, вначале богиня луны, позднее – охоты, а также ночных чар (под именем Геката) и родовспоможения (Лунина); соответствует греческой Артемиде (отсюда ее тройственный характер – луна на небе, Диана на земле и Геката в подземном мире).

109

Ахейцы – жители Ахайи (Сев. Пелопоннес), одно из основных древнегреческих племен, в XII в. до н. э. вытесненное дорийцами в Малую Азию, на Кипр и т. д.

110

Кодр – по преданию, последний царь Аттики (XII–XI вв. до н. э.).

111

Манолето – знаменитый тореадор.

112

Нижинский Вацлав – знаменитый танцовщик начала XX в.

113

Пирифой – сын Иксиона и Дии. Лапифы – в греческой мифологии горное племя, обитавшее в Северной Фессалии.

114

Бендида – фракийская богиня, почитавшаяся в Аттике под именем Великой богини, отождествлялась с Артемидой.

115

Кентавры – в мифологии полулюди-полукони, соседи и враги лапифов, отличающиеся буйным нравом.

116

Калидонская охота представляет собой сюжет одного из самых распространенных греческих мифов. К участникам ее, кроме Тесея и Пирифоя, причисляют близнецов Диоскуров, Пелея, Ясона, Лаэрта, Нестора и других. Единственной женщиной была Аталанта из Аркадии. Решающий удар вепрю нанес Мелеагр, сын Ойнея, которому и достался трофей. Позже Мелеагр погиб в войне за трофей со своими родичами-куретами.

117

Гамадриада – в греческой мифологии – нимфа дерева, рождающаяся и гибнущая вместе с растением.

118

Имеется в виду мудрый кентавр Хирон, врачеватель и наставник героев.

119

Дем – земельный участок в Древней Греции.

120

Эдип совершил убийство в ссоре, разгоряченный гневом, не зная, что перед ним его отец.

121

Имеются в виду эринии, богини мести.

122

Имеются в виду кабиры, которым поклонялись, в частности, в Самофракии. Число их колеблется от трех до семи. По преданию, они присутствовали при рождении Зевса и входили в окружение Великой матери Реи.

123

Имеется в виду Ясон, вождь аргонавтов, совершивших путешествие в Колхиду за золотым руном.

124

Систр – древнеегипетский музыкальный инструмент, подобие металлической погремушки.

125

Истр – Дунай в верхнем течении.

126

Гекатомба – жертвоприношение сотни животных.

127

Дева – Артемида.

128

Асклепий – бог врачевания.

129

Дионисии – праздник в честь бога вина.

130

Аттис – фригийский бог, связанный с оргиастическим культом Кибелы, Великой матери богов.

131

Гелий – солнечный (греч.).

132

Мисты – участники (посвященные) мистерии.

133

Теменос – здесь: подземелье, где свершался обряд.

134

Скрупул – аптекарская мелкая мера веса.

135

Фетида – богиня моря, дочь Нерея, жена Пелея, мать Ахилла.

Content

Мэри Рено
Тесей. Царь должен умереть. Бык из моря (сборник)

Царь должен умереть

Часть первая Трезен

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая Элевсин

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть третья Афины

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть четвертая Крит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть пятая Наксос

Глава 1

Глава 2

От автора

Бык из моря

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

От автора

Легенда о Тесее

Примечания