После России

Revised Edition

Фёдор Крашенинников

Посвящается моим родителям

La Divina Comedia

С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историею железный занавес.

– Представление окончилось. Публика встала.

– Пора надевать шубы и возвращаться домой.

Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось

В. В. Розанов. Апокалипсис нашего времени.

1918 год

© Фёдор Крашенинников, 2016

© Валя Гредина, дизайн обложки, 2016

© Александр Ёжъ Осипов, фотографии, 2016

Редактор Инна Харитонова

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие для самых бдительных читателей

Помня о том, в какой стране и в какое время мы живем, я считаю важным сделать несколько предварительных замечаний, во избежание каких-либо недоразумений и обвинений.

Во-первых, нижеследующий текст является художественным фантастическим произведением в жанре антиутопии, то есть не содержит призывов, лозунгов и политических программ, имеющих какое-либо отношение к современной Российской Федерации, её законам, властям, административному делению и территориальной целостности. Все упоминающиеся в тексте названия городов, регионов и географических объектов и стран случайны и призваны придать фантастическому тексту дополнительную художественную убедительность и эмоциональную глубину.

Во-вторых, все действующие лица выдуманы автором и не имеют реальных прототипов – во всяком случае, автор ни с кем из них не знаком и никого из ныне живущих людей не имел в виду. Действующие лица романа живут в выдуманном будущем, их имена и фамилии выбраны произвольно, любые возможные совпадения с ныне живущими людьми совершенно случайны.

В-третьих, все события, описанные в романе, являются авторским вымыслом и происходят в альтернативной реальности. События и ситуации, которые вспоминаются персонажами как якобы происходившие в наше время, также вымышлены.

В-четвертых, ни одно из действующих лиц не является alter ego автора. Высказываемые по ходу действия романа точки зрения, в том числе и весьма резкие, не являются позицией автора, они искусственно сконструированы исходя из художественных задач и внутренней логики фантастического сюжета.

Фёдор Крашенинников

16 марта 2016 года

Пролог

Всё началось с мятежа в столице Русской Республики. Офицерам полиции удалось захватить власть в Рязани и других городах. Поразительная слепота спецслужб уже тогда вызвала много вопросов. Тогда же была высказана версия, что президента Русской Республики генерала Юркевича погубили именно спецслужбы и его чрезмерное доверие к ним.

При поддержке полиции Москвы и сочувствующих граждан полицейские вошли в вольный город и там, поправ нормы и принципы Рижских соглашений, провозгласили воссоздание России и приступили к формированию армии.

Жесточайший кризис в Африке, непрекращающиеся попытки Бразилии и Индии спровоцировать передел зон ответственности на Чёрном континенте и в районах освоения Луны помешали мировому сообществу незамедлительно восстановить status quo.

Пока шли переговоры и дебаты в парламентах, мятежники сумели взять под контроль территорию бывшей Русской Республики и провозгласили своего лидера Владимира Пирогова Верховным правителем России.

Последовавший позже стремительный крах Поволжской Федерации и введение мятежных соединений в ряд субъектов Конфедерации финно-угорских народов не оставлял сомнений: мятежники готовились к походу на Пермь, таким образом поставив вопрос и о будущем Уральской Республики.

Концепция «пояса безопасности», отделявшего Урал от охваченных мятежом регионов, стала неактуальной в течение несколько дней. Самые боеспособные подразделения Уральской армии были срочно переброшены для защиты северо-восточных регионов Финно-угорской конфедерации, и все, на что мы рассчитывали в те дни, – это по просьбе парламента введенный на территорию республики Казахский экспедиционный корпус. Несомненно, это были самые трудные дни и часы для нашей государственности.

Александр Полухин. «За родной Урал!»

Часть первая. Накануне

1. «Республика»

«Земфир из лангустов… Подавитесь своими лангустами, суки!» – Сергей представил, как вместо вкуса диковинного блюда в глотке у Президента возникает невыносимое жжение, как начинают гореть глаза и вспыхивают огнём легкие. И все вокруг, кто раньше, кто чуть позже, судорожно начинают рвать пальцами лицо, хвататься за горло и трястись в судорогах.

«Да, до жареного филе цесарки, сервированной галетами из сельдерея и соусом из малины, они дожить не должны. Не говоря уже о стерляди по-петергофски, сорбетов и грушевой настойке», – Сергей хмыкнул: он действительно помнил меню предстоящего банкета наизусть, как, впрочем, и полученную инструкцию по установке распылителя токсинов.

Он шел по подсобным помещениям ресторана «Порто-Франко», толкая перед собой тележку с посудой. По его расчётам, сейчас в Большом зале должно быть пусто: несколько секунд назад ему навстречу рысцой пробежал хозяин заведения в сопровождении дизайнера и управляющего. Значит, приём декора окончен. Сейчас наступит пауза, а через несколько часов начнётся сервировка столов. К тому времени миниатюрное устройство, незаметное для любых сканеров, уже будет отсчитывать время до той минуты, когда зал наполнится гостями. Тогда оно сработает, гарантированно превратив последние минуты жизни гостей в невыносимую пытку.

Согласно инструкции, которую Сергей тоже помнил дословно, через несколько минут после выброса заряда, участники банкета будут смертельно поражены и в течение ближайших часов гарантированно умрут, даже в случае немедленных реанимационных мероприятий. Но реанимация, конечно, подоспеет минут через десять – пятнадцать, а к тому времени самые старые и слабые будут мертвы, да и остальным жить останется совсем недолго.

Дело было за малым. В те несколько минут, пока он будет находиться в зале, надо пристроить миниатюрный стержень в одной из кадок с цветами, прямо за тем местом, где на возвышении должен будет встать Президент.

Зал был пуст и пах свежестью. Сергей неспешно покатил тележку вдоль стены. Ему казалось, что он совершенно спокоен, но в висках предательски стучало. Он вплотную подошел к кадкам и оглянулся. Нащупал в кармане распылитель, быстро вытащил его и сразу воткнул в мягкую землю. Всё, дело сделано. Осталось только уйти.

«Седло косули под трюфельным соусом, сервированное пюре из топинамбура и клубники с черным перцем и бальзамическим соусом…» – перебирая в уме меню вечера, Сергей покатил тележку дальше. Дверь с шумом раскрылись, и на него накинулись, сбив с ног и вывернув руки, ворвавшиеся в помещение люди.

Последнее, что увидел Сергей, был бело-зелено-черный флаг Уральской Республики, стоящий у подиума.

«Ненавижу!» – закричал он, теряя сознание.

***

Ведущий журналист портала «Республика» Сева Осинцев терпеливо ждал, пока его собеседник, начальник китайской военной миссии на Урале майор Хуа Сюнфэн, говорил по телефону. Китайского Сева не знал и о содержании разговора мог только догадываться. Он так давно работал политическим журналистом, что помнил ещё первого начальника китайской миссии майора Мина и постоянно общался с непосредственным предшественником Хуа, майором Чжаном.

Майор Чжан был отозван в Пекин: после очередных выборов Всекитайского собрания народных представителей к власти пришла коалиция либералов и националистов – в политическом китайском обиходе и среде сочувствующих и посвящённых называвшаяся Великим поднебесным единством. Скорее всего, майора сместили из-за его русофильской позиции. Он принадлежал к той части китайской элиты, которая искренне полагала: существование централизованного государства к северу от границ Поднебесной полезнее, чем вся пёстрая коалиция государств, возникших на месте России. Этот взгляд отчасти разделяли и члены предыдущего социалистического правительства. При социалистах, известных как Великая красная партия, такие настроения вообще считались вполне простительными.

Однако социалистическое правительство пало, и вместо пузатого добряка Чжана, имевшего обыкновение шутить относительно неминуемого прихода «русских» и даже иногда любившего петь в караоке ресторана «Сударыня» старинные песни про Москву и Россию, прислали мрачного, собранного Хуа. Он был сдержан в разговорах, и о его личном отношении к ситуации трудно было сказать что-то определённое.

Утром Севу вызвал в кабинет главный редактор. В последние недели все чего-то ждали: то ли переворота, то ли тотального бегства на Восток, то ли капитуляции и прихода Пирогова, то ли бомбежек и боев в городе – слухов ходило много. Что назревало на самом деле, Сева, конечно, не знал. Обычные его конфиденты из республиканской элиты при встрече только хмурились и в разговорах ограничивались общими фразами. Даже осведомлённый и любящий подбросить жареной информации подполковник Михайлов из Комитета охраны конституции во время традиционной встречи выслушал Севин пересказ бродящих в журналистских кругах слухов и версий, потом пожаловался, что уже неделю ночует на работе, и убежал, ничего не сказав, кроме «Не волнуйся, мы победим!». Между тем многие знакомые Севе люди уезжали или хотя бы вывозили семьи. Закрывались рестораны, магазины и банки, иностранные посольства призывали своих граждан срочно явиться за инструкциями, и их содержание все знали: немедленно покинуть Урал.

Правительство же демонстрировало оптимизм, по всем каналам крутили патриотические ролики с марширующими войсками и летящими вертолётами вперемежку с выступлениями профессора Жабреева, проклинающего «кровавую московскую хунту» и разоблачавшего её неисчислимые преступления.

Нарастающая нервозность передалась и непосредственному начальству Севы. Редактор «Республики» Буянов стал, особо не скрываясь, попивать. На это вполне можно было бы закрыть глаза, но он завёл манеру несколько раз на дню выдёргивать в свой кабинет сотрудников «со связями», расспрашивал их на предмет «что нового слышно» или давал странные задания. Сегодняшний вызов был бы вполне будничным, если б не присутствие в кабинете Буянова Государственного секретаря Республики Водянкина. Это была не то чтобы сенсация («Республика» была полуофициальным рупором правительства и правящей Республиканской партии), но явление незаурядное.

Павел Водянкин весьма оригинально смотрелся в полувоенной форме, ставшей трендом этого беспокойного сезона, обычно он щеголял в итальянских костюмах – портновское мастерство удачно маскировало недостатки его тощей фигуры. Госсекретарь сидел в редакторском кресле (сам редактор стоял рядом в нелепом полупоклоне) и, не предложив Севе сесть, перешел к делу:

– Надо как-нибудь в частном порядке встретиться с Хуа и аккуратно выяснить, какова будет их реакция, в случае если москали всё-таки займут Пермь и попробуют развить наступление далее. На восток. К нам.

Произнеся это, Павел Игоревич запнулся и, казалось, потерял нить разговора. Очевидно, мысль о военной интервенции с Запада целиком занимала госсекретаря. Быстро взяв себя в руки, Водянкин продолжил, сохраняя в голосе прежнюю жёсткость:

– И ещё. Поспрашивай его, что он думает о возможном перевороте.

«Переворот?» – если столкновение с пироговскими мятежниками казалось более чем вероятным и постоянно обсуждалось, то тема переворота всплыла на официальном уровне впервые, и Сева удивился совершенно искренне.

– Это только теоретическая возможность… ну, в свете событий в Сибири… – Водянкин заметно тяготился неприятным разговором.

– А с чего Хуа будет со мной это обсуждать? – поручение казалось Севе на редкость бессмысленным.

– Твоя задача встретиться и поговорить, а остальное уже не твоя забота, ясно? Вот и иди! – Буянов попытался продемонстрировать начальству строгость, но Водянкин остановил его:

– Ну, мало ли что, вдруг скажет что-нибудь интересное. Может, реакция будет неожиданная… Так что будь внимательнее, хорошо? Ты с душой подойди к делу. Скажи, мол, ходят разные слухи, мол, тебе так страшно, переживаешь, а вокруг такая паника, такая паника!

Серьёзность, с которой было дано странное поручение, несколько озадачило Севу. Было понятно, что его не одного посылают к китайцам с такими разговорами (тут он понял, что вызванный перед ним экономический обозреватель Тагильцев, наверное, получил задание встретиться с президентом Китайско-уральской торгово-промышленной палаты). Похоже, что такие же разговоры будут и с казахами, и с европейцами. «Что же происходит?» – думал он, выходя из кабинета.

Очевидно, шла какая-то игра, но кого с кем и на чьей стороне играл этот Водянкин? В городе ходили слухи сразу о трех готовящихся переворотах. Во-первых, ждали мятежа пророссийски настроенных сил – по аналогии с тем, что был в Поволжье. Непонятно, зачем самим организаторам распускать такие слухи? А если это делали не они, то кто и зачем? Во-вторых, все обсуждали внезапную рокировку: сначала самые боеспособные части Уральской армии послали на Север, защищать устоявшие регионы Финно-угорской конфедерации, одновременно, по просьбе срочно собравшегося парламента, в республику ввели Казахский экспедиционный корпус. Все произошло так быстро, что сомнений в спланированности действий ни у кого не было. Поговаривали, что казахов позвали для силовой поддержки смены власти в пользу лояльных Астане сил. Но казахи уже были на месте, но ничего и не произошло. Сторонники третьей версии отрицали две предыдущие и только качали головой: мол, все еще хуже – и не уточняли насколько! Впрочем, казахов Сева не боялся, он был слишком малой величиной, чтобы иметь свои интересы и бояться глобальной смены власти. Вот Пирогова бы не хотелось, а все остальное – без проблем! Впрочем, можно было, наверное, и при России как-то жить. Не всех же они будут убивать!

Разговор китайского офицера и уральского журналиста происходил в ресторане «Харбин», стоящем наискосок от здания китайского посольства и неофициально считавшемся центром китайской резидентуры на Урале.

Сквозь большие окна Сева рассматривал развивающееся над особняком новое китайское знамя и мысленно соглашался с мнением, что старое, красное со звёздочками, смотрелось не столь эффектно, как новое – с драконами. Майор Хуа наконец закончил свой разговор, положил коммуникатор на стол и внимательно посмотрел на Севу:

– Больше мне нечего сказать, дорогой Всеволод Николаевич, – старательно выговорил он и сделал официанту знак.

Разговора не получилось. Вежливо обсудив погоду, Хуа дал возможность собеседнику высказать свои сомнения и подозрения. При упоминании вторжения мятежников и возможного переворота Хуа изобразил на лице крайнее изумление, но в ответ сослался на неосведомлённость и выразил убежденность в способности республики защитить себя, если не самостоятельно, то с помощью верных союзников.

Собственно, и так было ясно, что услышать что-то особенное от такого человека невозможно. Кроме того, в Китае вот-вот должны были пройти новые выборы, да и майора (об этом Сева знал со слов корреспондента Харбинской вещательной компании) больше волновали события в далёкой Африке, где его родной брат командовал гарнизоном в самом центре мятежной Шестой провинции.

«Ну и ладно, и на том спасибо, – подумал Сева, покидая ресторан. – Меня попросили – я сделал все, что мог!»

День между тем обещал быть многотрудным. По итогам разговора нужно было снова встретиться с Буяновым, а потом, может быть, пересказать всю беседу Водянкину. Кроме того, надо было сдавать очередной обзор культурных событий и аналитическую статью.

С культурой было довольно просто. Нужно было написать про документальный роман нобелевской лауреатки Анны Кузнецовой «Выжившие». Сева в несколько приемов осилил этот бесконечный сборник интервью со случайными людьми, которые рассказывали, что помнили о Кризисе. Это было так печально и тоскливо, а сама Анна Кузнецова так не нравилась ему, что он собирался разгромить этих её «Выживших» в пух и прах, попенять Нобелевскому комитету за поощрение унылых графоманов и посоветовать всем прочитать книжку уральского беллетриста Льва Муткова «Рождение Родины», в которой о Кризисе рассказывалось без нытья и соплей. Лишний раз восславить достижения родной уральской культуры всегда приветствовалось в «Республике», да и сам Мутков был Севе знаком и намекал, что в долгу не останется.

С кино было и того проще: украинский блокбастер «На службе Украине. Миссия в Москве» был вне конкуренции. У фильма была долгая история: сценарий для очередной серии похождений украинского суперагента и борца с москалями Богдана Козака написали несколько лет назад, потом переписывали, съемки останавливались и закончились буквально за день до начала рязанских событий. С этого странного совпадения и начался триумф совершенно бестолкового кино.

По сюжету в Москве случилось восстание против ооновской администрации, и к власти пришла кровавая клика полковника с усами и говорящей фамилией Сталинов. Естественно, первым делом москали собирались уничтожить Украину, и для её спасения в охваченную мятежом Москву отправлялся Богдан Козак. Когда фильм уже был смонтирован, продюсеры колебались, стоит ли выпускать такое кино на фоне реальных событий в Москве. Про фильм узнали в Голливуде и выкупили права, перемонтировали, досняли несколько эпизодов, и убогий шовинистический лубок превратился в блокбастер на злобу дня. Заранее объявленную премьеру задержали на два месяца, зато кино прошло с оглушительным успехом по всему миру, а Василя Донцюка, исполнителя роли Богдана Козака, даже включили в число претендентов на роль Джеймса Бонда.

Короче, с культурой можно было разобраться быстро, и Сева решил с неё и начать, а уж к вечеру заняться чертовой аналитикой, хотя чутьё подсказывало, что с этим можно и вовсе не спешить: ситуация менялась слишком быстро, чтобы её анализировать.

2. НОРТ

Василий Михайлов отправил машину в гараж и пошёл в свой кабинет. Он вполне мог подождать, пока задержанного допросит штатный следователь. Но ситуация была тревожной, начальник полиции Ряшкин бился в истерике, пытаясь получить дело в свои руки, начальство требовали скорейшего отчета.

Последнюю неделю Михайлов провёл на работе, лишь дважды ненадолго заехал домой за чистыми рубашками. Каждый раз жена смотрела на него с нескрываемым отчаянием, и он в очередной раз подумал: не пора ли отправить её вместе с ребёнком за границу? Но все-таки решил, что не пора.

Михайлов прошел в кабинет, снял плащ и приказал ввести задержанного. «Хороший подарочек сделали нам москали ко Дню конституции, – подумал он, потирая виски, – так сказать, from Russia with love!»

Утром подполковник Михайлов завтракал с высокопоставленным чином из МВД. Это был пустой человек, представлявший интерес только своими интригами против непосредственного начальника, министра внутренних дел Ряшкина. В самый разгар полного туманных намёков разговора Михайлов получил сообщение: в главном зале ресторана «Порто-Франко» задержан человек, пытавшийся установить миниатюрный распылитель токсинов. Он спешно распрощался с болтливым полицейским и поехал в комитет.

Интриги внутри прогнившего МВД тем больше раздражали Михайлова, чем больше он получал информации по Главной Проблеме: тихое и беспомощное промосковское болото в несколько недель переродилось в развёрнутую подпольную организацию, борьбой с которой занимался КОКУРом последние дни. Дошло до смешного: всеми забытое казачество зашевелилось, один из осведомителей доложил, что казаки ищут продавцов оружия и выходы на армейские круги. И вот кульминация: попытка установить распылитель токсинов в том самом месте, где вечером президент Уральской Республики Полухин должен произнести тост в честь очередной годовщины первой уральской конституции.

К сожалению, задержан был совсем не тот, кого хотел поймать Михайлов. Исчезнувшие токсины все ожидали увидеть в руках засланного из Москвы диверсанта, но их, как оказалось, пытался заложить жалкий студентик, работавший в ресторане помощником официанта.

Это было неприятным сюрпризом. «Только народовольцев с молодогвардейцами нам не хватало!» – раздражённо думал Михайлов, поглядывая на дверь кабинета. Беспомощность, которую органы безопасности неустанно демонстрировали общественности Республики в последние недели, в любой момент могла перестать быть игрой и обернуться реальным поражением. «Вдруг мы что-то упускаем? Коллапс Поволжья был так стремителен, там тоже откладывали эвакуацию до последнего часа – вот и заплатили за свой оптимизм жизнью», – подумал он и снова вспомнил испуганные глаза жены.

Два здоровых лба ввели в кабинет щуплого мальчишку интеллигентного вида в наручниках. Михайлов жестом показал на кресло перед собой и приказал конвою выйти.

– Ну, рассказывай, террорист… Иван Помидоров, – в голове крутилась какая-то старая глупая песня, но, о чём она и к чему, Михайлов совершенно не помнил.

Парень молчал.

– Не надо вот только молчать! Как устанавливать распылитель токсинов в общественных зданиях – мы смелые, а как отвечать – молчим? – Василий Георгиевич ещё не решил, быть ли ему злым или добрым следователем.

На самом деле ему было глубоко неспокойно. Некомфортно. Он рассчитывал столкнуться с коллегами, с засланными из Москвы профессионалами, но уж никак не с юным местным идеалистом. Наверное, он всеми силами отгонял от себя мысль, что у московских мятежников есть идейные сторонники, а не озлобленные реваншисты из числа разогнанной гэбни и безумные сектанты фёдорковцы.

– Понимаешь, друг мой, Егорушкин Сергей Юрьевич, – Михайлов прочитал по дороге справку, составленную оперативниками, и освежил свои знания относительно недлинной биографии молодого террориста, – ставишь ты меня в трудное положение.

Он ослабил галстук и откинулся в кресле, решив сыграть в доброго следователя.

– Понимаешь, что у меня нет выхода? Учти, я вполне понимаю тебя, твои взгляды… Убеждения… Великая Россия… – Василий Георгиевич сделал правой рукой неопределенный жест. – Нация… Вот это всё… Я всё это тоже люблю, и Россию, и нацию… И сам был… да и остаюсь, как ни странно, русским националистом! Ведь мы же все русские, я разве спорю? Но что делать-то, Серёжа?! Так повелось, что хоть мы все и русские, но живём в разных государствах, и это нормально. А вот убивать людей – это преступление. Убивать политиков – это терроризм, который нигде не поощряется, понимаешь? Поэтому нам придётся заниматься решением твоей проблемы… И решать её жёстко, очень жёстко!

Парень поднял глаза и, злобно оглядев Михайлова, прошипел:

– Вы – предатели! Грязные пособники оккупантов, мрази трусливые! Всех вас на фонарях развешаем! Всех! – Под конец сорвался на крик и испуганно замолчал.

Михайлов кашлянул и нервно забарабанил пальцами по столу: «Если этот народный герой и дальше будет разговаривать лозунгами, получится совсем уж балаган какой-то», – подумал он и, вздохнув, спросил:

– Так, будем, значит, изображать партизана на допросе? Каких оккупантов мы пособники? Где у нас тут какие-то оккупанты? Ты мне еще про масонов расскажи, жертва пропаганды.

– Это вы жертва русофобской антироссийской пропаганды! Слава России! – выкрикнул студент.

– Лозунгами будем разговаривать? Ну, послушай меня, просто попробуй понять! Это действительно важно. Ты – русский и я – русский. Ты хочешь жить хорошо, в уважаемой стране, и я хочу тоже. Но ты выбрал неверный путь, понимаешь? Тебя используют негодяи! Эти вот… это вот… – Он опять покрутил рукой перед собой, пытаясь подобрать подходящие к случаю дефиниции: – …рязанские полицаи, которые засели в Кремле! Кто они тебе, а? Спасители России? Подонки они, понимаешь? Что они могут дать стране, что? Только начали жить нормально – и вот они зачем-то вылезли. Они прислали сюда какого-то горе-шпиона, а он, сволочь, зассал эти чертовы токсины сам закладывать и подставил тебя, понимаешь? Подставил!

Студент демонстративно отвернулся, а Михайлов почувствовал себя глупо. Во-первых, он тоже говорил штампами и лозунгами. Во-вторых, и это было важнее, случилось то, чего он подсознательно ждал и боялся в последние годы. Можно было сколько угодно уговаривать себя, что всё обойдется миром, уговорами и строгими внушениями, что не придётся убивать и сажать в тюрьмы простых русских мальчиков – но это была ложь. Теперь придётся. Придётся радоваться успехам корейских головорезов и наёмников из «Витуса Беринга», потому что выбора больше нет.

Он, этот проклятый выбор, был, пока в Рязани тихо гнил сонный коррумпированный режим генерала Юркевича. Все эти нарочитые лапти, кокошники и хороводы Русской Республики, вечный балаган тамошних руководителей и неприятная красная рожа самого Юркевича, который приезжал в Екатеринбург всего-то за три месяца до своего падения, – всё это действительно было отвратительно.

Юркевич всем показался такой откровенной мразью, что и сам Михайлов, и многие его знакомые, и коллеги были шокированы. Появилась даже внутренняя солидарность с пылкими воззваниями подпольных организаций, призывающими патриотов приложить все силы к уничтожению «иуды Юркевича и его преступной клики». Хуже репутации была только внешность генерала: низкорослый, оплывший, с лицом запойного пьяницы и злобными свинячьими глазками. Диссонансом выглядела фарфоровая американская улыбка и пересаженные на лысину волосы. И рядом неизменная Наталья Петровна – вульгарная большегрудая генеральша, какая-то уж совсем откровенная проститутка, тем более отвратительная, чем больше пыталась строить из себя государыню-матушку. Но потом… Отчего-то вспоминался Ельцин: и пьяный, и гадкий, и хуже вроде и быть не может, а оказалось, что хуже очень даже может быть.

В самый разгар мятежа Михайлов смотрел запись казни Юркевича, и ему неожиданно стало жалко генерала и страшно за себя. Вот генерал, щурясь, выходит из фургона и по булыжникам Красной площади идёт на Лобное место, украшенное по случаю торжества виселицами. Михайлову тогда подумалось, что эта смешная лубочность сближала павший режим Юркевича и новую пироговскую власть: Юркевич любил позировать в красной рубахе, за самоваром, на фоне старинных церквей, а эти казнят на лобном месте. «Хованщина какая-то! Утро стрелецкой казни!» – комментировал картинку полковник Жихов, начальник Михайлова.

На фоне Кремля и Василия Блаженного генерал в мундире с сорванными погонами и без орденов впервые не казался ни смешным, ни мерзким.

Лицо генерала было опавшим, мертвенным. Обут в стоптанные тапки с нелепыми помпонами. Позади вели экс-премьера Розенгольца и экс-министра полиции Денисенко. Виселица, приговор. Площадь выдыхает… Юркевич держался тихо, даже отстранённо. И повис в веревочной петле сразу, почти не дёргаясь. А вот Розенгольц плакал, о чём-то умолял конвой, палачей и стоявшего рядом Денисенко. Его буквально вдели в петлю, и, повиснув, он так отчаянно и жалко дёргался, что и без того тошнотворное зрелище стало просто невыносимым. Денисенко был зол и, похоже, в изощрённой форме обещал окружающим возмездие. На записи было видно, как он плюнул в лицо суетившемуся рядом попу, и, по утверждению анонимного очевидца, последними его словами были: «Скоро американцы натянут вам глаза на жопу!»

Происходящее могло показаться отвратительным или смешным, когда бы ни задело Михайлова за весьма чувствительную струну. Он задумался о своей судьбе, о друзьях и знакомых – и отчётливо понял: их тоже убьют, всех. Просто потому, что сейчас они носят эту форму, служат этому государству, сидят в этом здании… И уже неважно, кто во что верил, кто на что надеялся, почему оказался именно на этой стороне баррикад и кто какое будущее для себя и своей страны хотел изначально.

Многие искренне надеялись, что рано или поздно позорный режим Юркевича падет. Надеялись, что вместо него будет что-то светлое и чистое, что русские люди договорятся между собой, Россия объединится, возродится, станет сильной, прекрасной и все её полюбят, и все ей простят – в конце-то концов, сколько можно жить в этом абсурде? Но мерзавца Юркевича сменили какие-то совершенно свинорылые скоты из рязанской полиции. Это и есть долгожданные спасители России? Те самые, о ком мечталось? Этот вот полковник Пирогов? Его команда тупых провинциальных дуболомов и есть альтернатива жулику, бабнику и пьянице Юркевичу? Даже служа в КОКУРе, Михайлов думал, что в конечном счете служит Великой Родине. Была у него такая внутренняя мифология: мол, как только появится на горизонте «Спаситель России», всё бросить – и под его знамена. Но спаситель пришёл не вовремя и вовсе не такой, каким его представлял Василий Михайлов, и потому он посчитал себя свободным от данных самому себе обещаний.

Между тем надо было продолжать допрос.

– Да пойми же ты, мы катимся к гражданской войне! Мы будем убивать друг друга на радость всем этим скотам, понимаешь? Ну, вот ответь, что делать-то мне? – Михайлов придал лицу страдальческое выражение и наклонился к Сергею.

– Переходить на нашу сторону. На сторону России. – Парень вдруг с надеждой посмотрел в глаза Михайлову.

«Идиот, просто идиот! Он ещё надеется меня сагитировать!» – подумал Василий Георгиевич и расстроился окончательно.

– На чью сторону? Твою? Или того убийцы, который тебе токсинчики передал? На твою сторону я ещё, может, и готов, но не на сторону же Пирогова и его убийц! Он же тупой полицай, понимаешь? Он служил у Юркевича и по его приказу расстреливал ребят из НОРТа всего два года назад!

Кровавая история с разгромом Национальной организации русских террористов всколыхнула тихую муть построссийского пространства, хотя власти и пытались скрывать неприятную информацию.

Началось с того, что несколько студентов Рязанского русско-британского университета короля Уильяма, отличники и активисты различных разрешённых молодёжных организаций, решили бороться за возрождение России и создали свою подпольную организацию. Маскировалось всё под вывеской мормонского студенческого союза. Ребята навербовали сеть молодых русских националистов, мечтающих отомстить за унижения своей страны. Наивные мормоны исправно слали нужные деньги и ненужную литературу, организация крепла и ширилась.

Триумфом организации стала фантастическая карьера её лидера, Ярослава Липинцева: его пригласили на стажировку в Юту, а по возвращении он стал руководителем филиала «Bank of Utah». Конец организации был печален. По каким-то непонятным причинам ЦК НОРТ принял решение о немедленном вооружённом восстании. С самого начала пошли сбои и накладки, в итоге манифест был широко распространён раньше, чем начались активные действия. Начальник Тайной полиции Русской Республики Петр Заостровский вовремя спохватился, срочно был введён комендантский час, начались массовые аресты. В отчаянии нортовцы заняли кампус университета короля Уильяма – спецназ полиции взял его штурмом. Официально было сообщено, что лидеры НОРТ были убиты, оказывая вооруженное сопротивление полиции.

Впрочем, Михайлов читал секретные отчёты Тайной полиции: на самом деле восставшие почти сразу сдались, их долго и страшно пытали, а потом тайно убили. Руководил ликвидацией лично глава МВД РР Денисенко, чуть ли не из именного пистолета расстреливая несчастных. Интриги при дворе Юркевича канули в историю вместе с ним, оставив некоторое количество вопросов без ответов: было довольно странно, что раскрытое Тайной полицией дело доводил до кровавого конца министр внутренних дел. В ходе начавшегося восстания Денисенко был пойман и казнён, а вот господин Заостровский куда-то делся, хотя уже его-то, по общему мнению, обязательно стоило найти и вздёрнуть рядом с Денисенко – хотя бы за то, что он прохлопал пироговский мятеж. Злые языки поговаривали, что именно он стоял за спинами Пирогова и К°, и многозначительно указывали на странную фигуру «человека ниоткуда» Ильи Фадеева, премьера пироговского «правительства России». Но это были лишь слухи, как и активно транслируемая пропагандой информация о том, что верхушку НОРТа добивал вовсе не Денисенко со своими палачами, а спецназ полиции, которым командовал тогда Владимир Пирогов.

– Это всё ложь. Ну и что! – Студент покраснел и говорил, нелепо подёргивая руками в наручниках. – Не важно, поймите, важна одна Россия, её единство! А чем этот ваш Полухин лучше? И весь этот ваш сброд, все эти корейцы и казахи? Все эти китайские наблюдатели и американские инструкторы? Чем? Да и какая разница, Пирогов или кто, важно, что вы – враги. Враги России!

«Чёрт-те что! Пьеса в студенческом театре какая-то», – подумал Михайлов и сказал как можно более равнодушным протокольным тоном:

– Ладно, закроем дискуссионный клуб. Ты действовал не один. У вас ведь организация?

Вопрос был лишним: все материалы по задержанному и его группе уже были собраны. Если говорить прямо, цель этого странного разговора сводилась к простому желанию посмотреть в лицо врагу и попытаться вытянуть из парня что-то про московского гостя.

– Нас – миллионы! – прокричал студент с неожиданной убежденностью в голосе.

– Только не надо визжать. – Михайлов окончательно смирился с ситуацией. Перед ним был враг. Жалкий, маленький, злобный. Враг, ещё утром готовивший массовое убийство. На банкете, на который, кстати, Михайлов тоже был приглашён вместе с женой.

Из подсознания всплыло воспоминание: он, юный участник «патриотического антипикета», азартно нападал на затравленных оппозиционеров и в какой-то момент реально возненавидел их – никчёмных, глупых, противящихся очевидному и несомненному торжеству «энергетической империи». Впрочем, потом у него было время раскаяться в своей горячности.

– Не надо тут визжать, понял?! – сказал он и сам чуть не сорвался на визг. – Всё я про тебя знаю, и про твои миллионы, понял! Рассказать тебе, кто ты такой и сколько вас?

Михайлов достал планшет и театральным жестом бросил его на стол. На самом деле он и без планшета мог всё рассказать о современном русском движении.

После первых известий о разгроме НОРТа название ставшей легендарной организации пошло в народ. На фоне волны анонимного гнева и проклятий палачам стремительно формировалась мифология. Что, мол, все годы существует в подполье могучий союз патриотов – НОРТ. Что рязанские казни – это частности. Что за спиной Липинцева и его друзей стоит огромная структура, которую они не выдали и которая продолжает бороться, готовя возмездие предателям Родины.

Вновь возникнув в информационных сетях как объединение наиболее радикальной части русских националистов и реваншистов, НОРТ сначала занималась тем же, чем другие подобные объединения, – публиковала и рассылала трескучие манифесты. Однако в какой-то момент виртуальная организация пополнилась новыми людьми, готовыми к реальным делам. Судя по подготовке, это были в том числе и люди из распущенных федеральных спецслужб.

На местах стали возникать настоящие ячейки, которые координировались между собой и полумифическим Центральным комитетом НОРТ, или Центром, как его называли. По оперативным данным, Центр фактически не контролировал ситуации: каждый, кому хотелось сделать гадость коллаборационистам, мог самореализоваться, написав на любой стене «НОРТ» или, ещё круче, побить какого-нибудь одиозного персонажа, вроде как исполняя приговор мифического НОРТ. С другой стороны, после мятежа Пирогова централизация русских организаций перестала быть фикцией, и это вгоняло в ужас коллег Михайлова от Кёнигсберга до Владивостока.

Были сведения, впрочем, весьма туманные, что фактический контроль над организацией взял через подставных людей загадочно пропавший Заостровский. Во всяком случае, только поддержкой обладающих ресурсами и знаниями сил можно было объяснить странное перерождение тусовки любителей в организацию профессионалов.

Но зачем Тайной полиции Русской Республики пестовать и покрывать врагов? Впрочем, опасные игры с провокаторами были неискоренимой традицией русских спецслужб, так что всё вполне закономерно, как и потеря контроля над ситуацией в самый неподходящий момент.

Первой заметной акцией НОРТ за пределами Рязани стало убийство редактора московского ресурса «Московское время» в подъезде его дома. Между прочим, он не раз выступал с критикой методов спецслужб Юркевича, разоблачал коррупцию при его дворе и взывал к Наблюдательной комиссии, требуя вмешательства. Он вообще много на что обращал внимание: на пронырливого узбека Реджепова, на секту «Фалун Дафа», на странную терпимость Юркевича к выходцам из путинских спецслужб в своем окружении и даже на финансовые аферы ооновской администрации. Любая из этих тем была чревата проблемами, и был ли на самом деле причастен к убийству НОРТ, осталось загадкой, но это убийство потрясло Москву и весь построссийский мир, и четыре буквы – НОРТ – стали общепризнанным символом русского террора.

Дальнейшая история НОРТ превратилась в хронику убийств и терактов, заставившая многих серьёзно задуматься о своем будущем. Самая громкая и успешная акция русских террористов была осуществлена уже после пироговского мятежа, когда один взрыв уничтожил всю верхушку Сибирской Народной Республики во главе с «железной леди Сибири» Ларисой Ожигаловой. С того дня Сибирь жила в режиме постоянного хаоса и непрекращающейся истерики поредевшей политической элиты.

На Урале ничего похожего довольно долго не было, и вот – извольте. Конечно, не обошлось без разведки врагов и пресловутого московского диверсанта, но почва явно была подготовлена местными любителями писать на заборах «НОРТ». Всё это крайне беспокоило Михайлова. Подумать только, стоило сделать вид, что промосковское копошение незаметно органам безопасности – и вот вам: Уральский совет НОРТ. Сначала группа единомышленников, кружок интеллигентной молодежи и студентов академии госслужбы, потом – рывок, расширение численности, выход на московскую агентуру. И закономерный финал: смертельные токсины в банкетном зале ресторана «Порто-Франко». А тут еще какие-то казаки лезут, армейские заговорщики, черт знает что такое! «Ещё чуть-чуть – и болтались бы тут, как Юркевич, или подохли от токсинов в этом чёртовом ресторане!» – подумал Михайлов.

– Националистическая организация русских террористов контролируется профессиональными провокаторами из Москвы! – авторитетно начал он, строго глядя на съежившегося студента. – По электронным сетям они нашли студентов безмозглых, как ты и твои друзья, и воспользовались вашими романтическими настроениями. Понимаешь? Нет никакого Центрального комитета НОРТ. Нет! Есть только так называемая «Служба безопасности России»» во главе со старым диверсантом Лапниковым, шарашкина контора Пирогова. Собрал он туда недобитую путинскую сволоту, понимаешь? И они! Вас! Используют! – Михайлов сорвался на крик, но сделал это осознанно, наслаждаясь своей властью.

– Понимаешь, придурок? – он склонился над Егорушкиным, и в нос ему ударил запах пота и животного страха. – Используют вас! И тебя, и твоего друга Сашу Гарифуллина… Русского, блин, тоже нашли! И бабу твою, Семенову Марию Романовну, тоже! И всё ваше сопливое подполье! И токсины вам подогнали! И инструкции! Суки они, вот что. Мы ваш кружок дебилов пасём с самого начала, молодогвардейцы недоделанные! Я про вас всё знал, когда вы ещё сами не знали, куда лезете! Лично вас всё время отмазывал! Говорил, мол, не надо их трогать, пусть поиграют! Мне сегодня из-за вас чуть самому яйца не оторвали, понимаешь? Это не говоря о том, что я вместе с женой должен был быть на этом банкете, понимаешь? Из-за тебя, из-за ваших ублюдочных игр мой сын сиротой чуть не остался!

– Лучше б остался, – тихо и очень искренне сказал Егорушкин.

Ярость накрыла Михайлова, и он разом потерял контроль над ситуацией и над собой:

– Ах ты тварь! – он со всей силы швырнул в студента стакан, а потом неожиданно для себя вскочил и накинулся на него. Бил долго, ногами, руками, по голове, сначала выкрикивая ругательства, а потом уже молча, деловито сопя.

Исступление прошло. Студент лежал в наручниках на полу и тихо скулил. Ярость Михайлова сменилась тупым опустошением.

– Значит, вот что я тебе скажу, придурок, – он достал из кармана платок и неспешно принялся вытирать лицо, шею и руки, – раз ты ничего понимать не хочешь – значит, и не надо. Я про тебя всё и так знаю. Твоих друзей всех уже сюда везут. По-хорошему вас бы всех вывести за город да шлепнуть в лесочке, как Николая Второго, но мы же гуманисты, нам евросоюзнички не позволят. Пока. Так что поедешь ты и вся ваша компания далеко-далеко за солнечный город Ивдель, в специально оборудованное учреждение. Там на сотни километров вокруг ни черта нету, кроме охранников китайцев. Будешь там сидеть, пока не поумнеешь. Вот родители твои порадуются, а! Мамаша-то твоя уже убивается на вахте, просит пустить. А вот хер ей, понял?! Хер!

Студента вывели, а Михайлов сел в кресло и позвонил начальнику:

– Сейчас зайду, расскажу.

3. На страже республики

В кабинете начальника КОКУРа сидели кураторы – так буднично называли их сотрудники Комитета и все причастные: новый начальник американской резидентуры Уиллс и его коллега из европейской разведки Ковалевский. Американец увлечённо рассуждал о ситуации в Африке и её перспективах. Хозяин кабинет слушал, вежливо кивая.

– Разрешите? – Михайлов вошёл в кабинет.

– Разрешаю, мы заждались уж. – Полковник Жихов поудобнее устроился в своем огромном кресле и сложил ухоженные руки под вторым подбородком. – Только без запевок долгих, пожалуйста, по фактам и кратенько – время не ждет.

– По фактам всё, как я докладывал позавчера. Благодаря кампании по дезинформации внешнего и внутреннего противника нам удалось решить поставленные задачи. По нашим сведениям, в Москве, да и у нас, многие уверены, что нам нечем защищаться, казахи взбунтуются, и республика в считанные дни падет к ногам Пирогова. Можно констатировать: сведения, сообщённые агентом Карповым, подтверждены. Я считаю, мы должны сообщить союзникам: версия о полном контроле над структурами пресловутого НОРТ со стороны спецслужб Пирогова также подтверждается. Нам удалось разоблачить несколько ячеек, действовавших параллельно. Организовать распыление токсинов в ресторане «Порто-Франко» было поручено молодым активистам. Мы давно за ними приглядывали – в группе работал наш человек, который сообщил о планируемом теракте. К сожалению, организатора и координатора задержать пока не удалось. Но мы знаем, кто он – в смысле биометрических данных и примерного круга документов, которыми он может пользоваться. Так что ищем, я думаю, найдём. Кроме того, раскрыт заговор в Генеральном штабе, там уже проведена работа, арестовано восемь человек. В полиции идёт тотальная проверка, есть сведения, что и там может быть подпольная сеть. Тем не менее никакой реальной угрозы республике пока нет. Во всяком случае, изнутри.

– Кто всё-таки курирует весь этот НОРТ в Москве? Этот ваш Карпов ничего не сообщает? – Уиллс говорил по-русски хорошо, хоть и с акцентом.

– Агент Карпов сообщает, что операции по линии НОРТ курируют лично Лапников и Фадеев. Предвидя ваш вопрос, могу сказать: косвенные факты подтверждают, что Фадеев действительно может оказаться нашим старым другом – Петром Владимировичем Заостровским. И тогда вся эта пироговская история обретает совсем иное звучание, коллеги. – Михайлов вопросительно посмотрел на Жихова, тот – на Уиллса.

– А как ушёл московский шпион? Если вы рассчитывали поймать его, почему в итоге задержали какого-то студентика? Почему не задержали москвича? Кто он, чёрт побери? – Ковалевский был явно недоволен.

«Пошипи, пошипи, змей польский!» – злобно подумал Михайлов и снова посмотрел на невозмутимого Жихова. Тот ели заметно кивнул.

– Очевидно, перестраховались. Задержанный студент работал в ресторане, а агенту пришлось бы приложить массу усилий для проникновения на место. В конце концов он не знал, что ловушка устроена специально для него. Теперь о его личности. Я уже разослал установленный отчёт в инстанции, но на словах могу кратко сообщить. Вот его видеопортрет. – В углу кабинета появилось трёхмерное изображение лысоватого немолодого человека, с неприметным, смазанным лицом, небольшого роста, одетого в неброский бушлат. – В Екатеринбург прибыл из Кургана. В Кургане зарегистрировался как беженец из Поволжской Федерации Вадим Олегович Мурашов. По предоставленным документам жил в Самаре, работал в правительстве заместителем начальника отдела в Министерстве социальной защиты населения. Некий Мурашов действительно там работал, но, учитывая, как быстро все случилось, никаких файлов по ряду министерств у нас так и нет.

– Надеюсь, всех, кто выдаёт себя за сотрудников этих пропавших министерств, вы уже ищете? – поинтересовался Уиллс.

– Ситуация с ними с самого начала была сомнительной. Собственно, и этот Мурашов потому и попал в зону нашего внимания! – скромно доложил Жихов.

Уиллс удовлетворенно кивнул, а Ковалевский явно предпочёл бы поймать уральских коллег на недоработке и потому был нескрываемо расстроен.

– Тем не менее в Кургане его вскоре потеряли. Он переехал в Екатеринбург и здесь, очевидно, начал методичный обход сочувствующих. Людей искали по виртуальным сетям, там целая система скрытого психологического тестирования с элементами зомбирования – известные в общем-то разработки. Он обошёл все подставы, кроме одной. Там, господа, мы применили метод скрытого контроля сознания: человек был активным врагом республики, мы его арестовали, он прошел спецобработку. Короче говоря, он сам не знает, что он работает на нас. Метод показал себя отлично. Не очень понятно, почему этот Мурашов действовал прямолинейно. Впечатления профессионала он не производит. Но, впрочем, есть ли у них выбор? Да и принятые нами меры сыграли свою роль, кое у кого действительно возникло ощущение вседозволенности. Господа явно торопятся занять максимум территорий до наступления холодов. Короче говоря, нашему, скажем так, агенту были предъявлены опознавательные чип-карты, агент получил подтверждение из Москвы, и они начали совместную работу. Благо, у нас была эта самая студенческая организация, ну и вот, собственно… Теперь всё кончено, студентов всех… Ну, почти всех уже повязали, неудачливого террориста – первым. По нашим сведениям, агент имел контакты с предателями из генштаба, там тоже готовятся аресты. Ситуация пока под контролем!

Слово «предатели» применительно к ребятам из генштаба, многих из которых он знал лично, слетело с его губ как-то легко и буднично. «Ничего не поделаешь, такая уж видно судьба», – успокоил он себя.

– А токсины? Он их, что, вёз с собой из Москвы через Курган? – уточнил поляк.

– Токсины американского производства, с наших военных складов. Предназначались для спецподразделений. Сейчас разбираемся, кем и для чего они на самом деле были выписаны. Или сочувствующие военные снабдили террористов токсинами, или тупо продали. – Жихов вопросительно посмотрел на Уиллса.

Созданная как неизбежный атрибут режима, Уральская армия с самого начала была довольно рыхлым образованием, где сильны были ностальгические настроения и почти явное сочувствие пироговскому мятежу. И хоть генерал Старцев, бессменный военный министр республики, был вполне лоялен, его окружение значилось в чёрных списках КОКУРа. Жихов все эти годы ждал, пока ему разрешат ликвидировать фрондёров в погонах, похоже, этот час был близок. Стоило изобразить некое послабление политического надзора – и тихая офицерская фронда обернулась лихорадочной подготовкой переворота.

– Надо действовать решительно! Решительно! А то вы перегнули палку, изображая беспомощность! Чуть не пропустили мятеж! – испуганно закричал Ковалевский, но разом успокоился и тоже вопросительно посмотрел на американца.

Воцарилось молчание. Уиллс отхлебнул остывший кофе и спокойно произнёс:

– Ничего не поделаешь, переходите к чрезвычайным мероприятиям. Жалко, конечно, что мы не можем пока предъявить общественности живого пироговского террориста. Но, как говорится, время не ждёт!

– Надо жёстче, действовать жёстче! Европа смотрит на вас, – по-английски сказал Ковалевский. – Я должен идти, у меня еще одна важная встреча! – Он торопливо раскланялся и покинул кабинет.

– Надеюсь, он не вещи паковать побежал? – поинтересовался хозяин кабинета.

– А вы ждете, что он на передовую побежит вас спасать? – холодно отозвался Уиллс.

Повисла пауза.

Уиллс допил кофе, поставил чашку на стол и тихо заговорил:

– Пермь уже занята Пироговым. В ближайшее время эта странная война закончится, их остановят и образцово-показательно накажут. Это не ваше дело, это к военным структурам. К нашему счастью, Объединенный штаб все это время работал, там абсолютно уверены, что в любой момент все можно закончить. Не спрашивайте меня, почему так долго с этим тянут, я сам не понимаю. Ваша задача – внутренняя безопасность. Никаких восстаний и мятежей, хватит уже. В Сибири, сами знаете, всё плохо, там совершенно трухлявый режим в Иркутске и фактическая китайская оккупация в Новосибирске. Так что если, вопреки вашим докладам, рванет здесь – это конец всему, вы должны это понимать. Что бы там не говорила госпожа Фернандес, Америка вынуждена будет вмешаться, хотя, уж поверьте, именно сейчас совсем не до вас. Вся эта партизанщина в Африке, эти индо-бразильские космические авантюры и вечное китайское двурушничество не дают нам продохнуть, а тут ваши бесконечные разбирательства, которые кое-кто узкоглазый умело разыгрывает в свою пользу. Так что будьте любезны, решайте свои проблемы сами. Хотя бы сделайте вид, что вы сами на что-то способны. Соберите все силы. Финансами вас обеспечат. К сожалению, надо действовать осторожно, напрямую мы финансировать вас не можем, а то чёртовы демократы развоняются в конгрессе. Приедет ваш друг Реджепов, обсудите с ним эту тему. – Он пожал руку Жихову и Михайлову и, покидая кабинет, добавил: – Не стесняйтесь быть жёстокими, господа. Помните, ваше будущее в ваших руках. Новая армия практически создана, а этих ваших предателей надо разоружить. Корейцы уже в пути, встречайте генерала Пака и разбирайтесь со своими вояками.

– У нас есть спецназ КОКУР. Мы можем начать сами, – для порядка сказал Жихов.

– Ничего, в таких делах помощь будет не лишней. Они профессионалы, сделают своё дело и уедут на передовую. Не надо только ваших моральных русских мук. Всё, действуйте! – Уиллс быстрым шагом покинул кабинет.

– Ну что будем делать? План «Старт»? Или всё-таки «Лес»? – Михайлов знал ответ, но хотел услышать приказ из уст полковника.

– Конечно, «Старт», друг мой, и другого выхода у нас, видно, нет. В конце концов на то мы и нужны, чтоб стоять на страже республики, мать её так! Не этим же остолопам в погонах доверять такое тонкое дело, а? Уже назначено чрезвычайно заседание правительства. К его началу потрудитесь провести необходимые аресты. Встречай наших узкоглазых спасителей. И давай без соплей. С корабля на бал! Сразу берите под контроль генштаб и военное министерство. Без чистоплюйства только! Я понимаю, самому мараться тоже не особо хочется, но доверенных людей мало. Полицией я займусь сам. – Было видно, что предстоящая расправа с интриганом Ряшкиным должна была доставить Жихову истинное наслаждение. – Спецназ беру я, а тебе корейцы! Ну, короче, всё по плану. Постарайся быстрее закончить здесь и отправить их прикрывать пермское направление. Мало ли что, при таком развитии ситуации утром проснёмся – а на улицах русские танки!

Михайлов натянуто улыбнулся мрачной шутке.

– Что-то еще? – спросил Жихов.

– Нет, у меня все. Разве что вот какое дело. Неплохо бы поговорить с митрополитом, желательно лично вам.

– Мне? О чем же мне с ним разговаривать? Не люблю попов.

– Я вам ночью посылал записку, посмотрите. Вы говорили, что Водянкин просил дать ему что-то на этого деятеля.

– Отлично, посмотрю! Времени на все не хватает, но что делать… Теперь всё?

– Теперь всё.

Михайлов вышел из кабинета и решил ехать в аэропорт, там поесть и ждать легендарных корейцев.

Первая Добровольческая дивизия армии Дальневосточной Республики имени генералиссимуса Ким Ир Сена была самым странным вооружённым формированием на всей территории бывшей России. После падения северокорейского режима через границу ДВР перешло огромное количество корейцев, в основном партийные работники, сотрудники служб безопасности и военные. Кто-то бежал неорганизованно, но одно подразделение перешло границу в полном боевом порядке. Это была Четвёртая гвардейская дивизия НОАК, носившая имя Вечного Президента КНДР генералиссимуса Ким Ир Сена. Генерал Мун Сам Чжок, командир дивизии, обратился к владивостокскому правительству с предложением войти в состав формировавшейся армии ДВР. Вопреки протестам из Сеула, американцы и японцы дали на это согласие, и северокорейский генерал стал первым заместителем министра обороны ДВР адмирала Гусельникова.

Странная любовь американцев к недобитым корейским коммунистам имела два объяснения, правда не подтверждённых. Во-первых, американцы и японцы прекрасно понимали, что Китай остается серьёзным игроком в регионе и иметь силы сдерживания на континенте не будет лишним. Во-вторых, поговаривали, что генерал Мун не без причины игнорировал последний приказ вождя – «сражаться до последнего солдата, до последнего патрона, до последнего вздоха»; вроде получил он от американцев солидные деньги и гарантии безопасности. Возможно, что и переход на службу ДВР был оговорён заранее. Через два года, однако, генерал Мун был убит при загадочных обстоятельствах. Версий было несколько. Самая авантюрная – он готовил военный переворот в ДВР и собирался впоследствии напасть на Корею, вернуть её на путь истинный, каким он его видел. Якобы его ликвидировали спецслужбы ДВР. По другой версии, его устранили сеульские спецагенты, мстя за старые дела. Третья версия – банальная бытовуха: погиб генерал во цвете лет из-за интрижки с певичкой от пули ее любовника контрабандиста. Место Мун Сам Чжока занял полковник Пак Чжон Му, называвший себя Джонни, даже после получения генеральских погон.

***

– Ну что, отец Лонгин, вы будете присутствовать при разговоре с депутатами? – Митрополит Иннокентий снова посмотрел на часы и понял, что неприятные гости вот-вот явятся.

– А надо? Могу и посидеть. – Отец-эконом не спеша собирал свои бумаги в портфель.

– Уж посидите, а то мне одному с ними тяжело будет.

Митрополит сел за огромный стол, а отец Лонгин остался на своем месте.

Часы тикали. Депутаты опаздывали.

Наконец дверь открылась, заглянула сестра Марфа.

– Пришли к вам. Звать?

– Конечно, пусть заходят!

Прошло еще несколько минут, и в кабинет вошли три человека – двое мужчин и женщина.

– Добрый день, господа! – митрополит встал навстречу, пожал руку мужчинам. Женщина тоже подала руку, Иннокентий пожал и её. Гости представились. Оказалось, что депутатов только двое, а третий – чиновник из отдела по благоустройству городской управы.

– Даже и не знаю, как к вам лучше обращаться-то… – начал депутат представившийся Перепёлкиным.

– Да как вам удобно, только не ругайтесь! – добродушно пошутил митрополит. Все заулыбались.

– Давайте мы будем вас называть господин митрополит, хорошо? – продолжил Перепелкин, оглядывая кабинет с явным неодобрением.

– Давайте, отчего бы и нет, господин депутат.

Все расселись вокруг стола.

Монашка внесла оставшийся от тучных лет изящный чайный сервиз. «Подарок на 150-летие епархии от правления областного союза промышленников и предпринимателей» – Иннокентий по привычке вспомнил строку из описи имущества. «Ничего они больше не дарят, промышленники и предприниматели. Эх!» – подумал митрополит, однако вовремя опомнился и заулыбался еще старательнее.

– Угощайтесь чаем, господа! – Он первым взял чашку и отпил из нее.

– Спасибо, господин митрополит! Давайте сразу к делу, – заговорила депутат Заруцкая, крепкая женщина с грубоватым лицом.

– К делу так к делу, – согласился Иннокентий.

– Дело собора касается, господин митрополит. Есть постановление Думы, что вы должны привести своё имущество в подобающий вид. Есть предписание отдела благоустройства, а от вас никакой реакции.

– У нас денег нет, мы бедная организация, и я об этом писал, – грустно улыбнулся митрополит. Отец Лонгин согласно кивнул.

– Он уж эти поповские сказки про бедность! Сервиз-то у вас вон какой дорогой. И обстановочка… Живете во дворце, а все прикидываетесь бедными, – раздраженно продолжила депутат Заруцкая. Депутат Перепелкин закивал, многозначительно глядя на висящую под потолком многоярусную хрустальную люстру.

– Ну не надо так уж резко, Лидия Николаевна! – робко попытался снизить накал чиновник управы.

– А что не надо? Что не надо-то?! Вы и сами на комиссии были настроены воинственно. Что ж вы тут робеете? – оборвала его Заруцкая и продолжила атаку: – Послушайте, господин архиепископ, или как вас там, давайте расставим все точки над «i» – вы собор свой будете ремонтировать или нет? Хотя бы снаружи его покрасьте, а внутри как хотите – ваше дело.

Разговор получался нервным и тяжелым. Отец Лонгин пытался вмешаться, пытаясь пристыдить пришедших, призвать их к покаянию и к смирению, но выходило только хуже.

Загнав митрополита в угол кафедральным собором, депутаты припомнили еще и Вознесенский собор – там тоже требовался ремонт.

«При старой власти они не посмели бы так со мной разговаривать, – думал митрополит. – Подумать только! Какие-то муниципальные депутаты! Явились! Требуют. Господи, может, и правда уже скоро это кончится? Может, дойдет и до нас этот Пирогов, и тогда уж мы с этими господами поговорим по-другому».

Впрочем, сам он в приход освободителей не верил, да и позиция патриарха в отношении восстания и внезапного возрождения России была противоречивой. Восстание не вызывало доверия, и лучшим вариантом было не дёргаться раньше времен. Разумнее было договориться с этими властями. А если придут пироговские освободители – то и с ними.

Вот только власти договариваться не хотели.

Спустя час Перепёлкин приступил к тому, ради чего, судя по всему, депутаты и явились.

– У нас список земельных участков и недвижимости, которые были в старые времена отданы церкви. Раз вы такие бедные, как говорите, – он снова выразительно оглядел помпезный кабинет митрополита, – передавайте имущество на баланс муниципалитета. За это мы вам покрасим ваш дурацкий собор. И внутри все починим, чтоб перед туристами не позориться. По праздникам будем вас пускать, и других желающих, если они готовы будут платить. Евангелисты уже несколько раз приходили, спрашивали, как да что.

Иннокентий посмотрел на список.

– Это же шантаж… Вы хотите у нас все отобрать!

– Хотим. А что тут такого? В свое время вы все под себя гребли, вот и отдавайте! – ехидно заметила Заруцкая.

«За что же она нас так ненавидит? Может, они сектанты какие? Сейчас протестантов много стало. Недаром же про евангелистов заговорили!»

– Что же вы так с нами? Мы давно ни на что не претендуем, скромно окормляем свою паству, живем, как все, платим налоги, молимся за власти, служим обществу.

– Еще неизвестно, за какую власть вы молитесь. Не за московскую ли? – Заруцкая поправила на груди значок Республиканской партии.

Иннокентий замахал руками:

– Зачем вы такое говорите?!

– Мало платите, господин митрополит. Город развивается. Мы разработали большую программу по привлечению инвесторов. И вот это убожество с бомжами и попрошайками в центре города нам совершенно не нужно. Или найдите деньги и все почините, или давайте договариваться, – гнул свое Перепёлкин

– А если я ничего не отдам и чинить не буду, что тогда?

– Тогда мы еще немного подождем, и все у вас отберем за долги, через суд, – пообещала Заруцкая. – Не в путинское время живем, никто вам тут кланяться не собирается

– А люди? Как же люди? Православные люди? Вы думаете, это вам так просто с рук сойдёт? – вмешался отец Лонгин.

– Слушайте, ну не смешите! Вы же сами знаете, сколько людей к вам ходит даже в большие праздники? Это несерьезно, так что не надо нас шантажировать! Или вы ждете прихода мятежников? – снова ударила по больному депутатша.

– Мы лояльные патриоты нашей Уральской республики, мне оскорбительны ваши нелепые подозрения! – Иннокентий больше всего боялся, что отец Лонгин в запале скажет что-нибудь в своем стиле, и потом точно не отмыться. – Мне кажется, вы выбрали неправильное время для таких разговоров. Сейчас, когда наш президент призывает нас объединиться перед лицом опасности, показать врагам единство уральской нации и её готовность защищать свою независимость, вы имеете наглость являться сюда и шантажировать? Не выйдет, господа! Я сегодня вечером приглашен на банкет в честь Дня конституции и там лично расскажу господину Полухину об этом разговоре! Мы стоим на страже республики так же, как её армия и полиция!

Отец Лонгин взглянул на митрополита со смесью восторга и осуждения.

– Сомневаюсь, что господин президент пойдет на нарушение конституции и будет вмешиваться в дела местного самоуправления! – заметил Перепёлкин, впрочем, в голосе его почувствовалась неуверенность.

– Да кому угодно говорите, а я это дело доведу до конца! – Заруцкая встала. – Вся эта глупая война быстро кончится, и молитесь, чтоб вас не заставили в подвале КОКУРа рассказать про ваши шашни с казачеством и московскими мятежниками! Защитник республики, тоже мне.

«Надо что-то делать… Хоть на брюхе ползти мириться! Полухину пожаловаться, и с Жиховым по возможности поговорить, сказать, что ничего, мол, не знаю, а вот только какие-то люди вокруг все бегают и бегают! – подумал Иннокентий, когда кабинет опустел. – Вечером с обоими и поговорю».

4. Переворот

Генерал Старцев привык проводить дни в праздности. С тех пор как в силу физиологических причин он потерял интерес к женщинам, единственной отрадой для него стала обильная еда и сигары. По привычке он еще следил за международными событиями, но без всякой личной вовлеченности. Он считал верными ту часть Рижских соглашений, которая предусматривала максимальную демилитаризацию построссийских государств и фактически сводила роль армии в обществе к участию в учениях и парадах. Командовать небольшой и бесполезной армией было необременительно, парады выглядели вполне пристойно: Старцев надевал свой красивый мундир и с удовольствием стоял на трибуне. Рязанский мятеж с его неприятными последствиями раздражал генерала, и он подсознательно убеждал себя, что уж его-то это не касается, а ситуация сама рассосется. Во всяком случае, «воевать со своими», как он выражался, генерал категорически не желал и знал, что его офицеры эмоционально на стороне Пирогова. Впрочем, никаких сомнительных шагов он не предпринимал, выжидал, готовил себя к тому, что воевать в этот раз, наверное, придется.

Генерал собрался пообедать, когда в кабинет вошел начальник Генерального штаба полковник Сорокин.

– Товарищ генерал, похоже, что-то происходит. – Сорокин был известным фрондёром и методично игнорировал прописанное в уставе Уральской армии обращение «господин».

– Что такое опять, Василий Петрович? Не пугай старика. – Старцев растерянно соображал, что могло случиться, раздражаясь от сорокинского «товарища». Это неприятное слово из прошлого напоминало ему слишком многое, о чем Старцеву категорически не хотелось помнить.

– В аэропорту сел борт из Владивостока. Их там встречали кокуровцы, лично Михайлов, заместитель Жихова.

– И что? Тут у нас уже и казахи присутствуют… И корейцев из Владивостока ждали со дня на день. – Генерал упорно не желал расстраиваться.

– Во-первых, прибытие корейцев ожидалось завтра. Во-вторых, есть сведения, что они прибыли раньше не просто так. – Сорокин заметно нервничал.

– Ну, правильно, такая сложная ситуация… – Старцев достал из кармана кителя платочек и отер им свой невысокий лоб.

– Товарищ генерал, разрешите, я по-простому? По честному? По-русски? – Сорокин подошел ближе.

С самого утра все шло не по плану: не отвечали нужные люди, нужные новости не поступали. Досрочное прибытие корейцев окончательно убедило Сорокина, что намеченное на вечер выступление нужно начинать или прямо сейчас, или будет поздно – даже если обещанный сюрприз на банкете случится.

– Выкладывайте. Только… только учтите, я сюда поставлен Президентом! – Старцев уже понял, что ему хотят сказать, а потому заранее испугался и принялся соображать, как бы ему поступить для минимизации возможного вреда от этого разговора. «Кабинет прослушивается, если вести себя правильно, потом можно будет отмазаться. И гнать надо этого Сорокина, хоть и жалко. Ну, своя шкура дороже!»

– Товарищ генерал, нас слушают, но это уже не важно. – Сорокин сделал ещё шаг вперёд и теперь говорил прямо в лицо Старцеву. – Сейчас всё решают минуты. Или мы сейчас объявим тревогу, поднимем нашу армию и срочно возьмём под контроль город… ну, на случай, если корейцы и кокуровцы попытаются нас разоружить. Или…

– Что вы такое несёте? Кто нас будет разоружать? Зачем брать под контроль город? Что за бред? Вы что, провокатор? Шпион? Заговорщик? Я не потерплю! – Старцев решил, что даже простое участие в таком разговоре будет для него политически вредным и опасным.

– Да поймите вы, поймите! Ещё немного – и всё! Всё решают минуты! Лучших наших ребят уже отправили на Север, хотя там-то как раз ничего не происходит! Без нашего ведома, без нашего участия идет формирование целого корпуса – зачем им это? Если сейчас ничего не делать, мы в лучшем случае строем пойдём Пермь штурмовать, чувствуя за спиной пулеметы корейских товарищей! В худшем – просто шлепнут нас как… как… – Сорокин мучительно подбирал слова, с ненавистью глядя на испуганного генерала. – Будьте хоть раз мужчиной! Спасите вашу и нашу честь, поднимите армию, немедленно!

– Да что за истерика у вас? Что за тон! Как вы разговариваете со старшим по званию! Наша честь – оставаться верными конституции и данной присяге, господин Сорокин!

Старцев собрался произнести политически выдержанную речь, но включился настольный коммуникатор, и на экране появилось озадаченное лицо адъютанта:

– Господин генерал, какие-то люди разоружили охрану у входа и поднимаются сюда.

– Что! Кто! Что происходит, срочно Полухина мне! – Старцев подбежал к окну и посмотрел вниз. На улице было спокойно, у центрального входа в Министерство обороны стоял военный грузовик, кузов его был закрыт тентом.

Сорокин пытался с кем-то связаться, громко и изобретательно матерясь. Старцев снова подбежал к столу и, включив коммуникатор, заорал:

– Президента, срочно! Немедленно!

Вместо ответа громко открылась дверь кабинета, в кабинет вошли трое корейцев. Низкорослые, коренастые, они были одеты в новенький американский камуфляж. Внешний вид вошедших и традиционные красные значки не оставляли сомнений: это были бойцы дивизии имени Ким Ир Сена.

– Спокойно, господа офицеры, спокойно! – сказал по-русски с акцентом скрипучий голос, и один из вошедших, явно командир, подошел к Старцеву и Сорокину, стоящим рядом. – Не надо никуда звонить.

– Вы кто? Что вы тут делаете? – Сорокин первым пришёл в себя и попытался перейти в наступление.

– Первая добровольческая дивизия имени генералиссимуса Ким Ир Сена приветствует вас! – Кореец широко улыбнулся и поднес ладонь к козырьку своей камуфляжной кепки. – Генерал Пак Чжон Му! Прибыли по приглашению правительства Уральской Республики для помощи в уничтожении изменников, шпионов и диверсантов!

– Что за бред! Почему вы здесь? Что за ерунда-то? – по-бабьи запричитал Старцев и попятился. – Здесь нет изменников! Я сам правительство! Скоро собираюсь на заседание ехать! Вы что затеяли?

– Тебя вообще не спрашивают больше! Тебя вообще приказано убить, – спокойно произнёс кореец и, достав пистолет, выстрелил прямо в лоб Старцеву. Генерал, похоже, не успел ничего понять и рухнул на пол с изумлённо-плаксивым выражением лица.

– Что вы делаете? Что вы скажете людям? Это же переворот! – Сорокин попятился, не отводя глаз от корейца.

– Переворот, дорогой мой товарищ полковник Сорокин, пытался сделать ты и твои подельники! Поэтому сейчас мы тебя выведем отсюда и отвезём за город, где ты и твои друзья расскажете вашему другу полковник Михайлову, как вы готовили переворот и за что вы убили эту старую свинью! Или, может, тебя тоже прямо сейчас пристрелить? Шлепнуть его? – кореец обратился к коммуникатору, который незамедлительно ответил голосом Михайлова:

– Джонни, давай по плану, без самодеятельности! – Судя по голосу, Михайлов был несколько сконфужен.

Кореец захохотал.

– Сволочи, иуды! Ненавижу! – Сорокин рванулся, но был сбит с ног приемом боевого таэквондо.

Генерал Пак бросил несколько отрывистых фраз по-корейски, его подчинённые засмеялись и, вывернув Сорокину руки, подняли его с пола и потащили вон из кабинета.

***

– Откуда они берутся? Ну вот откуда? Они ж не с Марса прилетели, не в пробирках их вырастили! Они ж кем-то были при Путине! – Саша Гарифуллин оглядел присутствующих и уже с меньшим энтузиазмом стукнул кулаком по стене.

Реакции не последовало. На большой телепанели под потолком аудитории, комментируя ситуацию в Поволжье, продолжал ораторствовать министр иностранных дел Касимов.

Популярнейшее политическое ток-шоу Всемирного Уральского вещания в последнее время регулярно выпускало в эфир министра иностранных дел республики. На сей раз он бодро рапортовал о формировании широчайшей антимосковской коалиции, единство которой – на фоне вероломства «преступной клики Пирогова» – стало ещё более несомненным в последние недели:

– Давайте скажем прямо, господа, нынешнее положение дел в Западной Евразии крайне противоречиво! Мы с самого начала отдавали себе отчёт в том, что весь этот бардак в московском регионе ничем хорошим кончиться не мог! И вот теперь мы видим хаос в Поволжье, мы видим, как кровавый сапог московских мародеров втоптал в грязь независимость и суверенитет финно-угорских народов! Под угрозой мир во всём центральноевразийском регионе!

Министр привычно уклонялся от употребления слова «Россия» и всех его производных, и, надо признать, ему это удавалось лучше, чем другим высокопоставленным ораторам. Даже президент республики, хитрый и осторожный Полухин, иногда сбивался и начинал рассуждать о «бывшей России», а министр транспорта Сабитов однажды закончил свою речь на банкете по случаю визита в республику делегации из ДВР пожеланием «и впредь работать в направлении дальнейшего углубления интеграции российских регионов». Тогда повисла неловкая пауза, и в тишине нарочито громко прозвучал ехидный шёпот: «…потому что вместе мы должны сделать Россию единой, сильной…» Все, конечно, смеялись, кроме самого Сабитова, он был трусливым и мнительным человеком, а потому испугался – могли и в отставку отправить. К его счастью, все свелось к карикатурам и насмешкам в прессе.

– Аудиторию очень волнует вопрос, что же на самом деле происходит в московском регионе, а теперь и в Поволжье? Татарская диаспора обеспокоена возможностью оккупации Татарстана! – с подчеркнутой озабоченностью в голосе задала вопрос ведущая ток-шоу.

– Сведений, что Пирогов посмеет напасть на Евразийское содружество, пока нет. В то же время мы рассчитываем на политическую и военную поддержку руководства Казахстана и других стран Содружества. Как вы знаете, правительство Казахстана удовлетворило нашу просьбу о введении своего корпуса. Что касается территории, контролируемой кликой, то точных сведений у нас нет, как вы знаете. Сообщение прервано, и прервано прежде всего в интересах сохранения порядка и законности в нашем государстве, хочу это подчеркнуть! К сожалению, слухи доходят самые тревожные: убийства, изнасилования, мародёрство, голод. Короче говоря, весь спектр типичных для самых мрачных страниц московской истории, с позволения сказать, политических приемов. – Касимов снова сел на любимого конька и дальше поскакал по проторённой дорожке антимосковской риторики:

– Мы должны всегда помнить: насилие – это корневой стержень московской политики. Москва – это город насилия и убийства, торгашества и лицемерия! Сотни лет кровавые московские империалисты на трупах угнетённых народов строили своё царство зла! Слава богу, недавно, казалось бы, этот ужасный период в истории Евразии и Урала закончился, и Москва стала рядовым городом. Но, увы, принятые меры, судя по всему, были недостаточны. И вот результат – мы все его видим! Банда подонков и изменников, презрев присягу и закон, захватили власть в Русской Республике и пытаются вернуть Москве её мрачный статус столицы империи зла. Попраны наши святыни – Рижские соглашения! Попраны все нормы международных отношений! И что там теперь происходит, я не знаю. И никто не знает. Однозначно интерпретировать данные со спутников лично я не берусь.

– Неужели слухи о массовых убийствах достоверны? – деланно испугалась Наталья Гольц.

– Лично я в этом не сомневаюсь. – Касимов придал своему лицу трагическое выражение. – Страшно про такое говорить… Но можно ли ждать что-то хорошее из Москвы? Надо готовиться к самому худшему. Надо быть готовыми в случае необходимости отстоять родной Урал от московских орд убийц и мародёров! И я уполномочен вас заверить, сограждане, что мы Отечество сумеем защитить! Наши союзники подтвердили верность договоренностям, а вместе мы сила, способная отстоять демократию и порядок в Центральной и Западной Евразии! Весь цивилизованный мир надеется на нас и готов нам помочь.

– Спасибо вам, Константин Андреевич! А мы прощаемся с вами, уважаемые телезрители! – ведущая заглянула в камеру сквозь очки и бодро протараторила анонс: – Завтра в «Часе пик»: ход выборов в Китае прокомментирует директор Центра Евразийского мониторинга Тихон Обрезков!

– Откуда они берутся, все эти министры и директора всяких центров? – Саша снова попытался вызвать присутствующих на политическую дискуссию.

– Интересный вопрос, я бы даже сказал, вечный вопрос. – В аудиторию незаметно вошел Роман Трепаков, министр юстиции и заведующий кафедрой конституционного права Уральской академии государственной службы. Его внезапное появление заставило всех замолчать и рассесться по местам. Роман Геннадьевич выключил телепанель и не спеша взошёл на кафедру. – Я первый раз задался этим вопросом давно, году в девяносто втором, – Трепаков провёл рукой по седой шевелюре. – Тоже шли новости, на экране какой-то прибалтийский министр. Тогда ещё непривычно было понимать, что Прибалтика – это уже не наша страна. Знаете, меня, как молнией, поразило: респектабельный, европейский, по-русски не говорит! Между тем он начал карьеру ещё при советской власти. И потом я постоянно обращал на это внимание: политики, президенты, священники искренне делали вид, что никакого «до» у них не было. Так что и нынешние наши деятели – они оттуда, из прошлого. Вы думаете, Касимов этот всегда, что ли, был уральским националистом? Дудки! Он в Кургане был мелкотравчатой шишкой в правительстве, отвечал за внешнеэкономические связи и членом «Единой России» был. Когда всё накрылось медным тазом, он первым начал топтать портреты и менять флаги. Так и выбился! Но давайте посмотрим на проблему с другой стороны, мои юные друзья, что, собственно, делать? Что должен делать мыслящий человек – я не имею в виду Касимова – в условиях краха окружающей его реальности?

– Бороться? – ехидно спросил Саша Гарифуллин, не в силах подавить в себе полемический задор.

Происхождение самого Трепакова было тоже широко известно, правда, в парадной, самим Трепаковым придуманной версии. Успешный юрист, он не раз участвовал в выборах, был членом «Единой России», но вовремя и удачно сориентировался в период Кризиса. Публично покаявшись в заблуждениях и многословно прокляв «ненавистную тиранию», стал ближайшим сотрудником Михаила Иванкина, главного творца новой уральской конституции. Карьера Иванкина на суверенном Урале закончилась быстро: он пытался вмешиваться в текущую политику, за что был лишён всех постов и спустя некоторое время умер от скоротечного рака. И тогда Трепаков присвоил себе лавры главного творца суверенной уральской юриспруденции и при предыдущем премьере Титаренко и вовсе ходил в преемниках. Впрочем, его заслуги были высоко оценены и на высоком международном уровне, а потому во всех уральских кабинетах даже после падения Титаренко он неизменно оставался министром юстиции, сохранил за собой кафедру в академии, иногда развлекая себя лекциями.

Очевидно, причастностью к созданию государства объяснялась его манера смело высказываться на спорные темы, подшучивать над системой, к созданию которой он приложил немало усилий. Впрочем, его благодушие и готовность к диалогу на опасные темы было маской. Уж кто-кто, а Трепаков был самым горячим сторонником сохранения построссийской системы, и вполне можно было ожидать, что кое-кто из участников дискуссии, которую он сейчас поддерживал, мог нажить себе серьёзные проблемы.

– А с кем бороться? – Роман Геннадьевич оперся на кафедру обеими руками и оглядел сидящих перед ним первокурсников. – Давайте перенесёмся на тысячелетия назад, в эпоху заката Рима. Что должны были делать последние римляне в условиях крушения Западной Римской империи? С кем бороться, если у них не было ни армии, ни возможности её собрать? Против них была история, вся логика прогресса. И они сделали то, что всегда делали мыслящие люди в подобных ситуациях во всем мире и во все времена, – пытались встроиться в варварское общество и изменить его изнутри! Взять с собой все лучшее, распрощаться со всем плохим! Так что пора смириться и с исчезновением России. То, что мы видим вокруг, – это единственная объективная реальность, другой нет и не будет, что бы ни сочиняли великодержавные фантазёры. Россия себя изжила, поэтому её нет, как нет многих великих империй прошлого! Конечно, многие сейчас встревожены, в городе паника, но, уверяю вас, нам ничего не грозит. Иначе бы меня тут уже не было!

Студенты засмеялись.

– Как вы знаете, казахские друзья пришли нам на помощь, подстраховать нас, пока самые боеспособные силы нашей армии отправились защищать Ямал и Югру! Обычно на таких лекциях я обозревал весь корпус Рижских соглашений, на которых покоится наша реальность. Но, как вы видите, реальность изменилась и больше не покоится. Потому сегодня будет не как всегда!

5. Критика Рижской системы

Трепаков и сам не знал, зачем он приехал в академию. Логичнее было бы вовсе отменить необязательное выступление. Но общение со студентами всегда его вдохновляло, помогало думать. Кроме того, ему было тревожно, и этой тревогой ни с кем в его окружении нельзя было поделиться.

– Я бы назвал свое сегодняшнее выступление «Критика Рижской системы». Сегодня, пожалуй, самый подходящий день, чтоб об этом поговорить.

Роман Геннадьевич откашлялся и продолжил.

– Вот вы спрашиваете: откуда все взялись? Да все оттуда же, из той, из прежней России. А откуда было взяться другой элите, мои хорошие? Когда России не стало – никого ведь не было, кроме тех, кто её довел до ручки. В лучшем случае выдвинули тех, кто стоял во втором-третьем ряду. Отчасти повторилась история с распадом СССР, тогда в новых государствах тоже к власти пришли отнюдь не жаждущие независимости прекраснодушные интеллигенты, а советские деятели, которые чуть раньше сажали в тюрьмы и психбольницы за мечты о независимости. Политика российского руководства всегда была направлена на то, чтобы местной элиты, непослушной Москве не выросло. Поэтому альтернативных концепций развития ни у кого не оказалось. Откуда было им взяться, если за публичное размышление об альтернативных вариантах развития страны при старом режиме можно было легко получить срок?

– Не слышал, чтоб Жабреев сидел в тюрьме! – выкрикнул кто-то сзади.

– Ну, у нас на Урале было немного свободнее, – улыбнулся Трепаков. – Но я ведь говорю об общих тенденциях, а не о частностях. Исключения только подтверждают правило. Все наши беды от того, что никто не ждал конца. Никто ничего не планировал, никто не готовился к такому исходу. Даже наши дорогие друзья из США и Европы. Столько лет патриоты били во все колокола, с утра до вечера кричали, что Запад только и думает, как уничтожить Россию – и что же? На момент Кризиса на этом самом Западе тоже никаких планов относительно нас не было. Поэтому все случившееся – чистая импровизация. Нет, были, конечно, наработки на дальних полках, чуть ли не середины прошлого века, но такие жалкие и бессмысленные, что вспоминать их без смеха нельзя. Какие-то чудаки, например, просто предлагали поделить Россию по тогдашним внутренним границам и все регионы объявить независимыми – и при том, что границы внутри России нарезались не пойми кем и по каким соображением, в древнесоветские времена! Любому человеку было очевидно, что это бред. Но и эту ерунду мы тогда тоже серьезно обсуждали.

Трепаков не очень любил вспоминать детали своего участия в работе одной из комиссий. И не потому, что стеснялся пребывания в ставке оккупационной армии, а потому что он был в те времена человеком несамостоятельным. Пока члены рабочей группы ночи напролет кроили карту России и до хрипоты спорили, он сидел в последнем ряду, изредка выполняя какие-то поручения посланника Собрания депутатов Уральского округа, покойного Иванкина.

Трепаков прибыл в Домодедово на военном самолете и несколько дней жил в гостинице «Метрополь», наблюдая покоренную Москву. В ожидании вызова в Голицыно совершал короткие вылазки в затаившийся город, вглядываясь в лица прохожих и пытаясь понять, что они чувствуют.

Ворота в Кремль были закрыты, а над Кремлёвским дворцом развивался синий флаг ООН. Не работали банки, были закрыты магазины и рестораны. В «Метрополе» кормили натовскими солдатскими обедами, зато водку выдавали в неограниченных количествах. Вечерами представители разных регионов собирались по углам небольшими группами, пили и рассказывали свои истории.

Особенно запомнился Роману Геннадьевичу первый такой вечер. Сидели в номере представителя одного из приволжских регионов, но больше всех шума производил краснорожий крепкий мужик, громко делившийся историей своей жизни:

– Я же, как только Путин стал премьером, первым начал кричать ура! Мудак! Первым вопил! Я тогда в нашей Думе депутатом сидел. Мне бы подумать головой своей, – он выразительно и звонко шлепнул себя по лысеющей голове, – но нет, что вы! Я давай бороться, в эту грёбаную партию первым вступил! Сколько денег в Москву перетаскал – страшно вспомнить! Утвердили меня. Я же у этих гадов был председателем политсовета! Да что там, я, дурак, в губернаторы собирался, понятно?! Уже со всеми договорился, денег начал заносить – и тут – раз! – и отменили всё. Никаких выборов, оставили нашего старого хрена сидеть. Ага, он уже и в партию тоже вступил. И тут мне дали похохотать: начались проблемы по бизнесу… А потом меня попёрли сначала с должности партийной – какого-то гэбэшника посадили, а потом и из партии, и сразу – суды-муды, незаконная приватизация, то да се. Еле вырвался, раздал взятки, лыжи смазал – и в Европу. Вот только сейчас решил приехать, посмотреть что куда.

– Игорёк, а у вас там был такой Курдюков, водкой занимался, – спросил из тёмного угла голос. Трепаков не помнил, в каком регионе «Игорёк» возглавлял во время оные политсовет «Единой России», но история была для собравшейся компании типичной.

– Был такой… угу… – Игорёк пьяно кивнул головой. – Он просился в политсовет, когда я там уже был, но мы его, суку, даже в партию не приняли. Хотя… чего теперь… В области его арестовали первым. За злоупотребления, нарушения, организованная преступность… Я еще дурак радовался, хотя бежать надо было уже тогда. Эх, может, меньше бы успели отобрать? – Игорёк поднял стопку.

– Так он жив? – не унимался голос.

– Если в тюрьме не убили, то жив. Ему предлагали отдать всё добром, он, говорят, упёрся, ну и всё по беспределу подербанили. Жена продала по дешевке всё, что осталось и уехала. В коттедже его вроде какой-то гэбэшник потом жил.

Трепакова поразило, что люди вокруг него были разные и не производили впечатления граждан одной страны. Слушая делегатов из Владивостока и (тогда ещё!) Калининграда, он ловил себя на мысли, что их проблемы и сама их жизнь отличались от его жизни и его проблем. Объединяло их, пожалуй, одно: эти мужики не углублялись в детали происшедшего со страной и ничуть не сожалели о случившемся. Виноватых они знали поимённо и не жалели для руководства рухнувшей Федерации непечатных оборотов. Вот тогда Трепаков окончательно убил в себе остатки патриотизма, решив, что на самом деле к началу Кризиса России уже не было. Была большая территория, в разных концах которой жили разные люди с совершенно разными проблемами. И всего-то их объединял язык и свора жадных и бестолковых бюрократов в Москве, которые бездарностью и своим презрением к подданным довели страну до краха.

Роман Геннадьевич на мгновение замолчал и вздохнул, посмотрев вдаль. Потом продолжил в прежней спокойной манере:

– Специфическую роль сыграла и тогдашняя федеральная оппозиция – те, кто ещё был на плаву. У них, будете смеяться, тоже никаких конкретных идей на такой случай не оказалось. Более того, они искренне полагали, что вся бывшая Федерация достанется им в прежних границах. С Северным Кавказом! Все та же Великомосковская империя, так сказать, только свободнее и либеральнее. Либеральная империя – так и говорили! Из этих клоунов даже сформировали какое-то там временное переходное правительство, и они принялись названивать в регионы, требовать лояльности и покорности! В какой-то момент показалось, что так и будет, но здесь вмешались две силы. Во-первых, единым блоком выступили приграничные государства: Норвегия, Финляндия, Прибалтика, Беларусь, Украина, Грузия и Польша. Выступили категорически против того, чтобы все осталось, как было, и предложили не рассматривать сохранение целостности России как аксиому. Во-вторых, и это было не менее существенно, паралич и фактическая ликвидация центральной власти активизировали местные элиты. Откуда уж они взялись – это другой вопрос, мы его отчасти затронули. От Кёнигсберга до Владивостока Федерация затрещала. Не везде, конечно. Кое-где местные начальники сидели и ждали, когда в Москве выберут нового царя и уже готовы были построиться под переходное правительство, но все зашло слишком далеко: люди почувствовали, что нужно всё брать себе и не оглядываться на Москву. Есть основания полагать, что процесс провоцировался и направлялся, но в общем и целом эта была инициатива снизу. Тогда было решено распустить переходное правительство и создать сеть комиссий для выработки решений, устраивающих и соседние страны, и регионы. Мечтателям о либеральной империи дали возможность спорить между собой в специальной комиссии, но их идеи никто не поддерживал. Так после долгих споров и согласований была создана наша прекрасная Рижская система. Для контроля над нерушимостью её принципов, которые служат гарантией безопасности для нас и всего мира, была задумана постоянно действующая Наблюдательная комиссия по делам Северной Евразии при Совете Безопасности ООН. Она должна была гарантировать развитие наших государств на принципах свободы, демократии и гарантии прав человека. Вот так виделась система сдержек и противовесов, на которой и покоится геополитическая система Северной Евразии. То есть покоилось. Потому что, как вы видите, откуда-то вылез господин Пирогов и все нам поломал.

– А почему Наблюдательная комиссия сквозь пальцы смотрит на перевороты? Вот в Русской Республике и до Пирогова постоянно какие-то перевороты были, а как же демократия? Почему терпели диктатуру с убийствами? – Саша Гарифуллин не мог сдержаться, пытаясь снова затеять дискуссию.

– Хороший вопрос… – Трепаков выдержал театральную паузу и, лучезарно улыбнувшись, произнес:

– Во-первых, потому что эта Наблюдательная комиссия очень быстро превратилась в место, где досиживают до пенсии международные деятели, никому не нужные и ни на что не годные. Вроде нынешнего председателя пана Качека. Во-вторых, если говорить серьезно, выбирая между формально-демократическими актами и фундаментальными принципами, заложенными не в букве, а в духе наших конституций, Наблюдательная комиссия неизменно выбирает дух. Для общей стабильности и развития демократии полезнее иногда волевым решением преградить дорогу экстремистам, готовым подорвать развитие отдельно взятой страны, чем ввергнуть в хаос все построссийское пространство. Вот заговор Пирогова не остановили малой кровью – и что хорошего? Теперь другой аспект. Я знаю, что многие считают ограничением свободы слова и демократии конституционный запрет на употребление применительно к нашему государству названия бывшей Федерации, а также, цитирую, на «публичные призывы к присоединению Уральской республики к любому другому государству». Да, пожалуй, это так. Но мы ведь понимаем, о чем речь. Мы никого не посадили, когда молодёжь устроила шуточное шествие с призывами присоединиться к Бразилии. Мы не наказываем за обсуждение интеграции с Сибирью, потому что не оттуда угроза. Наконец, мы не трогаем этих безумных фёдориковцев и прочих ностальгирующих граждан, которые в частном порядке любят рассуждать и вспоминать, как было хорошо во времена их молодости, даже если они делают это публично и таскают с собой портреты Путина и Медведева. Мы зарегистрировали их партию, закрыв глаза на то, что в уставе у них написано одно, а в головах совсем иное. Вы в курсе, что есть такая партия «Великое Отечество», или как-то так. В программе у них написано: «Великое Отечество – это Урал», а на митингах они говорят о другом. Ну и ладно, пусть себе. Пока это сборище ностальгирующих стариков, мы его не боимся. Если Пирогов въедет в Екатеринбург, то вовсе не потому, что эти бабульки и дедульки каждую субботу тут митинговали, а потому, что среди нас, во власти, нашлись предатели. Впрочем, я отвлекся. Так вот, Русская Республика изначальна была сомнительным образованием. Даже выделение из её состава Москвы не помогло. С одной стороны, все её правители мнили себя наследниками России. С другой стороны, там всегда было много людей, которые тосковали по старой большой России. Попытки ввести демократическое правление всегда заканчивались победой на выборах ностальгирующих по России реваншистов, поэтому Наблюдательная комиссия решила сделать ставку на диктатуру. Многие умные люди сразу говорили, что это плохо кончится. И вот-с, хуже идеи с Русской Республикой был только проект Конфедерации финно-угорских народов…

В этот момент дверь распахнулась. Охранник прошел через всю аудиторию и что-то сказал министру на ухо.

Трепаков помрачнел и обратился к студентам:

– Господа, я вынужден закончить лекцию. Меня срочно вызывают на заседание правительства.

– А что случилось-то? – заданный кем-то вопрос перекрыл начавшийся было шум.

– Москвичи взяли Пермь.

Трепаков вышел из аудитории.

Все вскочили с места. Саша Гарифуллин немедленно включил коммуникатор и попытался вызвать Егорушкина: его трясло от желания узнать, как прошла операция.

– Александр Маратович? Нам нужно срочно поговорить! – услышал он над самым ухом, и, прежде чем успел что-либо понять, ему сунули в лицо какое-то удостоверение, подхватили под руки и стремительно повели к запасному выходу.

6. Новая реальность

Входя в зал заседаний правительства, Трепаков привычно выпрямил спину и придал лицу усталое выражение, с которым он обычно представал перед коллегами по кабинету. После отставки министра здравоохранения Петермана Роман Геннадьевич единственный представлял клан бывшего премьера Титаренко, почти вытесненный с уральской политической сцены. Это заметно осложняло его существование, но придавало сил для борьбы. Трепаков надеялся, что рано или поздно он перестанет быть последним из могикан, а ненавистные реджеповские ставленники будут повержены – в конце концов были еще верные депутаты парламента. Но больше всего ориентированный на Казахстан клан бывшего премьера надеялся на казахский экспедиционный корпус, находившийся на Урале. Проклятый Узбек не проявлял признаков активности, и были основания полагать, что в критической ситуации удастся произвести тихий переворот руками казахов. Если, конечно, на Астану не надавят откуда-то еще.

Несколько минут езды с мигалкой по городским улицам Трепаков посвятил общению по коммуникатору и хаотичному переключению каналов. Официальные ресурсы сонно рапортовали о новых столкновениях с партизанами в Африке, по Всемирному Уральскому вещанию выступали профессор Киевского университета Мыкола Покобатько и вездесущий Михаил Жабреев. Они обсуждали принципиальный вопрос о происхождении российской имперской государственности и её коренном отличии от присущей славянам и финно-уграм тяги к демократии и свободе. Жабреева он отлично помнил по старым временам, лично вывел в люди и долгое время считал своим человеком – и, как понял недавно, просчитался.

Войдя в зал заседаний, Роман Геннадьевич сел на привычное место и из своего личного коммуникатора залез на полуподпольный ресурс «Слуховое окно». Говорили, что его контролирует госсекретарь Водянкин. Только этим и можно было объяснить безусловную осведомлённость этого «Окна» и возмутительную для военного времени безнаказанность.

Новости были самого неприятного свойства. Во-первых, Пермь не пала, а была без боя занята московскими соединениями под руководством, как было написано, «командующего Первой Ударной армией генерала Леонида Дробакова». В городе вспыхнул мятеж, так что защищать его даже и не пытались. Наоборот, встречали пироговцев колокольным звоном и караваями.

Про Дробакова Роман Геннадьевич что-то слышал, но сейчас было не до воспоминаний, поэтому он просто ткнул по гиперссылке и продолжил чтение новостей. Сообщалось, что спешно собралось уральское правительство, что министр внутренних дел Ряшкин был остановлен на южном выезде из Екатеринбурга, как намекали, при попытке к бегству. Это сообщение более других заинтересовало Трепакова – ведь связаться с главным полицейским Урала никак не удавалось. Однако разъяснений по этому поводу пока не было, что ещё более настораживало. Последняя новость сообщала, что президенту Конфедерации финно-угорских народов удалось вырваться из Перми с отрядом коммандос, в настоящее время он встречается с Полухиным и вскоре вылетает в Хельсинки.

Вопреки новостям заседание правительства все еще не началось. Министры сидели на своих местах, но ни премьера, ни госсекретаря в зале не было, как не было министра внутренних дел и генерала Старцева.

Паузой воспользовался министр уральской культуры Кубарцев, щедро делившийся с коллегами захлестнувшим его пессимизмом:

– Да всё понятно, сдали нас как стеклотару, суки драные! Нужны мы им сто лет! Они сматывают удочки, а нам пальчиком грозят, мол, боритесь до последнего! Да нас на фонарях тут развесят, как Юркевича! Будем болтаться! На ветру! Пока не поздно, надо объявить эвакуацию! В первую очередь чиновников правительства, служащих… – Красный, взлохмаченный, министр восклицал пронзительным фальцетом, бегающими глазками оглядывая невольных своих слушателей. – Ведь я правильно всё говорю? Ведь вы сами сейчас об этом думаете, да? Так и давайте! Давайте не будем тут геройствовать! Рахим Сабитович, хоть вы скажите!

Как и прочие, Кубарцев до Кризиса успел поработать на Федерацию, и в глазах сторонников восстания он, несомненно, был предателем. Его деятельность на посту министра культуры создала ему еще более негативную репутацию в глазах пророссийской общественности: он слишком рьяно избавлялся от «культурного влияния проклятого прошлого» и часто перегибал палку: было на его совести и сожжение «вредных» книг, и разгром музеев, и еще много чего. Постоянно появлялись письма деятелей культуры президенту и премьеру с просьбами обуздать ретивого борца за новую культуру, одно из них подписала даже недавняя нобелевская лауреатка, неугомонная Кузнецова.

Министр транспорта, сидящий на своём обычном месте, поднял растерянный взгляд и затравленно обернулся. Остальные члены правительства сидели с отрешёнными лицами, явно тяготясь происходящим.

– Поймите, всё кончено, всё пропало! Надо драпать, драпать надо, в Бухару, к Реджепову, там тепло. Или уж лучше в Афганистан? Там тихо, спокойно, горнолыжные курорты.

Трепаков хмыкнул. Последняя поездка Кубарцева в Афганистан обернулась скандалом – на «Слуховом окне» и ещё кое-где публиковались записи сочных порносцен с участием самого Кубарцева и его протеже, звезды уральской эстрады Ульяна Коробейникова, в интерьерах президентского номера отеля «Bagram Hilton Resort&SPA». Похоже, про афганский поход министра культуры вспомнил не только он: в разных концах зала заседаний раздались смешки.

Кубарцев умолк на полуслове и, махнув рукой, сел на свое место. Повисла неловкая пауза.

– Сегодня у него будет счастливая возможность рассказать о своем желания драпать в Бухару лично Реджепову! – шёпотом заметил сидящий рядом с Трепаковым министр иностранных дел Касимов. В нескольких словах он сообщил новости: премьер-министр Овчинников и госсекретарь Водянкин у президента, слушают беглого финно-угорского президента.

– Значит, Узбек приехал? Какой смелый. Не испугался. – Трепаков сделал равнодушное лицо и углубился в изучение ленты новостей. Активизацию Реджепова нельзя было причислить к хорошим новостям, особенно на фоне странного исчезновения Ряшкина – тот не ответил ни на один вызов. Чтобы отвлечься, Роман Геннадьевич стал изучать досье новоявленного командарма Дробакова. Выданные по запросу биографии не содержали ничего интересного – привычная нелепая карьера выскочки в смутное время. До Кризиса Дробаков служил в Российской армии. И вроде его часть пыталась сопротивляться голландцам, которые приехали распустить военных по домам. Один из голландцев погиб, в честь него потом назвали площадь в Москве и улицы во многих городах. Дробакова и его товарищей судили, они тихо сидели в тюрьмах, пока их зачем-то не амнистировал Юркевич. Чем занимался Дробаков потом, никто не знал. Но сразу после пироговского путча он всплыл и сделал головокружительную карьеру – «Бонапарт новой русской армии», по выражению одного популярного индийского комментатора.

Высокие двери, украшенные гербом, раскрылись, и в зал вошли Полухин, Овчинников и Водянкин. Водянкин сел рядом с премьером и положил перед президентом планшет. Прикрыв микрофон, что-то прошептал на ухо кивающему Полухину. «Господи, что происходит-то? – подумал Трепаков, разглядывая своего врага. – Он что, теперь главный?»

Роман Геннадьевич невзлюбил Водянкина с начала его восхождения. Трепаков изначально был из другого клана, из первой волны республиканской элиты, помнил, как всё начиналось, и упорно пытался делать вид, что всё осталось по-прежнему и при любом раскладе он имеет право на особое отношение к себе хотя бы с учётом прошлым заслуг. Между тем возвышение Овчинникова, марионетки вездесущего Реджепова, рано или поздно должно было вывести из игры старую гвардию, и активность Водянкина сводилась в том числе и к этому. Регулярно стали появляться публикации о российском прошлом ведущих деятелей республики – все это, конечно, и так знали, но педалирование неприятных тем вносило в общество ненужную тревожность.

Имелись и более прозаические причины для ненависти. Около года назад Роман Геннадьевич ощутил пристальное внимание к своему незаметному, но доходному бизнесу по отмывке денег. Наведя справки, он узнал имя любопытствующего: Водянкин. В свою очередь, он тоже занялся изысканиями и собрал внушительный архив.

Нескладный, длинный, с тонкой шеей и плоским лицом, Павел Водянкин всем был обязан Овчинникову, патрону и благодетелю. Говорят, он работал на премьера еще до Кризиса, когда тот делал карьеру в крупной корпорации, а с возвышением патрона стал госсекретарём, отвечая за широкий круг вопросов от взаимодействия ветвей чиновничьего аппарата до идеологии. Как Овчинников мог продвинуть своего человека на пост, контролируемый президентом, Трепаков не знал, но подозревал, что и тут не обошлось без Реджепова.

Полухин тем временем церемонно откашлялся и оглядел собравшихся:

– Господа, начну с плохого. Фактически нами предотвращён военный переворот. Да-да, именно так. Армейские путчисты и диверсанты из Москвы готовили мятеж. Нам должно быть стыдно, что в нашей армии свили себе гнездо изменники и преступники. Выводы из этого еще только предстоит сделать. Вечером, во время банкета, террористы планировали теракт в «Порто-Франко» – там пытались установить распылитель токсинов. Они собирались ликвидировать всех нас, господа. Это стало бы сигналом для выступления предателей в армии. Короче говоря, мы были на грани краха республики, господа!

Зал выдохнул. Сообщенные Полухиным новости были неожиданны для всех, кроме Водянкина, Овчинникова и Жихова.

– Директор КОКУРа, которого я смело назову нашим спасителем, лучше обрисует ситуацию. – Полухин обменялся взглядом с сидящим в конце зала Жиховым: – Пожалуйста, Дмитрий Никитич, пожалуйста!

– Я, если можно, с места… – низкорослый толстяк Жихов всегда избегал трибун, как и всякой публичности. Присутствующие дружно обернулись в его сторону. Жихов явно был доволен произведенным эффектом.

– Значит, докладываю. Террористы арестованы, их вина надежно доказана уликами. Токсины украдены со склада предателями, инструкции московские. Путчисты в генштабе и военном ведомстве нейтрализованы. К сожалению, убит наш общий друг, верный патриот республики, генерал Старцев. Погиб на посту, до последнего сопротивляясь предателям. К счастью, его убийц поймали буквально за руку. Мы произвели ряд арестов и будем их продолжать. Ради сохранения республики, вы, надеюсь, понимаете… Так что, господа, бдительность и еще раз бдительность! И спокойствие. Ситуация под контролем, с казахским командованием у нас полное взаимопонимание. Московские орды не имеют никаких шансов дойти до нас – вот что я должен вам сказать, но детали сообщать не уполномочен. – Жихов замолчал.

– Есть предложение ввести военное положение с сегодняшнего вечера, сразу после завершения торжественного ужина. Надеюсь, все понимают, что мы должны подавать пример спокойствия, не отменять важные политические мероприятия, не сеять панику среди населения! – Полухин переглянулся с Овчинниковым и подписал лежащий перед ним документ.

«Как складно поют! Как по писаному! И путч у нас! И с казахами полное взаимопонимание! И всё разом! И этот мудак Старцев так кстати пал смертью храбрых! Вот бы посмотреть на героическую гибель старого дуралея! А самое главное, у них уже и указ готов! Отлично. А я и не знал. Министр юстиции! Приехали!» – констатировал Трепаков про себя.

Как бы ни сложилась судьба республики, свое будущее он видел вполне ясно: надо убираться, срочно и подальше. Пока не началось. Пока Водянкин и компания под шумок не прибрали окончательно всё к рукам. Хотя, похоже, уже прибрали.

– Кроме того, предлагается немедленно создать Временный совет обороны республики и передать ему полномочия правительства до окончания кризиса! – Полухин снова переглянулся с Овчинниковым и Водянкиным, после чего, не ставя вопрос на голосование, подписал новую бумагу.

«Ну, всё. Это конец. Конец! – Трепаков протер лоб платком. – Что ж, все карты биты, Реджепов выиграл и это сражение, и эту войну».

Между тем спектакль продолжался. В полной тишине на трибуну вышел Павел Водянкин.

– Господа, президент и председатель правительства уполномочили меня кратко изложить ситуацию на этот час. Итак, столица Конфедерации финно-угорских народов город Пермь захвачена мятежниками. Увы, но и там московским спецслужбам удалось найти негодяев, изменивших присяге. Таким образом, на этот час Пирогов и компания разгромили систему Рижских соглашений на территориях Русской Республики, Поволжской Федерации и Европейской части Конфедерации. И конечно, в Москве. Господин Юван Ранти, президент КФУН, сложил с себя полномочия, о чём намерен доложить Постоянному исполкому съезда финно-угорских народов в Хельсинки. Правительство Казахстана от имени Евразийского Содружества заявило, что любое посягательство на суверенитет Татарстана и Башкортостана будет воспринято как нападение на Казахстан и Содружество. По нашим сведениям, мятежники воздержатся от каких-либо действий против стран – членов Содружества, и главное направление наступления для них – мы. Возможно, они откажутся от своих планов, когда поймут, что переворот не удался. Но данные противоречивы, возможно, они рассчитывают на что-то другое. В любом случае, никакого «пояса безопасности» между нами и мятежниками больше нет. Столкновение неизбежно рано или поздно. И я имею точные сведения, что все произойдёт в ближайшее время. – Водянкин выразительно посмотрел на Касимова, тот сидел с невозмутимым лицом. – Китайцы будут сохранять нейтралитет, им не до нас, у них выборы в парламент и проблемы в Африке. По поручению президента республики наш посол в Пекине прямо задал вопрос официальным представителям Китая. Кроме того, и это вы тоже знаете, у Пирогова есть сторонники в Пекине, и если китайцы в таких условиях сохранят нейтралитет, это уже будет большое дело. Американцы готовы помочь деньгами и влиянием, но не вооружёнными силами. Госпожа Фернандес, как вы знаете, сторонница невмешательства. Значит, американцев ждать не стоит, как и японцев. Те могут вмешаться, только если пироговцы дойдут до Владивостока и возникнет угроза Курилам и Сахалину, но это маловероятно. Да и нам, как вы понимаете, это не очень подходит. – Он мрачно хмыкнул и снова оглядел зал.

«Фигляр дешёвый!» – Трепакову хотелось быстрее уйти с этого спектакля.

– В Европе, как вы понимаете, все заняты Африкой, и им пока тоже не до нас. На Украине в Раде социалисты имеют большинство, от них чего-то можно ждать, только если москали попытаются отобрать у них Донской протекторат. Впрочем, как член Совета Безопасности ООН Украина, несомненно, сыграет против мятежников. Есть информация, что они готовы прислать помощь под видом добровольцев и негласно помочь другими способами. Байкальская Федерация снова впала в жесточайший кризис, и сейчас ещё непонятно, чем там всё кончится. Главная проблема – в сильных промосковских настроениях в Иркутске, так что в случае разрастания мятежа мы можем получить проблемы и на востоке. Как мы помним, в Сибири только недавно были подавлены аналогичные выступления. Теперь о хорошем, господа! Казахстан подтвердил верность союзническим договорам и готов помогать в случае атаки на наши границы, которая, как я говорил, представляется неизбежной. Как вы знаете, корпус генерала Бурамбаева находится у нас, и сейчас казахи уже выдвинулись на пермское направление.

На заднем плане возникла голографическая развёртка местности, по которой передвигались условно обозначенные соединения.

– Казахи готовы двинуться на Астрахань и далее, на Волгоград. – Было слышно, что Водянкин волнуется и ему непривычно так много говорить перед собранием. Он сделал паузу и снова отхлебнул из стакана.

«Эх, казахи, казахи… Бурамбаев или куплен на корню, или просто не хочет… не захотел вмешиваться… Вот так с ними дело иметь, с азиатами!» – Трепаков мрачно разглядывал карту, мысленно прокладывая кратчайший путь из Екатеринбурга к Астане.

– Есть ещё хорошие новости. Правительство Дальневосточной Республики прислало нам на помощь своих легендарных корейцев, это было обещано несколько дней назад. Сибирская республика обещала прислать своих наёмников, и это тоже чрезвычайно хорошая новость, господа: недавно они успешно подавили промосковский мятеж и показали себя с лучшей стороны! – Водянкин старался источать оптимизм. – Кроме того, финны настроены крайне воинственно. Разгром Конфедерации стал для них шоком, я думаю, на первом же заседании Европарламента финские депутаты поставят прямой вопрос о вмешательстве Европы в наши дела. Скорее всего, их поддержат и норвежцы. Поморская Республика под большой угрозой, там уже проходят промосковские демонстрации. Впрочем, архангельское правительство настроено решительно, я имел разговор с Рыбаковым, они в ближайшие часы вводят военное положение и начинают тотальные аресты промосковской шушеры. Таким образом, в ближайшее время, по нашему мнению, ситуация должна перейти в новую фазу. – Водянкин взял паузу, оглядывая слушателей. Министры молчали.

– Как вы понимаете, я не могу сообщить вам всего. Из-за измены в руководстве нашей армии, вовремя обнаруженной, она фактически была отстранена от работы Объединенного штаба коалиции союзных сил Северной Евразии. Я понимаю, что для многих из вас сюрпризом стало и само существование этого штаба. Но что делать, военные любит секретность. Скажу главное: совершенно точно, нас не постигнет судьба Поволожья. Небо надежно перекрыто, цели на земле находятся под контролем. Как только наши силы будут переброшены на исходные позиции, ситуация начнет меняться.

Кубарцев радостно зааплодировал, но его порыв никто не поддержал.

– И ещё вдохновляющие новости. Буквально полчаса назад были получены подтверждения, и теперь я могу объявить: послезавтра в Екатеринбурге во Дворце Республики пройдет чрезвычайное совещание стран Рижского договора. На повестке дня – активная мобилизация ресурсов. Мы должны приложить максимум сил для разъяснения населению необходимости вооружённого сопротивления мятежникам, в том числе и на территориях других государств. К сожалению, Рижская система рухнула, нам придется создать на её месте что-то другое, новую систему безопасности в Северной Евразии.

Трепаков с язвительным интересом посмотрел на Касимова, а потом на Овчинникова. Теоретизирование Водянкина на темы внешней политики в другой ситуации было бы откровенно неуместным. Касимов между тем изображал лицом крайнюю вовлечённость в ситуацию, хотя было ясно, что неожиданная осведомленность Водянкина о военных и международных делах его смутила, особенно контакты с официальными лицами поморского правительства через голову МИДа. Овчинников энергично кивал, рассеянно улыбаясь.

«Тряпка! Докиваешься ты со своим Пашкой!» – с ненавистью подумал Трепаков. Он уже понял, что в будущем нет места не только для него, но и для Овчинникова, и для Полухина, и для многих других, но они этого еще не поняли.

7. «Порто-Франко»

Митрополит Иннокентий приехал к ресторану «Порто-Франко» одним из первых. Его вежливо, но методично обыскали. Такого количества вооруженных людей в мирном городе он давно не видел. Сразу стало тревожно и неуютно.

– Заходите, ваше высокопреосвященство, как хорошо, что вы приехали! – Его проводили в освещенный зал, где почти никого не было.

Отношение с уральской властью испортил предшественник митрополита, Леонтий. Тот или не понял или не хотел понимать, что времена наступили иные, и пытался вести себя, как при Федерации. Сначала его пытались кулуарно уговорить, но он стоял на своем. Тогда уговаривать перестали и принялись душить. Тут-то и выяснилось, как шатко положение православной церкви без поддержки власти и сколько у нее на самом деле прихожан.

Прихожан оказалось гораздо меньше, чем казалось при Федерации. Хуже всего было с деньгами: того, что оставшиеся прихожане жертвовали не хватало даже на текущие нужды. В прессе шла шумная кампания разоблачений церкви и бывшего патриарха. Наружу вытащили все, что только можно было найти. То же самое происходило и на местах, так что позору тогда натерпелись больше, чем при большевиках. Подливали масла в огонь всевозможные сектанты, мстившие конкурентам за былые притеснения.

Но погорел Леонтий не на разоблаченных старых грехах. Вопреки настойчивым предупреждениям властей, он демонстративно поддерживал казачьи организации. Или он действительно думал, что эти мужики в старинной форме могут вернуть все на прежние рельсы, или это был жест отчаяния – осталось загадкой. В конце концов руководство одного из казачьих кружков было обвинено в подготовке террористических актов и переворота, всё уральское казачество разогнали, а патриарха заставили убрать Леонтия.

Сам Иннокентий был человеком тихим, аполитичным. В глубине души он был за старую Россию, но об этом особо не распространялся. Попыток наладить испорченные казачьим скандалом отношения республиканская власть не делала. Иногда его звали на официальные мероприятия, но сидеть ему приходилось в задних рядах, возле кришнаитов и адвентистов. Более всего досаждали местные власти: городские управы требовали не только оплачивать коммунальные платежи и пени, но и содержать в идеальном состоянии все церковные здания. Денег на все это не было, поэтому предписания игнорировались, что влекло за собой новые суды, новые штрафы, новые пени, новые предписания и так бесконечно. Иннокентий не знал, организованная ли это кампания или печальное стечение обстоятельств, но дела обстояли именно так, а во главе атаки всегда были депутаты от правящей партии. По сути, митрополия была банкротом давно, и юристы прямо говорили о необходимости готовиться к публичному признанию этого факта и распродаже имущества.

Иннокентий не сомневался, что банкротство и распродажа действительно могут состояться. Он слышал, мормоны на полном серьезе собирались выкупить Кафедральный собор. Собор стоял закрытым после пожара, не было денег даже на косметический ремонт, не говоря о чем-то большем. У мормонов деньги были, и они даже обращались официально, но митрополит и разговаривать с ними не стал.

Когда начались события в Рязани и Москве, Иннокентий обрадовался, но по здравому размышлению понял, что поводов для радости нет вовсе. Патриарх официально так ничего и не сказал, а по личным каналам заклинал не обострять ситуацию на местах, не провоцировать власти. Стремительно посыпалась Рижская система, и это внушало, конечно, некоторый оптимизм: а вдруг освободят и Екатеринбург? Иннокентий слишком хорошо знал историю: Колчаку взять Екатеринбург в 1918 году удалось, все обрадовались, а потом вернулись большевики и всё припомнили.

Между тем Иннокентий почувствовал неприятную возню вокруг себя и церкви каких-то подозрительных людей. В одном храме попытались заказать молебен о победе российского оружия, в другом – во здравие Владимира. К счастью, настоятели вовремя сообразили, чем это чревато. А если бы нет? А если бы пришли к отцу Адриану? Паства тоже роптала, после проповедей люди задавали вопросы, священники постоянно справлялись, как на это реагировать.

Нежданные ходоки явились и лично к Иннокентию. На прошлой неделе, после воскресной службы, к нему подошел военный и робко попросил благословения. Оказалось, что это был не кто-нибудь, а сам начальник Генерального штаба Уральской армии полковник Сорокин! Попросил об аудиенции, приехал в митрополию, пил чай, слушал жалобы митрополита, многозначительно кивал головой. Казалось, хочет о чем-то поговорить, что-то важное сообщить, но не решился. Митрополит был в сомнении: офицер пришел проверить его лояльность или же, наоборот, боится открыться ему. В конце визита Сорокин произнес вдохновенную речь о том, как несправедливо нынешнее положение церкви и выразил уверенность, что скоро все изменится. Попросил благословить, на том и расстались.

Окончательно Иннокентий испугался вчера, когда открытый сторонник Пирогова отец Виктор, не спросив разрешении, привел к нему хмурого мужичка в старинного образца камуфляже. Мужичок объявил, что он новый атаман уральского казачества, и просил благословения.

– На что благословение-то? – спросил Иннокентий, вспоминая печальную судьбу Леонтия и размышляя, чем это может грозить лично ему.

– На возрождение святой Руси! Свергнем проклятых иуд и возродим нашу Россию! Будет, как при Путине было, владыко! У нас всё готово! – Казак упал на колени и, преданно посмотрев в глаза митрополиту, добавил: – Нет сил смотреть, как церковь Божья поругаема безбожной властью!

Иннокентий испугался, но казачка благословил, грозно глядя на отца Виктора.

Приглашение на торжественный прием в День конституции оказалось очень кстати. Иннокентий с большим удовольствием пересидел бы трудное время в уголке, чтобы не вляпаться. Но раз уж, помимо своей воли, вляпался – нужно работать на опережение. Да и утренний разговор с депутатами не оставил ему выбора. Не просто так ведь позвали на этот банкет: замазать хотят, чтоб увидели, в том числе и в Москве, на каком празднике он гость. Еще и сказать что-нибудь заставят во время трансляции, не отвертишься. Может, Господь дает шанс выстроить отношения с этой властью?

Он подошел к нарядной девушке из протокольной службы и спросил:

– Можно ли мне будет переговорить с президентом? А также с господином Жиховым. Он здесь будет?

Девушка с интересом разглядывала его одеяние.

– Жихов будет, – посмотрела она в свой планшет. – Я передам ему вашу просьбу. А вот президента я вам не обещаю, он сегодня нарасхват, да и мероприятие из-за чрезвычайной ситуации будет коротким. Может быть, вас устроит государственный секретарь?

Иннокентий издали наблюдал за политической жизнью республики, но даже он понимал, что неприятный человек по фамилии Водянкин в последнее время приобретает всё больший вес – его стало слишком много в официальных СМИ.

– Меня устроит, конечно, – митрополит улыбнулся девушке и подумал: «Она на меня смотрела, как на папуаса! Дожили же мы до времен, когда православный поп стал экзотикой!»

***

Гости разбились на небольшие группы и тихо разговаривали. Иннокентий пожал несколько рук, взял бока с вином и встал у окна, высматривая полезные или хотя бы знакомые лица.

В зал вошла большая группа людей. Митрополит увидел президента, председателя Конституционного суда, премьер-министра и других руководителей государства. Среди них был и Водянкин.

Началась трансляция.

Полухин обходил гостей, пожимал руки. Митрополит присоединился к группе религиозных деятелей и стал дожидаться своей очереди.

– Мне передали, что вы спрашивали про меня. И я, вот ведь сюрприз, давно хотел поговорить с вами, ваше высокопреосвященство! – услышал он вкрадчивый голос позади себя.

Иннокентий обернулся и увидел невысокого полного человека с усиками.

– Дмитрий Никитич Жихов меня зовут, я служу начальником Комитета охраны конституции! – не переставая улыбаться, он показал свое удостоверение.

– Очень приятно. – Митрополит растерялся и посмотрел в сторону президента. Тот как раз подошел к группе дипломатов, здоровался с ними, что-то говоря каждому и выслушивая ответные речи. Рядом с ним стояли Водянкин и Касимов

– Я не займу у вас много времени, минут десять – пятнадцать.

– Что же, извольте. А о чем вы хотели поговорить, Дмитрий Никитич? И почему не пригласили, не заехали сами? Я ведь не кусаюсь!

– Учитывая специфику моей работы, я воздержался. Такие визиты не обрадовали бы ни вас, ни ваше окружение. Не хочется ставить вас в неловкое положение. Многие ведь думают, что я кусаюсь!

«Вот уж более неловкого положения у меня еще не было!» – подумал Иннокентий и поставил бокал на столик.

– Я хотел вам сказать, что последние дни мы фиксируем большую активность подрывных элементов. Между прочим, сегодня утром в этом зале пытались распылить какую-то дрянь. Мы все должны были умереть в жестоких мучениях, представляете?

«Врет или правда?» – засомневался Иннокентий.

– Да что вы говорите! Прямо здесь?

– Да, прямо здесь, вон в ту кадку засунули распылитель. Я вам больше скажу: на сегодня планировался военный переворот и выступление каких-то вооружённых идиотов, как они сами себя называют, казачества, представляете? – Жихов с нажимом произнес слово «казачество» и посмотрел на собеседника: – А что вы хотели мне сказать? Лично я верю, что вы лояльный гражданин и если бы вам что-то было известно, вы бы обратились в нашу скромную организацию. Ведь так?

«Похоже, он и так все знает. Может, правда, сказать ему все как есть? В конце концов кто они все мне? Отец Виктор, конечно, дурак, но все-таки жаль его»

Жихов наклонился к митрополиту:

– Господин митрополит, это ваш последний шанс. Иначе мы встретимся в другой ситуации, вам не понравится!

Иннокентий всё понял.

– Знаете, я просто не знал, куда обратиться. Ко мне приходил этот странный казачий атаман… Межуйко. Мне кажется, он пытался втянуть меня в какую-то нехорошую историю.

– А вы бы не стеснялись и обращались прямо ко мне! Напрямую, конечно, это не так удобно, но, я думаю, мы нашли бы форму сотрудничества. Так что там за нехорошая история? Вы, я надеюсь, не втянулись в нее?

– Я ничего не знаю и знать не хочу. Я священник, а не политик, для меня важны интересы православия на Урале, а не московские мятежники!

– Весьма здравая позиция. Кто еще приходил?

– Приходил военный, господин Сорокин. Нет, он ничего такого не говорил… Туманно обещал перемены в скором будущем.

– Ох, уж эти военные! Сорокин готовил путч! К сожалению, прежде чем мы его остановили, он успел застрелить нашего бедного генерала Старцева. Представляете? Своими руками!

– Какой кошмар! – Иннокентий понял, что теперь точно надо назвать всех. Президент был уже недалеко.

– Казака привел отец Виктор. Это была его инициатива, я ничего не мог поделать и высказал ему потом…

– Понятно. Как вы уже поняли, мы все знали и без вас. Но то, что вы вовремя спохватились и начали сотрудничать, правильно. На днях к вам приедет наш сотрудник, вы с ним побеседуете и о ваших гостях, и о вашем окружении, и о ваших прихожанах. Ситуация уже не такая горячая, к счастью, так что не обязательно все делать сейчас…

Митрополиту совсем не понравилось это «начали сотрудничество», но отступать было некуда.

– И последнее, личный совет. Приструните как-нибудь этого вашего отца Адриана. Лишите его сана, пусть идет к фёдориковцам, зачем вам такие скандалы?

Отец Адриан был постоянной головной болью митрополита много лет. Он служил настоятелем маленькой церквушки в спальном районе, славился весьма оригинальными воззрениями на окружающий мир и неукротимой готовностью делится ими с окружающими, особенно с работниками СМИ. Поэтому, когда писать было не о чем, журналисты обращались к отцу Адриану с каким-нибудь невинным вопросом и неизбежно получали сенсацию.

Отец Адриан, например, был горячим сторонником идеи канонизации Владимира Путина и патриарха Кирилла. Одно время даже вывесил в храме их портреты с дорисованными нимбами. После большого скандала портреты он убрал, но зато на устраиваемые им митинги или пикеты приходит чудаковатого вида мужичок в казачьем мундире и приносит эти сомнительные иконы.

За что именно надо канонизировать этих персонажей, отец Адриан отвечал долго, путано, переходил на необходимость канонизировать Сталина, Жукова, Распутина и Ивана Грозного, потом сбивался на еврейский заговор, порабощение святой Руси Америкой и разоблачение лунных и марсианских экспедиций, которые – он был убежден – все были сняты в голливудских павильонах.

У него была немногочисленная, но преданная паства, составлявшая массовку на всех его акциях. Говорили, что он привечает в своем храме безумных еретиков-фёдориковцев, но доказательств не было. Митрополит потратил много часов на уговоры отца Адриана, но всё было бесполезно. Адриан лишь кивал головой, со всем соглашался, на некоторое время успокаивался, а потом устраивал что-нибудь вроде сожжения паспорта с дьявольским кодом или молитвенного стояния в честь дня рождения «его высокопревосходительства благоверного президента России Владимира Путина»

Вспомнив ехидные репортажи с того самого стояния, Иннокентий поморщился.

– Хорошо, я подумаю.

– Что-то еще?

– Я бы хотел, чтоб все подозрения с нашей церкви были сняты. У нас сейчас тяжелое положение в плане финансов, поэтому мне сложно действовать, каждый прихожанин и священник на счету. Если бы государство нам помогло! Или нашелся бы спонсор… Я бы почувствовал себя увереннее.

– Это не ко мне вопрос. Но я вас услышал, думаю, сейчас самое время начать взаимовыгодный диалог уральской церкви и уральской власти.

Жихов раскланялся и отошел. Митрополит взял бокал. Подошел президент. Иннокентий понял, что сейчас на глазах всего мира нужно непременно произнести какие-то верноподданнические слова.

– Поздравляю с Днем конституции, ваше высокопревосходительство! От имени всех православных людей Урала хочу засвидетельствовать свою глубокую признательность лично вам и в вашем лице – нашей Уральской республике. Мы благодарны за ту свободу, которой мы наслаждаемся благодаря нашей конституции! Мы каждый день неустанно молимся о богохранимой стране нашей, властях и воинстве её!

– Спасибо, ваше высокопреосвященство! Ваша поддержка очень ценна в наше время!

Полухин крепко пожал митрополиту руку.

Когда Иннокентий был молодым священником, а Полухин – молодым депутатом, когда-то давно, в прошлой жизни, они уже обменивались рукопожатием. Впрочем, тогда Полухин был с георгиевской ленточкой, а мероприятие было в честь Дня Победы и они оба этого не помнили – или старались не вспоминать.

– Благослови вас Господь, господин президент! – сказал Иннокентий, когда Полухин повернулся с протянутой для рукопожатия рукой к раввину.

– Очень красивая картинка получилась, спасибо! Вы так верно почувствовали дух времени, сказали то, что нужно, – улыбаясь, Водянкин подошел к митрополиту. – А у меня к вам разговор. Да и вы о чем-то хотели поговорить. Начинайте! – И они отошли в сторону.

– Накопилось много вопросов, жаль, что мы редко встречаемся с господином президентом.

– Господин Президент вам руку пожал и едва ли он может сделать для вас что-то еще. А вот я могу. И, будете удивлены, хочу этого! Все последние дни думал, что диалог православной церкви и нашего государства зашел в тупик. И ведь этим многие пользуются. Невозможно слушать бесконечные московские россказни о том, что православную церковь травят, удушают. Нельзя давать врагам поводов так говорить! Приходите ко мне завтра утром, если вам удобно, все и обсудим. Я знаю, у вас плохо с финансами, не хочется, чтобы этим воспользовались какие-нибудь негодяи.

Иннокентий вздохнул.

– Приходите со сметами. Мне кажется, я могу вам помочь! В это непростое время мы, уральцы, должны помогать друг другу, ведь так?

– Несомненно, ваше превосходительство! Несомненно! Завтра мне очень удобно!

Они тепло распрощались, и Водянкин ушел.

Президент наконец дошел до трибуны и, откашлявшись, обратился к собравшимся с речью. Иннокентий не прислушивался, размышляя о своей ситуации. «Может быть, стоило раньше пойти к этим ребятам на поклон? Впрочем, я им раньше не был особо нужен. Может быть, в этом и есть Божий промысел – создать ситуацию, при которой мы, наконец, договоримся с этой властью? А с Адрианом надо заканчивать. Власть от Бога, а проблем нам не нужно, итак ели-ели выживаем!»

8. Mo’s Cow

Настенные часы с голографическим видом Владивостока пробили шесть. Сева отключился от Сети и вышел из кабинета, на ходу надевая пиджак. На правительственный банкет его не пригласили, а потому он поехал на альтернативную вечеринку в модный клуб «Mo’s Cow». Там должны были собраться молодые и энергичные творческие кадры Уральской Республики, в силу скромных должностей не приглашенные на официальное празднование Дня конституции в ресторан «Порто-Франко».

В клубе было пусто. Сева сел за любимый столик в углу и заказал ужин.

Открыл это популярное заведение канадский экспат, которого все называли Мо. На самом деле его звали Моузес, и был он дёрганым татуированным двухметровым верзилой. История его появления в Екатеринбурге была туманной, и разные рассказчики рассказывали её по-разному. Говорили, что Мо сначала жил во Владивостоке, где у него был бар, который тоже назывался «Мо’s Cow». С кем-то он там повздорил, что-то с его баром случилось, и он уехал на Запад. По другой версии, более романтичной, но вполне реалистичной, в каком-то кабаке он познакомился с уральской стриптизёршей. И вроде как именно с ней он приехал в Екатеринбург. Как бы то ни было, его заведение быстро стало популярным. Сева любил здесь бывать и за кухню, и за атмосферу, и за эту странную связь с Владивостоком, который он очень любил.

«Цены опять поднялись», – грустно подумал Сева. Каждый новый чих из Москвы приводил к падению уральского франка. «Вот зря я вчера обменял доллары! – подумал он. – Надо было менять сегодня… ну или завтра! Вот во Владике не стали же заморачиваться, и правильно! Зачем печатать эти фантики, если можно просто признать хождение евро, доллара и йены! Ну, тенге, в конце-то концов. И ведь никаких проблем». – Сева предался сладким воспоминанием о недавней поездке во Владивосток.

Владивосток непрерывно цвёл последние годы. Столица авантюристов всего региона, самый свободный и весёлый город на Тихом океане не был похож на другие города. На улицах надписи кириллицей, латиницей и иероглифами примерно в равных пропорциях, хотя латиница всё-таки преобладала – любая вывеска дублировалась по-английски. Но главное отличие – правостороннее движение, с которого, собственно и началось отмежевание Дальнего Востока. Сказать честно, другие города ДВР производили менее благоприятное впечатление, но перелом был ощутим везде: обилие китайцев и корейцев, малайцы, филиппинцы и чёрт-те кто ещё. Владивосток полюбили экспаты, туда съехались любители анонимной свободы со всего мира: бордели всевозможных ориентаций, почти легальные наркопритоны, никаких ограничений на алкоголь и табак! В Находке и Хабаровске свобода была ещё более захватывающей, впрочем, и жизнь там была опаснее и суровее. Во Владике явственнее всего чувствовалось, что это не замаскированная Россия, а самая что ни есть независимая страна.

Эти мысли развлекли Севу, и он стал весело насвистывать «Влади, Влади, нихао, рашен лэди», хит с последнего альбома мэтра дальневосточного шансона Владика Ли.

***

Впрочем, Сева вполне мог и не видеть никаких следов России, потому что совершенно её не помнил, а рассказать о ней что-то содержательное было некому: родители развелись чуть ли не сразу после его рождения, отец куда-то пропал, а мать вышла замуж и, оставив сына на попечение родителей, уехала к новому мужу как раз во Владивосток. Дед с бабкой были людьми аполитичными и усиленно занимались садоводством все время, как он их помнил.

Когда у Севы проснулось любопытство и он, изучая в школе Новейшую историю, пытался узнать что-нибудь об ушедшем времени, старики не могли сообщить ему ничего интересного.

– Хорошо при Путине жилось? – спрашивал Сева.

– Да вроде хорошо, – соглашался дед.

– А репрессии? Убивали же неугодных политиков, по тюрьмам сажали.

– Может, и убивали, может, и сажали, кто ж их знает, политиков!

– А вы чем с бабушкой занимались? – не унимался Сева.

– Ну как, работали, в гости ходили. В кино. Да весело жили, чего сказать-то.

– Говорят, пропаганда была. Постоянно рассказывали, что весь мир плохой?

– Может, и рассказывали, я точно не помню. Мы политикой не интересовались, да, бабка?

Дед и сейчас ничем не интересовался, даже тем, чем внук занимался, предпочитал пересматривать старые фильмы и слушать дурацкую музыку своей молодости, всю эту чепуху их восьмидесятых.

– Да ладно, чего ты сочиняешь-то? – сердилась бабушка. – Помню я, ты на машину ленточку привязывал! Как у этих сектантов, фёдориковцев! И наклейка у тебя была какая-то политическая! В четырнадцатом году весь год новости смотрел, все ругал хохлов, уж не помню, за что! Рассказал бы внуку, раз ему интересно!

Бабушка очень гордилась внуком и была рада, что они с дедом хоть что-то ему могут рассказать.

– Не было тогда еще никаких фёдориковцев, что ты несёшь? Это на какой машине? Я что-то не помню… А в четырнадцатом году-то, может быть, тогда со всех сторон про Украину было. Крым наш, какой-то там Майдан, ну то есть площадь по-нашему, в Киеве или в Донецке! Были там какие-то бендеровцы, все на нём скакали, что-то такое помню. Говорили, что они людей сожгли, детей убивали. Потом, конечно выяснилось, что всё враньё. Ну, может, и враньё, учитывая, как всё кончилось потом… А может, и правда, кто сейчас разберёт? Все врут, вся политика – враньё.

– На серой, на корейской, ты её потом разбил! На дачу ехали – и разбил. На ней ленточка-то была! И наклейка!

– Да, было такое… Ленточку мне на улице дали, я и привязал. А наклейку кто-то на работу принёс, ну я и взял. А чего нет-то? Тогда все так. Все взяли, и я.

Про сам Кризис дед ничего интересного сообщить тоже не мог. Он застал распад СССР, если о чем и жалел, то об СССР.

– Вот СССР – это была хорошая страна, там все было для людей, а потом уж ничего хорошего не было, одни жулики… – обычно завершал он обсуждение прошлого. Впрочем, ничего конкретного про СССР он тоже не помнил, потому что был тогда подростком и уж точно политикой не занимался и не интересовался.

Другие люди старшего поколения рассказывали более интересные вещи, но чаще всего повторяли штампы: Россия распалась, потому что у власти были жулики, воры и авантюристы, были репрессии, людей сажали в тюрьму, диктатура и угроза мира, но явно не обошлось без американцев, которые все подстроили. Личные воспоминания сводились к тому, что тогда часто ездили отдыхать в Турцию и Египет, и вообще жили неплохо. Как таковых, былых участников какой-то оппозиционной активности Сева так и не встретил ни разу, впрочем, как и ярких путинистов. Ну, за исключением всяких маргиналов, вроде казаков и пресловутых фёдориковцев.

***

Появились фёдориковцы вскоре после Кризиса. Стояли в людных местах с портретом Путина или Сталина, с чёрно-жёлтыми ленточками. Проповедовали скорый конец света и безумную мешанину из религиозных и политических лозунгов. Знающие люди говорили, что до Кризиса такие люди тоже были и их по телевизору показывали на полном серьезе. Наверное, врали, думал Сева, не могли такую чепуху по телевизору передавать. Каким бы Путин ни был, но не идиотом же, чтобы оккультную чепуху-то транслировать на полном серьезе.

Называли этих людей по-разному, но чаще всего фёдориковцами, в честь докризисного деятеля, депутата Николая Фёдорикова. Они утверждали, что он обо всём предупреждал и всё предсказал.

Сева всем этим не очень интересовался, просто однажды, на заре журналистской карьеры, он вызвался написать серию репортажей про самые диковинные секты, так и познакомился с этими чудаками. Были у них, наверное, и тайные места встреч, но по воскресеньям самые идейные собирались в небольшом храме на окраине, где настоятелем служил скандально известный отец Адриан. Этот Адриан хоть и оставался православным священником, но периодически проповедовал прямо по фёдориковским книжкам, а бывало, что и иконы Сталина и Путина в храме ставил. Про этот скандал Сева тоже писал, но тогда всех собак спустили на митрополита Иннокентия, хотя скорее всего тот и виноват не был. Тогда же Сева первый и последний раз пытался разобраться в их учении. Благо, увидев интерес молодого парня, один сектант выдал ему электронную листовку.

Между прочим, сделана была она не так и плохо, то есть деньги на изготовление рекламной продукции у фёдориковцев были. Ходили слухи, что адепты отдавали организации свои квартиры и деньги, а сами уходили проповедовать – оттуда, мол, и деньги.

Листовка была занимательная. Сначала на экране появилась карта старой России, её герб и заиграл гимн, исполненный как церковное песнопение. Потом на экране появилась икона Андрея Рублева «Троица». «Во имя отца, сына и святого духа!» – высветились красные буквы, а потом сразу: «Слава России! Слава Сталину! Слава Путину!»

Первым блоком шел короткий ролик по истории России, как она росла и расцветала, пока не наступил 1917 год – «Это был первый удар чёрных сил по России!». Дальше было про ритуальную казнь святого царя и его семьи, первый распад России, поругание церквей и убийство людей. «Но не оставил Господь Россию! Был послан нам спаситель и утешитель, земли собиратель – святой Иосиф Сталин!»

Дальше шел отрывок про Сталина, для более подробного изучения ссылка предлагала перейти в отдельный блок «Вся правда о великом святом генералиссимусе Иосифе Сталине». «После мученической смерти Сталина от рук иуд, тёмные силы воспряли. Верные сталинцы хранили страну и двигали вперёд науку, с Божьей помощью Россия первой достигла Космоса и была самой богатой и счастливой страной в мире! Но черви измены подтачивали тело святой Руси!»

«1991 год – год второго кризиса! Иуды Горбачёв и Ельцин, адепты сил зла, нанесли святой Руси удар в спину!» Здесь предлагалось перейти за подробностями в раздел «Второе иго иуд. Лихие девяностые».

«Все эти годы Господь слышал молитвы русских людей и явил себя в своей милости, послав нам нового утешителя и спасителя, святого праведного Владимира Путина».

Биографию Путина Сева знал неплохо, но в версии фёдориковцев она выглядела совсем иначе. Намекалось, что бывший президент был внуком Сталина, а описание его правление свелось к акафисту: «Великий Путин! России Спаситель и Укрепитель, её величия восстановитель, земель объединитель, врагов гонитель, хулителей усмирителей! Церкви Божьей устроитель и радетель» и так далее.

За подробным житием Путина предлагалось отправиться в раздел «Святой Владимир Путин: Россия Спасенная»

Наконец, начиналась самая ударная часть – про современность. Год Кризиса выскакивал огромными чёрными цифрами, начинался рассказ о том, как чёрные силы развалили Россию и расчленили её святое тело за грехи и маловерие.

Здесь, наконец, появлялся пророк и основатель этого странного течения – бывший депутат Государственный думы Николай Фёдориков. «Россия еще наслаждалась своим триумфов и величием, но он уже бил в набат: всюду были враги, которые только и ждали момента. День и ночь пророчествовал он, предупреждая людей, но Господу было угодно, чтоб третий раз святая Русь погибла! Погибла, чтобы воскреснуть преображенной!»

Там было много какой-то ерунды про Украину и почему-то про Крым, но слушать всё это Сева не стал. Про Украину он вообще ничего не знал и знать не хотел: чужая страна – пусть живут, как хотят. В Крыму он даже был один раз и ничего интересного там не обнаружил: де-факто часть Турции, хоть и самостоятельная Крымскотатарская республика, ну и что такого? Программа для отдыхающих, как в Турции: пляжи, отели, греческие развалины, такая же кухня, даже язык похожий. Следов присутствия России, как, впрочем, и Украины, он не заметил. Наверное, всё убрали. Музей истории был закрыт, поэтому деталей он так и не узнал, а самому читать было лень. «Чего они все хотели от этого Крыма? Ерунда какая-то, и море так себе!» – думал Сева.

Фёдориков этот был странной фигурой, но что было правдой в его жизни, а что сектантской мифологией – понять было трудно. Официальная биография бывшего депутата четко делилась на два этапа. До Кризиса – один из множества депутатов и патриотических политиков, автор множества законов и десятков книг про Россию и её врагов. После Кризиса достоверной информации о нём почти не стало. Сами сектанты утверждали, Путин лично благословил его и передал ему свой тайный Завет, называли его ангелом утешения и новым Ильёй-пророком. Раздел о нем так и назвался: «Пророк и Утешитель».

Ничего внятного о сути Завета не сообщалось, только о мистической связи Фёдорикова со Сталиным и непосредственной – с Путиным. Встречались ли они с последним и если да, то в каком качестве, было непонятно, а публикуемые фотографии и ролики можно было принять за монтаж. В доказательство пророческого дара Фёдорикова прилагалась подборка его докризисных выступлений, в которых он, еще моложавый, безбородый, говорил о скорой гибели России. Говорил ли он на самом деле все это или это мистификация? Разобраться теперь было трудно, да и лень.

Фёдориковцев на всем построссийском пространстве не любили власти, но, поскольку они считались религиозной организацией, особо не трогали. Если где-то закрывали их легальные общины, они просто регистрировались под другим названием и существовали как Истинная Православная Церковь Святой Троицы, или Церковь Освобождения или ещё как-нибудь. Почему они так любили Троицу было не понятно, хотя в конце презентации выплыла несколько кощунственная надпись: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа! Во имя Иосифа Сталина, Владимира Путина и Николая Фёдорикова!»

«Интересно, что по этому поводу думают остальные христиане?» – подивился Сева. Впрочем, после поездки в общину неоязычников и деревню мормонов, он уже ничему не удивлялся. Даже если они считают бывшего президента России и бывшего депутата Государственной думы лицами святой Троицы – это их дело. Но, конечно, с этим Фёдориковым было бы интересно встретиться. Говорили, что последние годы он живёт в особом месте, которые сектанты называли «Ковчег Завета» и общается только с избранными последователями.

9. Большие возможности

Ислам Реджепов, называемый за глаза Узбеком, был самой загадочной фигурой на построссийском пространстве. В нём будто воплотился весь хаос, бушевавший на территории бывшего СССР в первые десятилетия XXI века.

Что он был за человек и откуда взялись его богатства – об этом не было достоверной информации, лишь паутина слухов, домыслов, дезинформации, распространяемой как самим Реджеповым, так и его бесчисленными друзьями и врагами. Иногда его сравнивали со знаменитым Соросом, после того как он обвалил валюты нескольких центральноазиатских стран, что в итоге обернулось для них политической катастрофой. Но откуда он взял миллиарды, которые умело приумножал и превращал в невероятное влияние? Скорее всего, правы были указывавшие на его возможную связь с политической верхушкой Российской Федерации, и тут уж каждый выбирал версию, которая ему нравилась больше: «деньги Сечина», «деньги Медведева» или «деньги Самого».

Как бы то ни было, во время подписания Рижского договора он уже был солидным человеком, хозяином огромного финансово-промышленного конгломерата, владельцем крупнейшей вещательной корпорации Центральной Азии, почётным секретарём Центральноазиатского совета по развитию и инвестициям, советником президента Паназиатского банка и много кем еще. Злые языки утверждали, что он не брезговал торговать оружием, контролировать наркотрафик и заниматься другими малопочтенными вещами.

После развала России и подписания Рижского договора Ислам Хафизович развил бурную деятельность в новых странах, где у него обнаружились колоссальные связи с экономической и политической элитой. Его банк стал крупнейшей финансовой структурой на построссийском пространстве.

Главной базой Реджепова была Бухара, которая его стараниями стала независимым эмиратом, новым финансовым центром и, по совместительству, меккой мирового отмывания денег. Здесь к услугам богатых клиентов было целое государство, готовое вывезти деньги и самого клиента из любой точки мира дипломатической почтой и с помощью нескольких транзакций превратить его сомнительные деньги в честный и чистый капитал. В Бухаре Реджепов был всем – владельцем банков, отелей, строительных фирм, авиакомпании, почётным гражданином эмирата, советником и личным другом эмира.

На Урале Реджепова недолюбливали, но после очередной смены правительства ситуация в корне изменилась. Новая генерация политиков не особо скрывала своих связей с демоническим Узбеком, поэтому деловым кругам тоже пришлось кое-как подстроиться под новые условия.

Сам Ислам Реджепов прямо называл себя «самым горячим сторонником нерушимости Рижских соглашений». Неудивительно, что переворот в Рязани и падение Москвы чрезвычайно обеспокоили его. С тех самых пор он постоянно летал по миру, тратя время и силы на разрешение возникшей ситуации.

В Екатеринбурге ему принадлежал небоскреб «Азия», над которым в подоблачной выси горела неоном вывеска «Islam Redzhepov Group». Обычно он принимал посетителей в огромном пентхаусе или внизу в специальном зале ресторана «Eurasia». Туда он пригласил на поздний ужин членов срочно сформированного Временного совета обороны республики и кое-кого из своих клиентов на Урале.

Водянкин хотел приехать на встречу пораньше, предполагал кое-что обсудить без свидетелей, но, к его разочарованию, в зале уже находились Жихов, его заместитель Михайлов и реджеповский представитель на Урале Мурадов. Они сидели вокруг столика в низких кожаных креслах. Реджепов, подперев голову рукой, сосредоточенно слушал Жихова. Водянкин издалека всем вежливо кивнул и сел поодаль, подав знак стоявшему у стойки бара официанту.

Первая встреча с Реджеповым всегда оставляла странное впечатление. «Тот самый Реджепов» оказывался пожилым невзрачным человеком среднего роста, довольном полным, с некрасивым лицом, низким лбом. Его легко можно представить торгующим фруктами на базаре, если бы не усыпанные бриллиантами часы, подарок бухарского эмира, и холёные руки. В одежде он предпочитал чёрный цвет – чёрный костюм, чёрная шелковая рубашка с воротником стойкой и чёрные туфли на тонкой подошве. Очень просто и очень дорого. Водянкин так и не мог преодолеть в себе любопытства к этому человеку, хотя в последнее время они общались часто. Наконец Жихов закончил говорить. Реджепов откинулся на спинку кресла и некоторое время молча разглядывал потолок.

Открылась дверь. В зал один за другим вошли Полухин, Овчинников, вице-спикер парламента, хозяин нескольких заводов Александр Огарихин. «А старика Моронина опять не позвали!» – злорадно отметил Водянкин. Спикера парламента, старого лысого приспособленца, уже давно всерьёз не воспринимали, как, впрочем, и всю Думу в целом.

– Я вам вот что хочу сказать… Только вы отнеситесь к моим словам серьёзно – они важные, друзья мои, может быть, самые важные в вашей жизни. – Реджепов неспешной походкой («Как Сталин в старых фильмах!» – машинально отметил Водянкин) пошел по кругу, за спинками кресел. – Многих, конечно, интересует судьба денег. Или, скажем так, многие думают, что можно сейчас тут всё бросить и уехать. Сесть в самолет и улететь. В Астану, в Бухару, в Кабул… Вроде бы просто. Война, туда-сюда… всё спишет, так говорят, да?

Театральным движением Ислам Хафизович наклонился и заглянул в глаза Овчинникову, который оказался в ближайшем кресле.

– Какая война… Что вы… Да я не… – рассеяно откликнулся уральский премьер.

– Вот вы думаете – тут всё, конец! Думаете, я тут выпендриваюсь перед вами, да? Кокетничаю, как девочка? Театр разыгрываю? А всё серьёзнее, друзья мои! На днях я имел один очень неприятный разговор у себя, в Бухаре.

Реджепов вернулся к своему креслу и, опершись руками на спинку, оглядел присутствующих.

– Я вам сейчас перескажу его, думаю, вам будет очень интересно… – Он пожевал губы и, озабоченно вздохнув, продолжил: – Прилетел ко мне на самолете человек… Богатый? Не знаю, может, и богатый. А может, сам он и не очень богатый, это не так важно. Так вот, говорили мы про разные вещи. Долго говорили. Про деньги Юркевича говорили, про поволжские деньги… Многие ведь интересуются, что куда делось… Я не скрываю, мне всегда очень интересно, что куда… Я ведь многим помогал, вы знаете. И здесь, и везде… У меня в Москве огромная недвижимость… В Поволжье этом… Во всяком случае была.

«Что за человек к нему прилетал? Что-то Узбек мнётся сегодня. Прямо не узнать старика!» – Водянкин не уставал удивляться, слушая сбивчивое косноязычие магната.

– В общем, мы очень долго говорили, пили прекрасное вино, курили сигары… Я вам про это рассказываю, чтобы вы почувствовали, что он приехал ко мне как гость, с уважением, с доверием… Как друг пришел в мой дом…

Слушатели нетерпеливо переглядывались. Предисловие затягивалось.

– И вот когда вино уже было выпито, человек этот, а он важный… очень важный… сказал мне… Вот сейчас услышьте каждое слово: «Ислам, скажи им, и сам запомни: если вы не сможете остановить этого проклятого Пирогова и решить свои проблемы…» Он сказал даже хуже: «Убрать свое говно, если не сможете…» Никаких денег не получит никто. Ни я, ни вы… Ну то есть если кто-то тут думает, что ему удастся бросить здесь все… Сбежать в какой-нибудь Афганистан или в Бразилию… И думает, что его денежки будут его там ждать… Не будет такого. Сказал этот человек: мы всё время сквозь пальцы смотрели, что вы там все вытворяете, но учёт вели очень тщательно и всё знаем… Что, куда, кто… Кто, где, что…

– Слушай, Ислам Хафизович, что-то я тебя плохо понимаю сегодня. Какой такой человек тебе такие вещи может сказать? Вообще, странные разговоры. И я даже прихожу к мысли, не хочешь ли ты, под шумок… с деньгами-то того-с… Война всё спишет, а? – президент Полухин встал и подошёл к Реджепову.

Реджепов скривился и, выдержав паузу, продолжил:

– Дурак ты, Полухин. Стал бы я тут вам комедию разыгрывать. Даже глупо так думать. Я бы тихо сидел в Бухаре и ждал, пока вас тут за яйца на столбах развесят, а не болтал бы тут с вами! Мне зачем в самое пекло соваться, скажи? Зачем тут мельтешить, а? Дёргаться зачем мне, как думаешь? Чтоб меня террористы московские грохнули тут? У вас переворот ребята еле остановили… Спасибо им. А то бы я прилетел прямо в лапы нашим дорогим московским друзьям. В такое время я бы лучше дома сидел чай пил!

Он достал из кармана ярко-красные четки и сжал их в кулаке.

– Значит, так, можете мне верить, можете не верить, но факты такие. Факт – упрямая вещь, знаете, такое есть слово… выражение такое. Учтены все финансовые операции, и все счета, им известно, кто сколько и куда спрятал. И если мы и дальше будем так позорно убегать от Пирогова – всё со счетов исчезнет. До последнего цента! Так и сказал, слышите?

«Вот она, глобализация! – Водянкин удивился, что сам об этом раньше не подумал. – Всё же так просто! Все эти электронные платежи, все эти счета… Все эти разговоры про тесную связь Реджепова с мировой закулисой. И вот как всё просто! Сначала были созданы общие для всех каналы для увода денег, а теперь всех взяли за горло! Отлично придумано». У самого госсекретаря каких-то особых сбережений не было, так, крохи, которых бы в лучшем случае хватило на простую сытую жизнь до конца дней. Больше всего Водянкин боялся, что эти нахватавшие денег господа в решающий момент предпочтут упорной борьбе не на жизнь, а на смерть бегство к своим деньгам.

– Поэтому надо всем думать, как спасти ситуацию. Понимаете? Если не хотите помереть от голода на бишкекском базаре или в лагере для беженцев в Кандагаре – начинайте что-то делать, слышите? После войны всё изменится, и те, кто прятался и искал компромиссов с Пироговым, за все ответят. Из-под земли выкопают всех, понимаете, да? Значит, я дам сколько надо денег и на армию, и на что угодно. Чтобы только люди были довольны и нас поддерживали. Но если вы думаете, что вы и их своруете тихо, как обычно, – вы ошибаетесь, и очень жестоко. Потому что все ходы записываются, ясно всем? И не мною, а людьми посерьёзнее.

В зале было тихо.

Полухин сидел с недовольным лицом.

– Ты, Ислам, назвал меня при всех дураком. Но имени своего гостя нам так и не сказал. Я ума не приложу, кто в этом мире такой влиятельный, чтобы ты так заволновался и прилетел сюда нас пугать. И кстати, нам, уральцам, твои обвинения странно слышать: мы от Пирогова не бежали и не собираемся.

Реджепов подошел к креслу президента, наклонился, взял его за руку и, глядя в глаза, сказал:

– Ты прав, Александр Петрович, я нехорошо о тебе сказал. И я при всех прошу прощения. А имя я вам не буду называть. Считайте, что это был Рокфеллер. Или Ротшильд. Или главный масон, в кого вы там верите? Я бы назвал его шайтаном, потому что в каком-то смысле он и есть шайтан. Страшный, безжалостный шайтан, который все про нас знает.

Стало тихо.

«Наверное, кто-то из международного финансового надзора прилетал. Но напугал он Узбека качественно!» – подумал Водянкин и спросил сам себя: а какая информация лично о нём известна безжалостному шайтану?

Реджепов между тем перешел к практическим вопросам.

– И ещё. Ряшкина давно пора было убрать, я говорил. Надо подумать, кого вместо него. Надо хорошего министра полиции. Надо всех смело убирать, кто мешает. – Реджепов снова оглядел собрание. – Кто дурак и трус, тех убирать надо. Полковник Жихов будет координировать эту работу.

Жихов победоносно поглядел на собравшихся.

Реджепов продолжил, как говорили когда-то, «давать вводные»:

– В рамках военного положения открываются большие возможности навести порядок. Люди пусть думают, что всё осталось, как было. Но всё по-другому будет, слышите? Военное время и диктатура. Всех, кто против, – арестовывать, потом разберёмся. Хороший повод ещё раз каждого на свет посмотреть. Кто все эти годы оплакивал Россию – выявить и взять под контроль, понятно я говорю? Выдвигайте вперёд молодых, смелых, вон Водянкина! Павел – человек перспективный, серьёзно говорю! Не зря мы его выдвигаем!

Теперь наступила очередь Водянкина почувствовать себя триумфатором. Он поймал на себе удивлённый взгляд Овчинникова. Старик, похоже, только сейчас понял, что за его спиной Реджепов и Водянкин сошлись гораздо ближе, чем он думал. Полухин старался выглядеть равнодушным, но было видно, как он напряжён. Впрочем, ему волноваться было нечего, он давно смирился с ролью зиц-председателя.

Удивительна была откровенность Реджепова и его многословность. Никто никогда не слышал от узбека столько слов сразу. Он никогда впрямую не говорил о политике. Обычно всё решалось какими-то полунамеками с восточной образностью. И вдруг такая речь, да не простая, а целая программа действий!

– То есть, значит, надо рукава засучить и московскую орду остановить, – Овчинников косо улыбнулся и сказал будто в сторону: – До каких пор из-за московских засранцев я буду беспокоиться за свои деньги? Проклятый город!

Кто-то хмыкнул.

Реджепов тоже улыбнулся, но недобро.

– Не хочу это говорить… не люблю громкие слова, вы знаете. Но мы все одна команда сейчас. Надо это всем понять. Иначе… Да ладно, это лирика. Стихи-поэзия. Давайте теперь конкретно, сколько куда надо. Время не ждёт, у нас несколько недель до наступления холодов. Погнать Пирогова к Москве это довольно простое дело, а вот сделать так, чтобы люди на освобожденных землях о нем не скучали и радовались, что мы пришли, – это большая проблема. Решать вопросы надо комплексно: чтобы и планы были, и готовые люди во временные администрации, и кухни, и палатки, и еда, и генераторы, и лекарства… Люди радоваться должны, что мы вернулись. Давайте сначала вместе посидим, а потом я каждому ещё отдельные слова скажу.

Водянкин дождался личной аудиенции. Он последним подсел к Узбеку. Тот, устало улыбнувшись, пожал руку своему протеже.

– Ну что, Паша, ты готов? Ты с Жиховым давай теснее работай. – Реджепов пытливо заглянул в глаза Павла: – Что еще хочешь спросить, а? Ещё деньги нужны? Я дам!

– Если честно, то нужны. Возникла одна комбинация. Я хочу купить митрополита. Судя по документам, он давно банкрот, а надо всего-то миллионов тридцать, чтоб покрыть его долги и ещё дать сверху, чтобы ниже кланялся.

– Ай, не люблю я священников. Зачем нам митрополит? Не многовато ли старому русскому попу столько миллионов франков? – Реджепов двумя руками взял пиалу и отхлебнул глоток зеленого чая.

– Патриарх что-то долго молчит. А наш митрополит уже готов, мы на него надавили со всех сторон. Если поможем, он публично благословит наши войска и вообще будет активно выступать. Может, толку тут и немного, но символически это будет очень красиво. На приёме он очень хорошо сказал, мне уже доложили, что москали в истерике: как, мол, так, да это не митрополит, а актер ряженый.

– Красиво, да. И не очень дорого на самом деле. Деньги Мурадов выдаст, я ему скажу. Но под твою ответственность, дорогой! Чтобы на эти деньги поп не купил оружие террористам.

Водянкин отрицательно покачал головой.

– Ну, если ты так уверен… Ещё что-то?

– Ислам Хафизович, что делать с Трепаковым и всей этой шайкой? В парламенте их много. Они ничего делать не хотят, будут сидеть и ждать, слать дурацкие запросы и ждать, пока ветер поменяется, чтобы нас порвать.

– Что делать? А я откуда знаю! Что хочешь, то и сделай. Парламент разгоните к чертям, может, они тоже заговор готовят, а? Считай, что до конца этого бардака у тебя есть лицензия на убийство. Всех, кто тебе жить мешает, можешь между делом убивать, понял? Жихов поможет, только имя ему говори, и можешь ничего не объяснять. – Реджепов встал и подал руку госсекретарю: – Приятно было увидеться, дорогой! У меня на тебя большие планы здесь. Звони, если что, не стесняйся!

10. Вечер трудного дня

Постепенно клуб заполнился народом, и Сева встретил многих знакомых и коллег. За это он любил и не любил подобные мероприятия. Собственно, всё было заранее известно: кто придет, что скажет, как будет вести себя до, во время и после пьянки.

Он оказался за столиком с ребятами с Уральского телевидения. Им выдавали зарплату во франках, поэтому угощение у них было скромным. Сева всегда тяготился бедностью коллег и, как обычно, взял ситуацию под контроль – заказал много еды и выпивку. Общее чувство тревоги и неуверенности заливали алкоголем. Сначала в ход пошли напитки, официально выставленные в витринах, потом контрабандные виски и китайский бренди без акцизных марок. Наступило приятное оживление, ему представили девчонку из Челябинска, тележурналистку с городского канала, и он немедленно и бескомпромиссно принялся с ней флиртовать.

Его схватил за руку и утащил в дальний угол совершенно пьяный пресс-секретарь президента. Сева удивился, увидев его здесь, но из путаного рассказа выяснилось, что вип-вечеринка в «Порто-Франко» прошла скомканно, все «вожди» уехали сразу по завершении протокольной съёмки, а он перебрался в «Mo’s Cow», допивать.

Севе была интересна любая информация о том, что же происходит в верхах. Последние недели власть как будто впала в ступор. Пироговщина катилась к Уралу, а в Екатеринбурге упорно делали вид, что бояться совершенно нечего. Кроме усиленной пропагандистской обработки по информационным каналам, которая никого не вдохновляла и не впечатляла, других мер не предпринималось. Население паниковало, и кто мог, уже уехал. Между тем не понятно когда возникшее, политическое чутьё подсказывало, что развязка близка, и Сева попытался выпытать из полупьяного собеседника хоть какие-то подробности.

Выяснилось, что президент и премьер держались бодро, но вообще всё было нервно. Некоторые персонажи отсутствовали в принципе: не было ни Ряшкина, ни Старцева, ни Трепакова. Отсутствие на протокольном мероприятии всего клана, очевидно, имело какой-то глубокий смысл, как и присутствие в городе Реджепова. «Что-то произошло днём, но никто ничего не говорит. И про итоги заседания правительства тоже. Все будет опубликовано поздно вечером!» – закончил пересказ слухов пресс-секретарь, пожал плечами и удалился в сторону бара нетвёрдой походкой.

Веселье, тем не менее, шло своим чередом: началось пение под караоке. Сначала последние хиты, потом песни конца прошлого века, потом песни на иностранных языках. Сева и сам решил что-нибудь спеть, чтобы окончательно поразить воображение провинциальной телезвёдочки и, выхватив микрофон из ослабевших рук коллег, неожиданно для себя заказал гимн республики. На мгновение шум прекратился, потом раздались протестующие вопли, но с первыми звуками что-то изменилось.

Конечно, это было глупо. Пафосный и корявый гимн республики, наскоро переделанный из старинной песни первых сепаратистов и с тех пор носивший название «Преображение Урала», мог вдохновлять людей только в ситуации глубокого опьянения, но сейчас подвыпивший Сева почувствовал кое-что ещё. Ему захотелось громко и дерзко проорать эти затёртые слова, чтобы услышали в Перми и Москве, чтобы знали, что не всё так просто. Что ему, простому парню из Екатеринбурга, не нужна их Москва, потому что он сам там никому не нужен, а в этой глупой республике востребован и даже вроде как уважаем.

Когда Сева добрался до припева, подпевал уже весь зал:

– «Преображение Урала! Добрых! Дел! Начало! – кричал в микрофон Сева. – Патриотов! Движение! За преображение!»

Страх и неопределённость последних дней всех держали в напряжении. Можно сколько угодно успокаивать себя, мол, мы такие молодые, просто хотели работать и зарабатывать, мол, надо было как-то жить. Но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять простую и незатейливую мысль: большие начальники всегда успеют убежать, а отвечать за всё придется тем, кого поймают, кому и бежать-то некуда. Может быть, поэтому последние звуки гимна перешли в овации, а потом гимн снова начали петь. Но Сева уже не пел, целовался с челябинской девушкой, напоминая себе, что её зовут Даша, чтобы не забыть её имя в самый ответственный момент. Этот момент приблизили вошедшие в клуб вооружённые спецназовцы КОКУРа. Потребовав выключить музыку и включить свет, один из них, очевидно, старший по званию, не снимая маски, громко произнёс:

– Дамы и господа, в республике предотвращена попытка государственного переворота и введено военное положение. Заканчиваем веселье и расходимся по домам. Завтра всем выходить из дома только по необходимости и обязательно с документами. Ясно? Всё!

Так закончилась эта вечеринка. Сева всё же решил завершить начатое. Подхватив под руку захмелевшую теледиву, он проворно получил в гардеробе одежду и, поймав такси, повез добычу в свою квартиру. Их несколько раз останавливали военные патрули, но доехали без приключений.

***

Крушение всех планов и введение военного положения застало Игоря Кудрявцева врасплох. Он сидел в полной темноте в оставленной хозяевами квартире в старом центре Екатеринбурга.

Не доверяя никому, после того как передал студенту Сергею полученный от военных распылитель токсинов, он отправился гулять по городу, петляя и пытаясь обнаружить слежку. План был простой: убить время прогулкой, вернуться в брошенную квартиру и ждать развития событий. Затем выйти на связь с военными и действовать по обстоятельствам.

Игорь не был профессионалом в разведывательном деле. Он вообще ни в чём не был профессионалом. Кризис встретил рядовым сотрудником ФСБ. Работать в органах он хотел с детства, в университете старался привлечь к себе внимание и ждал, когда на него выйдут. Никто на него не вышел, и он сам пошел устраиваться на службу. Гуманитарное образование и бурно выраженное желание бороться с врагами России способствовало зачислению в отдел, занимавшейся слежкой за политизированной молодёжью. Он несколько месяцев ходил по сектантским собраниям либеральной молодёжи, общался с угрюмыми «скинхедами» и прочей неприятной публикой. С упоением писал отчёты, предлагая начальству изощрённые варианты раскола и нейтрализации врага. Но случился Кризис. Начальство молчало и уклонялось от объяснений. В тот день, когда в Москве всё было кончено, он привычно пошел на работу. Перед зданием УФСБ толпились возбуждённые граждане, выкрикивающие издевательские лозунги, большей частью матерные. На мгновение ему показалось, что среди зевак он увидел кое-кого из коллег, но пока пробирался к ним через толпу, они исчезали.

Атмосфера накалялась, и вскоре несколько самых хулиганистых парней вошли внутрь управления. В груди Игоря сильней забилось сердце. «Может вразумить их? Призвать сохранять верность конституции и сопротивляться предателям и интервентам?» Ему хотелось совершить красивый поступок, но по настроению окружающих стало понятно, что любая попытка пойти против толпы кончится линчеванием. К зданию подъехало несколько джипов, и из них вышли крепкие парни, которые без раздумий вошли внутрь. За ними в распахнутые двери рванулась толпа.

Вскоре сверху посыпались осколки стекла: из окна одного из кабинетов (это был кабинет начальника управления) высунулся один из погромщиков, посмотрел вниз и, прокричав что-то задорное про личную жизнь последнего президента Федерации, швырнул вниз его портрет. Портрет жалостливо шмякнулся об асфальт, к нему тотчас же кинулись возбуждённые энтузиасты. Игорь увидел операторов одного из телеканалов и трёх полицейских. Журналисты увлеченно снимали мужичка, старательно топтавшего перед камерой портрет и проклинающего изображённого на нём последними словами. Игорь подошёл к милиционерам, но сразу стало понятно, что рассчитывать на них не стоило:

– А ты что, из этих, что ли? – мрачно поинтересовался низкорослый лейтенант, с опасным интересом взглянув на Игоря.

– Похож, рожа-то крысиная, а! – поддержал его второй, высокий и чернявый.

– Нет, я просто тут живу недалеко, опасаюсь, как бы ни разнесли всё! – неубедительно соврал Игорь, надеясь, что его не станут обыскивать.

– А ты не бойся! Порядок в городе мы охраняем, приказ мэра! – авторитетно заверил сержант.

– Ведь это же погром! – Игорю вновь услышал звон битого стекла, который нарастал под радостные вопли толпы.

– Ну и что? Подумаешь, пусть люди выместят зло! Давно пора! – чернявый засмеялся и, потеряв к Игорю интерес, одобрительно засвистел, засунув пальцы в рот.

Обернувшись, Кудрявцев увидел выбивающееся из окон пламя и летящие из всех окон бумаги. Народ сосредоточенно растаскивал из здания мебель и оргтехнику. Вечером по телевизору он увидел сюжеты из разных регионов: управления ФСБ были разгромлены повсеместно, а в прямом эфире горела Лубянка. Мир рухнул, и во избежание проблем Игорь собрал самое необходимое и уехал к бабушке в деревню под Тверью. Потом ездил по разным городам, брался за любую работу и ненавидел всё вокруг. Ни в какие подпольные организации он и не стремился, по опыту прежней работы зная, что большинство их них под колпаком новых органов безопасности.

Иногда он задумывался о тех, кто сидит в этих тайных полициях и жандармериях, обоснованно подозревая многих бывших коллег в измене. В минуты отчаяния он серьёзно подумывал устроиться туда на работу, но так и не решился. Он постоянно менял работу и так продолжалось до тех пор, пока он не прибился к одному продовольственному складу на окраине Москвы. Там он и встретил известие о путче в Рязани. Сначала он не верил в успех выступления, но, когда на его глазах ооновская администрация оставила Москву, воспрянул духом, присоединился к погромщикам и отвёл душу на офисе ООН и ещё нескольких коллаборационистских конторах.

Когда в город вошли пироговцы и началось формирование властных структуры, Игорь достал из тайника старое удостоверение, ещё кое-какие бумаги и отправился устраиваться на работу. Помыкавшись, он дошёл до Лапникова, главы создаваемой Службы безопасности России и, наконец, вернулся в родные пенаты. Кадров не хватало, и в общей неразберихе он попросился в разведку, прошёл ускоренный инструктаж и был переправлен в Новосибирск в составе небольшой группы. Там всё прошло хорошо, хотя власти довольно скоро очнулись, и часть разведгруппы была задержана. Игорю удалось скрыться, и после нескольких дорожных приключений он вернулся в Москву.

И вот второе задание. Его отправили на Урал, уже одного – готовить падение тамошнего режима. На самом деле его роль во всем происходящем была не так велика, но Игорь чувствовал себя суперагентом.

Глядя по старомодной телепанели прямую трансляцию торжественной речи президента Уральской Республики, Игорь сгорал от нетерпения. В Новосибирске всё получилось очень красиво: пропагандистский эффект, произведённый гибелью верхушки Сибирской Республики в прямом эфире, пожалуй, превзошёл практические последствия этого события.

Неприятно поразил митрополит, униженно благодаривший президента. «Какие все-таки они трусы и предатели! Ну, ничего, недолго им осталось!» – успокоил себя Игорь. Президент договорил свою речь, присутствующие послушно похлопали в ладоши. Потом выступил сухонький старичок, председатель Конституционного суда, спикер парламента и премьер-министр. Ничего интересного в зале не происходило. Трансляция завершилась. Из окна были видно, как отъезжают кортежи. Теракт не удался.

Он с самого начала чувствовал нарочитость всей операции. Нелепые студенты, многословные вояки, найденный по московской наводке молчаливый и покладистый Борис Борисович – всё было каким-то ненастоящим и очевидным. Особенно студент Егорушкин. Если ресторан «Порто-Франко» используется для государственных приёмов, весь персонал должен быть на сто раз перепроверенным. Включая студента Егорушкина. В конце концов он там полгода подрабатывал официантом. Если тут есть какая-то спецслужба, то вся шайка должна быть под колпаком, и этот чёртов студент в первую голову, тем более с его-то манерой на каждом углу излагать свои пропироговские взгляды! «Хорошо, что я сам не пошёл эту дрянь закладывать…» – возникла на секунду трусливая мысль, но Игорь от нее отмахнулся.

Да, спецслужбы на Урале были. С их работой он столкнулся ещё в Кургане, где его долго опрашивал нудный мужичок из Комитета охраны конституции Уральской Республики (придумали тоже!). Работали ребята спокойно и, как видно, неплохо. В Москве перед забросом ему передали кое-какую информацию о состоянии дел в республике, но она мало походила на реальность. Складывалось впечатление неприятного спектакля, который можно принять за реальную жизнь, только очень сильно этого желая. И правда, с чего бы в последние месяцы, когда ситуация так обострилась, расслабляться спецслужбам? Конечно, приятно думать, что у них от страха случился паралич и они с утра до ночи пили от ужаса, как утверждал в публичных выступлениях пироговский министр информации Бурматов. Но если с другой стороны посмотреть? Ведь есть Наблюдательная комиссия, есть личные интересы, в конце концов! Наверное, они должны были что-то делать. Может, и сделали? О повальном бегстве из города представителей власти тоже ничего не было слышно, хотя обыватели действительно уезжали. Ситуация на местах вроде бы спокойная, народ особо нигде не бунтует. Может, ловушка? Изощрённый способ выявить агентуру и недовольных? Тонко работают, черти, если так.

Итак, гости в ресторан приехали и уехали. Слишком быстро для праздника, но уехали живыми и здоровыми. По плану, одновременно с терактом должно было начаться выступление военных заговорщиков и еще много чего – но в городе было тихо, только в небе непривычно часто барражировали беспилотники и несколько вертолётов.

В новостях чувствовалась недосказанность, ближе к вечеру прошло сообщение о встрече стран Рижского договора в Екатеринбурге. «Вот бы где токсины распылять!» – подумал Игорь и снова начал перебирать варианты дальнейшего своего поведения.

Голова отяжелела. «Наверное, надо поспать!» – Игорь хотел подняться с места, но обнаружил, что не может пошевелиться. «Что тут происходит?» – с большим усилием он пытался сконцентрироваться, но ничего не получалось. В глазах стоял туман. С шумом открылась входная дверь и в квартиру вбежала толпа спецназовцев в масках.

Часть вторая. Наши

11. Дом бытия

Если бы за несколько лет до Кризиса Михаилу Сергеевичу Жабрееву кто-нибудь сказал, что скоро Россия развалится, а он окажется творцом идентичности Уральской Республики, он бы ответил, что именно так и должно быть. Не потому, что он действительно был уверен, а исключительно потому, что это было поперек всей тогдашней реальности. В то время рассуждения о развале России и создании вместо нее отдельных государств были уделом маргинальных элементов, а Жабреев и был таким маргинальным элементом в самом чистом виде.

В конце восьмидесятых он поступил на исторический факультет. Потом бросил учебу и несколько лет занимался журналистикой, потом снова вернулся в университет – на философский, но тоже не закончил, потому что решил стать художником. Успеха на этом поприще не сыскал, однако доучился и даже защитил диссертацию. Снова подался в журналистику, очень много занимался выборами, иногда писал коммерческие тексты и рекламные статьи в глянцевые журналы.

Однако конструктивная деятельность не очень ему удавалась из-за неприятных черт характера. Он был заносчив, нетерпим, хвастлив и обладал невероятной способностью со всеми ссориться по пустякам. Но самое неприятное – его постоянно заносило, в том смысле, что в какую бы полемику он не вступал, обязательно доводил свою позицию до абсурда, нещадно ругая несогласных.

В начале нулевых он открыл для себя интернет и с головой ушёл в бесконечные сетевые дискуссии. Он завел блог, где вывешивал пространные статьи по актуальным (или казавшимся ему таковыми) темам и, не жалея сил и времени, ругался с посетителями, часто сразу под несколькими псевдонимами.

Стилистически Михаил Сергеевич был блистателен: определения давал хлёсткие, мысли высказывал неожиданные и парадоксальные, язвил и подвернувшихся под руку оппонентов превращал в труху. Разносы удавались ему лучше всего: уж если он за кого-нибудь брался, то обычно критиковал несчастного подробно, многословно, с обширными цитатами и ссылками и с такой уничтожающей издёвкой, что несколько раз его грозились побить, и только географическая удалённость от оппонентов спасала его от возможных травм и физических унижений.

Сначала это не приносило никаких денег, но потом он научился монетизировать своё усердие и даже выступал с лекциями по модной теме «продвижения в интернете», ненадолго став в этой сфере авторитетом для узкого круга поклонников.

Михаилу Сергеевичу всегда нравилось идти против системы, поэтому он последовательно был против всякого мейнстрима: когда все вокруг были либералами и западниками, он критиковал окружающий мир с православно-патриотических позиций, рассуждая о священной миссии России и тёмных силах, её уничтожающих. Все были за капитализм – он воспевал государственное управление, плановое хозяйство, национальный социализм и анархо-коммунизм.

С изменением общественных настроений, Жабреев начал движение в обратную сторону. Быть либералом и западником на фоне патриотов-изоляционистов ему было уже скучно, тогда он с головой ушел в регионализм и либертарианство. Чем больше вокруг говорили о единой и неделимой России, о важности суверенитета и территориальной целостности, тем язвительнее он высмеивал и то и другое. Началось насаждение православие – Жабреев критиковал его, то с позиций радикального протестантизма, утверждая, что истинное христианство осталось только у «Свидетелей Иеговы», то, в зависимости от ситуации, с неоязыческих и атеистических.

Читатели растаскивали хлёсткое многословие Михаила Сергеевича по своим сайтам: кто-то с ним соглашался, но гораздо больше было тех, кто бурно возмущался его творчеством. Но чем больше его ругали, тем больше была его известность, так что он не сильно преувеличивал, называя себя «скандально-известным мыслителем».

В десятые годы он пережил серьёзный духовный кризис, связанный с очередными неурядицами в личной жизни. После этого он стал ещё агрессивнее и радикальнее – из чувства противоречия и потому что терять было нечего: бывшая жена забрала квартиру, он вернулся к маме, махнул на себя рукой и жил довольно бедно, сутками просиживая в Сети.

Естественно, он поддерживал любую протестную активность, но сам ни на какие митинги не ходил и, сидя дома, ругал протестующих за мягкотелость и нерешительность. Когда же его спрашивали, что он предлагает, он начинал ругать Москву и тамошнее высокомерие, пространно рассуждая о том, что будущее за дезинтеграцией.

В качестве одиозного, но совершенно безвредного в практическим смысле оппозиционера он стал популярен у власти – в качестве мальчика для битья. Его регулярно звали на мероприятия «Единой России», во всевозможные патриотические клубы и на учебные семинары, ему казалось – за полемический задор, но на самом деле этот лысеющий, плохо одетый мужчина с клочковатой бородой как нельзя лучше соответствовал карикатурному образу оппозиционера.

В конфликте России с Украиной Жабреев, естественно, целиком встал на сторону последней и договорился до того, что призывал своих читателей вступать в украинскую армию или хотя бы слать туда деньги. Здесь у него впервые начались серьёзные проблемы, его вызывали в ФСБ и даже хотели судить, но в итоге обошлось. Свои страдания он использовался по максимуму, написав об этом много-много слов и дав несколько интервью расплодившимся украинским сайтам. Впрочем, постепенно он отошел от опасной темы и занялся туманным теоретизированием и публиковал мрачные пророчества о скором неминуемом распаде страны.

Так Жабреев встретил последнюю осень России.

Обычно в это время изрядно подмораживало. Но «в тот год осенняя погода стояла долго на дворе», и даже в конце октября дни выдавались замечательные. Михаил Сергеевич поздно лёг – писал очередную главу книги «Упразднение России». Несколько опубликованных в Сети глав спровоцировали бурную полемику, поэтому он решил написать максимально возмутительную книжку о том, что для всеобщего счастья и блага никакой России не нужно вообще. Как минимум она должна была принести славу, а как максимум – стать поводом для эмиграции, которой, как ему казалось, уже не оставалось альтернатив.

Он включил телевизор и случайно наткнулся на срочные новости. За внешним спокойствием диктора и складностью произносимых слов чувствовалось напряжение. Михаил Сергеевич уже столько лет пророчествовал гибель России, что настоящей агонии не заметил.

Когда по всем каналам зачитали обращение Международной военной администрации ООН, Михаил Сергеевич понял, что Россия сыграла с ним злую шутку: исчезла раньше, чем он успел предсказать и обосновать это исчезновение в недописанной книге и сделать себе на этом имя. Он впал в депрессию, тихонечко запил и вообще перестал обращать внимание на новости. Книгу забросил и стал серьёзно подумывать о том, что в новых условиях весьма кстати будет скорбь по утраченному величию, поиск виновных и призывы к покаянию. Он уже готов был приступить к новой книге, но ему внезапно предложили работу.

Какую именно, он не совсем понял, но особого выбора не было, с деньгами было совсем туго, и он явился по указанному адресу.

К удивлению Михаила Сергеевича, разговор был приятным. Хорошо одетый мужчина со смутно знакомым лицом, представившийся Романом Геннадьевичем, сразу перешел к делу:

– Мы внимательно за вами следим, Михаил Сергеевич, за вашим творчеством. Особенно интересен последний его этап. Вы абсолютно правы, Россия себя изжила! У единой страны нет будущего, да вы это лучше меня понимаете. В ближайшие дни будет провозглашена Уральская Республика. Но есть небольшая проблема: отсутствие идентичности, идеологического базиса для разрыва с Москвой. Сами понимаете, не до того было. Не подготовились. Нам нужен яркий текст – манифест. Мне предложили варианты, но все как-то вяло, казенно. Поможете?

Михаил Сергеевич был возбужден. Электричества не было, но зарядки на его ноутбуке хватило, чтоб написать главный текст в его жизни. Слова полились с невероятной мощью. «Сотни лет московские империалисты огнём и мечом подавляли свободолюбивую уральскую нацию. Но день справедливости настал: кровавая тирания пала. Солнце свободы взошло над Великим Уралом!» – вдохновенно писал Жабреев.

На следующий день он направился в то же здание и, потомившись минут двадцать в холле, вручил новому знакомому флешку. Роман Геннадьевич безотлагательно изучил распечатанный документ и одобрительно сказал: «Отлично! То, что нужно!» Дальше всё было, как во сне. Его привели в хорошо обставленный офис, вручили пухлый конверт, предложили кофе и выдали новейший коммуникатор. Через пару дней, когда Михаил Сергеевич уже подумал, что про него забыли, коммуникатор включился, голос сообщил, что за ним выслана машина.

На открывшемся съезде народов Урала Михаил Сергеевич сидел в президиуме среди хорошо одетых мужчин и женщин. Он лично зачитал свой манифест и, выкрикивая в зал заключительное «Да здравствует Уральская Республика!», увидел поднимающихся с кресел аплодирующих людей. Таким был долгожданный час его триумфа и начала совсем другой жизни.

Изнанка всей этой истории была гораздо циничнее, чем думал сам Михаил Сергеевич. Когда всё было готово к провозглашению республики, Трепаков обнаружил серьёзную проблему: получалось, что среди сторонников суверенитета преобладали давно надоевшие лица вчерашних российских патриотов. Его осенило, что чудаковатый маргинал придётся очень ко двору, чтобы своим рвением добавить спектаклю необходимой живости и достоверности. Он приметил Жабреева на дурацком партийном мероприятии, куда этого чудака пригласили с единственной целью, чтобы будущие кандидаты в депутаты поупражнялись в дебатах с врагами. Держался он хорошо и говорил такие дикие вещи, что Роман Геннадьевич не только запомнил его, но и немного зауважал. Как вскоре выяснилось, идея привлечь его к работе была крайне удачной.

Последующая жизнь Жабреева состояла из бесконечных лекций в различных городах мира, семинаров и круглых столов, телеэфиров и поточного производства духовного продукта, который немедленно становился основой уральской государственности. Михаил Сергеевич сам запустил в оборот формулу «основоположник и виднейший теоретик философии уральской самобытности» и чрезвычайно гордился своей известностью в этом качестве. Он стал и профессором, и академиком, и депутатом парламента – это была совсем другая жизнь, о которой он раньше не смел и мечтать.

После первых известий о мятеже в Рязани Жабреев был немедленно мобилизован, он выполнял спецзаказ правительства, ежедневно сочиняя воззвания и речи с изощрёнными проклятиями в адрес Москвы и гнусных рязанских мятежников. «Снова, как в чёрные годы, движется на нас мутный вал – это цунами зовется „Россия“! Снова нечисть собралась в Москве – но мы не сдадимся! Будь ты проклята, Москва, вавилонская блудница и город позора, город мошенников и сутенёров, край проклятья и земля мерзости!» Он сбивался на библейский пафос, мучительно комбинируя из написанного и проговорённого в предыдущие годы. Резоны биться до конца у него были: председатель КОКУРа Жихов показал ему перехваченный проскрипционный список НОРТа, в котором академик Жабреев значился среди политических и военных лидеров «сепаратистов»: «Этих людей необходимо уничтожить в любом случае!» – так завершалось послание, и Михаилу Сергеевичу стало не по себе.

Ему выдали охрану и пистолет, но уверенности это не прибавило. Наоборот, больше стало злости и ненависти, первобытной и всепоглощающей. «Россия – это наше горе, Россия – это голем, слепленный кровавыми ручищами опричников Ивана Грозного, чтобы держать в повиновении свободолюбивые народы Евразии! Гниющий труп российской империи – преграда на пути свободного развития не только наций Евразии, но и всего мира. Наша нынешняя борьба – это борьба свободы против рабства, демократии против тирании, культуры против варварства!» – диктовал он, читая с экрана текст. «Нужно срочно что-то делать с языком, а то как-то странно получается. Язык – дом бытия, мать его так. Дом не дом, но какую-то отдельную избушку точно надо начинать строить», – вдруг осенило Михаила Сергеевича, и он почувствовал себя гением. «Вот он, кол в грудь проклятому Кощею!»

Профессору Жабрееву привиделся уральский язык. Он закурил и подошел к письменному столу. Много месяцев назад на очередном симпозиуме по проблемам уральской идентичности к нему привязался какой-то филолог. Идеи приставучего языковеда вынырнули из подсознания именно сейчас, когда Михаил Сергеевич остро чувствовал внутреннюю пустоту своих словесных кружев. Точно, как раз про язык-то он и говорил! Помнится, сообщил кучу интересных сведений об уральском диалекте…

Михаил Сергеевич достал походную записную книжку, куда по старой привычке записывал приходящие в голову мысли и рисовал чертиков, когда приходилось скучать на бесконечных заседаниях.

Что-то вроде он записал и тогда, со слов того эксцентричного филолога. Просто чтобы показать ему заинтересованность. Действенный метод, всегда работает! Ага, вот… Слава богу, записал самое важное… Значит, так, районы распространения: Башкирия, часть Удмуртии, Пермский край, Свердловская область. Забытые названия… Челябинская область, Оренбуржье… Неважно. В чем там суть-то? Так, ага… «Наличие долгих гласных». Та-а-ак… «Редукция начальных гласных»… Отлично! И что-то ещё про падежи… Ага, вот: «Деградация падежной системы. Замена родительного падежа в управлении именительным, по существу, нулевым падежом». Мудрёно, и для самостоятельного языка маловато. «Возможные источники влияния – восточные финно-угорские языки, для которых характерно сочетание гласных типа „уа“, „уы“ и т. д. (при отсутствии настоящих дифтонгов), самостоятельное развитие языка (2-й случай)». Какой, интересно, случай? Ладно, разберёмся…

План учреждения нового языка вдруг привиделся ему во всей грандиозности, красоте и выгоде. Нужно будет поработать с диалектами, кодифицировать все эти «чё» и прочие «ро́бить», ну всякие там окончания деревенские – писать, как слышится. Если писать фонетическими знаками, то получится почти белорусский! Кстати, создать Институт уральского языка – это ж какие гранты можно получить под такое! Оканье как-то выделить… Или аканье? Да какая разница! Присыпать бажовской экзотикой и хантами-мансями… ну там татарского капнуть… украинского малость! Там большие наработки… В конце концов евреи выучили иврит, так что можно заставить, если с детства учить. Времени нет, но зато техника какая! Перевести на уральский коммуникации – и готово! Выучат тихонечко. И писать латынью. Вот! Это первым пунктом! Буду отцом уральского языка, ко всему прочему!

Утром, очнувшись от сумбурного сна и прополоскав рот, Михаил Сергеевич позвонил Водянкину, своему новому покровителю, и в нескольких словах описал свой проект. К удивлению Михаила Сергеевича, которому самому его ночные идеи уже казались началом шизофрении, Водянкин внимательно выслушал и позже перезвонил:

– Знаете, этим нужно срочно заниматься! Подумайте, сколько и каких вам нужно людей, сколько денег. Я подумаю, где будете работать.

12. Лицензия на убийство

Каждый день возвышения приносил Водянкину только хорошие новости. Сразу после приснопамятных посиделок у Реджепова в его руках оказалась пьянящая, удивительная, гигантская власть.

Похожее состояние он пережил в начале своей карьеры, когда однажды понял, что уполномочен принимать судьбоносные решения. И потом, двигаясь вверх по служебной лестнице, он радовался тому, как слабый рычажок влияния на чужие судьбы и даже судьбы государства становиться всё мощнее и мощнее.

В тот день, когда Овчинников представил его Реджепову, Павел решил для себя: нужно идти за этим мощным человеком, подчиняться ему и помогать – и выйти на новые рубежи власти и влияния. Эта программа вскоре принесла плоды: уже через несколько месяцев после знакомства он занял пост госсекретаря. С тех пор он постоянно общался с Реджеповым и внутренне готовился к финальному рывку. «Правильно говорят, кому война, а кому мать родна! Очень все вовремя завертелось!» – часто думал он в эти месяцы.

С началом рязанской заварухи связь с Узбеком прервалась, и Павел слегка запаниковал. Крушение Уральской Республики стало бы для него безусловным концом перспективной карьеры, если не жизни. Но в итоге все оборачивалось долгожданным триумфом. Наконец-то можно было окончательно плюнуть на бывшего патрона, тоскливого и боязливого Овчинникова, и напролом идти вперёд, вверх, к ещё большей власти.

При первой же возможности Водянкин воспользовался «лицензией на убийство», выданной ему Реджеповым. Ходить по головам он привык, но вот ликвидировать людей физически ещё не приходилось. «Надо учиться!» – подумал он.

Сразу после того важного заседания правительства Водянкин приказал Жихову следить за передвижениями Трепакова. Тот не стал задавать вопросов, просто кивнул и просил ждать сигналов. Примерно месяц Водянкин знал, что неугомонный министр юстиции собирал на него компромат, и были все основания полагать, что в новой ситуации враг попытается бежать вместе со своими дурацкими архивами в Астану, оттуда может заняться шантажом или попросту мстить, испортив так удачно пошедшую вверх карьеру. Менее всего хотелось, чтобы компромат достался ушлому начальнику казахской внешней разведки Ерболу Орасбеку. Уж он-то нашел бы способ разыграть полученные карты, тут сомневаться не приходилось.

На следующий день Водянкину позвонили от Жихова и сообщили: Трепаков за рулём личного автомобиля двигается в сторону казахской границы.

– Остановить и ликвидировать! – сказал Водянкин, стараясь сохранять в голосе спокойствие.

– Это приказ? – осведомился собеседник.

– Да! Все в курсе. После доложите. Пришлите файл, – ответил он.

***

После заседания правительства Трепаков сразу принял решение бежать. Для очистки совести он всё-таки заглянул к Овчинникову, но тот не скрывал желания завершить разговор. Сомнений не оставалось – Трепаков списан со счётов.

«Ну и славно! Ну и хорошо! Пусть они тут ждут господина Пирогова, а я, пожалуй, покину поле боя». Со стаканом коньяка в руке Роман Геннадьевич мысленно набрасывал планы на ближайшие дни, понимая, что в общем-то давно готовился к этой акции. Несколько встреч в Екатеринбурге, потом в Челябинске, а оттуда можно спокойно двигаться в Казахстан. Для такого случая у него имелся давно заготовленный казахский паспорт.

Дела в Екатеринбурге удалось завершить довольно быстро. Мотаясь по городу, Роман Геннадьевич сознательно проигнорировал банкет в «Порто-Франко». На следующее утро он уехал в Челябинск, где тоже нужно было кое-что доделать. Там, в стороне от екатеринбургского бурления, даже военное положение не чувствовалось. Все эти беспокойные часы Роман Геннадьевич гнал от себя мысль о возможном преследовании, надеясь, что в ситуации всеобщего напряжения и подготовки к битве с мятежниками про него забудут. На всякий случай он поменял машину, выбрал для финального броска добротный, но слегка потрёпанный китайский джип.

– Ваши документы! – потребовал подошедший к машине человек в полевой полицейской форме.

– Извольте! – опасливо глядя на стволы автоматов, Роман Геннадьевич подал ему казахскую идентификационную карточку. «Может, стоило сунуть им в рожу правительственное удостоверение? Ну, если уж они ищут Трепакова, то я, пожалуй, буду смиренным казахским гражданином Тимуром Баймухамедовым. Вроде про этот паспорт никто не знает».

Полицейский меланхолично чиркнул карточкой по портативному идентификатору и предложил Трепакову отойти в сторону от дороги к стоящей там машине.

– Обращаю внимание, я гражданин Казахстан! – Роман Геннадьевич судорожно вспоминал казахские фразы, пытаясь изображать возмущенного иностранца: – Мен Қазақстан Республикасының азаматымын! Мой дядя работает в МИДе, у вас будут проблемы! Я требую пропустить меня немедленно!

Окружившие его полицейские на его слова не реагировали. Как только вся группа дошла до машины, Роман Геннадьевич почувствовал удар чуть ниже колена и упал на землю. «Построили суверенное государство, блин!» – подумал он, понимая что это его последняя мысль.

– Это точно тот, кто нужен? – спросил один из полицейских закуривая.

– Сто процентов, машинка опознала, да и вели его с самого Челябинска.

Зрелище смерти давнего врага произвело на Водянкина возбуждающее действие. Он отключил коммуникатор и уничтожил полученный файл. «А ведь Жихов наверняка сохранил эту запись в своих архивах», – подумал он.

Чтобы отвлечся, он принялся обзванивать разных людей, задавал какие-то вопросы и не слушал ответов. Последний звонок был Михайлову, которого он спросил о настроениях задержанных путчистов и деталях задержания московского диверсанта. Но болезненное возбуждение никак не проходило. Для успокоения он решил прибегнуть к испытанному способу – созерцанию своей коллекции, хранившейся в сейфе кабинета.

***

Водянкин коллекционировал ордена Российской Федерации и стран так называемого СНГ. Занимался он этим всего-то пару лет, но в его собрании уже были интересные экземпляры, например звезда ордена Туркменбаши, некогда принадлежавшая самому Великому Туркменбаши, – на последний день рождения её преподнес сам Реджепов и заверил, что это именно та звезда, настоящая! Из орденов с историей в коллекции был ельцинских времён орден Святого Александра Невского, который был вручён легендарным мэром Москвы Лужковым какому-то Дому мод за «развитие русских традиций», о чём сообщалось в прилагаемом сертификате. Случай скорее был из разряда курьёзов, да и фамилия Лужкова уже давно никому ничего не говорила. Гордостью коллекции был, конечно, орден Андрея Первозванного, который в свое время принадлежал убитому террористами президенту Узбекистана. Впрочем, достался Водянкину орден весьма прозаично: он купил его на аукционе у анонимного продавца.

В последние дни Павел Игоревич чаще других разглядывал именно этот аляповатый орден с похожим на «икс» крестом и размышлял о превратностях истории. В конце концов помпезная безделушка, как и прочие ордена «дружбы», звезды Героев России и даже простенькие медали «Защитнику Белого дома», – то немногое, что осталось от огромной страны. Точнее, от всей эпохи со времени крушения СССР до Кризиса, приведшего к краху России.

Просматривая новости, он недавно задумался, не заняться ли ему коллекционированием нагрудных знаков Русской Республики и пироговских сепаратистов (этот нелепый клоун успел выдать своим подручным какие-то вновь учрежденные ордена и даже популярные в старой федерации «За заслуги перед Отечеством», полная линейка которых у Водянкина, конечно же, была в коллекции).

«Да что там, один парадный мундир покойного генерала Юрьевича – это уже целая коллекция диковинных крестов и звезд Русской Республики», – вспомнил Водянкин поразившие его воображение регалии ордена Великого Русского Креста, высшую награду Русской Республики, титанических размеров звезду и несуразный восьмиконечный крест, усыпанный бриллиантами и предназначавшийся для ношения на шее. На Юркевиче, который носил его, не снимая, он смотрелся как выбившийся из-под рубашки богатырский нательный крест, и все потешались, представляя Полухина в таком же наряде: в своих турне щедрый Юркевич награждал орденами всех встречных и поперечных чинов и обижался, что регалии никто потом не носит. Более всего Юркевич мечтал повесить крест на шею госпожи Фернандес, но встретиться с ней ему не удалось. «Интересно, в чьей коллекции оказались побрякушки, когда генерала прикончили?» – вдруг подумал Водянкин, но мысль эту сразу прогнал.

Созерцание орденов отвлекало его от текущих проблем и уносило в мечтательные дали. Чего уж греха таить, иногда Водянкин примерял награды из своей коллекции, и любовался на себя в зеркале. Он подошёл к шкафу, достал шкатулку и надел на шею орден Андрея Первозванного.

России осталось жить считанные недели, в худшем случае месяцы. И ему, Водянкину, суждено стать одним из её могильщиков. Он не просто готовился пережить это историческое событие, он методично и осознанно готовил для России мрачную судьбу. Урывками между бесконечными совещаниями и встречами Павел продолжал писать аналитическую записку для узкого круга заинтересованных лиц.

Он начал писать её ещё в начале рязанских событий. Первое время писал с отчаянием, а в последние дни – с воодушевлением.

Даже в черновом виде записка являла собой довольно подробный трактат, где были даны очертания новых границ и развернуты предложения по организации власти. Было ясно, что после ликвидации пироговского бардака с бывшей Россией поступят жёстко, и чтобы оказаться в первых рядах, нужно было предложить максимально столь же жёстокий вариант, опередив самые смелые идеи потенциальных конкурентов. И тут он, Паша Водянкин, как раз презентует свою продуманную и проработанную программу действий. Да что там, программу! Готовый, цельный план действий. Глядишь, одобрят и сделают на него ставку. Да обязательно сделают, потому что на горизонте других способных так, как он, работать нет, а старичьё упрямится, будто чувствует себя обязанным присматривать за временно упразднённой Россией, а не окончательно ликвидировать её остатки. Во власти нужно новое поколение, поколение людей, для которых Россия не прошлое, дорогое сердцу, а вышедшее из употребления географическое понятие, название исчезнувшего материка, как Гондвана или Пангея. «Нужно попробовать хотя бы у нас тут упразднять русский язык. При современном уровне пропаганды и средств коммуникации лет десять – пятнадцать понадобится для того, чтоб молодёжь перестала понимать язык родителей. Это получилось в Израиле, это удалось на Украине и в Казахстане, почему не получится на Урале или на Дальнем Востоке?»

Впрочем, это мелочи. Его личная программа на жизнь была выработана: добиться усиления Уральской Республики на фоне ослабления всех вокруг, а самому стать во главе и с Уральских гор диктовать на Восток и Запад свою волю.

Водянкин снял орден и бережно положил его на место.

13. Отходы «Политзавода»

Последние недели так вымотали Михайлова, что он перестал испытывать какие-то эмоции по поводу происходящего.

Постоянно шли допросы полицейских и военных чинов. Арестованные вели себя по-разному: кто-то матерился, призывал кары и проклятья на голову «изменников», кто-то молчал, кто-то пытался превратить всё в шутку, возможно, не понимая серьёзности происходящего.

Самым умным оказался бывший начальник полиции Челябинска. Ранее допрошенный челябинским управлением КОКУРа, он сразу повёл двойную игру: с одной стороны, демонстрировал готовность к сотрудничеству, с другой – ничего конкретно не говорил. Было очевидно, что он тянет время, ожидая развития событий. «Дурак какой! – Михайлов к тому времени совершенно потерял интерес к психологическим играм с задержанными. – Может, прямо в лоб ему сказать, что про их Союз офицеров мы знаем? Сказать, мол, если всё будет плохо… ну, для нас, в смысле, то по любому не доживет он до Пирогова. Тут же всё продумано до деталей: один сигнал – и всех заключённых через секунду потравят газом, как щенков».

Он даже собрался это сказать, но, почувствовав усталость, решил отдохнуть и, оборвав вялый разговор на середине, велел отвести заключенного в камеру и сказал, что больше не будет никого допрашивать.

Для психологической разгрузки Михайлов обычно ездил в казино. Жихов был осведомлён об этой привычке своего зама, но не сильно за неё ругал, знал, что Василий играет без фанатизма. Впрочем, на всякий случай это был неплохой компромат, оба это понимали, и Михайлов про себя радовался, что точно знает, что ему могут предъявить в случае чего. Обычно он играл в круглосуточном «Казино Рояль».

Василий сел за покерный стол и кивнул крупье. Народу было немного, хотя работающих заведений такого профиля в городе не осталось. «Деньги у всех кончились или все с деньгами уехали?» – думал он, вскрывая колоду.

Играл он автоматически, много проигрывал – сама игра его не занимала, проверенный метод не работал. Он продолжал прокручивать в голове комбинации, распутыванием которых занимался на работе. После того как унесли пустые закусочные тарелки, а очередная раздача принесла убогую пару шестёрок, он увидел себя со стороны.

«Как я до всего этого докатился-то? В чине подполковника госбезопасности! Какой-то Уральской Республики! Сижу в казино. Целыми днями мучаю нормальных русских мужиков, допрашиваю их и спокойно размышляю, что их всех, между прочим, разом могут кончить. Потравить газом только потому, что они хотели жить в великой России, а не в дурацкой Уральской Республике? А ведь когда-то и сам был русским националистом! И вот тебе на… И всё-таки как же так? Что случилось-то?»

Михайлов встал из-за стола и, машинально собрав в кулак оставшиеся несколько фишек, неспешной походкой направился к лифту. «Ну да, всё было так чисто и невинно. Я её любил, а она меня нет. Я любил Россию, а ей не до меня было. Я хотел ей служить, а она предпочитала циничных жуликоватых дядек, которые, не стесняясь, разворовывали её. Таких, как Юркевич, Полухин и прочие нынешние вожди…». В зеркальной стене лифта он видел себя: слегка расплывшегося сорокалетнего мужика в хорошем костюме, в несвежей рубашке. В его мозгу неспешно поплыли воспоминания о последних годах перед Кризисом, хранившиеся под спудом.

Был он тогда политически активным студентом и безусловным патриотом. Писал статьи, ходил на потешные дебаты в политклубы. Даже заседал в каком-то молодёжном парламенте. Хотелось ему Родине служить, делать её единой, сильной, модернизировать и так далее. Как раз подоспел расцвет «Единой России», которая объявила, что будет привлекать к партийной работе энергичную молодёжь. «Как-то эта бодяга называлась, как-то очень глупо… „Политзаказ“? „Политфирма“? „Политзавод“? Точно, „Политзавод“!» Михайлов вышел из лифта на верхнем этаже небоскрёба и, сделав успокоительный жест встрепенувшемуся официанту, сел за столик рядом с панорамным окном.

С пресловутого «Политзавода» всё, пожалуй, и началось. Изучив рекламную листовку, Михайлов пришёл в офис «Единой России». Хоть сама партия ему не нравилась, но тогда он решил, что надо использовать все возможности для служения стране.

Сначала Васю немного помусолили в коридоре, а потом выдали стопку бумажек. Дальше закрутилось. Несколько недель Михайлов и ещё десятки парней и девчонок, в основном студенты и молодые чиновники, ходили на семинары и в дискуссионные клубы. Один раз их даже вывели на улицу. Стыдно вспомнить! Было чрезвычайно весело, и, вопреки скепсису и непреходящему недоумению относительно бессодержательности обсуждаемых тем и лубочному убожеству проигрываемых в «деловых играх» ситуаций, в какой-то момент ему показалось, что у него есть шанс. Большой шанс попасть во власть и попытаться что-то сделать для России. У него возникло чувство причастности к происходящему в стране, несколько недель он ощущал себя в одном строю со всеми этими ребятами из телевизора, с утра до вечера спасавшими Россию от «оранжевой революции» и созидавших «энергетическую империю». Так вот пафосно мыслил Вася Михайлов в те далёкие годы.

«Политзавод», как уже говорилось, затевался с целью выискать талантливую молодёжь и дать ей дорогу во власть. Самым талантливым предполагалось выделять проходные места в партийных списках. Меж тем скоро в области должны были состояться выборы в Думу, и участникам «Политзавода» клятвенно обещали, что самые активные действительно получат места в партийном списке «единороссов» и станут депутатами. Это был солидный куш, поэтому Михайлов твёрдо решил стать лучшим. Ему это почти удалось – его хвалили все, и заезжие московские политологи, пугавшие молодёжь каким-то беглым олигархом и разоблачавшие происки другого, сидевшего в тюрьме. Михайлов уже не мог вспомнить, кто был беглым, а кто сидел, – за прошедшие годы эти фамилии перестали что-либо значить.

Местные кураторы, циничные и не склонные к пафосу провинциальные депутаты, тоже были им довольны, во всяком случае внешне: хлопали по плечу, говорили «вот такие нам и нужны!». Он терпеливо конспектировал, осваивал нехитрый тогдашний дискурс, все эти «национальные проекты», «суверенные демократии» и легендарную «вертикаль власти». По прошествии лет Михайлов уже не мог вспомнить, что имелось в виду за громкими словесами. Тогда он был, конечно, на коне, знал всё, бойко цитировал Путина и Медведева. Вспоминая сейчас глупую свою молодость, подполковник Михайлов испытывал стыд. Впрочем, почему стыд? У всех более или менее взрослых деятелей республики в биографии было что-то похожее. Разница была лишь в том, кто раньше соскочил.

Привычным жестом он отправил официанта за коньяком.

В практическом смысле курировала политзаводчину руководительница региональной организации «Молодой гвардии» дамочка лет сорока с пышной гривой каштановых волос, полноватая, довольно привлекательная. Она была одной их последних активисток, как кто-то цинично заметил, «успела побухать ещё в комсомольских саунах». Говорили, что именно комсомольско-интимные отношения с кем-то из руководителей областной «Единой России» привели её на командные высоты. Она обратила внимание на Михайлова, а под конец проекта и начала его опекать. Неприятным моментом стал визит какого-то московского телеведущего. «Грачёв? Дятлов? Воробьёв? – Михайлов не мог вспомнить птичью фамилию. – Наверное, из-за перенапряжения в последние дни», – подумалось ему. Этот, с птичьей фамилией, держал себя совершенным барином, пошло заигрывал с девушками, сквозь зубы говорил с парнями. Ничего умного или нового он не поведал, просто пересказывал с нескрываемой скукой пропагандистские телештампы, им же озвученные. Видно было, что и сама телезвезда не особо во всё это верит. Он скороговоркой произносил лозунги, отмахивался от умных вопросов и с большим удовольствием развлекал хихикающих слушательниц байками из «звёздной» московской жизни. Михайлов был поражён невиданной столичной спесью и шокирующей пустотой этого виднейшего рупора режима.

Тем не менее Василий был абсолютно убеждён, что станет победителем. Но матушка Россия уже приготовила наивному юноше ушат ледяной воды. На итоговое мероприятие, которое проходило в пафосном ночном клубе, Михайлов явился в отличном расположении духа, в лучшем своём костюме.

Поток воспоминаний прервал коммуникатор – по запасному каналу названивала Ирка, многолетняя любовница. Познакомились они на банкете, и там, в шикарном туалете ресторана «У Лорана», всё и случилось. Муж её был директором филиала крупной казахской компании, постоянно мотался то в Астану, то в Алматы – Василий по привычке пробил его по всем базам и, между прочим, узнал о нём много интересного.

– Вася, привет! Что не отвечаешь? – капризно спросила Ирина и перешла к делу: – Васенька, ты же у меня умный, ты же всё знаешь, скажи мне, чем тут всё кончится?! Муж мечется – и оставаться боится, и тут страшно всё бросить. Что будет-то, а?

Он всегда знал, что Ирка была практичной женщиной, но сейчас это её качество его расстроило. Меньше всего хотелось рассказывать ей что-то о политике, консультируя тем самым её мужа. Но жизнь кончается не завтра, дай бог, всё наладится, муж отвалит в свой Казахстан, и тогда…

– Ирусь, да всё нормально будет. Можно не уезжать… А я тут весь в делах, шпионов ловим.

– Ты думаешь, не прорвутся? А? Точно? – она была предельно серьёзной и игнорировала шутливый тон любовника.

– Нет, не должны. Может, выкроишь часик, а?

– Котик, ну ты что? Муж же тут… Давай как всё кончится? Ну, честно, как только – так вот сразу! – пообещала она на прощание.

Михайлов отхлебнул из принесённого бокала изрядный глоток коньяка и, вздохнув, снова вернулся к табуированным воспоминаниям, краем сознания отметив, что много лет не вспоминал историю своего, так сказать, просветления. Или падения?

Итоговое шоу «Политзавода» вёл приехавший из Москвы моложавый дядька, один из лидеров путинской молодёжи. Название организации, в которой этот пупсообразный человек числился вождём, стёрлось в памяти, как и многое другое. Что-то звонкое и пафосное, как тогда любили – то ли «Наша гвардия», то ли «Молодая Россия». Местное партийное начальство вечеринку проигнорировало, хотя в вип-ложе кто-то сидел. После долгой прелюдии и повторения идеологических заклинаний московский гость зачитал список победителей, безбожно коверкая фамилии.

Сказать, что Михайлов был разочарован – значит не сказать ничего. В числе лучших оказались трое самых незаметных участника «Политзавода»: тусклый, никак себя не проявлявший клерк, длинноногая дурында с прыщавой мордочкой и кабриолетом «Порше» и тихий улыбчивый блондин, которого никто вообще не мог вспомнить по семинарам и диспутам. Василий впал в ступор и не заметил, как к нему подошла бывшая комсомолка, теперь он вспомнил её имя – Ангелина, и, виновато взяв его за руку, увела в тихий уголок. Он выдавил из себя мучивший его вопрос: «Почему они?» Ангелина молча разлила по стаканам виски, закурила тонкую сигаретку и устало посмотрела на него:

– Я тебе скажу почему. Все просто. Клерк работает в офисе Маврина (это был один из региональных олигархов, щедро финансировавших «партию власти»). Девка – дочка генерала Гузеева, окончила юридический, числится аспирантом.

– А красавчик?

– А он… – Ангелина отпила большой глоток из стакана и, смешно оглянувшись, нагнулась через стол и прошептала: – Он любовник Андрея Петровича.

Это был шок.

– И зачем всё это вот было устраивать? Ты знала?

– Не знала, но догадывалась. Честно сказать, думала, что тебя пропихнём. Москва прислала указивку – провести эту хренотень. Вот и провели. Всё чин-чинарём, согласно присланным методичкам. Все довольны – и в Москве, и наши. Да сам подумай, неужели бы люди, которые готовы башлять сотни тысяч евро за место в грёбаном списке, согласятся просто так отдать мандаты каким-то талантливым соплякам?

Столько прыжков и ужимок – и впустую? Для отвода глаз, для массовки? Михайлов конфузливо вспомнил, как он задорно нападал на затравленных «белоленточников» во время уличной акции: по заданию партии политзаводчики под охраной полиции толпой окружали протестующих, оскорбляли их и провоцировали на драку. Кстати, никого из победителей на этом позорном мероприятии точно не было.

– Тебе не противно? – Василий ярко представил, как блондинистый победитель «Политзавода» обслуживает своего патрона, председателя областного правительства.

– Мне? Нет. Это же политика, здесь всегда так. Было, есть и будет. Только так и никак иначе. Да не волнуйся ты, на выборах можно будет заработать, всякие митинги-пикеты, акции-хренакции. Хочешь, сейчас поедем ко мне? – игриво предложила Ангелина и улыбнулась, показав мелкие зубы.

– Нет, я, пожалуй, пойду домой.

Он оделся и ушёл из клуба. Вместе с другим неудачливым участником невесёлого балагана долговязым и молчаливым Пашей Водянкиным. Они жестоко напились в ближайшем круглосуточном заведении, много и с наслаждением ругали «Политзавод», «Единую Россию», Путина и вообще Россию. Хохотали над своей, как им показалось, удачной шуткой об «отходах политического производства», к которым они себя причислили. С того самого вечера началось цинично-равнодушное отношение к судьбе России и дружба с Водянкиным. Из той пьяной ночи ему вспомнилась фраза нового друга: «Короче, надо забить на красивые идеи и при случае не упустить свой шанс. А что будет с Россией – наплевать! Она про нас не шибко думает». Сам Михайлов выработал для себя непробиваемую (как казалось до недавнего времени) доктрину. Она выглядела примерно так: раз Россией правят всякие идиоты и её это устраивает, то честный парень Вася Михайлов будет ждать, когда в его стране появится нормальная власть. А уж как появится – тут уж он покажет пример бескорыстного служения Родине. Увы, реальность внесла поправки в его построения.

Итак, с политикой было покончено, и оба товарища занялись зарабатыванием денег. Михайлов, испробовав несколько экзотических профессий, по случайной протекции попал на службу к мутному и оборотистому коммерсанту Жихову. Какой уж коммерцией занимался этот странный человек тогда, было не ясно. Начинал он с легендарной «красной ртути», потом последовательно были металлы, трубы, лекарства, финансовые схемы и недолгое депутатство. Под самый Кризис, когда Михайлов выказал полную лояльность Жихову и фактически стал его замом, патрон внезапно исчез из города. И вовремя. Потому что, как выяснилось, его собирались арестовать: что-то его связывало не с тем олигархом, с которым было можно иметь дела, или может просто не поделился с кем нужно – все это было так давно, что детали уже не имели значения.

До и во время Кризиса Михайлов был поверенным Жихова в его запутанных бизнесах, часто мотался в Дубай, где скрывался его патрон. Когда в Москву вошли миротворцы, самолёты летать перестали, и связь их на несколько дней прервалась. Заскучавший Михайлов уже было совсем собрался улизнуть в тёплые страны через близкую казахскую границу, как в городе неожиданно объявился Жихов: прилетел на военно-транспортном самолёте без опознавательных знаков вместе с какими-то иностранцами. И как этот невесть откуда взявшийся уральский коммерсант получил полномочия создавать секретную службу нового государства – осталось тайной. Но это был удачный выбор: КОКУР он создал с минимальным привлечением старых специалистов, и, как показали события, оказался прав: Комитет стал самой действенной и стойкой к московской пропаганде службой Уральской Республики.

Чем занимался все это время Водянкин, Василий точно не знал, официально работал в каких-то коммерческих структурах, хотя была информация, что в бытность Овчинникова депутатом (и вовсе не от уральских сепаратистов, конечно же) Паша работал у него помощником. Общались они редко, в основном во время случайных встреч. Знакомство обрело новое измерение, когда Павел стал делать большую политическую карьеру.

«Кто бы нам тогда сказал, кем мы будем, а! И нам, и покойному Трепакову. Ох, Павел, куда же ты лезешь и куда всех с собой тащишь?»

14. Генерал из Африки

Водянкин чувствовал себя на подъёме. Никогда не служивший в армии, он удивительно хорошо чувствовал себя в военной форме перед строем добровольцев.

– Господа! Я не буду вам ничего объяснять! Я не буду вас пугать! Я не буду вас призывать! Потому что вы и сами всё понимаете! Потому что у нас нет другого выхода: или мы все вместе вернём себе то, что имели, и отомстим, или нас убьют! Или мы остановим пироговскую банду, или нам придётся драпать до самого Тихого океана! Никто, слышите, никто не будет воевать за нас! Наша судьба – в наших руках, господа! – кричал он в холодный утренний воздух.

После завершения трансляции журналистов собрали в столовой и выдали горячий завтрак.

– Господа! Вас уже предупредили, а может, еще и не успели, но все присутствующие здесь с этого дня считаются приписанными к военному пресс-пулу. Это значит, что вы будете готовить материалы, посвященные предстоящим военным действиям. Естественно, за эту работу вы будете поощрены и по месту работу, и от имени государства.

Раздались одобрительные крики и жиденькие аплодисменты.

– Так как наша с вами страна оказалась в авангарде, на нас возлагается и дополнительная миссия освящения происходящих событий. К сожалению, здесь у нас наблюдается некоторый хаос. Профессор Жабреев, конечно, великий человек, но его трескучие проповеди уже начинают раздражать, как и репортажи о зверствах московских карателей. Людям хочется видеть живые лица своих защитников, услышать истории беженцев. По моей просьбе были отобраны подходящие кандидатуры. Не все из них хорошие ораторы, но вы должны подойти к заданию творчески и на основании реальных интервью подготовить хорошие, убедительные сюжеты.

Сева попал в элитную группу, которой достались самые важные герои.

Первым из них был здоровенный мужик в новенькой военной форме, с коротко стриженными седыми волосами. Удивительны в нем были две вещи: фантастический загар, ровный и глубоко въевшийся в кожу, как бывает только после многолетнего пребывания на тропическом солнце, и синяя нашивка с надписью «Уральский Добровольческий корпус им. Б. Н. Ельцина». Про такой корпус Сева ничего не слышал.

– Господа, хочу представить вам нашу новую звезду, – при этих словах Водянкина детина глупо хмыкнул и, казалось, смутился. – Генерал Сергеев, командир формирующегося корпуса имени Бориса Ельцина. Как вы знаете, Уральская армия оказалась обезглавленной и фактически уничтоженной из-за трагической гибели генерала Старцева и предательства ряда офицеров в Генеральном штабе. К счастью, возможность такого развития событий нами предусматривалось, поэтому на секретной базе нами и нашими партнерами уже несколько месяцев велась работа по формированию образа нашей новой армии. Сидящий перед вами человек, наш земляк, из патриотических убеждений бросил успешную службу в Африке, возглавил работу по формированию и обучению Уральского добровольческого корпуса имени Ельцина. Формировали мы его из армейских резервистов и добровольцев разных стран, в том числе к нему присоединились беженцы из охваченных мятежом территорий. Итак, генерал Георгий Николаевич Сергеев!

Генерал широко улыбнулся:

– Значит, я, как вам сказали, генерал Сергеев. Значит, хочу вам доложить, что по решению уральского правительства… да… вот… значит… был начат… ну, сформирован уже, короче… Уральский Добровольческий корпус имени Ельцина.

– А почему имени Ельцина? Откуда название?

– Да… ну, значит, Уральский добровольческий корпус – это в память добровольческого корпуса времен Второй мировой войны… Значит, почему именно Ельцина? Значит, рассказываю. Ельцин был первым президентом России, так? И он был первым, кто сделал решительный шаг навстречу её демонтажу… Вот… Ну, то есть враги не дали довести ему дело до конца, и вот… значит, процесс затянулся… Да. Но мы, уральцы, помним своего земляка, дошедшего до Москвы и показавшего… этим… москвичам… москалям, кто в доме хозяин. И во всём мире он известен, да!

Было очевидно, что полковник старательно воспроизводит некие тезисы, написанные, скорее всего, Водянкиным. Сергеев потел и тяжело дышал, но мужественно глядел в камеры:

– Ельцин известен как демократ! Как борец за свободу народа от кровавой клики московских палачей! Значит, поэтому мы, ну… то есть, ну вот, уральские патриоты… Военные… Решили, что вот, ну, надо как-то собраться всем и дать отпор этим… Этим сволочам и узурпаторам! Которые тянут свои лапы к вольному сердцу Урала… Несут смерть и разрушение народам Евразии…

Слушая наивные лозунги в исполнении немолодого и с виду совершенно обычного человека, Сева в который раз размышлял о всеобщем цинизме. Вот, например, сидит перед ним здоровый русский мужик, военный. Несёт какую-то ахинею про Ельцина. И ведь явно он присягал когда-то и Федерации, и, может, даже тому самому Ельцину, борцу за свободу. А может, ещё и Союзу. Ну, во всяком случае, каким-нибудь скаутом-октябрёнком, или как там у них это называлось, был. И вдруг – на тебе. Сидит такой самоуверенный болван и чешет что-то про кровавую московскую клику палачей. Чтобы он сам себе сказал, услышав эти лозунги тогда? Тоскует ли он по Родине? По великой стране? Он же должен её помнить?

Генерал принялся рассказывать о скоростных методах обучения бойцов и высоком моральном уровне своих солдат.

– И значит, вот… Честные люди Урала… И со всей… ну, изо всех стран, оккупированных Пироговым, вот они, ну, многие, значит, собрались на Урале и заявили… ну, значит, что готовы отомстить… И бороться… Потому что там остались их семьи, их товарищи… Ну, погибли, наверное… И я, значит, вот, по поручению правительства, был назначен… ну, как бы курировать этот проект. – Сергеев выдохнул и с надеждой посмотрел на Водянкина: всё?

– Замечательно, просто замечательно, господин генерал. Вопросы есть?

– Численность корпуса и вооружение? – бойко спросила девочка с телевидения.

– Значит, численность – это секрет. А вооружение, значит, самое современное. Новейшее. Пусть, значит, москали готовятся. Мы готовы к бою и скоро им за все отомстим!

«Ну, вот и заголовок готов!» – подумал Сева, и весь будущий материал от заголовка до последней точки стал ему ясен. Можно было возвращаться в офис, по дороге наговорить текст, потом только поправить.

– Скажите, а опыт, полученный в Африке, вам пригодится? – задал вопрос корреспондент Дальневосточного государственного вещания.

– В Африке-то? Ну, это несомненно!

Глаза Сергеева загорелись.

– По сути, в Африке мы чем занимаемся? Мы, значит, воюем с бандитами, с мародерами, с теми, кто не хочет строить новую спокойную и богатую жизнь, а всё ещё мечтает об этих вот всяких там так называемых независимых государствах… А ведь они, по сути, не получились, промучились с ними – да и что делать-то? Пришлось бывшим метрополиям, значит, возвращаться и наводить порядок!

Сергеев близко к тексту пересказывал тезисы их агитационной брошюрки «Кто мы и кто наши враги?», которую подробно изучали на занятиях в учебном лагере много лет назад, когда он только приехал в Африку.

На самом деле его звали Георгий Сенько, а про то, что он стал генералом, он узнал буквально вчера и очень обрадовался. Фамилию ему поменяли из соображений безопасности, чтобы не всплыли какие-нибудь некрасивые подробности из карательных операций на Черном континенте.

В российские времена он окончил офицерское училище и успел поучаствовать в Крымской компании, о чем не любил распространяться. Нет сомнений, что тогда он был пламенным патриотом и радостно ждал приказа наступать на Вашингтон, Берлин или куда скажет верховный главнокомандующий. Но поход на Запад не состоялся, а потом и вовсе случился Кризис. Никаких геройств лейтенант Сенько не совершал и так же, как и большинство офицеров российской армии, ждал, что будет дальше.

А дальше было вот что: рядовых распустили по домам, в часть приехал мужик в обычной военной форме, но с новыми погонами и стал агитировать присягать недавно провозглашенной Уральской Республике, обещая карьеру и хорошую зарплату. Кто-то из офицеров отказался и, получив выходное пособие, отбыл в неизвестном направлении. Остальные решили остаться служить новой власти.

Кое-кто из сослуживцев Георгия при этом испытывал серьёзные душевные терзания: час триумфа России казался таким недавнем, а победа такой близкой! Сам же он пережил крупнейшую геополитическую катастрофу двадцать первого века на удивление спокойно, много занимался спортом, учил английский и ждал, что будет дальше.

Присягнувших республике отправили в учебный центр в Сибирь, где инструкторы из разных стран несколько месяцев очень плотно занимались с такими же, как Георгий, – бывшими российскими офицерами, перешедшими на службу в армии Урала, Сибири и Дальнего Востока. Кроме тренировок были политзанятия, психологические тренинги и тесты. Как потом сообщили Георгию, он был одним из лучших.

Первое время его карьера в Уральской армии шла хорошо, но через несколько лет он понял, что никаких особых перспектив нет: расходы на армию постоянно сокращались, зачем она была вообще нужна, никто толком не понимал. Закончилась его служба из-за некрасивой истории: он ударил старшего офицера, за что был уволен. У него была своя версия случившегося, которой он поделился после увольнения, по собственному почину явившись в Комитет охраны конституции.

Он сидел в ресторане и угощал двух девушек, с которыми накануне познакомился. Девушки были не то чтобы очень нравственного поведения и вели себя соответствующим образом: громко разговаривали, хохотали и третировали официанта. За соседним столиком сидел офицер в обществе двух мужчин в гражданском.

Георгий специально, конечно же, не подслушивал, но получилось, что он услышал тост, который произнес один из мужчин:

– Ну, за день защитника Отечества! За нашу армию! Слава России!

Георгий был достаточно пьян, и ему показались забавным и тост и серьезность, с которой мужчина произнес эти забытые слова.

– Ой, а вы что, празднуете 23 февраля? А вам что, не сказали, что это больше не праздник? Я вам больше скажу: и России никакой нет! – сказал он громко и захохотал.

Девицы тоже засмеялись.

– Как вам не стыдно себя так вести? Вы же русский офицер? – строго обратился к нему офицер, вставая со своего места.

– Я не русский офицер, я уральский офицер! – воздев к потолку палец ответил Георгий.

Обмен фразами продолжился, но он не помнил точно, кто что сказал, в итоге он подошёл к офицеру и попытался ударить его. Сам Сенько не помнил, что мог кого-то ударить.

Девицы, естественно, убежали, а по показаниям офицера, по фамилии Сорокин, двух его друзей и сотрудников ресторана виноватым оказался Георгий Сенько. За это его и уволили.

В КОКУРе к его рассказу отнеслись с большим интересом, чем он рассчитывал, поблагодарили за бдительность, спросили, почему он не обратился в военную контрразведку. «Может, они там тоже 23 февраля празднуют?» – ответил Георгий и слушавшие его кокуровцы серьезно закивали головами. Его поблагодарили за бдительность и обещали помочь.

Была ли это помощь КОКУРа или стечение обстоятельств, но через пару недель ему позвонил вежливый человек и пригласил в офис в центре города. Это был пункт вербовки наёмников во всевозможные охранные структуры и формирующиеся колониальные органы власти в Африке. Так Георгий Сенько оказался в Африке.

Подписанию «Пакта ответственности» предшествовала длинная серия международных конференций по Африке. По первоначальному проекту предполагалось, что Африка будет поделена на зоны ответственности между странами Евросоюза и США. Однако на Гаванской конференции ООН по проблемам Африки правительства Бразилии, Индии, Китая и Японии потребовали своей доли. Раздел Африки задержал развал России. Собственно, гуманитарная катастрофа в Африке во многом спасла от оккупации Россию: здраво рассудив, что в новых государствах на построссийском пространстве можно наладить самоуправление под внешним наблюдением, а ситуация в Африке требует немедленного решения, международное сообщество приступило к разделу Африки сразу после Рижской конференции.

Итоговый акт был подписан в Парамарибо. Именно этому документу обязаны своим появлением Китайская Юго-Восточная Африка, Индийская Восточная Африка, а также Бразильская Юго-Западная Африка. Вслед за ударными силами армий стран, уполномоченных ООН на проведение гуманитарной операции в Африке, на континент начали перебрасываться частные параармейские формирования, которым вменялось охранять коммерческую недвижимость, поддерживать усилия армии и сил безопасности. Офицеры распущенной Российской армии стали подлинной находкой в этой ситуации. Их перебрасывали в Африку через частные вербовочные фирмы, и там, вдали от зануд из Европарламента, им предлагалось фактически подменить собой европейские войска. По прибытии в Чад Георгий начал успешно делать карьеру. Сначала он охранял строящийся завод, потом его отправили начальником в Родезию, там он получил предложение стать майором – формировались Вооруженные силы европейской зоны ответственности. Официально считалось, что костяк этой структуры составляют добровольцы из стран Евросоюза, но фактически армия комплектовалась контингентом из Восточной Европы. Георгий получил удостоверение на имя черногорского гражданина Христича и направление в Центральную Африку.

Служба шла хорошо, он жил в симпатичном коттедже, имел награды за боевые операции против «бандитов» – так для удобства называли остатки африканских армий, не пожелавших сложить оружие и продолжавших партизанить в джунглях. Ситуацией на далёкой родине он совершенно не интересовался, более того, исправно стучал в контрразведку на бывших соотечественников, кто любил на досуге порассуждать: негры вот в лесах воюют, а мы даже сопротивляться не стали, ещё и в наёмники подались! После истории в ресторане он затаил злобу на ностальгирующих по России и по возможности портил таким людям жизнь. «Они мне сломали карьеру – а я им. Всё честно!» – думал он.

Георгий старался больше говорить по-английски, научился играть в гольф и всячески демонстрировал свою европейскую идентичность. Ему хотелось быть похожим на настоящего британского офицера, героя колониальной эпохи, носителя цивилизации в нищей и опасной Африке. Поэтому он подходил к службе с точки зрения интересов Европы, полагая любые пророссийские настроения опасными и даже преступными.

Так он служил много лет, получал звания и премии. И вот несколько месяцев назад, после возвращения из очередного рейда в джунгли, его вызвали в штаб, в кабинет начальника контрразведки.

– Скажите, господин Христич, вы следите за положением дел в бывшей России? – спросил его человек в гражданском.

– Никак нет! – бодро ответил Георгий, судорожно размышляя, к чему всё это говорится. После того как несколько русских наёмников ушли в джунгли, чтобы присоединиться к туземным формированиям, среди русских ходили неприятные слухи, что командование собиралось всех проверить и неблагонадёжных изолировать.

– Так вот, полковник, ситуация осложнилась! – Он указал на голографическую карту Западной Евразии, по которой поползли надписи и разноцветные стрелочки. – Некоторое время назад некто Пирогов, полицейский из Рязани, поднял мятеж, захватил Москву и сейчас пытается возродить Россию. Господин полковник, что вы думаете по этому поводу?

– Я думаю, что нарушение условий Рижских соглашений приведет к кризису! – отчеканил он.

– Так и есть, кризис уже случился, и в ближайшие недели ожидается его эскалация. У нас к вам предложение: отправиться на Родину, где вы сейчас очень нужны. Вот сюда, на Урал, чтобы помочь сторонникам Рижских соглашений оказать сопротивление мятежникам. Думаю, вас там ждет очень интересное предложение и большая карьера. Сумму вашего гонорара, бонусы и страховочные условия, в случае вашего согласия, вы обсудите на месте. Сейчас там нужны верные и смелые люди, господин полковник! Понимаете? Верные и смелые! Такие, как вы!

Начальник контрразведки незаметно кивнул ему головой.

– Командование вашей части не возражает, но решать вам.

Георгий не привык отказывать просьбам командиров и на следующее утро отбыл в Европу. В Варшаве, где в тайне работал Объединенный штаб, его ввели в курс дела, назвали впечатляющую сумму и условия контракта, после чего, имея в кармане документы на имя полковника армии Уральской Республики Георгия Сергеева, он и прибыл в Екатеринбург и принял командование формирующимся корпусом имени Ельцина. Как ему объяснили, воевать этому подразделению едва ли придется, его задача – быть упомянутым в сводках и выполнять задачи по зачистке освобожденных территорий. Контингент, который он обнаружил на военной базе под Екатеринбургом, его вполне успокоил: это были озлобленные мужики, которым уже нечего было терять.

Но больше всего его обрадовали две новости: присвоение ему генеральского звания и арест полковника Сорокина, его давнишнего обидчика, дослужившегося до звания начальника Генерального штаба, разоблаченного путчиста.

15. Верный присяге

– Так что, он теперь будет вместо Старцева? – осторожно спросил Сева у Водянкина, когда Сергеев иссяк, и в ожидании выхода следующего героя все пили кофе.

– Ну, это пока рано обсуждать, но если не для печати, то, скорее всего, он и будет. В конце концов армия нам все равно нужна, а он гораздо лучше, чем эти ностальгирующие по России предатели, которых собрал вокруг себя бедный Старцев.

– А что все-таки написать про причины выхода Сергеева в отставку тогда? – уточнил Сева, который из рассказа генерала не очень уловил, в чем суть конфликта с изменниками.

– Написать в общих словах, мол, патриот, заподозрил, но не смог доказать. Про то, что он ходил в КОКУР, писать не нужно, а то как-то не очень красиво.

Водянкин говорил громко, и его слова услышали все.

– И про то, что он служил в Российской армии, тоже не писать. Ясно?

– Ясно.

В столовую вошел человек в форме с нашивкой добровольца на рукаве.

– Внимание, а вот очень интересный человек! Это Сергей Васильевич Яхлаков. Тульский обер-полицмейстер. Чуть не сказал: бывший, но Сергей Васильевич не бывший. Он самый высокопоставленный чин полиции Русской Республики, верный присяге, в лапы Пирогову и компании не попавший. Он до последнего оставался на своем посту, рискуя жизнью, дошел до Урала. Не складывал оружия и готов бороться!

Яхлаков был смущен:

– Здравствуйте! Ну не такой уж я герой, как господин Государственный секретарь рассказывает!

– Не надо скромничать! Между прочим, Сергей Васильевич лично знаком с самим Пироговым. Так что можете полюбопытствовать относительно морального облика спасителя России!

Журналисты накинулись на Яхлакова с энтузиазмом. Вот это действительно тянуло на сенсацию, не то что генерал из Африки!

Когда Водянкину доложили, что среди беженцев находится целый обер-полицмейстер, он заинтересовался и, после тщательной проверки личности, встретился с этим человеком. Настоящая история беглого полицейского не была героической, но Водянкин подсказал ему, как правильно подать биографию. Яхлаков ему понравился, и он решил слепить из него медиазвезду, потом протолкнуть на какой-нибудь пост в новых органах власти, которые рано или поздно придется создавать на освобожденных от мятежников территориях. Ещё один свой человек на хорошем посту всегда пригодится.

Сам Сергей Яхлаков был готов на все, собственно, только благодаря этому он неожиданно для себя стал полицейским и дослужился до высоких званий.

При Путине он был молодым, только-только успел отслужить в армии, как случился Кризис. Воспоминания о том времени у Сергея были исключительно бытовыми: родители сидели без работы, в долгах по кредитам, потом их выселили из квартиры за просроченные ипотечные платежи. Пришлось уезжать в деревню, в полуразвалившийся бабушкин дом и пытаться выживать там, копаясь в огороде. Случившееся было для Сергея непостижимым: перед его уходом в армию все у родителей было хорошо, они регулярно ездили всей семьей в Египет и Турцию, жили на вполне приличном для Воронежа уровне. И его отец, и сам Сергей были стопроцентными патриотами, отец даже возглавлял местную ячейку какой-то верноподданнической организации, чуть ли не самого Фёдорикова; постоянно устраивал то пикеты, то автопробеги, оклеив свою взятую в кредит машину патриотическими стикерами. Сам Сергей всегда, не считая армии, конечно, носил футболки с портретом Путина. И как могло случиться, что в критический момент ни Путин, ни Россия не помогли его семье. Этого Сергей не мог ни понять, ни простить.

Помыкавшись в деревне несколько месяцев, он сказал родителям, что пойдет в город, потому что крестьянствовать не готов категорически. Отец на него обиделся, а мать, наоборот, благословила. Жалко было сестру с братом, но он поклялся выбраться самому и вытащить их.

В городе уже были миротворцы – итальянцы и французы. Ничего плохого или неприличного они не делали, вели себя вежливо. Сергей несколько раз переночевал у друзей, читая распространяемые миротворцами газеты и с удивлением глядя в телевизор, где, в перерывах между репортажами с какой-то бесконечной конференции, постоянно рассказывали о преступлениях бывшего руководства России. В блоке местных новостей он увидел рекламу: «Записывайте в народную полицию! Если вы служили в армии, но никогда не работали в полиции РФ – это предложение для вас!»

Не сказав ничего приютившему его другу, который, глядя эти передачи, грязно ругался на оккупантов и оплакивал Россию, Сергей с утра явился по указанному адресу. Оказалось, что желающих вовсе не так много, и Яхлакову очень обрадовались.

Он запомнил документы, про родителей сообщил, что они крестьяне и живут в деревне – боялся, что былой патриотический пыл его отца может помешать. Но, похоже, так глубоко никто и не собирался копать. Его отправили в учебный лагерь. Так началась его служба в полиции. Спустя несколько месяцев была провозглашена Русская республика.

Сергей освоился и быстро продвигался по служебной лестнице. Но настоящий прорыв случился примерно через год службы: его вызвал к себе командир и сделал предложение принять участие в спецоперации. В заброшенном свинарнике предстояло расстрелять нескольких пойманных с оружием в руках террористов. Смертная казнь в Русской Республике была запрещена, поэтому избавляться от тех, кто с оружием в руках пытался бороться с новой властью, приходилось тайно. Яхлаков рассудил, что пути назад уже нет, и согласился.

Так он сдал свой секретный экзамен и получил путёвку в недавно организованную полицейскую академию. Учился на отлично, получил диплом и место в Тверском губернском управлении полиции. Спустя несколько лет его перевели в Тулу, и вскоре он стал обер-полицмейстером. Там женился, совершенно не пил, много занимался спортом и исправно посещал балы губернской элиты. Он построил новый дом родителям, отправил брата и сестру учиться за границу и был совершенно доволен своей судьбой – годы правления Юркевича были лучшими в его жизни.

Пироговский путч застал его на рабочем месте:

– Сергей Васильич, в Рязани переворот! – «адъютант его превосходительства» Борис Карпухин ворвался в кабинет шефа, красный от возбуждения. – Юркевича арестовали! Пирогов издал манифест о возрождении России и призывает поддержать его!

Яхлаков не сразу осознал весь ужас происшедшего.

– Пирогов? Это который Владимир Егорович?

– Он самый! Представляете, Сергей Васильич, конец генералу! Больше его рожи поганой не увидим! – радовался Карпухин.

Яхлаков чувствовал, как у него поднимается давление. Впервые вспомнился гадкий запах свинарника в колхозе «Красное знамя», поникшие фигуры с чёрными повязками на глазах, молча стоящие вдоль стены. Тогда бы всё обошлось гладко, если бы вдруг один из стоящих у стены не прервал молчание и не заговорил:

– Я знаю, что вы тоже русские, наши. Неужели вы не понимаете, что творите? Всё равно таких, как ты, на площадях ве…

Тогда Яхлакову собрал волю в кулак и с удовольствием заткнул говоруну рот свинцовым кляпом. «Сука, ещё поучи меня жизни!» – подумал он и поймал взглядом одобрительный кивок офицера Тайной полиции, наблюдавшего за экзекуцией.

– Ты что несёшь, а? Ты что, не понимаешь, Карпухин! – взорвался он, и, как бывало в особо нервных ситуациях, его затрясло.

– Идиот, поднимай всех! Быстро! Тревога! Машину, срочно!

Через несколько часов стало ясно, что мятеж столь грандиозен и неожидан для всех, что подавить его без военной силы нельзя. Ближайшие вооруженные силы находились в соседних государствах – Русской Республике армия по Рижским соглашениям не полагались. Яхлаков надеялся, что вот-вот пришлют хотя бы какой-нибудь спецназ на помощь – но про это ничего не было слышно. Он отправил жену с детьми к родителям под Воронеж, с наказом в случае чего уезжать в Украину. Наверное, стоило поехать с семьёй, но решил подождать, может, потому, что начал снова пить и не совсем хорошо понимал, насколько всё серьёзно.

К третьему дню восстания губернская и городская власть разбежалась или попряталась – в кабинетах сидели совсем мелкие клерки, Яхлаков их контролировал, требовал работу не прекращать. Никто не выходил с ним на связь. Рязанские каналы транслировали обращения мятежников. Московские успокаивали и призывали не впадать в панику.

Сергей и несколько его сотрудников обедали, когда заработала служебная связь.

– Яхлаков, ты чего там суетишься?

Сергей узнал полковника Пирогова. Они были немного знакомы, встречались в Рязани на совещаниях. Яхлаков держался подальше от рязанской политики, да и его считали тихим провинциальным служакой, поэтому близкой дружбы у них не было да и быть не могло. Глядя на открытое и честное лицо командира спецназа, Яхлаков часто думал: в каком свинарнике он сдавал свой экзамен?

– Ты что, Сергей, собираешься в нас стрелять? И ребят под монастырь ведёшь? Юркевич арестован, все уже давно перешли на нашу сторону! До твоей Тулы просто руки не дошли, но я послал людей, жди! Ты же ничего плохого не делал, а? Героем хочешь стать? Думаешь, кто-то оценит? Давай к нам с теми, кто там у тебя еще остался, – мы собираемся в Москву, там ооновцы разбежались. Слышишь, Яхлаков? Иначе поймаем и публично судить будем, есть ведь за что?

– Самого тебя судить будут, понял? Публично! Есть ведь за что, а?! Не на того напали! Пошёл ты на хер! – Яхлаков выключил связь.

«Надо драпать! Сейчас! Немедленно! К своим!» – мысль, в последние дни маячащая на заднем плане, завладела им.

Над городом появились вертолёты и беспилотники, связь больше не работала. Под окнами управления полиции собралась толпа, мелькнул трехцветный флаг со споротым гербом Русской Республики.

«Так, хватит героизма!» – Яхлаков допил стакан виски и в полузакрытую дверь крикнул:

– Собираемся быстренько! Машины готовьте!

Сергей вошёл в комнату отдыха, остановился перед шкафом и задумчиво поскрёб заросший подбородок. Потом снял пропахшую бессонницей и ужасом форменную рубашку, измявшиеся брюки и обтёрся полотенцем. Извлёк из шкафа парадную форму с медалью «За службу Русской Республике» и запасную белую рубашку, всё ещё пахнущую покоем и благополучием. «Суки драные, я вам покажу Россию, я ещё вернусь! Я вам такую Россию устрою – пожалеете!» – подумал он, затягивая галстук и поправляя аксельбанты.

К тому времени в него подчинении оставалось едва человек пятнадцать. Куда делись остальные – он предпочитал не думать.

Призвав притихшую толпу к порядку и пообещав скоро вернуться, он прыгнул в бронированную машину и небольшая колонна тронулась. Но спланированного отступления не получилось – их засекли и обстреляли, одна машина сгорела. Тогда оставшиеся в живых бросили технику и побежали врассыпную.

С небольшим караваном таких же, как он, беженцев с большим трудом ему удалось добраться до Поволжья, но настроение местных властей, особенно полиции и армии, ему не понравилось: люди в погонах, которые ему попадались, смотрели на него не с сочувствием, а с плохо скрываемым презрением.

– Бегите, крысы! Куда бы ни бежали – Пирогов вас догонит! Бегите сразу в свою Америку! – кричали пикетчики перед офисом по приёму беженцев, и их не разгоняли.

Сергей решил довериться интуиции и принял решение лететь в Екатеринбург, а если и на Урале все так же гнило, то ехать к семье и там уже определяться с дальнейшей жизнью.

В Екатеринбурге всё было строго: прилетевших долго и тщательно допрашивали сначала в аэропорту, потом в просторной промзоне, спешно оборудованной под фильтрационный лагерь для беженцев. К Яхлакову вопросов было немного, после второго допроса его переправили в пансионат на одно из челябинских озёр. Там он пришел в себя, связался с женой, которая уже была в Украине и звала мужа к себе. Он собирался улететь в Харьков, но тут произошла встреча с Водянкиным. Тот нарисовал ему интересные карьерные перспективы и предложил остаться. «Всей возни от силы на месяц-два, зато потом буду героем!» – решил Яхлаков и согласился.

– Скажите, а какой он, этот Пирогов, вы же его знали? – спросил Сева, когда тульский обер-полицмейстер закончил свой рассказ, скорбно сообщив, что, по его сведением, всю городскую и губернскую верхушку казнили или держат в тюрьмах, в нечеловеческих условиях.

– Пирогов – это страшный человек. Беспринципный карьерист, авантюрист и приспособленец. Ни для кого не секрет, что у него всегда была репутация кровавого палача: он своими руками убивал наивных мальчишек из НОРТа, чтоб их кровью заслужить к себе доверие Юркевича! Я сам служил в русской полиции и говорю это со всей ответственностью!

16. Могильщики России

Военное положение изменило город. Вроде бы всё, как всегда, но особая хмурость лиц и военные патрули красноречиво указывали на титаническое напряжение сил и скорую неизбежную развязку. За редким исключением, большинство горожан были безразличны к происходящему. И действительно, войди в Екатеринбург пироговцы – что изменится для обычных людей? Ну, сломается привычный уклад жизни, на время исчезнет ясность, а потом? Потом всё вернется на круги своя. Ну, разве что с экранов исчезнут привычные лица и появятся другие. Возможно, конечно, что публичная казнь Полухина вдохновила бы людей, но явно ненадолго. Да и едва ли можно было надеяться, что старый плут не успеет убежать. Учитывая сложную обстановку на западе и фактически прифронтовой статус Екатеринбурга, срочная встреча делегаций стран Рижского договора проходила без обычного пафоса, без особых церемоний. Участники форума прибывали в оцепленный казахскими военными аэропорт и в сопровождении бойцов бригады спецназа КОКУР мчались в охраняемый корейскими солдатами Дворец Республики. Гостей встречал источающий любезность министр иностранных дел Касимов и вездесущий Водянкин. Касимов свыкся с переменами в структуре власти, перестал нервничать в присутствии «выскочки», наоборот, всячески угождал ему и с подчеркнутым почтением представлял главам делегаций.

Изначально мало кто желал лететь «под московские пули», как выразился дальневосточный премьер Куприянов. Но гарантии безопасности, выданные от Объединенного штаба, были убедительными: небо над Уралом охраняла группа спутников и переброшенные без особой огласки самолеты НАТО – этим занимался Объединенный штаб, о деятельности которого знали только посвящённые. Высшее руководство было убеждено в безопасности мероприятия, а обыватели удивлялись отважности лидеров, не побоявшихся отправиться под нос врагу.

Первым прибыл лидер Дальнего Востока и, увидев вокруг Дворца Республики «своих» корейцев, улыбнулся и громко, так чтобы все вокруг услышали, сказал:

– Ну, рядом с этими ребятами можно ни о чём не волноваться!

Он пожал руку генералу Паку и нескольким офицерам и проследовал внутрь. Его эмоции разделяли далеко не все. Председатель чрезвычайного временного правительственного комитета Сибирской Народной Республики генерал Голышников был раздражен:

– То китайцы, то корейцы… Дожили! – Виктор Сергеевич тепло пожал руку Касимову: – Под конвоем нас уже держат?

– Что-то вы мрачный! Надо быть оптимистом! – ободряющим тоном заметил Касимов и представил гостю Водянкина.

– Тут впору в петлю лезть от такого оптимизма, дорогой мой! Ей-богу, не знаю, что сейчас хуже, улететь из Новосибирска или там оставаться. – Чрезвычайный сибирский диктатор действительно походил на человека, готового на суицид.

– Неужто всё так плохо? – Водянкин протянул гостю руку и, жестом указав дорогу в конференц-зал, пошёл рядом, оттеснив сопровождающих лиц.

– Ох, да у нас плохо с тех пор, как Ларису взорвали. Я так и не понял, что происходит – но чувствую, что-то плохое. Иногда даже думаю, может, лучше пусть меня свои сволочи шлёпнут, а потом хоть трава не расти! Пусть китайцы сами руководят, как хотят, напрямую. Вот ей-богу, пули жду от каждого! Пью, как сукин сын, ночей не сплю. Волком выть охота! Не хотел людей казнить, думал обойдётся, а позавчера… Всю ночь китайские товарищи на базе старались… Страшно это, господа, страшно… – Голышников с отчаянием посмотрел в глаза Водянкину.

– Может, вам не стоило отправлять своих ребят к нам? – Водянкин знал: ситуация в Новосибирске была сложная, и действительно полагал, что без сибиряков можно было обойтись.

– Так ведь китайцы настаивают! Да это уже не важно. У меня там сильный корпус жандармерии. Китайцев наняли, хотя контингент тот ещё… Да, честно говоря, сброд всякий. Американцы ругаются, а я махнул рукой. Сказал, шлите свои войска, раз вам китайцы не нравятся! Из своих бандюков сформировал ударный корпус, там такие головорезы… Самому страшно… Всё-таки надеюсь, что пока я террором эту бестолочь остановлю. А там или пан, или пропал! – махнул рукой Голышников.

– В смысле? Что значит «пока»? – уточнил Водянкин.

– Пока не вломим этому Пирогову общими усилиями. Если мы сейчас его погоним к Москве, деморализуем эту публику, которая ещё осталась не пойманой. Если не остановим… Ну, ты и сам понимаешь… И бежать некуда. Где можно коньячку намахнуть, пока собрание могильщиков России не началось? – криво улыбнулся сибиряк.

Водянкин в ответ тоже натянул улыбку и указал направление к буфету. Голышников тяжело вздохнул и поплелся к стойке.

«Могильщики России! Тоже мне, поэт Тютчев! Но драться готов. Видать, есть за что! – подумал Водянкин, возвращаясь к Касимову. – Впрочем, Голышникову, должно быть, особенно обидно. Жил себе спокойно, пока Ларису Валерьевну не рванули со всей командой, а теперь за всех отдувается»

***

Ларису Ожигалову Водянкин видел однажды во время рабочей поездки в Новосибирск. Державная женщина, за несколько лет заслужившая звание «железной леди Сибири», производила сильное впечатление. Начала карьеру ещё в Федерации, была провинциальной депутатшей, из выдвинутых во власть работниц соцзащиты. Кризис и последующие события стали для неё трамплином. В считанные месяцы она оказалась главным критиком первого сибирского президента, одного из «раскаявшихся». Ларису Валерьевну быстро заметили, и скоро эта пышнотелая громогласная дама оказалась во главе целой партии – легендарного «Сибирского союза».

Покаяния и отречения не спасли карьеру старого аппаратчика, и первый сибирский президент Лаптев подал в отставку, после того как Ожигалова выиграла парламентские выборы и с трибуны заявила, что «эту перекрасившуюся сволочь мы быстро в расход пустим». Про то, кем была до «перекраски» она сама, никто никогда не смел ей напоминать. Вскоре она стала президентом, эффективно и быстро установила полный контроль над Сибирью. Водянкин ездил изучать ценный сибирский опыт стабильной и крепкой власти и был впечатлён масштабом личности этой женщины, её поразительной способностью контролировать ситуацию. Тем ужаснее были последствия её гибели. Пироговские боевики взорвали её команду во время внеочередного съезда «Сибирского союза» в Новосибирске. Взрыв грянул, когда Лариса Валерьевна в присущей ей непосредственной манере обкладывала с трибуны рязанских мятежников последними приличными словами. Несколько сот трупов, почти вся элита Сибири.

Спустя несколько часов одно из самых стабильных государств на построссийском пространстве погрузилось в хаос и анархию и с тех пор пребывало в полуразваленном состоянии, скрепленное только жестоким террором, ответственность за который возлагали на самого Голышникова. Между тем совершенно очевиден был китайский интерес в нагнетании хаоса в Сибири и активное участие Пекина в этом процессе.

Сам же Голышников был типичной жертвой обстоятельств: когда кинулись искать нового руководителя, самым старшим по званию из руководства Сибири оказался отдыхавший в Корее генерал Голышников, вице-премьер и министр внутренних дел. Наблюдательная комиссия сделала ставку на него. Китайцам он показался компромиссной фигурой, и через четыре часа он лично зачитывал обращение от имени чрезвычайного временного правительственного комитета.

Потом были спорадические восстания в городах, подавляемые созданными ещё по приказу Ожигаловой подразделениями наёмников, разоружение армии, комендантский час во всех населённых пунктах, неожиданное введение китайского контингента и общее ощущение близкого краха диктатуры Голышникова. Неожиданно для себя этот неловкий человек оказался кровавым диктатором и «врагом русского народа номер один». За это время на него уже четырежды покушались, последний раз всего пять дней назад: его попытался убить телохранитель.

Водянки вернулся к парадному входу.

– Старик совсем расклеился, я гляжу, – попытался завязать светский разговор Касимов, но в двери показалась новая делегация.

– Байкальцы приехали! – сообщил он и, улыбаясь, сделал шаг вперед.

Прибайкальская Федерация была самым неудачным государством к Востоку от Урала. Там с самого начала всё не задалось, менялись правительства и действующие лица. В мирное время её судьбой никто особо не интересовался. Как сообщалось в подготовленной справке МИД, «после затяжного парламентского кризиса путём значительных компромиссов и под давлением Наблюдательной комиссии, Байкальская партия труда, Социалистическая народная партия и Новая демократическая партия договорились и сформировали коалиционное правительство». Реджепов, впрочем, уверенно говорил, что всё держит под контролем и ручался за нового премьера.

Приехал якутский премьер-министр, но держал себя отстранённо – его страна давно уже не считала себя частью этого сообщества. Потом подтянулись представители других национальных государств Сибири.

– Этих явно заставили приехать по линии Наблюдательной комиссии. Все обижаются, что их причисляют к нашему нелепому союзу – прошептал Касимов.

– Рижские соглашения подписывали – пусть ездят. Да и вообще, можно подумать, Пирогов бы пожалел их высокие чувства! – Водянкин мало что знал о жизни в этих странах и в глубине души тоже считал нелепым их звать на такие мероприятия.

– Как сказать. Он, кстати, против национальных республик не особо выступает. Это в его команде какие-то горячие головы…

– Жаль, что мало горячих голов там. Кричи он посильнее про Крым и Донбасс, сейчас бы уже турки с украинцами на подходе были!

Представители Петербурга и Новгородской Республики прибыли одним рейсом.

«Что у них там за жизнь, кстати, в этом Новгороде? Чем они занимаются? – думал Водянкин, пожимая руку новгородскому посланцу. – Нужно туда съездить, поглядеть. Говорят, прибалты с белорусами там навели красоту и тишину. Вот к кому Москву-то дурацкую прирезать бы – к Новгороду. Как месть за Ивана Грозного, хоть и очень запоздалая!»

Поморская делегация не приехала, поручив подписать документы своему послу. В Архангельске в последний момент что-то случилось в аэропорту. Тем не менее официально было объявлено, что присутствуют все созданные по условиям Рижским соглашений государства, не охваченные мятежом.

***

Конференция открылась с большим опозданием – до последнего ждали специальных представителей Евросоюза и США. Ходили слухи, что гости будут высокого ранга, ждали чуть ли не вице-президента, но прилетели всего лишь специальные представители. Журналистов просили не беспокоиться, уверяя, что всё в полном порядке.

Первым выступил председатель Наблюдательной комиссии, пожилой чешский дипломат Славомир Качек. Все последние месяцы он находился под постоянным градом критики за бездействие и беспомощность, и сам был не рад, что когда-то согласился занять этот пост. Впрочем, два года назад ничто не предвещало беды, Качек надеялся тихо отсидеться на своем месте до пенсии. Теперь получалось, что и в историю он вляпался, и с работой не справился, и будущее было неопределённым. Поэтому клял Пирогова он с особой страстностью, вкладывая в протокольные фразы большое личное чувство.

Потом выступили другие участники, и решение о формировании коалиционных вооруженных сил и единого фронта против Пирогова было принято единогласно. Это показавшееся наблюдателям весьма запоздалым решение должно было, наконец, создать условия для легализации давно работающего Объединенного штаба.

Официальная позиция США свелась к моральной поддержке и формальному неучастию. «Докажите, что страны Рижского договора состоялись как государства, самое время для этого!» – закончил свою речь представитель США.

Европейская позиция была более конструктивна.

Во-первых, Германия очень волновалась за Восточную Пруссию, которую старательно обустраивала в последние годы. Во-вторых, волновался официальный Киев: «возрождение России» путало все карты, прежде всего во внутренней политике. Социалистическое правительство испытывало сильное давление со стороны правых и националистов, пришлось усилить активность на северном направлении. В-третьих, финны были недовольны развалом опекаемой ими финно-угорской конфедерации и переживали за Карелию. Тем не менее другие страны воевать не хотели и заблокировали отправку каких-либо войск. Компромиссом стало разрешение на участие в военных действиях добровольцев, которых следовало срочно навербовать,

Сева вместе с многочисленными журналистами, наблюдавший за ходом конференции из пресс-центра, более всего поражался скучной атмосфере мероприятия, несоответствию формы содержанию процесса. Какие-то неприятные мужики и несимпатичные тётки, сидя за огромным пустым столом, принимают решения, от которых будет зависеть будущее миллионов людей. Понимают ли они, что делают? Поймут ли люди, которые краем глаза увидят где-нибудь репортаж об этой говорильне, что это их тоже касается? Одновременно он диктовал материал для «Республики»: «Все здоровые демократические силы Северной Евразии продемонстрировали неуклонную решимость единым фронтом выступить против кровавой клики Пирогова и вернуть мир и покой народам…»

Отдельным пунктом прописывался созыв новой конференции, посвящённой послевоенному устройству Северной Евразии, после «ликвидации вооружённого мятежа на территориях Москвы, Русской Республики, Конфедерации финно-угорских народов и Поволожской Федерации». Целью предстоящего форума была замена Рижских соглашениё и оформление ново геополитической реальности.

Рабочая группа по подготовке решений должна была трудиться под эгидой Наблюдательной комиссии. Уральскую Республику представлял Павел Водянкин.

17. Битва за Урал

Превратить начало похода на Москву в пропагандистское шоу было очевидной идеей. Времени было немного, поэтому решено было красиво построить еще не отправленные на фронт войска на площади перед Экспоцентром и организовать несколько напутственных речей.

Составлением списка и общими хлопотами занимался лично Водянкин. Для себя он решил, что это должно быть динамичное коротенькое шоу. Список выступающих был небольшим, но символичным: президент республики с официозным напутствием от себя и союзных государств, православный митрополит, кто-то от синода протестантских церквей, мулла, а в конце красивая девушка – как бы от имени матерей, жён, невест и сестёр уходящих на фронт солдат. С религиями был перебор, а ведь просился выступить ещё мормон, Великий Мастер Великой Ложи Урала, альтернативные православные митрополиты, кришнаиты, буддисты и челябинские зороастрийцы. Под разными соусами им всем отказали, чтоб не затягивать церемонию и не превращать её в карнавал. К счастью, хоть раввин и католический епископ отказались сами – католик сослался на Рим, а раввин сказал, что не хочет, чтобы потом опять говорили, что евреи ссорят русских между собой.

Осталось только согласовать речи.

Проще всего было с президентом и девушкой. Полухин всю жизнь занимался произнесением публичных речей. Собственно, поэтому он уже второй срок и сидел в президентском кресле – второго такого краснобая надо было еще поискать.

Девушка на примете у Водянкина тоже была – его последняя любовница, восходящая его усилиями звезда уральского вещания. Речь для нее он хотел написать лично, но замотался и в последний момент попросил это сделать академика Жабреева. Тот с радостью согласился, но что он там написал, Водянкин не видел. В конце концов автор был многократно проверенный, с пониманием.

От мусульман в подобных случаях выступал имам соборной мечети, приятный татарский джентльмен, с которым Водянкин часто встречался за гольфом, так что здесь проблемы исключались.

Гвоздем программы должно было стать выступление митрополита. То, что в самый напряжённый момент удалось купить митрополита, было несомненной и колоссальной удачей. Про себя Водянкин называл это именно покупкой. Деньги из реджеповского кошелька решали все накопившиеся финансовые проблемы митрополии, а ведь такую помощь можно было бы сделать постоянной и держать церковь на коротком поводке. Плюс уже от себя лично госсекретарь пообещал Иннокентию повлиять по партийной линии на особо антицерковно настроенных депутатов и даже туманно намекнул, что можно будет подумать об изменении законодательства, чтобы улучшить положение православной церкви.

В обмен на все это Иннокентий обещал лояльность, а в обозримом будущем – целиком и полностью поддержать поход на Москву, отмежеваться от Пирогова и его сторонников, потребовать от патриарха однозначной оценки событий. Все это должно было произойти сегодня. Патриарх, конечно же, побоится что-то сказать против Пирогова, а значит, можно будет потом посадить на его место кого-нибудь более сговорчивого, хотя бы и Иннокентия. Впрочем, сохранение московской патриархии было весьма спорным вопросом, и Павел полагал, что её надо ликвидировать. Но если уже эту московскую лавочку не прикроют, почему не посадить на нужное место своего человечка? Один раз взяв реджеповских денег, Иннокентий и в другой раз не откажется. «Какой-никакой, а рычаг!» – думал Водянкин, собираясь на торжество. Учитывая наступивший развал, надо думать над усилением влияния республики на западе от Уральских гор, тут любой человек может пригодиться!

Последним должны был выступать кто-то от протестантов. Этих господ Павел не любил. С ними всегда было сложно договориться, потому что их было много, все были разные. Несколько лет государство вообще не вмешивалось в религиозные вопросы, а когда провели большое исследование религиозных предпочтений жителей республики, выяснилось, что в стране не просто много протестантов, а есть даже некоторое количество населенных пунктов, где большинство населения принадлежит к какой-то одной конфессии, при чём зачастую довольно экзотической. Например, было выявлено несколько мормонских деревень в одном районе, который с тех пор в шутку называли «наша Юта». Были ещё три деревни «Свидетелей Иеговы», например, впрочем довольно в глухой местности.

За исключением особо радикальных конфессий, большинство уральских протестантов так или иначе взаимодействовали между собой и властью через синод протестантских церквей Урала, куда Водянкин обратился с просьбой прислать на церемонию какого-нибудь вменяемого пастора. После того как несколько особо идейных пацифистов отказались выступать, все-таки было названо имя, на которое выписали пропуск.

Полухин традиционно не подвёл.

– Для нашего Отечества, для нашей республики наступили суровые дни испытаний! В ближайшие дни наши доблестные воины могут лицом к лицу встретиться с кровавой сворой московских мародёров, рвущихся к сердцу Урала! Я хочу напомнить нашу историю. Когда-то давно Урал отправлял своих добровольцев на спасение Москвы и весь мир от полчищ Гитлера. И теперь мы снова посылаем своих ребят, но на этот раз не Москву защищать, а зачищать её от засевших там негодяев.

«Про Гитлера-та он к чему приплёл? – подумал Водянкин. – Риторика явно откуда-то из прошлого. Наверное, ещё в путинской России такие речи толкал. Даже странно, что я его совсем не помню по тем временам, говорят, был в первых рядах путинистов и патриотов!»

– Я верю в наши силы, верю нашим союзникам! – продолжал президент. – Я не сомневаюсь: битва за Урал будет нами выиграна! Я верю, что наши ребята в одном строю с нашими верными союзниками скоро пройдут торжественным маршем по Красной площади! Мы водворим мир и порядок на западе от Уральских гор! Мы противопоставим вечному московскому хаосу наш уральский, наш сибирский, наш дальневосточный порядок! Ну и наши союзники с той стороны тоже поднажмут, я надеюсь!

Иннокентий чувствовал себя крайне неловко. Последние дни, когда он оказался в центре всего, от чего много лет старательно прятался, прошли как в тумане.

Во время встречи Водянкин уговорил его принять свои условия – где-то уговорами, где-то угрозами, где-то прямым подкупом. С тех пор митрополит уже успел дать несколько интервью международным и уральским СМИ, где позволил себе новые интонации, например, сказал, что православие пережило Россию так же, как в свое время пережило Византию и СССР, и церковь Христова никогда еще не чувствовала себя так вольно и свободно, как в эти годы. Интервью стали сенсацией. Патриарх всё понял и пытался выйти на переговоры, но Иннокентий струсил и решил не общаться с ним до тех пор, пока что-то менять или отменять будет поздно. Зато он получил поддержку от многих епископов и митрополитов Сибири, Дальнего Востока, Поморья и других регионов. Очень может быть, что и они делали это не от хорошей жизни, а может быть, они и сами осмелели и решились идти наперекор патриарху по проторенной им дорожке.

Изменение его позиции вызвало непонимание в ближайшем кругу, впрочем, без каких-либо практических последствий. Отец Виктор, по всему видно было, явно осуждал владыку и просил отправить его в какой-нибудь дальний приход. К сожалению, помочь ему Иннокентий не мог: слишком активно Виктор был связан с друзьями-казаками. В итоге отец Виктор и несколько его единомышленников оказались под арестом. Отца Адриана он с большим облегчением запретил в служении и велел отбыть на покаяние в монастырь. «Не поедет – лишу сана, и это уже не мое дело, пусть живёт как знает! Что тут поделать? На все воля Божья».

Иннокентий отчётливо понимал, что своим выступлением он навечно запишет себя самые злобные враги русской церкви, однако неизвестно, будет ли кто эти списки составлять. Знал, что даже после ареста отца Виктора многие тайно молились за победу Пирогова. Не сомневался, что террористы будут охотиться за ним. Но понимал и другое: один неверный шаг – и его место займёт мерзкий интриган, настоятель Верхотурского монастыря отец Павел. А проклятый этот Павел колебаться точно не будет!

Зато какие перспективы открывались – если, конечно, верить скользкому типу Водянкину. Впрочем, первые деньги на счёт митрополии уже поступили, и хотя бы в этом можно было считать его человеком слова.

Взойдя на трибуну, Иннокентий размашисто перекрестился и заговорил размеренно и солидно:

– Братья и сёстры! Ныне настал день испытаний для уральского нашего Отечества. Подлые изменники Родины, клятвопреступники и бунтовщики против Бога и законной власти дерзновенно пытаются навязать нам свою злую волю. Но силён Урал духом! С нами правда и закон! Сегодня во многих храмах и монастырях нашей церкви отслужены молебны о даровании победы нашему уральскому воинству и нашим союзникам. Я лично возглавлял молебен в Храме-на-Крови! Ныне хочу благословить наше воинство на ратные подвиги для защиты пределов нашего Отечества и для борьбы с клятвопреступниками до полного их уничтожения! Я и впредь буду молиться за нашу победу и призываю к этому всех верных чад церкви! Мои молитвы и молитвы нашей церкви пусть ведут наших воинов в бой! Да благословить вас Бог!

Иннокентий перекрестился и вопросительно посмотрел на удовлетворённо кивающего Водянкина.

«Ну, сейчас самое страшное», – подумал Иннокентий и продолжил:

– Пользуясь случаем, хочу публично обратится к отцу нашему, святейшему Патриарху Московскому! В эти дни смуты и всеобщего помрачения, когда зло торжествует и поругает святыни, важно услышать голос пастыря, призывающего паству принять единственно возможную для православного христианина сторону – сторону Богом данной, законной власти, тем самым встать против изменников, преступников, убийц и насильников. Дальнейшее молчание патриарха нам придётся считать или его согласием со всем тем безумием, которое ныне происходит в Москве, или его боязнью возвысить пастырский голос против беззакония и хаоса. Я обращаюсь к святейшему патриарху от лица православных Урала, от лица православных Сибири, Дальнего Востока, Поморья, Новгорода, Пскова и Санкт-Петербурга с призывом возвысить свой пастырский голос и обличать, подобно святителю Филиппу, митрополиту Московскому, беззаконные дела и слова нового Иоанна Грозного! Молчать далее нельзя, молчанием Бог предается! «Ну, вот и все!» – подумал он и сошел с трибуны.

По толпе пробежал шёпот, и спустя секунду сидящие на вип-местах руководители республики увидели моложавого лысеющего мужчину в тёмном костюме и белой рубашке без галстука, энергично шагающего сквозь толпу.

Он взошел на трибуну, положил перед собой Библию, и, оглядев собравшихся, начал:

– Во имя Господа Иисуса Христа! Меня зовут Алексей Козлов, я пастор церкви Иисуса Христа «Пробуждение». Мы, протестанты, такие интересные люди, вы знаете! Долго решали, кто должен сюда идти. Я сам вызвался! Знаете почему? Я очень рад быть с вами сегодня! Ибо сказано в Писании, как хорошо и как приятно быть братьям вместе! Аллилуйя! – Он сделал паузу и, улыбаясь, смотрел в толпу перед собой. – Знаете, когда я собирался сюда, я долго думал, что вам сказать. И я молился вчера вечером, прося Господа вдохновить меня, научить меня нужным словам. Я молился, и Господь мне ответил, друзья мои! Господь Иисус явился мне во сне!

«Как-то он издалека начал! Кого они нам прислали, а? Что за идиот, говорящий с Богом? – Водянкин заерзал на своем месте. – Если он сейчас не перейдёт к главному, надо будет его как-то убирать!»

– И господь сказал мне: Москва – это Вавилон! Москва – город греха! Москва – город порока! Москва – это блудница на семи холмах! И тогда я все понял и сказал: аллилуйя, Господи! – Пастор повысил голос и продолжил говорить все громче и громче: – Мы должны поразить дьявола! Мы должны сокрушить Вавилон! И мы должны принести туда слово истины! И мы пойдём туда, неся слово Божье! Мы приведём Иисуса в эту цитадель дьявола и сокрушим твердыню Антихриста! Ибо мы принесём кару Божью на головы язычников! Отступников и клятвопреступников сокрушим мы, во имя Иисуса! Аминь! Мы – дети Божьи, мы – дети Иисуса! Аллилуйя и аминь! Мы ныне армия Иисуса Христа и он наш генералиссимус! Слышите, что я говорю вам? Ныне здесь собирается Божье воинство! Слышите, как сам Господь зовёт нас в бой? Слышите, как архангелы трубят? Это Сын человеческий благословляет верных своих на бой с дьяволом! Мы сокрушим дьявола? – прокричал преподобный.

– Аллилуйя! – откликнулись на его призыв несколько десятков голосов с разных сторон. Похоже, пастор привёл с собой группу поддержки.

– Мы победим Антихриста? – крикнул он громче. На большом экране было видно, как пот струится по его вискам и высокому лбу.

– Аллилуйя! – откликнулись уже сотни голосов.

– Мы армия Иисуса? – крикнул он истошно, и лицо его стало страшным и притягательным одновременно. – Мы армия Иисуса? – повторил он снова, слыша в ответ вопли «Да!» и «Алилуйя!». – Мы и есть армия Иисуса! И мы пойдём на Вавилон и сокрушим его! Сокрушим Москву, сокрушим великую блудницу! Во имя Иисуса! Аминь! Приходите на наши собрания, каждое воскресение мы славим Иисуса! Аллилуйя!

Митрополит Иннокентий, сидевший во время этой страстной проповеди с растерянным лицом, очнулся и стал судорожно озираться, лепеча что-то о неуместности происходящего.

Возникла заминка: имам отказывался выступать, заявив, что он не соглашался на участие в протестантском богослужении и что если бы он знал, что речи должны выглядеть вот так, он бы вообще не пришел. Но Водянкин его уговорил выступить, и он все-таки вышел на трибуну. На фоне красноречия предыдущих ораторов имам был подчёркнуто краток и ограничился общими словами, не отказав себе в удовольствии призвать всех посетить в пятницу соборную мечеть.

«Испортил нам всю обедню этот Козлов!» – злился Водянкин, получив от президента и премьера негодующие послания.

Вышедшая на трибуну после имама телеведущая в красном, чрезвычайно смелом платье выглядела не очень уместно, но сама она об этом не думала и бойко начала свою речь:

– Мы – ваши сёстры, невесты, жёны и матери – говорим вам: идите в бой и спасите нас! Спасите нас от беды, спасите нас от войны, спасите нас от Москвы! Россия, как упырь, лезет из гроба, и кто-то должен вбить наконец кол в её поганую гнилую грудь! Россия – это зло, которое вы должны уничтожить, чтоб ваши дети жили в счастливом мире, а не в вечном кошмаре! Жили и не знали этого слова, не боялись этого проклятья! Будьте сильными! Будьте отважными! Будьте безжалостны к врагам!

«Жабреев что-то перегнул в этот раз! Стареет, теряет чутьё. – Водянкину и эта речь не понравилась, он представлял себе что-то более жизнерадостное и без „упырей“. – Имам как-то скомкано выступил, и баптист перегнул палку. За всем нужно следить самому, один раз сам не вычитаешь – и начинается! Впрочем, получилось неплохо, митрополит не подвёл. Реджепов будет доволен», – успокаивал он себя.

– Победите врагов и возвращайтесь с победой домой! Возвращайтесь скорее! Мы вас очень-очень любим! – телезвезда улыбнулась прямо в камеру, и её красивое лицо показали крупным планом на миллионах мониторов.

Все зааплодировали, заиграл гимн.

Церемония была окончена.

«Ну что ж, вроде как сегодня начнется наступление, игры кончились!» – удовлетворенно подумал Водянкин и пошел пожимать руки.

Яростная речь евангелиста, с заботливо врезанным финальным приглашением, позже разошлась широко, и Водянкин выдавал её как свой личный успех, тем более что пастор оказался буквально одержимым своими идеями и действительно готов был бежать впереди армии, а такие люди всегда полезны в деле пропаганды.

***

Василий Михайлов ждал новостей в кабинете, глядя невидящим взором в экран с мировыми новостями. Там бурлила своя жизнь: в Шестой провинции стреляли, в ООН заседали по Лунному вопросу, Организация стран-экспортеров органического топлива в опять вынуждена снижать цены. Ни слова о России. Ни слова про Урал.

«А если все-таки что-то упустили? Что-то важное, и нам всем конец?..»

Включился коммуникатор.

– Ну что, Вася, наша взяла! – прокричал с экрана Жихов.

– В смысле?

– Всё, Вася, всё! Застали их врасплох, они даже опомниться не успели. Я слежу прямо со спутника: уничтожена вся техника, сейчас осталось только отловить разбежавшихся. Где-то там их героический командир прячется, хорошо бы его поймать!

– Можно расслабиться?

– Готовь мундир, скоро будут парады и раздача орденов! Всё, отключаюсь, можешь передать привет нашим пленным борцам за возрождение России! – Жихов исчез, а Василий, несколько минут посидев в оцепенении, решил поделиться радостью с кем-то из задержанных.

Ему вспомнился неудавшийся террорист Егорушкин. «Его и навещу!» – решил он.

События последних суток так радикально изменили всё внутри и вокруг Сергея, что недавняя жизнь казалась ему каким-то очень далёкими временами. Споры, разговоры, планы, загадочные намёки друзей, появление москвича… Москвич! Не был ли москвич провокатором? После глупого допроса, обидного избиения и бесконечных часов сидения в одиночке Сергей не был бы таким легковерным. Может, его «пасли» с самого начала? Кто вообще такой этот Борис Борисович, который привёл его? Почему он ему доверился? Разбирая свою недолгую карьеру политического террориста, Сергей отчётливо видел нелепость своих приключений и детскую наивность планов. Подумать только, в условиях реально существующего политического надзора не просто собираться и обсуждать пресловутые «пути возрождения России», но и бравировать оригинальными, по нынешним временам неуместными воззрениями перед окружающими! Может быть, послабление режима было мнимым? Может, вообще вся эта оторопь власти была балаганом? Сергей мучительно нуждался в новостях из внешнего мира, но их не было. Что творится в городе? Что в Москве? Что в Перми? Из того, что его не освободили торжествующие «свои», следовал очевидный вывод: победы нет. Но почему? Неужели Пермь оказала сопротивление? Что в Екатеринбурге? Может, бои в городе? Бесконечное прокручивание в голове одних и тех же мыслей в тишине и изоляции превращали заключение в камеру в изощрённую пытку. Несколько раз Сергей пытался молиться, но молитвы путались, и он снова начинал мечтать о русском флаге над Екатеринбургом, представлять, как было бы здорово, если бы всё-таки удалось потравить верхушку ненавистной республики. Он так сжился с этим сценарием, что после своего задержания не сразу поверил, что всё кончено. Сергей живейшим образом представлял, как на фоне всеобщей паники восстают офицеры-патриоты и через несколько часов трухлявая и нелепая республика падает к ногам русских воинов-освободителей. А ведь он не сомневался, что все именно так и будет. Но что-то сломалось в механизме, да и был ли механизм? Что вообще произошло? Что дальше? В какой-то момент Сергей почувствовал внутреннее убеждение: всё будет хорошо!

– Победа близка! – вслух произнес он и попытался улыбнуться. Он встал с жёсткой лежанки и принялся расхаживать по камере, напевая запрещённый гимн Российской Федерации.

– Арестованный, встать у стены! Руки за голову! – раздалось в камере.

Включился яркий свет, и Сергей неуверенно подошёл к стене, хотелось бунтовать, показать этим идиотам хотя бы жестом, что часы их сочтены, но было страшно. «Вроде для еды рановато… Допрос? Казнь? Освобождение? Что?» – заполыхало в голове, затмив картины русской победы. После первого допроса, окончившегося унизительным избиением, его больше не вызывали и ни о чём не спрашивали, и потому внезапный визит из внешнего мира явно что-то да означал.

– Ну, как ощущения от жизни? – Сергей услышал за спиной хрипловатый голос нервного кокуровца, который говорил с ним сразу после ареста, и обернулся.

Михайлов стоял на пороге, опершись о косяк, лицо землистого цвета, весь помятый. В руке он крутил тонкую сигаретку, потом медленно поднёс её ко рту и щелкнул зажигалкой.

– Я могу… отойти от стены? – Сергею хотелось узнать хоть что-то о внешнем мире, и в этом неприятном человеке он видел единственный доступный источник информации.

– Да, отойди уж… Сядь. – Михайлов оглядел ссадины на лице студента и косо улыбнулся.

– Что… что вы хотите? – Сергей робко сел на нары.

– Да ничего… Пришёл вот тебе сообщить пренеприятное известие, господин террорист! – Михайлов затянулся и не спеша выдохнул облачко седого дыма.

– Меня… убьют? – Сергей почувствовал, что у него дрожат пальцы, а на глаза наворачиваются слёзы.

– Ну, про это пока не знаю. Теперь уже, наверное, нет, – Михайлов улыбнулся, с издёвкой, очень неприятно. – Вот смешные вы люди, русские патриоты! Как лозунги кричать – так всё о ней, о вашей России, а как пренеприятное известие – так сразу за свою жопу трясётесь!

– Что случилось? – задавая вопрос, Сергей уже знал ответ. Случилось то, чего он боялся.

– Да все хорошо. У нас. А вот у вас – не очень. Да ты ж ничего не знаешь! Дружбанов твоих мы переловили сразу после тебя. И всю эту банду гадёнышей – в армии и в полиции. А сегодня наши войска… наши и союзные разгромили Дробакова, нанесли превентивный удар по скоплению живой силы и техники. Да там и громить было нечего, впрочем. Так что в ближайшие часы мы будем в Перми, ну а там дальше – на Москву! Конец вашему Пирогову. Так что сиди и жди, когда мы возьмём Москву, а потом будем решать, что с вами, дураками, делать. Ясно тебе, а? – К концу тирады Михайлов почувствовал себя глупо. «Зачем ему рассказывать-то? Какой реакции жду?» – подумал он.

– Пермь? Ну и что? Да всё ещё впереди, ясно? Россия большая! Мы ещё победим! Предатели! – Сергей выплеснул в ругательствах накопившиеся за долгие часы обиду и ненависть.

– Дурак! – Михайлов нажал на кнопку, и дверь открылась.

Часть третья. На той стороне

18. Рязанцы

Известие о разгроме под Пермью застало Владимира Пирогова в разгар очередной протокольной встречи – он принимал делегацию из Тулы. Это была едва ли не основная его работа – постоянно принимать представителей местных элит и выслушивать их заверения в преданности делу возрождения России. Чем они на самом деле занимались, что возрождали и что контролировали, выяснять обычно не было ни сил, ни возможности.

Солировал неприятный мужичонка, представившийся временным губернатором Тульской области. Так повелось, что во всех освобождённых областях первым делом разгонялись администрации и избранные при Юркевиче местные собрания депутатов. Впрочем, чаще всего депутаты и чиновники разбегались сами. В итоге реальную власть прибирали к рукам какие-нибудь второстепенные чиновники или, что тоже не было редкостью, пересидевшие смутное время по тёмным углам деятели из политической элиты поздней Федерации. В Туле, судя по физиономиям и данным из биографий членов делегации, события развивались по последнему сценарию.

– Значит, это самое, провели мы мероприятия… Согласно утверждённому графику… Да, я уже говорил, Владимир Егорович, восстановили, так сказать, это самое, вертикаль власти в полном объёме! Так и знают все пусть, наш город и область, это самое, опора России! На нас, это самое, можно положиться…

Назойливое «это самое» шлёпало по ушам, но Владимир Егорович не перекрывал фонтан верноподданнического красноречия.

– Это самое, как сбежал-то наш главный полицай, Яхлаков его фамилия… так мы сразу, это самое, приступили… ну, к восстановлению, – продолжал рапортовать временный губернатор.

– Яхлаков? А куда делся-то? – Пирогов вспомнил Яхлакова: «Хороший такой был парень, исполнительный, хоть и не кадровый».

Когда всё началось, Пирогов ждал, что Яхлаков тоже присоединиться к движению, но тот почему-то повел себя иначе, чего-то ждал. А когда заняли Воронеж, его там уже не было. «Может, потому, что он не кадровый, попал в полицию во времена, когда бывших сотрудников МВД РФ брать не хотели? Думали, без нас обойтись, дураки. Но, надо сказать, это была правильная мысль. Но потом они передумали и позвали таких, как я!»

Выступающий испуганно посмотрел на верховного правителя.

– Как куда? Это самое, сбежал он… Поймали только начальника Тайной полиции… Предатель был, это самое, повешен… Ну, народ на сходе решил… Упущение наше…

– А мэр? Губернатор? – Пирогов почувствовал неуместность своего интереса к судьбе какого-то полицая.

– Так, это самое… Прятались… Но мы их нашли, отправили в тюрьму… Иуды, это самое! Жаль, что всех гадов не поймали! – Временный губернатор изобразил на лице решимость и непримиримость, другие члены делегации закивали.

– Значит, господа, всё у вас там идёт хорошо? Поднимается Россия, а? – сидевший в зале министр информации Бурматов сделал незаметный знак оператору, и тот начал протокольную съёмку с этой красивой, как казалось министру, фразы.

– Подымается, это самое! Мы верим, что под руководством Владимира Егоровича Россия возродится. И, это самое, будет единой… И, это самое, сильной! – закончил старик и преданно посмотрел в глаза Пирогову.

– Возрождение России как великой и признанной всем миром державы – это вопрос времени. Пути назад нет, господа. Это ясно нам, это ясно всем. Рано или поздно мировое сообщество должно смириться, и никакие марионеточные правительства с их конференциями никогда нам не помешают. Русское знамя уже развивается над Пермью, на днях падёт так называемая Уральская Республика. Мы не встречали сопротивления и не встретим его до самого Тихого океана! Разве что какие-то бессовестные наёмники поднимут руку против своего народа или мы столкнёмся с попыткой повторной интервенции. Но я уверен, что наш народ такого больше не допустит!

В момент, когда по плану Пирогов должен был изложить программу дальнейших действий, заработала спецсвязь.

Министр информации Бурматов жестом велел прекратить трансляцию. Вызывал командующий Первой ударной армии Дробаков.

– Хорошие новости? Лёня, всё хорошо, я надеюсь? – Пирогов все последние дни нервничал и подсознательно ждал дурных вестей.

– Всё плохо, Владимир Егорович! Всё плохо! – сквозь системы глушения сигнал китайской связи позволял видеть на небольшом экране лишь бледное лицо Дробакова

– Господа, прошу вас выйти… к чёртовой матери! – рявкнул Пирогов, и испуганный Бурматов только что не пинками выпроводил из зала растерявшихся туляков. Владимир Егорович перевёл изображение на стационарный приёмник и увидел собеседника, который, судя по интерьеру, находился в заброшенном сарае.

– Все пошло не по сценарию. Нас обманули! Заманили! Все оказалось враньём! На нас обрушили сразу всё! Вертолёты, беспилотники, танки… Найдите того, кто планировал это и казните! У нас крыса какая-то сидит! – голос командарма дрожал то ли от отчаяния, то ли от ненависти.

– Что с армией? Вы где? У нас никакой информации, всё глушится. Где они вас застали? Передайте координаты! У нас же теперь есть самолеты, может выслать их? Разбомбить? – Пирогов говорил бодро, как перед собранием, мысленно ругая себя за неуместные интонации.

– Какой Восток? Кого бомбить? Я прячусь в какой-то дрянной деревне, они расколотили все наши колонны, буквально в полчаса. Не знаю, сколько уцелело, но тут особо и прятаться негде! Разве что в лесу подохнуть… Я только хочу сказать – найдите крысу! Отомстите за нас! Я думаю, они специально позволили выйти в эфир, чтоб меня засечь… Не поминайте лихом. Живым не дамся!

Звук исчез.

«Всё?! – Пирогов судорожно сдавливал коммуникатор в руке. – Это всё? На что мы вообще рассчитывали?»

***

Предшествующие дни были днями безусловного триумфа Тимофея Бурматова. Несмотря на невысокий статус в руководстве России, в виртуальном образе новой власти, который созидался по его идеям и его стараниями, Бурматов занимал особое положение: министр информации, идеолог, лицо режима и голос режима, непременный спутник верховного правителя на всех публичных мероприятиях. Он всегда сидел справа, всегда что-то говорил Пирогову, что-то показывал ему. Постепенно Бурматов стал выступать от имени верховного правителя и даже заменял его.

При Юркевиче он работал заместителем директора «Голоса Рязани» – вещательной корпорации Русской Республики. Помогать восставшим начали многие люди, гораздо умнее и талантливее Тимофея, но он первым добежал до лидеров и застолбил свое место, избавляясь от любого, кто проявлял слишком большое рвение. И уж тем более он никакого не подпускал к Пирогову – и чтобы не отодвинули его самого и потому, что, как ему казалось, он открыл неприятную тайну новой российской власти, и была она волнующей и опасной.

Верховный правитель России Владимир Егорович Пирогов был человеком случайным, недалёким и неглубоким – вот к какому выводу пришел Бурматов.

Для бывшего командира спецназа Пирогов неплохо выступал, без подготовки говорил складно, по-простому, но не грубо, весомо, убедительно. Людям нравилось, они верили. Он как бы воплощал собой архетипичный образ человека в погонах, который наводит порядок, – и этого хватило, чтобы никто не замечал его полицейские погоны, которые он заслужил не борьбой за спасение России, а усердной службой Юркевичу. Казалось бы, факт измены присяге на заре карьеры должен был насторожить – он же присягал Федерации, почему остался работать на новую власть? Однако об этом никто не спрашивал, кроме ехидных пропагандистов из-за линии фронта.

Тимофей сформулировал свою задачу: никто не должен быть знать открытую им тайну, люди должны были верить суровому мужику в погонах, который уверенно призывает их к возрождению Родины, не должны сомневаться, что вместе с ним идут правильной дорогой и что маршрут этот разработан целой командой.

С командой тоже было непросто. Бурматов даже находил для себя некоторое успокоение в том, что он ничуть не более чужой, посторонний или странный в этом сообществе, чем любой другой его участник.

Высшее руководство России составляли рязанцы, то есть те, кто поднимал восстание или примкнул к нему в первые дни. Кроме Бурматова, в эту компанию входили премьер-министр Фадеев, начальник Службы безопасности Лапников, несколько невнятных управленцев, занимавших какие-то должности в правительстве Русской Республики и несколько крупных полицейских чинов – коллеги, друзья и бывшие подчиненные Пирогова. Большинство участников выступления в Рязани были рядовыми полицейскими или сотрудниками ТПРР, они считались самыми верными и надежными, в управлении страной не участвовали, а охраняли руководство России.

Больше всего Тимофея интересовали Фадеев и Лапников. До начала восстания он про них не слышал и не представлял, откуда они взялись. Если слухи о Фадееве и были правдой, то это было не так и плохо – потому что о Лапникове даже слухов не было. А ведь они прибрали к рукам невероятную власть! Но что это была за власть? На чём всё держалось? Какие у них были планы и чего они на самом деле добивались?

У этих двоих были свои отношения с Пироговым, втроём они часто совещались, и Тимофей допускал, что чего-то самого важного и главного он просто не знает.

Тимофей их боялся, ненавидел, но жался к ним – сам он, по сути, был никем и во всем движении человеком случайным. Это восстание дало ему шанс, и он его использовал в полную силу, выжимая как можно больше из сложившихся обстоятельств. Обстоятельства способствовали: скоро выяснилось, что у этих людей, замахнувшихся на возрождение России, не было никакой внятной программы и никакой идеологии. Любой сектант-фёдориковец мог объяснить мир, его настоящее и будущее яснее, чем тот же Фадеев. Доходило до смешного: Лапников назвал свою организацию «Служба безопасности России» – ни КГБ, ни ФСБ, ни НКВД, а как-то совсем не по-российски. Почему так – никто не понимал, этот вопрос всегда задавали на встречах и во время эфиров. Тимофей пытался узнать, но, кроме отговорки Лапникова, что, у него, мол, свои счёты с прошлым, никаких пояснений не давалось.

Постоянно сопровождая верховного правителя, Бурматов нашел лазейку, через которую можно было обрести вполне реальную опору и силу: организуя встречи лидера с делегациями, он был в тесном контакте со всеми приезжающими в Москву самоназначенными мэрами и губернаторами, и все эти вытащенные из нафталина деятели докризисной России демонстрировали Бурматову готовность верно служить. Через его руки прошла вся местная власть, и, если бы каким-то чудом проект возрождения России сработал, Тимофей оказался бы в ней одним из главных людей – ему было бы на кого опереться.

Пирогова он полюбил и был предан ему бесконечно – вопреки своему рациональному недоумению по поводу этой фигуры. Другого человека, давшего ему невиданный шанс в жизни, не было, да и едва ли он мог появиться. Поэтому Пирогов – и только он, так для себя решил Бурматов.

Кроме того, Пирогов был его единственной защитой от Фадеева и Лапникова, а ведь они чувствовали, как он внимателен к ним, и, пока ещё вяло, пытались ему мешать. Фадеев не хотел назначать Бурматова министром и первым перестал деликатничать с приблудным идеологом, несколько раз позволял себе в самых жестких выражениях затыкать его, добавляя пожелания всё-таки иногда мыться: был у Бурматова такой неприятный недостаток – мыться он действительно не любил.

***

Пирогов сидел молча.

– Надо верить, Владимир Егорович! Надо бороться! Это всё ерунда, за нами вся Россия! – Бурматов решился подбодрить лидера

– Да, да, надо верить… Будем верить! – Пирогов кивнул своей круглой головой, но попросил оставить его одного.

Бурматов вышел в эфир и целый час кричал, что не надо верить провокациям, ударная армия ещё ударит, «мы дойдем и до этого их Екатеринбурга, и до Новосибирска, и освободим Иркутску и Владивосток!».

Люди слушали, людям нравилось, люди ещё ничего не поняли. Впрочем, и сам Бурматов понял, насколько всё плохо только несколько дней спустя.

19. Верховный правитель

Верховный правитель был не так прост, каким казался. Это была выработанная с детства привычка: прикидываться глупее и проще, чем он был на самом деле. Он видел, что карьеру проще делать, прикидываясь глуповатым и самоуверенным, поэтому прятал свои сомнения и переживания от окружающих, даже от жены, когда она ещё была.

Весь ход восстания казался Пирогову каким-то нереальным. Ему и его соратникам фантастически везло. На первом этапе выступления, когда они контролировали только Рязань, всё ещё можно было остановить силами спецназа. И они действительно ждали контратаки. В конце концов можно было собрать всех, кто еще оставался верен, вроде Яхлакова, и хотя бы их силами начать сопротивление. Предположим, Русская Республика была настолько рыхлым и беспомощным образованием, что изоляция её верхушки сразу обрушила всю конструкцию. Но ведь была ооновская администрация в Москве, была же Наблюдательная комиссия. В Рязани был какой-никакой дипломатический корпус, бизнесмены да и просто агенты иностранных спецслужб – они же должны были сообщить начальству, что происходит.

Руководство восстания пыталось начать переговоры с мировым сообществом, но испуганные дипломаты требовали только одного, чтобы им обеспечили возможность покинуть охваченную мятежом территорию и обеспечили неприкосновенность. В итоге всех отпустили, заверяя в желании мира и дружбы.

Глупее вышло с дипломатами построссийских стран. С одной стороны, в первом манифесте восставших прямо говорилось о возрождении России в полном объёме и непризнании суверенитетов в границах бывшей России, за исключением Татарии, Башкирии, Якутии и Кавказа, куда даже соваться было глупо. С другой стороны, хотелось выглядеть готовыми к переговорам, поэтому всех дипломатов отправили по домам с предложением к правительствам немедленно самораспуститься или присоединиться к священному делу возрождения России.

В течение первых часов восставшие приложили немало усилий, чтобы их услышал и увидел весь мир. Но никакой особой реакции, кроме вялого осуждения, не последовало. Ничего не произошло и после взятия Москвы, и после того направления во все стороны диверсионных групп из спешно навербованных добровольцев. Конструкция построссийского мира затрещала. ООН негодовала и грозила, была введена блокада восставших регионов, но все равно ничего серьёзного не предпринималось.

К удивлению, даже публичная казнь Юркевича и его подручных не сподвигла Наблюдательную комиссию на активные действия. Заподозрив ловушку, руководство восставших потратило несколько недель на обустройство контролируемой территории и формирование из имеющихся в наличии сил хоть какого-то подобия армии.

Руководство восстания каждый день ожидало десанта или организованного сопротивления, но ничего не происходило. Чередой шли конференции и переговоры, президент США и европейские руководители выступали с громкими заявлениями – и больше ничего.

Пирогову докладывали, что вот-вот рухнет Поволжская Федерация.

– Вот так вот просто и рухнет? – недоумевал он.

– Ну не так просто, но рухнет! – заверял его Лапников и хитро улыбался.

И ведь рухнула! Поволжская армия, на которую в Наблюдательной комиссии возлагали большие надежды, стала главной движущей силой мятежа. «Как так выходит? Неужели все так рыхло в этом мире?» – думал Пирогов.

Следом как карточный домик рассыпалась финно-угорская конфедерация – и тоже без особых усилий.

Владимир Егорович часто заводил среди своих разговоры о том, что рано или поздно везение кончится. Но с ним не соглашались:

– Все эти государства – фикция, население только и ждёт, когда мы придём! Там же живут наши люди! Наши единомышленники есть везде, это только начало! – успокаивал его Бурматов.

Пирогов всегда находил время послушать своего министра информации и, представляя реальное положение дел, удивлялся его наивной, почти религиозной вере в победу. Была в этих встречах и практическая польза. Он черпал из многословного бурматовского разглагольствования объяснение происходящим событиям, а потом сам пользовался этой аргументацией. У него не было собственной стратегии и глобальных идей, он бы с удовольствием заглянул в пресловутый «План возрождения России, план Владимира Пирогова», о котором не уставал вещать Бурматов.

С Уралом всё развивалось по обычному сценарию: были и «наши люди», и заговор в армии, и план ликвидации верхушки, и казачество. Предполагалось, что сразу после Перми, выждав несколько дней, пока Урал охватит хаос, силы России двинутся на Екатеринбург. Но несколько дней назад информация из-за линии фронта перестала поступать. Ни о восстании, ни об удачном покушении на президента ничего не было слышно, зато неожиданно прошла конференция, на которой государства Рижской системы поклялись воевать и объявили о создании Объединенного штаба. Тем не менее было решено действовать по плану. Все верили, что и в этом раз удача будет на стороне восставших.

И вот он, итог.

***

Через несколько часов, когда удалось собрать хоть какую-то информацию, устроили расширенное заседание руководства России, и Пирогов попытался устроить разнос военным. Но им же назначенный начальник Генерального штаба перешел в наступление:

– Я, товарищ верховный главнокомандующий, профессиональный военный, доктор военных наук, служил в Генеральном штабе задолго до Кризиса, так что прекрасно помню многих видных стратегов и тактиков, не имевших военного образования и опыта. Чем все кончилось – вы сами знаете! Хочу вам в лицо сказать: не повторяйте их ошибки и не пытайтесь руководить армией сами! Не доверяйте самозваным стратегам, они вас погубят! – скрипучим голосом выговорил генерал Лавренюк.

Этого старика Пирогову представил Заварзин, руководитель московского штаба заговорщиков, после того, как Москва была освобождена. «Настоящий офицер генерального штаба! Еще того, путинских времен! Наш идейный и верный товарищ!» – с уважением говорил он.

Старик предъявил подтверждающие документы, и, за неимением других кандидатов, его и назначили руководить штабом, хотя Фадеев и Лапников были настроены скептически и предлагали дать ветерану символическое звание и не воспринимать серьёзно. Но Лавренюк оказался дельным человеком – решил вопрос и с местом, и с кадрами, привёл старых сослуживцев. Про себя Пирогов их называл «стариками», но относился с пиететом – до этого самого дня.

– Я, конечно, простой рязанский полицай, можно мне этим в морду тыкать бесконечно, но я всё-таки хотел бы узнать, как получилось, что вы, дорогие мои военные специалисты, так ошиблись? Откуда вы взяли всю эту чушь про уральское подполье? Откуда вы взяли всю эту ерунду про восстание казахов, которые чуть ли не на нашу сторону перейдут? Это ведь не одна ошибка, это какой-то системный сбой!

Лавренюк стоял по стойке смирно.

– Нет, вы мне скажите, Николай Николаевич, в чём дело? Может быть, есть что-то, что я не знаю?

– Товарищ верховный главнокомандующий! Штаб – это мозг армии, но мозгу нужна информация для анализа! У нас нет собственной разведки, всю информацию о положении дел за линией фронта мы получаем от товарища Лапникова в весьма неконкретной форме! На основании полученных сведений мы дали свои рекомендации. Хочу напомнить, что мы предлагали дождаться начала восстания на Урале в Перми, а уж потом двигаться на восток! Кто принял окончательное решение – я не знаю.

Лавренюк был прав. Все окончательные решения принималось в узком кругу, а конкретно это решение действительно продавил лично Дробаков, находившийся в постоянной эйфории.

«Взять хотя бы этого Дробакова – он кто такой, откуда взялся?» – подумал Пирогов.

Буйный, харизматичный выскочка, Леонид Дробаков имел яркую располагающую внешность и умел хорошо выступать, поэтому изначально виделся исключительно в агитационном образе «речистого военного, не изменившего присяге». Стремительный взлёт популярности вскружил ему голову – Дробаков решил, что он ещё и стратег, и тактик, и выдающийся организатор. Устоять перед его напором рязанцы не могли или не захотели, и может, это был элегантный способ избавиться от слишком активного деятеля: ему доверили командование срочно сформированной добровольческой армией, которую он сам стал называть Ударной.

В лучшем случае это было слабо организованное ополчение, а на самом деле большая шайка мародеров и маргиналов. Правда, было в её составе несколько более или менее стоящих частей, например полк из бывших офицеров. Однако среди старших командиров офицеров с опытом было мало. Непонятно, в какую игру с ними играла коалиция, но уничтожить этот табор было легко – никаких иллюзий Пирогов не питал. Но Фадеев многозначительно намекал, что никто их не остановит. И ведь так и было!

Дробаков со своей Ударной армией кочевал из города в город, развлекаясь выступлениями, казнями, народными сходами и, к сожалению, грабежами и прочими малоприятными вещами. Именно он вошёл в Пермь, и всё, что он вытворял и там, и по дороге туда было чистой его и его штаба импровизацией. Самым приличным человеком в его окружении был отправленный «на усиление» Заварзин, который умудрялся вносить в этот хаос хотя бы видимость осмысленности. Впрочем, и Заварзин туда был отправлен, чтобы здесь не мешался со своими идеями и предложениями: у него были слишком большие связи в Москве – и среди подпольщиков, и среди «бывших», поэтому его боялись как возможного конкурента.

Между прочим, в Поволжье была какая-никакая армия, с нормальными офицерами – на её базе официально были созданы армии Пятая и Шестая. Наверное, можно было там найти боеспособные соединения и адекватных командиров, но поволжские армии так и стояли без дела, и кто там сейчас командует, было не совсем понятно.

«Честно говоря, у нас и армии-то никакой нет, не то что разведки!» – признался себе Пирогов, махнул рукой и обернулся к Лапникову.

– Откуда вся эта дезинформация? Мы ведь могли бы закрепиться в Перми и спокойно ждать развития событий. Если бы они посмели бомбить город – это все равно было бы лучше идеи выдвинуть все части на восток, разве нет?

Лапников казался спокойным.

– Владимир Егорович, источники, которыми я пользуюсь, раньше меня не подводили. Сейчас я пытаюсь понять, почему так случилось. На все вопросы готов ответить вам лично, это слишком секретная информация!

– Вы слышали, товарищ верховный главнокомандующий? Я возглавляю штаб Российской армии, а от меня скрывают все! – Лавренюк не скрывал своего бешенства.

«Я вот Россию возглавляю – и от меня, похоже, тоже многое скрывают!» – подумал Пирогов, но ничего не сказал.

Позднее был длинный и полный недомолвок разговор с начальником Службы безопасности. Он признавал, что его источники недостоверны, но настаивал, что других все равно нет.

– Возможно, это была спецоперация, жертвой которой пали наши друзья, но они уже и сами всё поняли, разберутся.

– Наши друзья – это кто? Китайская разведка? Индийская разведка? Иранцы? Афганцы? В подполье я уже не верю. Кажется, будь у нас более или менее развёрнутая сеть сторонников, мы бы и то знали больше.

– У нас друзья везде: и в индийской разведке, и в афганской, и в иранской, и даже в бразильской. Я вам много раз докладывал: Рижская система не нравится многим на этой планете, и нам готовы подыграть разные силы. Я годами выстраивал систему связей, она позволила начать наше дело и далеко продвинуться. К сожалению, случилась ошибка.

– Ошибка? Случился перелом! Против нас работает Объединенный штаб, который явно не сборище маразматиков, как наш, и ресурсы имеет несопоставимые! У нас даже авиации нет, не говоря о спутниках! Тридцать поволжских самолетов! Меня убеждали, что они могут летать, и что же? Кто-то где-то нажал кнопочку – и они превратились в бесполезный хлам! Мы только раз столкнулись с организованным сопротивлением – и оказалось, что у нас нет ни армии, ни разведки. Ничего! Крестовый поход детей какой-то! Сколько хороших людей погибло!

– Да, погибло…

– Скажите, нам есть на что надеяться? У нас есть какие-то ресурсы?

– Безусловно, Владимир Егорович! Безусловно. Меньше слушай этих «бывших». Зачем ты вообще относишься к ним серьёзно? Ты же прекрасно знаешь, что все эти государственные организации просто для солидности! Они свою Россию однажды уже профукали.

20. Бывшие

Для солидности действительно успели создать много всего ненужного, и эти учреждения уже начинали раздражать своей бесполезностью. Изначально рязанские заговорщики вовсе не собирались переезжать в Москву, планируя сделать её лишь символической столицей России. В послекризисное время в Рязани был построен комплекс офисных зданий, ничто не мешало сосредоточить там все нити управления. Но когда Москва так легко досталось, настроение сразу изменилось. В Рязани оставили только центральный банк, который продолжал печатать русские рубли, по умолчанию ставшие валютой новой России.

У Фадеева была подобрана небольшая команда, он вывез этих управленцев из Рязани и рассадил во главе ключевых министерств. Остальных сотрудников набрали в Москве – от желающих не было отбоя. Министерства воссоздавались сами собой: отставные федеральные чиновники занимали здания своего бывшего ведомства, рассаживались по кабинетам и шли докладывать о себе, не забывая прихватить сметы. В итоге в России появилось огромное министерство иностранных дел, работало министерство юстиции, промышленности, энергетики и еще много каких министерств. Некоторые функционировали даже без финансирования – на чистом энтузиазме, но, конечно, в ожидании грядущих благ.

Пирогов не любил всех этих «бывших», как вообще недолюбливал чиновников, но предпочитал делать ставку на них, а не на недавних подпольщиков или публичных борцов с режимом Юркевича или московских оппозиционеров.

Бывших подпольщиков он боялся, справедливо полагая, что его полицейского прошлого они не забыли и не простят. И с этим страхом он не мог справиться: не помогали ни горящие верой глаза, ни уверения в готовности умереть за него, и вообще, никакие рациональные аргументы не помогали. Искреннее обожание, очевидная преданность «великому делу возрождения России» не только не радовали, более того – пугали. Полицейским чутьём он понимал, что случайно оказался вождём этих людей, что терпят они его только до поры – пока он отвечает их глупым представлениям о возрождении России и русской судьбе. «Сначала мы разгромим сепаратистов, а потом эти патриоты припомнят мои похождения, и меня – на той же виселице вздернут!» – эта мысль жила в нём, и в той или иной степени её разделяли в его окружении. Фадеев, с которым он как-то поделился своим видением ситуации, полностью с ним согласился и сформулировал государственную стратегию: на время возрождения России необходимо дать этим людям возможность приносить пользу, а после победы надо будет персонально разобраться с каждым.

На местах дела обстояли и того хуже – не запачкаться в работе на марионеточную Русскую Республику сумели немногие. Большая власть областных администраций оказалась в руках развивших активность «бывших», чуть ли не руководителей каких-то забытых исполкомов «Единой России».

Слушая верноподданнические речи оживших политических трупов, Пирогов часто думал о Путине. Раньше он мучился вопросом, почему этот харизматичный популярный президент, несомненный патриот России, последовательно делал ставку на всякую вороватую шушеру, которую, как казалось юному наивному Пирогову, нужно было пересажать в первую очередь. Были же пылкие патриоты, готовые на всё! Но их не пускали во власть. И только оказавшись в положении национального лидера, Пирогов осознал всю мудрость предшественника: управлять проще управляемыми, а пылкие патриоты и бывшие подпольщики слишком часто настаивают на своей точке зрения, вопреки начальственному мнению. Впрочем, внешне отношение рязанцев к «героям и мученикам русского сопротивления» было очень теплым – Бурматов постоянно превозносил их заслуги и рвение. Сторонние наблюдатели искренне полагали, что именно эти ребята и стали главной опорой нового режима, но в реальности все было иначе: даже московское подполье воспринималось рязанцами с меньшим энтузиазмом, чем демонстрировалось. Хотя только благодаря московскому подполью столица России досталась Пирогову без каких-либо усилий с его стороны.

Местные патриотические группы и выпущенные из тюрем сторонники НОРТа в лучшем случае отправлялись на низовые должности или зачислялись в бесчисленные безвластные «советы народных депутатов» или «консультативные совещания». Буйных и пылких направляли в формируемые армии. Говоря по правде, бывших подпольщиков и героев сопротивления ожидало всё что угодно, но не реальная власть в России, возрождённой полковником Пироговым. Из огромного московского подполья заметные должности получили лишь несколько человек – и то исключительно из уважения к их бывшим чинам и заслугам.

***

Наверное, Москва просто соскучилась по столичному статусу – отсюда эти добровольные министерства и прочая возродившаяся сама собой административная жизнь имперского центра. Нельзя сказать, что в статусе вольного города бывшая столица прозябала, но в моральном смысле это были годы упадка. Про Москву не сообщали в новостях, потому что в ней годами ничего интересного не происходило. Из принципа в ней не проводили никаких крупных международных мероприятий – ни политических, ни экономических, ни культурных.

Первые недели восстания будто вдохнули в город новую жизнь. Москва будто пыталась взять реванш за все прошлые годы упадка. Царила невероятная эйфория, чередой шли приветственные банкеты и прочие праздничные мероприятия с участием осколков московского бомонда. Постоянно проходили собрания по возрождению давно упраздненных всероссийских организаций – профессиональных, творческих, политических и каких угодно. На них предлагались самые фантастические проекты: так называемый Союз кинематографистов России предложил немедленно приступить к организации Московского международного кинофестиваля, а Российский союз молодежи – провести Всемирный фестиваль молодёжи и студентов.

Пирогов был звездой, ему посвящали стихи, ему аплодировали, ему подносили цветы, жали руку или даже благоговейно её целовали. У него тоже случилась эйфория, он полюбил этот город и поверил, что это судьба – въехать сюда триумфатором и остаться в истории главного города России восстановителем и обновителем его славы.

Москва подарила Владимиру Пирогову не только ощущение триумфа, власти и успеха. Здесь он встретил самую потрясающую женщину из всех, кого довелось ему знать, – Кристину. Кристина была совсем из другой жизни – настоящей светской дамой, столичной штучкой, к такой раньше он не осмелился бы и подойти. За спиной у него был распавшийся брак с бывшей коллегой и довольно заурядная жизнь; возможно, потому он и согласился на участие в восстание, что был одинок и ничего интересного от жизни не ждал.

Кристина была живой частью ушедшей России, которую Пирогов застал совсем немного и видел только издали. Она начала светскую карьеру ещё золотые десятые годы, блистала на страницах глянцевых журналов, пробовала себя как модель и певица, участвовала в телешоу и накануне Кризиса вышла замуж за богатого и влиятельного человека, чью фамилию с гордостью носила. Муж её, весьма немолодой и нездоровый человек, вскоре помер, опозоренный и лишенный сенаторского звания. Впрочем, оставшихся от него миллионов Кристине вполне хватило на приятную жизнь между Москвой и Парижем.

В Москве, в одной из своих роскошных квартир, она открыла салон. Как высокопарно сообщала его официальная страничка в интернете, «здесь продолжаются традиции светской жизни главного города России». В её салоне действительно бывали и высокопоставленные ооновцы, и все более или менее значимые московские персоны. Так она провела послекризисные годы – весело и беззаботно, оставаясь героиней потускневшей московской светской хроники.

После смены власти Кристина Павловна собиралась отправиться в Европу, но задержалась и стала пылкой сторонницей «возрождения России».

Она буквально очаровала Пирогова, когда он наконец посетил её салон. На следующий день она позвонила ему, и он, бросив всё, приехал. Они стали любовниками. Наверное, это были самые счастливые дни в жизни Владимира Егоровича. Да, он был счастлив, он был победителем, о плохом он старался не думать. Кристина была старше его на несколько лет, однако рядом с ней Пирогов казался себе гораздо старше своих сорока двух.

В Европу она всё-таки уехала.

После всех потрясений Владимир Егорович явился к ней.

Кристина сидела в гостиной, в коротком халатике, и смотрела какой-то старый фильм.

– День сегодня был отвратительный! – Он выложил ей и про Дробакова, и про Лавренюка, и про разговор с Лапниковым.

Кристина слушала спокойно, иногда кивала.

Когда Пирогов закончил, она тронула пальчиками виски и спокойным голосом сказала:

– Володя, мне надо уехать.

– Уехать?!

– В Париж. Ты же знаешь, у меня там квартира, бизнес.

– Вот так срочно уехать?

– Да, Володя. Я и так тут просидела всё лето. Дела ждут, здоровье надо поправить, а тут сам видишь, что творится.

– Пока ничего плохого не происходит. Подумаешь, Пермь! Чёрт с ней.

– Надеюсь, ничего плохого не произойдет! Я же не совсем уезжаю. Съезжу на пару месяцев и вернусь.

– Я буду скучать. – Пирогов понял, что отговаривать её бесполезно, ждать обратно – тоже. И поймал себя на том, что не удивлен и всегда был к этому готов.

– Думаю, тебе будет не до скуки. Сейчас такое начнётся, что девочкам лучше выйти.

– Кто тебя напугал-то? Что за чушь?

– Никто не напугал, я же говорю: нужно в клинику, дела кое-какие накопились.

– И когда ты уезжаешь? Тебе дать денег? А как ты поедешь? – начал суетиться Владимир Егорович.

– Хочу завтра утром. Поеду на машине в Питер, там самолёты летают. Денег дай, если можешь, лишним не будет. Боюсь, что все мои вложения в Москве уже ничего не стоят.

– То есть ты не сейчас это решила?

– Конечно нет. Просто не хотела заранее тебе говорить, извини.

– Тебе дать сопровождающих? Ты одна едешь?

– Нет, нас несколько девочек. Если только сопровождающие без формы будут, иначе только проблемы. Главное, чтоб нас не ограбили по дороге.

– Хорошо!

Он сделал несколько звонков, последовательно удивив своих абонентов.

Фадеев обещал прислать деньги, хотя и выразил неудовольствие по поводу запрошенной суммы.

Лапников обещал дать хороших ребят в конвой и уточнил адрес.

Они провели вместе ночь.

– Если хочешь, можешь жить здесь! – сказала она прощаясь.

На том и расстались.

Рано утром Владимир Егорович ехал на очередное совещание и думал, что мог бы, наверное, и не отпускать её. Но жить не с гордой, свободной женщиной, а с пленницей ему не хотелось. «А мог бы и уехать. Взять больше денег, сказать, что едет её провожать – и улизнуть, убежать. Но нет, не получилось бы, и потому, что свои не отпустят, и потому что спрятаться в этом маленьком прозрачном мире негде»

С того утра в душе Владимира Егоровича поселилось неприятное чувство – обреченность.

21. Вторая армия

В штаб Второй армии выехали ночью.

Бурматов хотел проветриться после бесконечного московского кошмара. Каждое совещание руководства непременно заканчивалось криком, обвинениями и скандалом. Бурматов не раз попадал под горячую руку и решил, что надо хотя бы на день уехать – и самому провериться, и посмотреть, что же происходит на местах, как люди реагируют на происходящее.

По совету начальника генштаба Лавренюка он поехал в штаб так называемой Второй армию, чтобы заодно сделать оттуда несколько духоподъёмных трансляций.

Тимофею все чаще казалось, хотя он и гнал от себя эту мысль, что под ногами у них пустота. Даже в первые дни, когда всё шло наилучшим образом, он замечал неприятные сигналы. Например, бурное одобрение новой власти выражали вполне определённые люди, а что думали все остальные, было непонятно. Казалось, они просто ждут, когда всё это кончится. Особенно неприятно было равнодушие молодёжи. За весьма редким исключением публика моложе двадцати вообще не интересовалась происходящим. При чём равнодушие было еще не самым плохим вариантом.

Однажды, просматривая частные каналы, он случайно наткнулся на девушку, которая вещала, кажется, из Ярославля. По одобрительным отметкам и комментариям было видно, что её слушают и одобряют тысячи.

– Ну, вот взять Афганистан! Раньше был помойкой, а теперь? Да теперь там центр прогрессивной тусовки! Чего стоит один кабульский джаз-клуб, а? Вы вот слышали эту музыку? Ангельское пение! Или этот… «Будда-бар» в Бамиане! Опен-эйр-пати перед гигантскими изваяниями Будды! Сто тысяч человек собирается поплясать! В том году, когда отмечалась годовщина восстановления статуй, ой, что там было! А легендарный кабульский стрип-клуб «Талибан»? – Девушка тяжело вздохнула, явно давая понять, что бывала там лично. – Сначала они, значит, выходят все в паранджах, всё типа строго, но что они потом творят! Мамочка моя! Под мелодии из продвинутых гей-клубов Карачи и модных дискотек Пхеньяна! Такого отжига я не видела даже во Владивостоке! А интерьеры? Самые крутые филиппинские дизайнеры постарались! А теперь мы тут торчим, никуда не уехать, ничего не работает, повылезало старичьё всякое из помоек – а всё потому, что какой-то полицай решил какую-то, блин, Россию возрождать! Да вот сдалась она мне, Россия эта! Я её вообще не помню, и слава богу! Было бы что помнить, правильно я говорю?

«Да!» – незамедлительно ответили десятки тысяч слушателей. Бурматов ничего не знал об этой девице и причинах её популярности. И это его особенно поразило: целый мир, о котором он ничего не знает! Сколько ещё таких гуру равнодушия? Оказалось, тысячи. Искать таких умников и образцово-показательно наказывать, не было ни сил, ни ресурсов. Он махнул рукой, но забыть не мог.

Отдельный вопрос: кто же за их власть воюет? Об этих людях у Бурматова было неопределенное впечатление. Несмотря на то что он регулярно встречался с бойцами и лично курировал ежедневные эфиры с героями России, основной массив людей с оружием, сражающихся за их власть, был для Тимофея Сергеевича тёмным лесом. На руководящих постах было много пресловутых «ветеранов Донбасса» и отставников из распущенных ВС РФ. Но кто были рядовыми? Откуда они взялись? С мест приходила противоречивая информация, люди жаловались на мародёрство и грабежи, кое-где действовали вооружённые шайки отпетых бандитов, которые по документам проходили как вооружённые отряды сторонников правительства.

Встречи с такими персонажами всегда оставляли тяжёлое впечатление. «Ополченцы мы! За Россию всегда готовы!» – Бурматов вспомнил, как произносил эту фразу лысый верзила с недобрым глазом, которому он вручал орден пару недель назад. Верзила, рассказывали, был вскоре убит своими же, якобы готовился перейти на сторону противника. Разбираться не стали. Как говорил Фадеев, «бандитизм мы легко подавим, сейчас главное заставить бандитов воевать за нас».

Вёз министра мужик лет пятидесяти, в камуфляжной форме. В машине ещё ехал журналист с техникой для трансляций, но он сразу уснул.

– А вас как звать?

– Лейтенант Российской армии Борис Самарин, господин министр! – бодро откликнулся водитель.

– Скажите, Борис, как вы оказались в наших рядах?

– Ну как… По зову сердца, господин министр.

– Вы при старой России кем были?

– Да никем особо не был. После школы отслужил в армии, работал охранником, водителем… Потом началась вся эта заваруха украинская, уехал на Донбасс. Позывной «Резвый» у меня там был. Что рассказывать… побегал с автоматом, даже медали у меня были… Потом понял, что куда-то всё не туда поворачивает, вернулся в Россию. Снова мыкался, с работой было сложно… женился…

– А при Юркевиче?

– Ну как… Работал охранником. Детей растил. Читать стал, хотел разобраться, почему так с Россией всё получилось…

– И почему же?

– Ну… Вы сами знаете… Мне ваши выступления очень нравятся! Предатели… удар в спину… Раскачивали страну за деньги Запада, а потом вот всё и случилось…

– А вы где были, когда всё случилось? Помните Кризис? – За эти месяцы Бурматов многократно рассказывал, как тяжело он сам пережил развал России. На самом деле он почти ничего не помнил, у него как раз случилась первая любовь, она была, как водится, несчастная, и он так страдал, что несколько месяцев рокового года просто выпали из памяти, слившись в один бесконечно длинный, тоскливый вечер. Поэтому его интересовали живые, а не придуманные впечатления и воспоминания.

– Работал, наверное.

– И как среагировали, когда узнали новости?

– Да как… Ну мы с ребятами возмущались сильно… Выпили потом.

– А почему не вышли протестовать?

– Так против кого? Мы никаких иностранных оккупантов не видели, вся власть сначала осталась прежней… Потом только новые вылезли, хотя тоже, говорят, из старой колоды.

– То есть вся ваша власть была предателями?

– Получается, что была, хотя странно, конечно… Они вроде бы до последнего всё делали правильно… Когда я на Донбассе еще был, приходила помощь от нашего губернатора, нас как героев провожали же… Не знаю, может, им угрожали? Если честно, тот еще жулик был, губернатор-то наш. Как и все тогда…

– А вы, значит, верите в эту сказку, что в России вся власть была коррумпирована? Жулики и воры, да? – тезис, что докризисная власть целиком состояла из жуликов и воров, глубоко был внедрён многолетней антироссийской пропагандой, что, по опыту Бурматова, ему верили даже преданные сторонники восстания. Как с этим бороться, он еще не придумал и много размышлял на эту тему.

– Ну, жуликов и воров там хватало… Да когда их нет-то? У нас в России всегда так… И тогда жулики, и Юркевич со свой шайкой – тоже жулики! Показывали тут его дворец, вот же шельмец! Золотые унитазы, ну ты подумай!

– И мы жулики? – Бурматов лично готовил разоблачения коррупции при дворе Юркевича. Однако многократно показанный помпезный дворец принадлежал вовсе не генералу, а какому-то цыганскому предпринимателю, уехавшему сразу после начала событий. Юркевич жил хоть и богато, но ничего особенно впечатляющего в его доме не было, а у цыгана были настоящие золотые унитазы!

– Вы нет, вы не такие, вы за народ! – торопливо пояснил водитель, но Бурматову показалось, что этот мужик всех всегда будет считать жуликами.

– Да, враги клевещут на нас круглые сутки, но это все враньё. Владимир Егорович живет в походных условиях, остальные члены правительства тоже! – назидательно произнес Бурматов, а потом подумал: интересно, как бы мы развернулись, если бы удалось победить? Россия вон какая огромная, богатая, что ж, нам в землянках жить? Впрочем, сначала надо победить, сесть покрепче, а там уж никто и не осудит. – Ну а все-таки, что люди говорят о всех нас? Мы же народу стали известны только после начала восстания, а до этого нас никто не знал. Я тут недавно участвовал в работе собора, так там многие деятели говорили, что мы слишком мало привлекаем на ответственные посты тех, кто выдвинулся при Путине. А вы как думаете? Я вас спрашиваю не как министр, мне интересно человеческое мнение. Может быть, и правда надо ещё больше?

– Человеческое мнение? Да я бы эту публику первой перестрелял, вот какое моё мнение.

– Почему это? – Бурматов приятно удивился.

На самом деле, все эти бывшие раздражали его, и в глубине души он глубоко их презирал. Подростком, обнаружив, что никакой России больше нет, он был поражён всеобщим спокойствием по этому поводу. И самое главное, прежние лица оставались на прежних местах, за редким исключением, что он едва ли тогда заметил. Директор школы, которая еще недавно лично проводила уроки патриотизма, распорядилась срочно убрать стенды о России и Путине. Классная руководительница, которая на уроках то и дело сбивалась на темы о Донбассе и Америке, вдруг потеряла интерес к политике и теперь строго придерживалась учебного плана. Новейшую историю вообще перестали преподавать. Тимофей некоторое время демонстративно ходил с георгиевской ленточкой, но потом в школу вызвали отца и ленточку пришлось снять.

С тех самых пор ему казалось очевидным: те, кто, находясь во власти, довел Россию до гибели, должны быть судимы как ответственные за её беды. Не только бывшие министры и крупные деятели, но и рядовые чиновники и даже директора школ. Все, кто не боролся до конца. Но это были эмоции, которые он умел скрывать. Новому режиму нужна была связь со славным прошлым, и для этого Пирогов пригласил «бывших» помогать новой власти. Да и деваться было некуда: на местах кадров не хватало, нужно было кого-то ставить вместо разбежавшихся коллаборационистов. В смысле привлечения к всероссийской политике все было не так однозначно.

Проводить выборы, а тем более во всероссийский парламент никто пока не планировал. Все это откладывалось на послепобедное время. Тем не менее постановили, что видимость парламента все-таки нужна, поэтому и был создан Собор. В него вошли бывшие депутаты Думы, сенаторы, общественные деятели, губернаторы и чиновники, которые в силу каких-то причин лишились прежних постов. На участие в соборе принимали всех, кто хотел и сумел доказать, что был патриотом, а не раскачивал лодку и не шакалил у иностранных посольств.

К сожалению, на призыв сплотиться вокруг новой власти откликнулись немногие из тех, кто остался в живых. Когда Бурматов разослал членам правительства список зарегистрировавшихся для участия в соборе, самым популярным отзывом был вопрос: «а кто все эти люди?».

Известных или хотя бы знаковых имён в списке действительно не было. Каждый из этих господ предоставил свои статьи, выступления, книги и записи, однако создавалось впечатление, что в старое время они отсиживались на задних скамейках и со своим патриотическим мнением вперед не лезли. Попытки выяснить, чем конкретно они занимались в период Кризиса, были безрезультатны. Люди, – готовые часами рассказывать, как они ездили в Крым и на Донбасс, как обличали американский империализм, встречались лично с Путиным, выступали и предупреждали, принимали самые нужные и патриотические законы, – демонстративно обижались, когда их вежливо спрашивали: что конкретно они делали именно тогда, когда самое страшное-то и началось?

Это было общее расстройство памяти. Многие ярко и подробно рассказывали про 2014-й год, как тогда было радостно и хорошо, какой тогда была Россия счастливой и гордой, какое было воодушевление и единение. А вот дальше начинались путаные рассказы: стало не до политики, жить стало тяжелее, американцы всё испортили, но и наши виноваты были.

Впрочем, для заседавших на Соборе старая власть была идеальной, во всём правой. Они даже требовали повесить в зале заседаний большой портрет Путина, но Бурматов оставил как есть: огромную карту России в старых границах и парадный портрет Пирогова. Это вызвало бурю негодования среди участников Собора, но потом они смирились. Их больше интересовали вполне конкретные вопросы: когда им выдадут какой-нибудь пост или актив, которым они могли бы руководить? Когда будут наказаны и пойманы те, кто много лет их травил и обижал, – у каждого был заготовлен список. Наконец, интересовали пенсии, а в последнее время и пайки. Способных адекватно выступать и производить благоприятное впечатление на массовую аудиторию во всем собрании оказалось человек пятнадцать – двадцать. От остальных был чистый вред. Идиотские выступления регулярно демонстрировались противником в своих передачах и производили негативный эффект. Мысль, что какой-то трясущийся маразматик, о заслугах которого перед Россией в прошлом ничего нельзя было найти даже в самых комплиментарных справочниках, и есть та самая новая власть новой России, деморализовала многих сторонников на местах. Особенно досаждали требования немедленно вернуть Кавказ и Крым. Как они себе представляли завоевание этих территорий и, самое главное, их интеграцию в остальную Россию, выяснить не получалось. Для этих несчастных Россия существовала только в том виде, в котором они её помнили, и на меньшее они не были согласны даже на краю могилы.

Между прочим, эти вопли про Кавказ и Крым хоть и не сильно, но осложнили ситуацию. Кавказские эмираты и Крым немедленно откликнулись: они готовы присоединиться к коалиции и прислать своих военных. «Вот только их нам и не хватало! Разогнать это сборище к чёртовой матери», – бушевал тогда Фадеев.

– А как вы относитесь к Путину? – этот вопрос Бурматов тоже любил задавать в таких беседах. Вопреки официальной версии, сам Тимофей считал именно Путина виновным в случившемся, но, с другой стороны, он и был символом величия России, её взлета, её успеха, её суверенитета и целостности. Поэтому обычно он упоминал о нём, когда говорил о славном прошлом, а потом, не останавливаясь на его тактике в Кризис, сразу переходил к героическому настоящему и величественному будущему. Как эта фигура воспринималась людьми внизу, он не понимал.

– Путин? Путин всё правильно делал. Просто вокруг него было слишком много предателей, и они не давали ему многое довести до конца. А сам он был хороший, правильный мужик, за что и пострадал. При нём хоть порядок был!

– Ну да, ну да… Но как же получилось, что он предателей не выявил, не избавился от них? Ему же постоянно говорили! – Бурматова этот вопрос всегда искренне интересовал, но ответа на него он не нашёл, хотя ознакомился со всеми вариантами.

– Тут всё просто. Не мог. У него были связаны руки. А главное, такова была его божественная миссия, он должен был возвести Россию на пьедестал величия, а потом… это… ну, проиграть, жертва как бы… На алтарь Отечества. За грехи наши. Как Иисус Христос. – Водитель перекрестился.

Он явно говорил чужими словами, которые и Бурматов много раз слышал.

– Кто вам такое рассказал, про божественную миссию?

– Так это… святой старец Николай Фёдориков… Я хожу на собрания Церкви Троицы уже много лет…

«Боже, так он просто сектант. Из всех щелей лезут эти фёдориковцы. Вроде и гнать их нельзя, они несомненные наши союзники, но как начинается народное богословие – хоть святых выноси!»

– И много вас фёдориковцев в штабе вашей армии? – стараясь не выдать голосом озабоченности, спросил Бурматов.

– Врать не могу, очень много, господин министр. И наш командующий – тоже из нашей церкви!

– Вот как, любопытно.

– Дело не моё, но я всё-таки не понимаю, почему вы позвали в этот Собор дурацкий всякую шантрапу, а Фёдорикова не позвали. А ведь он один умнее всех! Он ведь лично с Путиным общался, и тот ему передал завет свой…

– А он разве жив, Фёдориков-то? Я думал он уже того… Вознесся на небеса, как Илья-пророк… Извините, не хотел обидеть ваши чувства.

– Эх, вот и при Путине все над ним смеялись, а потом вон как вышло: все не правы, а только Николай-то Александрович наш и оказался во всем прав. «Нет пророка в своем отечестве», все как в Библии сказано! А Фёдориков-то жив-здоров, живет, скрытый от мира, в ковчеге.

– В ковчеге? В каком ещё ковчеге? И где этот ковчег? – Сектантская мифология пугала. «А вдруг он псих? Прислали же такого!» – Бурматов решил не спорит и дать водителю высказаться. В конце концов он же хотел узнать, что за люди воюют под их знаменами.

– В ковчеге Завета и живет. Кому надо, те ведают, где это, и встречаются с ним. Если захотите – и с вами встретится. Вы спросите нашего Деда, он расскажет, он с Николаем Александровичем имел счастье общаться лично… Такая вот ему удача, старец его и на войну эту идти благословил, а всех остальных верных – под его командованием служить.

«Вот оно как. А мы удивлялись, почему к ним так много людей со всех сторон примкнуло. А оно вон как, оказывается. Странно, что мы это проглядели. Или кому надо – в курсе? Сколько же этих сектантов у нас в правительстве?»

Тут он вспомнил, что Фёдорикова действительно предлагали позвать на Собор, но очень многие были против, да и он, или его посланцы скорее всего, требовали особого приглашения, а на это пойти правительство не хотело. Всю полемику Бурматов слушал краем уха, поэтому не придал ей никакого значения, как и тому факту, что бывший депутат-то жив! «И живет в ковчеге Завета! Надо же! Любопытно было бы заехать к нему на чай, раз у него, получается, своя армия. Небесполезен, значит».

Остаток дороги ехали, вяло продолжая разговор. Водитель ударился в воспоминания о своих геройствах на Донбассе. Бурматов молчал и следил за новостями. Даже с поправкой на пропаганду ситуация ухудшалась стремительно. В Москве продолжались теракты, город бомбили, вражеская пропаганда настойчиво убеждала, что бомбят и взрывают сами пироговцы, чтобы разжалобить мировое сообщество и выставить в некрасивом свете силы коалиции. Это, конечно, была ложь, да вот только не совсем: первые террористические акты действительно были организованы по приказу Фадеева, чтобы получить основания для чрезвычайной ситуации и постоянных поисков террористов. Увы, террористы потом действительно появились, и в каких-то угрожающих количествах.

Список населённых пунктов, в которые уже вошли силы коалиции, казался бесконечным. Впрочем, в нескольких местах всё-таки удалось организовать оборону, это было хорошо для пропаганды, но вот что там в итоге будет с несчастными городками – лучше не думать.

– Ну всё, приехали!

Машина остановилась. Наступало утро, хотя было ещё темно.

22. Ковчег Завета

Командиром второй армии был крепкий худощавый дядька. Починенные называли его Дедом, и он это всячески поощрял, и как его на самом деле зовут Тимофей, сразу же забыл.

Бурматов встречал его в Москве, когда Пирогов лично поздравлял его с назначением на пост. Первая армия еще только начинала формироваться в Москве, а Дед заявил, что уже формирует свою армию, поэтому она получила второй номер и так и значилась во всех документах. Отзывы по ней были разные, достоверных данных о реальной численности бойцов и их оснащении не имелось. По некоторым сведениям, никакой армии на самом деле не было, а была только эта база и находящиеся здесь и на нескольких других объектах добровольцы, то есть от силы тысячи две-три человек. Но как бы то ни было, Николай Лавренюк относился к этому соединению с большой любовью – и Бурматов хотел понять почему.

Штаб Второй армии базировался на хорошо сохранившемся военном объекте советской постройки. Как пояснил Дед, до Кризиса он здесь служил и лично руководил его консервацией, а потом в период Русской Республики здесь работал охранником.

– А как только получили новость о вашем выступлении – мы с ребятами сразу сюда. Здесь и склады с формой, и оружие, и штаб готовый. Полицаи-то ваши приехали, а у нас уже порядочек. Взяли под контроль ближайшие районы и теперь контролируем всю оперативную зону «Юг». В случае чего – будем прикрывать Москву. Товарищ Лавренюк на нас очень рассчитывает! – с гордости рассказывал хозяин.

Дед накормил завтраком, собрал в клубе офицеров. Бурматов выступил с бодрой речью. Все похлопали. Трансляции получались хорошие, видно было, что людям всё это нравится.

Потом были показательные выступления бойцов, Бурматов и к ним обратился с речью. Выступления бойцов тоже вызвали восторг у зрителей. Поездка удавалась.

– Между прочим, а вы не боитесь, что прилетят и разбомбят? – спросил он, когда сели обедать.

– Нет, не боюсь. Беспилотники летают, но бомбить пока не прилетали.

– Интересно, почему?

– Не могу знать, наверное, не боятся нас, думают, что мы разбежимся при их появлении на горизонте.

Рядом с Дедом Бурматов чувствовал себя спокойно, но разговор в машине все-таки не давал покоя. «Если он фанатик, то хорошо это или плохо с точки зрения войны? И как у него всё-таки с ресурсами?»

– А сколько у вас бойцов? – задал неудобный вопрос Тимофей, когда в разговоре возникал пауза.

– Если всех вызвать, то, наверное, тысяч пять будет – уверенно ответил Дед. – Не армия, конечно, но что есть то есть.

«Не сильно приврал. Ладно, картинка получилась хорошая, официальная статистика – тридцать семь тысяч хорошо обученных добровольцев, размещённых на укреплённых позициях и вооружённых современной техникой».

– У меня к вам деликатный вопрос… – Бурматов решил дальше не тянуть.

– Извольте, господин министр.

– Меня сюда вёз человек…

– Борис Самарин.

– Он мне сказал, что вы знаете, как можно поговорить с Николаем Александровичем Фёдориковым.

– Со старцем.

– Пусть так, со старцем.

– А вы готовы к этому разговору? – Дед посмотрел в глаза Бурматову. – Старец может неприятных вещей наговорить. Он ведь не прост… Видит прошлое и будущее! Пророк, если не сказать большего. Лично Путин его благословил, знаете об этом?

– Приходилось слышать. Но мне хотелось бы встретиться с ним лично. У меня поручение от верховного правителя! – уверенно соврал Бурматов.

Пирогов про Фёдорикова ничего не хотел слышать принципиально, ненавидел его сторонников с тех пор, как работал в полиции Русской Республики. Свою ненависть он объяснял тем, что когда шли аресты по делу НОРТа, «этих подстрекателей никто даже пальцем не тронул». «Свобода совести и есть свобода совести. Пусть они лучше тихо ждут второго пришествия своего мессии, чем что-то делают!» – сказал ему лично Денисенко. Тем не менее, и это Бурматов помнил сам, кое-кого из лидеров фёдорковцев всё-таки задержали и судили. К удивлению, их защищал очень дорогой адвокат, приехавший из Петербурга, и никто сроков не получил.

– Ну что ж, я присягал верховному правителю, я солдат и сочту за честь помочь ему в этом деле. Вам будет удобно на обратном пути заехать.

– Так просто? – удивился Бурматов. Он ожидал большей таинственности.

– Для посланца верховного правителя и министра правительства – просто. Только вы поедите один, без журналиста своего, я дам вам водителя, он вас потом отвезет обратно, в Москву.

Бурматов задумался, но от сопровождающего журналиста толку мало в смысле защиты, а если бы Дед хотел его убить – убил бы уже давно. На всякий случай он позвонил в секретариат и, чтобы всем было слышно, заявил, что приедет в Москву один, на машине штаба Второй армии, а водитель вернётся раньше.

– А почему Лавренюк так вас любит? – спросил Тимофей, прощаясь с Дедом. – Он не из вашей… церкви?

– У них там своя церковь, мне кажется. А любит нас потому, что мы самые верные, самые идейные. Запомните это! – ответил тот очень серьезно.

Новый водитель всю дорогу молчал. Местности Бурматов не знал, навигация не работала. Судя по пейзажу, ехали по сельской местности, вдали от крупных населённых пунктов. Иногда попадались поселки разной степени сохранности, некоторые были вполне обитаемы.

Старец жил в небольшом заброшенном коттеджном поселке, состоявшем из дюжины добротных домов. По периметру дом был обнесен внушительным забором. Всё это было похоже на бандитское поселение из прошлого века. На воротах, как и вдоль всего ограждения, стояла охрана. Похоже, Дедовы бойцы.

Многие дома были нежилыми или имели такой вид. Каждый был окружён своим глухим забором.

Дом старца стоял в середине поселения: пока чужие до него доберутся, их успеют заметить. Как и другие строения, он был сложен из красного кирпича, на узких окнах стояли решетки. Центральный вход завален мусором. Водитель спокойно повернул за угол и показал Бурматову дверь на застекленную веранду.

Его поджидала приятная дама лет сорока пяти, скромно, но хорошо одетая, без косметики.

– Проходите!

Они прошли через несколько комнат, заставленных снизу доверху книгами. Кое-где стояли стулья и диваны, очевидно, там люди должны были ждать приема. Наконец, они попали в огромную гостиную. Бывший хозяин явно не любил солнечного света – высокая зала не имела окон и освещалась лампами. Здесь тоже было много книг. У противоположной от двери стены возвышалось кресло, похожее на трон, с обеих сторон которого на колоннах стояли бюсты Сталина и Путина. Под потолком гроздьями висели чёрно-золотые знамёна. В просветах между книгами виднелись картины и портреты, какие-то дипломы и грамоты.

– Рад вас видит, Тимофей Сергеевич! Всё-таки привёл вас Господь в мой храм. – Бурматов повернулся и увидел нишу, в которой стоял чайный столик и два кресла. В одном из них сидел бородатый мужчина в рясе или в чём-то подобном.

– Николай Александрович, это вы? – Тимофей подошел ближе.

На свои докризисные портреты старец не особо походил, больше на царя Николая Второго, и это сходство было явно не случайным, а тщательно подчёркнутым.

– Садитесь, чаю выпьем, поговорим! – Фёдориков жестом указал на кресло.

Вошла знакомая уже дама с чайником и двумя чашками.

– И вы все эти годы тут живёте?

– Я много где жил. Так сказать, странствовал по святой Руси. Всю её ноженьками обошел, посохом промерил! Поклонялся мощам святых, могилкам воинов-героев, проповедовал да учил! – Старец взял чашку и с неприятным звуком хлебнул.

«Какой-то сказочный персонаж, не верю ни одному слову!» – подумал Бурматов.

– Что это за книги?

– О, это моя гордость. Я называю это ковчегом. Тут все наследие великой России, много из двадцатого века, но особенно я люблю начало века нашего. Тут и публицистика, и художественная литература… Фантастика тогда была чудесная, про «попанданцев» – очень популярный был жанр: герой из того славного времени попадал в прошлое и все менял на благо России! Все это оцифровано, лежит на наших сайтах – полюбопытствуйте! Это великая мудрость, там много важного.

И дальше говорил только старец. Он начал издалека, пересказал историю, которую Бурматов слышал еще в Рязани от уличных проповедников. Иногда включалось изображение и появлялись старые записи Фёдорикова: то он на трибуне Думы, то просто за столом, то на митингах – обычно это были цитаты, доказывающее тезисы старца («Как я и говорил», «Я ведь предупреждал!» – и все в том же духе). Тимофею хотелось, чтобы разговорившийся экс-депутата прекратил ломать комедию, но решил дослушать до конца.

Наконец Старец взглянул на него и спросил:

– Наверное, вы хотели спросить у меня что-то или передать?

Бурматов поставил чашку. Хотелось спать, слушать россказни желания больше не было.

– На самом деле, ничего. Пирогов ничего не просил вам передать. Больше вам скажу: он не верит в ваши проповеди и считает, что ваша организация – секта безвредных фанатиков, вся польза от которых в том, что вы хотя бы не против нас.

Старец улыбнулся:

– Вы меня радуете. Было бы неловко, если бы вы упали на колени и слёзно просили благословить вас и поведать, что же на самом деле мне завещал великий Путин. Я смотрел ваши выступления и думал: дурак или просто так себя распаляет? К счастью, не дурак.

Бурматов не ожидал столь быстрой смены масок.

– Не важно, что вы скажете людям после нашей встречи. В любом случае ваш визит останется в истории. Это уже мифология: приехал за благословением к старцу, тот его благословил и передал Пирогову тайное послание Путина. Это как история про Сталина, который-де приходил к святой Матрене. Или про икону, которую в 1941 году над Москвой возили, – появились изображения иконы со Сталиным и Матреной и очень достоверного вида черно-белая кинохроника, как грузили в старинный самолет большую икону.

– Вы такие вещи понимаете, так что найдёте, как разыграть в свою пользу. Давайте поговорим как серьёзные люди – сказал Старец деловым тоном.

– Давайте.

– Пирогов своим выступлением спутал мне все карты.

– Почему?

– Потому что я собирался по гроб жизни проповедовать о втором пришествии Путина, который явится и возродит Россию, а потом Страшный суд грешникам и врагам, а верным патриотам – тысячелетнее царство Божье на Святой Руси, когда всё будет как при Путине, только бесплатно, то есть тот самый коммунизм, о котором… Да что я вам пересказываю, посмотрите на досуге хотя бы «Сокровенное сказание святого Старца и провидца Николая Фёдорикова о тайне Святой Троицы и втором пришествии Господа нашего и Спасителя». Будете в тюрьме сидеть – попросите. Хотя лучше почитайте заранее, а то неловко получится: раз вы от меня все тайны узнали, зачем же вам эта брошюрка для начинающих?

– Подождите, что значит – в тюрьме?

– Вы же не надеетесь победить? Извините. Проиграете, придётся немного посидеть… Серьёзно-то вас наказывать не станут, они же гуманисты, а лично вы, надеюсь, людей не убиваете, только агитируете?

– Да как вы смеете!

– Да так и смею. Я, в отличие от вас, давно на свете живу, хоть Путина и не встречал, каюсь, но многих людей повидал. Помню, как СССР не стало. Куда Россия делась, тоже прекрасно помню. Так вот, вы своим восстанием спутали все карты. Паства моя как с ума сошла, побежали воевать – видели Деда? Я, конечно, не стал останавливать, но и победы им не пророчил. То есть вы в них не сомневайтесь, уж кто-кто, а они за вас повоюют, если, конечно, их одним ударом не прихлопнут. Но мне всю доктрину придется менять. Или вам.

– Мне? Мне-то почему?

– Вот смотрите. Рано или поздно все кончится. Как кончится – понятно только в общих чертах. Пирогов ваш может героически погибнуть, защищая Москву, и тогда он хорошо вписывается в миф о Константине, последнем византийском царе, там все просто дальше дописать. Может исчезнуть в самый разгар событий или до развязки – и тогда вариантов еще много, хоть скрытый имам, хоть исчезнувший король Себастиан, хоть старец Фёдор Кузьмич – тоже красивые варианты. Хуже всего, если его поймают и он наговорит ерунды, подтвердит на суде некрасивую история про НОРТ. Одно дело, когда её рассказывают враги, а обвиняемый или мёртв, или исчез. Совсем другое, когда он сам на суде признается.

Бурматов посмотрел на старца совсем другими глазами. Это был вовсе не юродивый и не сумасшедший сектант, а вполне здравый, умный человек.

– А можно еще откровенный вопрос?

– Конечно, давай. Ничего, если я на ты?

– Ничего. Вы совсем не верите в успех нашего дела?

Старец снова отхлебнул чаю.

– Хотел бы верить, но не могу. Извини, но я доверяю своей голове и своим источникам. Еще вопросы?

– А вы точно тот самый депутат Государственной думы, бывший телеведущий Николай Александрович Фёдориков?

– А почему ты спрашиваешь? – Старец наклонился к Тимофею и хитро улыбнулся, поглаживая бороду.

– Я видел бывших депутатов – они производят другое впечатление. До Кризиса вы совсем не выглядели пророком, политика – это политика, но сектантское богословие… Не сошли же вы с ума, что говорите всё это…. Или вы должны были прибежать в Рязань и благословлять Владимира Егоровича, передать ему все заветы и взывать о признании его господом и спасителем, да кем угодно!

– Или? Ты сказал – или.

– Да. Или вы очень умный человек, играющий в свою игру, – тогда я снимаю шляпу, Николай Александрович.

– Не снимайте. Конечно, я не Фёдориков. Тот действительно сошёл с ума во время Кризиса и несколько лет проповедовал учение про Путина, который ему передал свой завет и велел его хранить. Думали, он притворяется, симулирует – но, оказалось, нет. Да и смысл? Его не собирались ни судить, ни наказывать, как сам знаешь, депутаты живы и здоровы. Тогда мы с ним и познакомились. У меня были свои проблемы. Я вовсе не циник, я действительно тяжело пережил гибель России, но не так, как бедный Николай Александрович. И в каком-то смысле я верю в то, о чём говорю. Я понимаю, что многим людям не нужна логика, а нужна вера. Они верили в Путина, как в бога, потом случилось страшное, непоправимое: гибель богов и конец света. Но ведь людям так хочется думать, что мир неправильный, а у них в голове всё правильно, и что добрый Иисус не обманывал их, обещая вскоре воскреснуть и судить живых и мертвых, а действительно воскрес и вернется когда-нибудь, но когда-нибудь потом. В каком-то смысле я апостол Павел и все античные Отцы церкви в одном лице. Из противоречивого бреда и несбывшихся пророчеств я создал вполне жизнеспособную религию. Вернул людям веру. И они верят. Боюсь, что скоро у многих опять случится кризис веры, но это будет уже ваша проблема. Вы должны объяснить людям, был ли Пирогов лжепророком или же новым Путиным, который пришел укрепить нас в вере… Дерзайте, но с умом.

– А Фёдориков где?

– Болезнь прогрессировала, и он помер в хорошей клинике три года назад. Последователям сообщили, что ушел в затвор, а вышел из затвора – я. К счастью, последние годы он носил бороду и не стригся, последователи видели его редко. Так что никто не заметил.

– И вашего исчезновения никто не заметил? Вы же были кем-то другим, если я правильно понял?

– Я был таинственным и молчаливым человеком рядом. Рядом со мной и сейчас есть таинственный и молчаливый человек.

– Зачем вы всё мне рассказали, я не пойму? А если я вас разоблачу? У меня сейчас огромная аудитория.

– Не станете. Это будет очень нелепо – в сжимающемся кольце врагов обличать того, кто так или иначе ваш союзник, в которого верят ваши сторонники, и точно вам не враг.

– Тоже верно. И всё-таки зачем?

– Тут такое дело… Я, наверное, скоро умру. Медицина не всесильна, увы. Я выбрал вас в преемники.

– Почему вы были уверены, что я приду?

– Ты мог и не прийти, тогда у меня были запасные варианты среди ребят, которые служат у Деда. Ветеран великой битвы со злом – это хорошая биография. Но ты – лучший. За Фёдориковым люди пошли, потому что помнили о его пророчестве до Кризиса и верили, что он встречался с Путиным, выполнял его тайные задания, хранил его завещание. И за тобой пойдут – ты же был рядом с Пироговым. Правая рука.

– Я не правая рука. Правая рука – Фадеев. К сожалению.

– Это не важно. Ты уже сейчас должен заняться созданием мифа о себе. У нас есть мессия, который обречён на гибель – Пирогов. Есть пророк и продолжатель – это ты. Есть связующее звено с прошлым – это я и наша с тобой встреча, на которой, конечно же, я тебе все предсказал. И есть иуды, предатели, который наносят удар в спину.

– Америка?

– Это, скажем так, дьявол. В том дуализме, который мы проповедуем, дьявол необходим. Дьявол не скрывается, он нападает. А предатель подкрадывается сзади. Присмотрись к господам Фадееву и Лапникову. Вот кого можно сделать виновниками поражения, иудами.

– Вы думаете, они работают на коалицию? Это же бред!

– Вы с Пироговым этим совсем слепые, что ли? Или они вас умело разводят? Там, где я когда-то давно работал, я занимался сопоставлением фактов и выявлял шпионов. Они же явные американские агенты, и это нелепое восстание – хитрая игра, неужели вы не видите? Америка – это не единая сила, они там балансируют между интересами Ротшильдов и Рокфеллеров. Реджепов – представитель Рокфеллеров, это же известно! А Ротшильды недовольны, хотят все переиграть и снова поделить Россию. Вот они-то и стоят за спиной ваших друзей, понимаете? Ох, я-то знаю, на что способны эти ребята, поверь мне! Они и СССР развалили, и Россию, и продолжают пакостить! Я тебе так скажу: если что-то где-то идет не так – ищи американцев! И не ошибешься – найдешь!

Бурматов смотрел на собеседника. «Может быть, он и есть тот самый сумасшедший Фёдориков? Америка, конечно, вечный враг, но зачем им это сейчас. Хотели бы – давно бы уже нас прикончили».

– Знаете, Николай Александрович, я пойду. Мне пора. Еще долго до Москвы ехать, надо поспать.

– Иди, сынок. Но подумай о моих словах. Если жив останешься, у тебя будет шанс занять моё место. Просто объяви публично, что я тебя благословил – к тебе придут, рано или поздно. Спрячут, обогреют, омоют ноги!

Старец встал и перекрестил Бурматова.

«Про американцев, конечно, диковатая версия. Но то чтобы они работают против нас, но это самое правдоподобное объяснение происходящему. Интересно, что по этому поводу думает Лавренюк?» – с этими мыслями Бурматов уехал.

23. Что делать?

Из соображений безопасности, встречи руководства России проходили всякий раз в новом месте, чтоб орудующим в городе диверсантам было сложнее подстеречь их и уничтожить. Ночевать тоже рекомендовалось в разных местах, и после отъезда Кристины Пирогов следовал этому правилу беспрекословно. Эта крысиная беготня по развалинам вгоняла верховного правителя в тоску, особенно изматывал контраст с началом восстания – когда боялись их, а не они.

Пирогов въехал в Москву весной под звон кремлёвских колоколов, несколько недель он жил и работал в Кремле в кабинете президентов Федерации. Впервые войдя в это легендарное помещение, Владимир Егорович испытал непередаваемое чувство. Москва, Кремль – и он в том самом кабинет, стоит у окна в ладной полевой форме! Он – верховный правитель России, человек, которому суждено вернуть её величие, поднять с колен, заставить весь мир снова уважать её и, может быть, даже бояться!

Кабинет между тем был разгромлен и разграблен: анархия, воцарившаяся после бегства ооновской администрации, не пощадила московских музеев. «Мерзость запустения» быстренько ликвидировали, кабинет обставили мебелью, реквизированной из чудом уцелевшего во время погромов антикварного магазина. Испуганный антиквар утверждал, что в докризисные времена мебель принадлежала какому-то высокопоставленному управленцу, то ли министру, то ли банкиру. Кабинет обрел приличный вид, в нем можно было работать. Здесь Пирогов принимал людей, а в соседнем зале, где сохранился большой стол, проводил расширенные заседания правительства. Для него оборудовали что-то вроде квартиры, но обычно он ночевал прямо в кабинете, благо там имелось специальное помещение для отдыха. Несколько раз туда приезжала Кристина – и это были самые волшебные ночи в его жизни.

Через несколько недель после серии терактов и обстрела Кремля из гранатометов из кабинета пришлось съехать. Иногда там еще проводились торжественные церемонии и встречи, но после пермской катастрофы Пирогов вообще перестал там бывать, хотя официально считалось, что его местопребывание Москва, Кремль. Тогда и началась бесконечная гонка: совещались то в здании бывшего банка, то в закрытом театре, то на станции метро, то в помещении ночного клуба – бывшем военном бункере, превращенном снова в бункер. Спать приходилось в еще более диковинных местах, но калейдоскоп странных квартир и чужих кроватей даже развлекал его.

На сей раз снова собрались в бункере, в котором еще оставались следы ночного клуба. За прошедшие три недели высший круг руководства России изрядно сузился. Из-за постоянных неудач на фронтах и стремительно уменьшающейся территории на эти совещания не были званы большинство министров и губернаторов, а кое-кто и сам перестал являться.

После традиционных рукопожатий Пирогов объявил заседание открытым.

– Не буду оригинален, – встал и прокашлялся председатель правительства России Илья Фадеев, – у нас на повестке дня всё тот же вопрос: что делать?

После первого контрудара коалиции ситуация стабилизировалась, противник действовал как бы нехотя и почему-то не торопился наступать. За это время правительство пыталось собрать новую армию и придумать хоть какой-то план действий. Было понятно, что в случае прямого столкновения шансов никаких нет. К сожалению, затишье было недолгим. После недели относительной тишины началось наступление со всех сторон, сопровождаемое авиационными налётами и активностью диверсионных групп. С тех пор наступление не останавливалось, хотя не покидало ощущение, что противник никуда не торопится. Возможно, потому, что боялись уличных боев в Москве, надеялись, что к тому времени, как до них дойдет дело, сопротивляться уже будет некому. Почему города и целые регионы, несколько месяцев назад присягавшие Пирогову, так легко сдавались? Куда девались речистые седовласые деятели, ещё недавно рапортовавшие о восстановлении властной вертикали? Вопросов было много, но ответов даже не пробовали искать.

Ни Лавренюка, ни кого-либо из штаба на заседании не было. Фадеев показывал на карте, как сокращается территория вокруг Москвы, а Пирогов отметил про себя, что армией теперь командует тоже премьер-министр. Впрочем, так ли уж это важно. Слушая невесёлый доклад, Пирогов разглядывал неподвижное после пластической операции лицо Фадеева, вспоминая историю их знакомства.

***

Познакомились они во время подавления восстания НОРТа, это был позорнейшая страница в их биографии, которую они оба пытались скрыть и о которой теперь с утра до вечера трубила вражеская пропаганда.

Пирогов тогда много пил, чтобы меньше думать и не сойти с ума. Однажды после завершения последнего этапа операции, к нему подошел Заостровский, начальник Тайной полиции Русской Республики, и предложил «поговорить». Говорили долго. Заостровский сначала выразил глубокое соболезнование по поводу необходимости убивать «хороших русских ребят», потом начал критиковать Юркевича. Пирогов до последнего думал, что это провокация, и вёл себя крайне сдержанно – ему хотелось понять, к чему Заостровский клонит. Потом поехали к Заостровскому, долго парились в русской бане, разговаривали и пили чай с мёдом.

Заостровский познакомил его с гостившим у него Лапниковым, который после восстания возглавил Службу безопасности и фактически стал третьим лидером восстания. Тогда он был представлен просто как старый друг, ветеран ГРУ. Пирогов смекнул, что весь разговор отнюдь не случаен, а утром, разливая зелёный китайский чай, Заостровский раскрыл, наконец, карты: в его руках были ключи к всероссийскому патриотическому подполью, для свержения Юркевича и захвата Москвы – момент самый лучший. «Сначала берем власть в Рязани, берем Русскую Республику, наши восстают в Москве, ну и дальше в том же темпе!» – спокойно говорил Заостровский, а Лапников, восседая в позе лотоса на полу, кивал и улыбался. Потом Пирогов узнал, что оба его новых друга занимаются ушу по методике «Фалун Дафа». «Сектанты что ли?» – спросил он тогда. «Нет, ну что ты, просто так, для здоровье. У них хорошо ушу преподают!»

Оказалось, что у них все было готово, но не было подходящего лидера. «Нам нужен яркий и харизматичный человек в погонах, малопьющий и положительный, чтобы возглавить восстание. Армии в Русской Республики нет, а значит, человек в погонах должен быть из полиции, потому что в секретной службе, по мнению людей, все предатели и негодяи», – сетовал Заостровский на свои трудности. Новоявленные соратники сообщили удивлённому Пирогову, что за ним давно и пристально следят, что результаты пройденных им в разное время тестов были изъяты, тщательно проанализированы и по строго научной методике он был выбран из нескольких других кандидатов на роль лидера восстания и будущего верховного правителя России.

Пирогов никогда не считал себя харизматичным, но был крайне польщен. Новые товарищи ему понравились: умные мужики, спокойные и деятельные – под носом у дурака Юркевича и ротозеев из Наблюдательной комиссии умудрились состряпать заговор и не попасться! Лапников, как выяснилось, давно жил на нелегальном положении. Из его героической биографии в память Пирогову более всего запал один сюжет: именно Лапников подорвал комплекс зданий ГРУ, когда на его территорию вошли спецгруппы НАТО. Предполагалось, что именно этот человек создаст в новой России спецслужбы, которые помогут возродить и сохранить её. Сам же Заостровский собирался, во избежание неприятностей, сделать пластическую операцию и участвовать в возрождении России без всякой связи с некрасивым прошлым на службе у Юркевича.

– Если так, то я готов. Ради нашего Отечества, ради возрождения России – готов! – сказал Пирогов после недолгого молчания и пожал руку Заостровскому, а потом Лапникову. Почему он тогда так легко на все согласился – этим вопросом Пирогов часто задавался, когда все пошло не по плану: «Аргументы-то у ребят были рыхлые, но ведь я поверил, поверил сразу! Может, это был гипноз? Или в чай что-то подсунули для убедительности?»

С той памятной встречи началась энергичная подготовка к восстанию. Пирогов развернул работу в своём окружении, как оказалось, вполне удачно. Через пару месяцев Заостровский подал условный знак. Всё получилось как по писаному: первые успехи вдохновляли, грандиозные планы на будущее, казалось, легко сбывались. Русская Республика, Москва, Поволжье сами упали ему в руки. Пирогов уже решил, что возрождению России ничто не мешает: нелепая Рижская система показала себя нежизнеспособной, и мировое сообщество вроде бы смирилось с появлением России на карте – иначе как трактовать их нерешительность?

«Ошиблись, ошиблись, умники проклятые! А я, дурак, поверил, что все так просто. А всё непросто, ой, как непросто, – думал Пирогов, разглядывая хранившее следы недавней пластической операции лицо премьера и соратника. – На что рассчитывали? На что рассчитывают теперь? Почему я на все согласился? Ведь с самого начала многого не понимал и многому удивлялся. Какую роль играют китайцы, да не наврали ли, что они участвуют?»

Владимир Егорович неоднократно пытался получить ответы на свои вопросы, но Фадеев—Заостровский уклонялся, хмурился, шутил, заговаривал о другом. Вот и сейчас, вместо того чтобы достать из рукава хоть какой-нибудь козырь, он монотонно говорил о сжимающемся кольце окружения. Ничего нового, ничего обнадёживающего. Последовала шумная дискуссия, в которой Пирогов не участвовал: все предлагали одно и то же, обвиняли друг друга в некомпетентности и авантюризме. И сейчас безобразная сцена повторилась.

– Где же ваши китайцы? Почему они молчат? Вы же обещали, что вот-вот последуют решительные меры с их стороны? – истерично кричал в лицо Фадееву министр информации Бурматов, который вернулся из поездки на фронт каким-то слишком возбуждённым и все совещание язвил в адрес Фадеева, Лапникова и тех, кто их поддерживал.

Разговоры о китайцах велись с начала восстания и даже во время его подготовки. Впрочем, перед походом на Урал много говорили и о казахах – и тоже весьма многозначительно. И Фадеев и Лапников рассуждали о помощи с Востока неконкретно, но чем хуже шли дела, тем больше хотелось верить в чудо – хоть в индусов, которые вдруг придут на помощь!

Министр информации и раньше облекал свои туманные намёки о неминуемой победе в грохочущие обещания «ударить в спину сепаратистам и предателям», но сегодня в утреннем выступлении он прямо сказал о Китае, который-де вот-вот придёт на помощь. Его заявление стало сенсацией и вызвало определённый энтузиазм, который хотя бы несколько дней должен был поддерживать моральный дух населения и войск, отступавших к Москве. Владимир Егорович и сам несколько раз использовал этот прием, когда видел, что посетители совсем пали духом. Он намекал, прямо не утверждал, оставляя пространство для маневра. Выходка Бурматова ломала всю игру, говоря «А», рано или поздно придется сказать «Б».

– Я? Обещал? – Фадеев с нескрываемым презрением посмотреть на раскрасневшегося Бурматова. – Вы, Тимофей Сергеевич, меня неправильно поняли. Ничего я вам не обещал, вы сами это придумали и поспешили поделиться своей глупостью с населением! Зачем? Зачем вы это сделали? Кто вас просил?

– Ах, так! Я придумал! А вы ничего не обещали?!

– Вы придумали, кто ж ещё… Любопытно было бы узнать, что вы дальше собираетесь говорить людям.

Демонстративное спокойствие премьера окончательно вывело министра информации из себя.

– Я собираюсь звать людей на бой! Я собираюсь призвать их сражаться за Россию или умереть! Я собираюсь сказать им, что мы будем биться за каждый дом и каждую улицу, погибнуть или остановить этих сволочей, слышите?! Биться так, чтоб и через тысячу лет люди помнили ушедших в битву за Москву! А что собираетесь делать вы? И сколько можно темнить! Мы тут не в карты играем, понимаете? Если китайцы действительно хотят нам помочь – сейчас самое время, я хочу, чтоб они это поняли, слышите? Нас всех повесят скоро, а вы всё изображаете из себя Будду! Сектант! Китайский сектант! – Бурматов внезапно замолчал и, махнув рукой, сел на место.

– Тимофей Сергеевич, выбирайте выражения! – ледяным голосом сказал Фадеев и обратился к Пирогову:

– Владимир Егорович, что вы думаете?

– Я? Ничего. Но хотелось бы в общих чертах понять, на что мы можем рассчитывать. Потому что я уже ничего не понимаю. Нет у меня никаких идей. Я не стратег, уж извините.

Пирогов ели сдерживался, чтобы в свою очередь не наговорить Фадееву обидных и непоправимых слов. «Где же твои чёртовы китайцы, сектант проклятый!» – вертелось у него на языке, но повторить за Бурматовым он не решился.

– Ну что ж, я думаю, нам есть, на что надеяться. Не загоняйте меня в тупик, просто поверьте – всё будет хорошо. Еще несколько дней, честное слово! Давайте держаться до последнего, и всё у нас получится. Сибирь вот-вот рванёт прямо за спиной у этих господ. Там делается большая работа. Может быть, вы не заметили, но Бразилия и Индия вчера направили запрос в Совет Безопасности по поводу гуманитарной ситуации в Западной Евразии, то есть у нас. Уверяю, все не так плохо!

Ничего нового Фадеев не сказал. Примерно то же самое он говорил постоянно, находя добрые предзнаменования то в одном, то в другом. И всегда его уверенность и спокойствие действовали на Пирогова умиротворяюще.

– Давайте обсудим практические меры по обороне нашей столицы. Так сказать, на крайний случай. К сожалению, ситуация складывается так, что эта проблема встанет перед нами очень скоро. Вот смотрите, предлагается такой план превращения ряда районов города в укрепленные зоны! – заговорил молчавший до сих пор комендант города, и Пирогов понял, что не может вспомнить, откуда взялся этот человек.

Стали рассматривать голограмму.

– После подрывов вот тут и тут мы значительно упростим себе задачу обороны!

На голографической схеме появились изображения взрывов и новая конфигурация ландшафта.

– Потому мы сформируем второе кольцо обороны, подрывая…

– Вы так всю Москву взорвёте к чёртовой матери! Неужели нельзя как-то обойтись без этого варварства? Почему не попробовать воевать в другом месте? – мрачно заметил министр транспорта и продовольствия. – Что потом-то делать?

– Для того чтобы это самое «потом» для нас с вами было хоть в каком-нибудь виде, допустимы любые жертвы! А где прикажете воевать? В чистом поле? Да они только того и ждут, чтоб мы, как дураки, собрались в кучу на открытом пространстве! – грубо перебил его Лапников.

– Надо так надо, взрывайте! И не тяните! – Фадеев одобрительно кивнул.

– А что мы скажем людям? Как мы объясним это людям? – Бурматов зачарованно смотрел на изуродованную взрывами Москву.

– Вот вы и придумайте что-нибудь. Скажите, что это не мы взрываем, а каратели уничтожают русскую столицу. Всё равно сейчас уже не разберешь, кто что взрывает. Диверсанты и так половину города превратили в руины. Люди разбегаются кто куда, скоро и объяснять будет некому.

Пирогов в дискуссии не участвовал, тем более что никаких идей у него действительно не было. Москву ему было жалко, но ни сил, ни желания остановить это безумие он в себе не находил. Судя по решительным лицам Фадеева, Лапникова и коменданта, они никакой жалости не испытывали, абсолютно уверенные в своей правоте.

Слово снова взял Бурматов и предложил раздать оружие желающим, а главное, начать планомерное уничтожение коллаборационистов, бывших и потенциальных, особенно чиновников. С этой идеей он выступал уже не раз, но поддержки не имел. В последнее время Пирогов тоже начинал думать, что продажный и бессмысленные чиновничий аппарат стоит уничтожить хотя бы в качестве последней услуги нации и стране. Впрочем, расправу он откладывал на крайний случай. Устроить кровавую баню значило официально признаться, что всё кончено, бежать поздно и некуда. Очевидно, у других участников заседания были свои резоны противиться вооружению народа. Идею опять похоронили, вызвав у Бурматова приступ истерического обличительства.

Останавливать его никто не стал.

На этом заседание закончилось.

Бурматов подошёл к Пирогову и попросил встречи один на один. Владимир Егорович обещал найти время на днях, высказал неудовольствие по поводу Китая и, сославшись на занятость, убежал.

24. Слово пастыря

Пирогов поехал в мэрию, это был давно откладываемый, вынужденный визит. Мэр буквально умолял о встрече. Владимир Егорович понимал, что ничего хорошего от этого разговора ждать не стоит. Но Фадеев уговорил: «Съезди, успокой его!»

В мирное время Владимир Егорович бывал в Москве часто, но прошлые впечатления не были связаны с тем, что он видел. Впервые он был тут ребенком, потом старшеклассником, ездил на соревнования. Это все было до Кризиса. Москва тогда была многолюдная, богатая, гордая, вся в строительных лесах, и он только успевал удивляться переменам. После Кризиса он ездил сюда больше для развлечения – Москва славилась своими казино и борделями, и хотя в Рязани все это тоже было, но здесь девчонки были красивее, да и подальше от семьи. Но и та Москва была другой. Пирогов был туристом, клиентом недорогих гостиниц и злачных мест. Понять бы, кто он теперь: верховный правитель России или пленник этого города?

Мимо пронеслась недостроенная громада сикхского храма, потом заколоченные, сгоревшие, заброшенные и разграбленные офисные здания, рестораны и магазины. И руины, руины, руины. С каждым днём их становилось всё больше. Между прочим, поговаривали, что разрушение Москвы – часть большого плана, смысл которого сводился к постепенному превращению Москвы в малопригодный для жизни город в целях максимального снижения её роли в будущем. Понятное дело, никто не станет восстанавливать все эти офисные здания, транспортные развязки и жилые комплексы. «Огородят заборчиками несколько церквушек и Кремль, а остальное постепенно разрушится, и будет Москва заштатным городом. Этакой Тверью или Ростовом Великим», – Пирогов не удивлялся, что спокойно рассматривает перспективы жизни после…

В мэрию его давно зазывал «хозяин Москвы», мэр Кирилл Мамашев. После начала восстания и бегства ооновской администрации он связался с Пироговым, предложив свои услуги «крепкого хозяйственника». Пирогову тогда меньше всего думал о хозяйстве, да и других кандидатур у него всё равно не было. Так и решился вопрос. Пирогов проигнорировал намёки на ненадёжность Мамашева, как не заметил и его демонстративного отсутствия на казни Юркевича.

Мэр переехал в бункер и, по слухам, не только работал там, но и жил вместе с семьёй. «Может, и мне тоже пора залезть в какой-нибудь бункер поглубже и не высовываться?» – думал Пирогов, пока поскрипывающий лифт спускался вниз.

Мамашев суетливо поднялся навстречу, долго тряс Пирогову руку. Усадив верховного правителя в глубокое кресло, сам сел на краешек стула напротив. Принесли кофе. Мэр дождался, пока секретарша выйдет из кабинета, и заговорил:

– Владимир Егорович, я ведь к вам с серьёзным вопросом… очень важным. – Было заметно, что Мамашев волновался. – Владимир Егорович, вот какое дело… Ситуация тяжёлая… что дальше-то делать будем? Меня отрезали от информации, мне ничего не говорят, на запросы не отвечают, мои попытки что-то предпринять саботируются… Большие проблемы с водой! Бандитизм, разруха. Диверсионные группы буквально убивают город, десятки взрывов каждую ночь. У нас уже нет ресурсов хотя бы аварийные системы поддерживать в рабочем состоянии. Беда с питанием, беда с теплоснабжением. Между прочим, никакой помощи от военных властей нет. Давно хотел вам пожаловаться. Гражданская милиция не работает. Каждый день сообщения о погромах. И главное, впереди зима! Мне каждый день сотни людей задают вопросы: как, что…

Пирогов придал лицу грозное выражение и исподлобья смотрел на собеседника. «Как же я вас всех ненавижу, чинуши проклятые! Сидит, жулик наглый, и не знает, как мне сказать-то главное. Боится! А ведь никакие люди тебе ничего не говорят! Ты же, мразь такая, и не выползаешь из своего бункера, забитого припасами!» – думал он, наслаждаясь волнением Мамашева:

– К чему вы клоните, а, Кирилл Валерьянович? Я не совсем вас понимаю. Всё это мне известно не хуже вас. Это же не мы разрушаем город, а диверсанты и бомбардировки. Ситуация, несомненно, тяжёлая. Но мы русские, с нами Бог! Не пропадём, и не такое переживали! Рано или поздно мир увидит, что здесь происходит преступление против человечества, геноцид нашего народа, и все это безумие будет остановлено!

– Владимир Егорович, я просто хочу сказать: у нас тут гуманитарная катастрофа, понимаете? Голод, холод, эпидемии. – Мамашев сжался, потом встал с кресла и скользнул к рабочему столу. – Вы ведь понимаете значение Москвы для судеб этой страны. Нашей страны. Родины. Посмотрите, в каком состоянии город. Если дело дойдёт до уличных боёв… ну, в городе… Опять взрывы. Паника. Снабжение почти не действует… Я уже говорил, впрочем. Вода… вот тут мне подготовили справку… Вы знаете, что сегодня ночью выведена из строя последняя линия метро? Потеряна связь с некоторыми районами города. – Мамашев говорил и говорил, явно не решаясь перейти на какую-то важную тему.

Владимира Егоровича между тем распирало от ненависти и злобы. «Червяк! Скотина какая, а!» – мысленно ругался Пирогов, тем не менее выдерживая паузу.

«Варвар! Откуда ты на нашу голову свалился? Жили же нормально, никто не жаловался! Может, зря я напросился на эту встречу? Но делать-то что? Они уже по всем каналам выходят, надо определяться. А то потом окажусь одним из этих, борцов за Россию… Ох, главное, чтоб не убили. Свои придут – отмажусь. Обидно будет погибнуть вот так вот… под конец». – Кирилл Валерьянович тоже молчал, затравленно глядя на собеседника.

– Вы не верите в русское дело? Думаете, всё кончено? – заговорил Пирогов, резко встав с кресла.

– Да верю я! Верю, и Россию люблю. И вами… э-э-э… восхищаюсь… да… вот… С самого начала! Но и вы меня поймите! Вы скажите мне как верховный правитель… э-э-э… России, может, я чего-то не знаю? Есть, может, какие-то скрытые ресурсы? Когда они будут задействованы? И вот ещё, деликатный вопрос… Мне сказали, что минируются целые массивы, людей выселяют, говорят, что это для обороны… Но это же безумие, Владимир Егорович!

«Как интересно, оказывается, уже все минируют. Шустро они. И этот хмырь не так уж и отрезан от информации, как говорит!» – подумал Пирогов, думая, что на это отвечать.

– Вам правду сказать или наврать, Кирилл Валерьянович? – Пирогов подошёл вплотную к пахнущему страхом и дорогим парфюмом московскому мэру.

– Правду, – неожиданно твердо сказал тот.

– А ты не обделаешься от правды, жопа трусливая? – Пирогова понял, что теряет самообладание, но решил уже не сдерживаться. – Не обмараешь свой костюмчик? Я тебе вот что скажу, сука! Плевать мне на твою Москву! И на Москву, и на дорогих ваших москвичей! Мы тут Россию спасаем, а не Москву вашу! Россию! Москвы не будет – и что? Россия-то останется – вот что главное! Поэтому войска готовятся дать отпор сепаратистам! Поэтому если надо будет взорвать весь город, чтобы остановить продвижение вражеских войск, мы будет взрывать! Все подряд, включая Кремль, понятно? И главное скажу: мне бежать некуда. И мне, и моим ребятам. И тебе, говнюк, не удастся отмазаться! Сухим и чистым выйти из нашей вонючей речки ты не выйдешь, это я тебе гарантирую. Я буду отстреливаться до последнего патрона! А если ты, мразь, будешь тут задом вилять перед союзниками, я тебя напоследок за яйца повешу, понял? Вот на этой твоей люстре красивой! Подарок будет союзничкам! Понял меня?

– Понял. Зачем вы так? Просто скажите, что мне делать? – Мамашев стоял бледный и жалкий. «Убьёт прямо сейчас. Ненавижу, быдло проклятое, ненавижу…»

– Пей валерьянку, дурак! Валерьянович! А чтобы ты тут не обделался раньше срока, я тебе скажу: в ближайшее время всё кончится… Наступление сепаратистов остановится. Китайцы придут нам на помощь. Ударят им в тыл. Потребуют отмены Рижских договоров. А потом займемся тобой, твоими махинациями!

«Даже этот осмелел, прямо в лицо говорит, что скоро конец. Даже этот!» – Пирогов вышел из кабинета и в кольце охраны пошёл длинными коридорами к лифту.

Позволить этому приспособленцу остаться при своём, конечно, было большой ошибкой. Пирогову и самому казалось логичным поставить на руководство Москвой лидера местного подполья, который преподнёс город ему на блюдечке. Но тогда решили, что он нужнее в правительстве, Фадеев назначил его вице-премьером и поручил курировать формирование административных органов на освобождённых территориях. Что с ним стало – Пирогов не знал: последний раз Заварзин выходил на связь из штаба Дробакова, присылал информацию по назначениям в Перми и свои идеи по формированию власти на Урале. Между прочим, Заварзин был категорически против Мамашева, хотя каких-то рациональных аргументов у него не было. Надо было его слушать!

У выхода Пирогов оказался перед небольшой толпой людей – это была делегация горожан, направлявшаяся в мэрию.

Увидев верховного правителя, люди оживились.

– Владимир Егорович, спаситель вы наш! Что же происходит? Когда же это кончится? Есть нечего! Воды нет! Дети! Бандиты напали! Разбомбили всё! Зачем вы всё это устроили? – неслось со всех сторон.

Охранники окружили его плотным кольцом, отделяя от людей, но сам он решил, что прятаться и убегать глупо.

– Мы переживаем очень сложный момент. Я понимаю, как вам сейчас трудно. Но это ненадолго. Надо ещё немного потерпеть – и всё устроится! Буквально на днях китайцы потребуют прекратить войну! Бразилия и Индия уже требовали в Совете Безопасности ООН остановить наступление на Москву хотя бы из гуманитарных соображений! Сибирь и Урал на грани краха! Дайте нам ещё несколько дней – и вы сами увидите перелом! Сначала остановим свору под Москвой, а потом отбросим и погоним до Тихого океана! Россия возродится! – Пирогов говорил очень спокойно, уверенно, люди заворожено слушали. На какой-то момент он даже сам поверил своим словам.

– Что вы его слушаете? Он же врёт! – пронзительно закричала женщина, стоявшая чуть в отдалении. – Он нам врёт, чтобы успокоить! Сейчас сядет и уедет в удобный бункер, а мы тут помирать будем!

Кое-кто из толпы зашикали на неё. Охрана насторожилась.

– Правильно она говорит! Сколько можно врать-то? Проиграно всё дело, а вы упираетесь, только зря губите и людей и город! – услышал Пирогов с другой стороны и увидел седобородого деда, который, как ему показалось, минуту назад одобрительно его слушал.

– Да вы не слушайте их! Не слушайте! – люди из толпы обступили женщину, как бы прикрывая её. – Она от стресса… Мы потерпим! Ура! Россия! Россия!

Пирогов сделал знак охране и, не прощаясь, пошёл к машине.

«Опять эта жалкая ложь про китайцев! Сколько можно её повторять? Никто в это уже не верит, а мы врём и врём, – злился он, садясь в лимузин. – Бедные люди, бедная Россия, куда все катится?!»

***

Включился коммуникатор, просигналив о вызове из секретариата патриарха. «Ещё и этот старый хрен! Сил никаких нет, только ему я ещё про китайцев сегодня не рассказывал!» – злобно подумал Владимир Егорович и перевёл изображение на экран перед собой.

– Ваше высокопревосходительство, его святейшество спрашивает, можете ли сейчас с ним поговорить? – спросил с экрана моложавый мужчина в рясе.

– Лично? Или так? Так – готов, а приехать не смогу, совсем нет времени! – равнодушно ответил Пирогов, глядя сквозь бронированные стёкла на кортеж охранников. Мимо пронесся сгоревший дом, закрытый огромным транспарантом: «Мы вместе сделаем Россию единой, сильной! Владимир Пирогов».

– Его святейшество готов общаться по коммуникатору. – Картинка на экране сменилась, и Пирогов увидел патриарха в обыденном облачении и белом клобуке.

Владимир Егорович относился к попам с уважением, но без особого интереса. Должна быть у людей духовность, значит, нужны храмы и попы. До Кризиса всем полагалось верить, а вот после агитация сверху закончилась. Юркевич хоть и любил красивые церемонии и посещал православные богослужения, но всегда подчёркивал, что это его личная вера и ходит в храм он не как должностное лицо. Учитывая мрачноватую репутацию генерала, никакой рекламы православию это не делало.

Однако подлинным откровением для Пирогова стала позиция церкви по отношению к нему самому и его делу. В начале восстания была надежда, что если патриарх и не выступит в его поддержку, не призовёт православных подняться на бой с изменниками, за возрождение единой и неделимой, то хотя бы окажет всестороннюю моральную поддержку. Церковь оставалась одной из немногих структур, объединявшей развалившуюся страну. Символическому благословению церкви придавалось большое значение, но его святейшество не спешил с публичными заявлениями. При личных встречах патриарх был любезен и выражал восхищение и поддержку, но доходила информация, что батюшек, особо лояльных к новой власти, одергивали из патриархии, в то же самое время покрывая трусов и предателей, сеявших сомнения в прочности нового режима.

Официально патриарх всё сводил к тому, что он не имеет право поставить в тяжёлое положение ущемляемую, преследуемую безбожными властями паству и священничество. Определённая логика в такой позиции была, по умолчанию считалось, что, как только правительство России возьмет под контроль Урал и Сибирь, патриарх однозначно встанет на его сторону. Однако после известных событий надеяться на это не приходилось.

– Благослови тебя господь, сын мой! – патриарх перекрестил с экрана Пирогова, и тот машинально перекрестился.

– Как ваше здоровье, отче? – В последнее время патриарх избегал публичных выступлений и встреч, сказавшись больным и безвылазно сидя в Переделкино.

– Спаси Господи, почти здоров уже, но врачи настаивают на полном покое! – Патриарх перекрестился. – Тем не менее, сын мой, в такое время мне не до покоя. Страшные времена наступили! Россия гибнет, Москва гибнет!

Пирогов поморщился, даже не пытаясь скрыть свои эмоции: «Россия гибнет! Не поздновато ли опомнился, дедушка?»

– Мне звонил мэр нашей столицы. – Патриарх проигнорировал гримасу Пирогова и продолжил, как ни в чем не бывало: – Его озабоченность судьбами горожан и Москвы вполне справедлива, и я её разделяю. Ко мне постоянно приходят делегации, старики, женщины с детьми. Москва гибнет! Стоны людские раздаются со всех сторон. Уверен, и ты не можешь не думать об этом, сын мой! Сказал Господь: «Блаженны миротворцы!»

«То есть они там все между собой договорились и не скрывают. Сначала этот жулик в мэрии, а теперь поп? Друг за другом, блаженные, тоже мне, миротворцы!»

– Я не хочу об этом говорить. Это политика, это война, а я буду бороться… Помолитесь о победе русского оружия и о многострадальном Отечестве нашем! Может, молебен провести во всех церквях? Людям сейчас нужно утешение! – Ссориться с патриархом было нельзя, но и терпения выслушивать проповеди уже не оставалось.

– Мы и так молимся, денно и нощно, но Господь тебя поставил во главе России… Сын мой, подумай о нашей стране, о разрушаемых и оскверняемых сейчас храмах Божьих, о людских страданиях! Блаженны миротворцы! Если надо, я лично готов выступить посредником на любых мирных переговорах! – патриарх гнул свою линию нагло и откровенно.

«Неужели это конец? Неужели всё? Может, он что-то знает? – думал Пирогов, усилием воли подавляя желание послать седобородого иуду матом. – Может, он ещё пригодится. Как посредник для каких-нибудь переговоров, хотя едва ли со мной собираются разговаривать». – Пирогов в очередной раз поймал себя на том, что уже смирился со скорым концом и начал искать пути для отступления.

– Я подумаю. Вы, со своей стороны, не могли бы как-то подействовать на мировое сообщество? Свяжитесь с Киевом, в конце концов, с Римским Папой, вы же авторитетный человек! Почему все спокойно смотрят на геноцид? У нас же тут не Африка, чтобы вот так с нами!

– Делаю, что могу! Но ты видишь, что творится? Меня предали епископы и митрополиты. Слышал выступление этого труса, Иннокентия? Я и сам сейчас под ударом… А ты сам обо всём подумай, сын мой! Помолись в тишине и уединении, зайди в Божий храм. Господь милостив, Он наставит тебя! Или приезжай ко мне! Я лично исповедую тебя!

– Наверное, так и надо сделать! Как вырвусь – так сразу к вам! Благословите! И помолитесь за меня!

Пирогов хотел отключиться, но патриарх остановил его:

– Подождите! Тут вас ищет одна дама, лауреат Нобелевской премии, Кузнецова, очень хочет с вами встретиться, как это можно организовать?

– Ох, ну не знаю. Где она сейчас?

– Мы её поселили в нашей гостинице.

– Хорошо, с вашей приёмной свяжется мой человек, он всё организует.

– Ну, благослови господь!

– И вас, ваше святейшество! – Пирогов закончил разговор и, перекрестившись, глядя на экран, отключил коммуникатор.

«Хорошо бы, действительно, чиновников и попов напоследок того… в расход пустить. В качестве последней услуги России», – думал он, глядя вдаль – там что-то дымилось.

Никакого ресурса у патриарха вовсе нет, будущее его тоже туманно, думал Пирогов. Вспомнился их первая беседа, патриарх рассказал ему, что некоторые влиятельные силы после Кризиса предлагали ликвидировать Московскую патриархию, сделав Киевского патриарха Варсонофия главой всех православных РПЦ. Проект зарубили в силу чрезмерной радикальности, но на сей раз всё могло закончиться таким образом. Впрочем, Фадеев, который относился к религии без всякого почтения, утверждал, что на самом деле патриарх мечтает о возрождении проекта «православного Ватикана», с которым церковь выступала ещё после Кризиса, и потому ищет способы оказать любезность коалиции в надежде на реализацию старого плана в новых условиях.

«Да, уговорив меня сдаться, он, конечно, может рассчитывать, что станет субъектом переговоров, может, что-то и выторгует! – думал Пирогов. – Ещё повод идти до конца! Чтобы эта гнида за мой счёт не поправила свои дела!»

Если уж честно, то особого доверия между церковью и вождями восстания не сложилось. В Кремль к Пирогову приходил епископ Анастасий, доверенное лицо патриарха, «патриарший спецслужбист», как его называл Лапников. Анастасий обстоятельно и серьёзно рассказывал о зловредности китайской секты «Фалун Дафа». Вроде как патриарх и его окружение сильно переживали, что китайцев поощряли, более того, они знали, что Фадеев и кое-кто из высокопоставленных руководителей восстания сами медитируют, упражняются в дыхательной гимнастике, а это, мол, грех и приведет к беде. Тогда Пирогова это насмешило и расстроило одновременно: на дворе XXI век, Россия однажды уже погублена, а русские попы не хотят сотрудничать с русскими политиками, потому что они не готовы ссориться с китайцами, обижаются из-за какой-то дыхательной гимнастики с посиделками в позе лотоса.

К чему был весь тот разговор? Анастасий несколько раз с разных сторон заходил на эту тему, говорил, что при коммунистах в Китае эту секту запрещали и преследовали, а сейчас они там чуть ли не правят. Почему-то вспомнились крики Бурматова про «китайского сектанта».

Владимира Егоровича чувствовал себя щепкой в бурном потоке. Его куда-то несло, и, похоже, только он один не знал, что за поток, откуда и куда он бежит, а все остальные знали или догадывались, что к чему.

25. Исповедь

– Анна Игоревна Кузнецова, лауреат Нобелевской премии! – доложил адъютант с некоторым удивлением на лице.

– Я бы предпочла представляться просто: русская писательница! – Из-за его спины выглянула полноватая круглолицая дама.

– Конечно, конечно! Проходите! – Пирогов встал из-за стола и вышел навстречу гостье. – Я люблю всё русское! Садитесь! Чаю?

– Давайте, а то в патриаршей гостинице всё битком, воды нет, не попить, не умыться, так что вы уж меня извините за мой вид!

– Я вообще удивляюсь, что вы оказались в Москве в такое время! – вежливо ответил он, разглядывая знаменитость. Он бы предпочел, чтобы знаменитая писательница была похожа на Кристину, но у Кузнецовой были коротко стриженные редкие волосы, неухоженная кожа и плохая фигура. В обычной жизни он бы даже не обратил на такую внимания.

– А что вас связывает с патриархом?

– Почти ничего. Я привезла гуманитарную помощь, патриархия – принимающая сторона. Решила остаться и попросила патриарха организовать встречу с вами, если получится. Он согласился, вот я здесь. Спасибо вашим ребятам, они меня прямо от гостиницы забрали и довезли!

Вручение русскоязычному писателю Нобелевской премии стало сенсацией, но скорее среди образованной публики. Власти Русской Республики и других построссийских государств были застигнуты врасплох: сочинения Кузнецовой мало кто читал, а те, кто все-таки читал, считали их вредными и неправильными.

Особенно негодовал Юркевич. Сам генерал, впрочем, ничего не читал, но его накрутила Наталья Петровна. Она пыталась обаять известную писательницу, настойчиво приглашала в свои салоны и на балы, и та несколько раз принимала приглашения. Кончилось все выходом пьесы «Дурацкая республика», где мадам Юркевич узнала и себя, и своего мужа, и своё окружение. На Кузнецову обиделись, и она больше в Рязани не появлялась, предпочитая жить в Санкт-Петербурге, иногда наезжая в Москву, где ооновская администрация относилась к ней с почтением.

Премию она получил, конечно, не за ту пьесу, а за цикл психологических романов «На сломе», где Кризис был фоном для трагедии одной большой семьи.

Юркевич боялся идти против мнения уважаемых международных институций и, сжав зубы, велел чествовать лауреата исключительно как явление культурной жизни Русской Республики, то есть как продукт своих неустанных забот о ней. Тогда Пирогов первый раз услышал имя автора, но ничего из её книг так и не читал.

– У меня немного времени, ситуация сами видите какая… Может, вы не знаете, но коалиция значительно ускорила продвижение, так что нам приходится горячо. Чем обязан? Надеюсь, вы не по поручению патриарха пришли меня уговаривать?

– Я много времени не займу. Вовсе не по поручению, что вы! Я бы и не согласилась на подобную просьбу. Он, конечно, меня просил. Но я тут по собственному желанию и со своей целью.

– С какой же?

– Знаете, я хотела бы принять у вас исповедь. Не больше и не меньше.

Пирогов засмеялся:

– А говорите, что не связаны с патриархом. Вчера, когда он мне сказал о вас, он как раз призывал меня исповедаться ему.

– Нет, я не в этом смысле. Я писатель, а не священник. Кроме того, русский писатель, это накладывает на меня некоторые обязанности.

– Что за обязанности такие у русских писателей?

– Учитывая, в каком положении оказалась наша с вами страна, я как человек русской культуры стою над всеми этими государствами и перед всем миром отвечаю за нас, за русских. За всех русских, в том числе и за вас.

– Какая вы самоуверенная. А я вот, признаться, ничего из ваших книг не читал. Может, и зря. Но уж извините, так получилось. И уж точно вас не уполномочивал вас за меня отвечать. Я и сам пока могу!

Дама была хоть и не красивая, но обаятельная, и Пирогову разговор начал даже нравиться.

– Зря, конечно. Почитайте. Интересное какое слово – уполномочивать! Я вас, кстати, тоже не уполномочивала делать то, что вы делаете. Но вы же делаете, и ваш этот Бурматов с утра до вечера верещит от имени всего русского народа. Так что мы квиты.

– Хорошо, давайте, исповедуйте меня.

– Можно, я буду записывать наш разговор?

– Пожалуйста!

Она достала из сумки старенькое устройство и поставила его рядом с чашкой – объективом на Пирогова.

– Ну, начнем… Скажите, вы уверены, что пошли правильным путем?

– В каком смысле?

– В смысле возрождения России, конечно.

– Что вы имеете в виду?

– Все я имею в виду… Откуда эта идея, что Россия – это страна как при Путине, как при Сталине? Обязательно до Тихого океана?

– А как иначе-то?

На самом деле Пирогов никогда не думал на эту тему. «Я и о возрождении России до восстания не особо думал, если уж честно!» – подумал Пирогов, но не решился сказать вслух.

– Есть много разных «иначе», хотя сейчас, наверное, уже и нет. Вы не задумывались, что обустройство родной нашей центральной России более здравая идея, чем из кожи вон лезть ради далеких территорий?

– Обустроить – это как Юркевич обустраивал?

– Ну, Юркевич… Нет, конечно. Юркевич и вся история Русской Республики – это карикатура на то, что можно было бы сделать. Вы прекрасно знаете, что я никогда не любила Юркевича, и это взаимно.

– Деталей, врать не буду, не знаю. Я не очень следил за интеллектуальной полемикой, если честно.

Кузнецова посмотрела на него с ироничным интересом.

– Зря не следили, дорогой Владимир Егорович! Вам было бы интересно. Россию, конечно, жалко – но не всю и не всем. Мне вот жалко, я её любила и до сих пор люблю. Но какую Россию? Простор, размах, широту – да. Язык, литературу, музыку – да. Наших людей, таких разных и таких одинаковых, – да. Но исчезнувшее государство – нет. Империю развалившуюся – нет. Когда-то давно она, правда, создала нашу культуру. Ведь наша культура, которой мы можем гордиться, – это не старославянская письмена, не церковные напевы и не византийские иконы. Мы молодая европейская нация, наш золотое время – девятнадцатый и двадцатый века. Столько тогда было создано и восторженно принято миром! Но ведь создавалось всё по европейским канонам – и музыка, и литература, и живопись. Но наша власть вбила себе в голову, что нам тысяча лет и гордиться надо не тем, что мы создали, влившись в Европу, а византийским православием и вымышленным прошлым. Зачем нам все эти киевские князья? Они династические предки каких-то древних московских князей – разве это повод? Вам это важно? Впрочем, вы хоть на Украину уже не претендуете, и то прогресс… Династия Рюриковичей прервалась еще на Федоре Иоанновиче. Так какой Киев-то? Зачем он нам? Язык, на котором написана наша классика и на котором мы с вами сейчас говорим, – он ведь не из Киева, это, по сути, искусственный язык, созданный в имперских канцеляриях. Скажете, слава империи? А я скажу, что это судьба всех крупных языков, включая латынь и греческий. Нельзя руководить огромной империей, говоря на деревенских диалектах. Нужен общий язык. Язык – это, наверное, лучшее, что нам оставила Россия. Но кто об этом думает? Я вот думаю, а вы – нет. И Путин ваш любимый не думал. Надо было вкладывать миллиарды в язык, в культуру, в науку, чтобы через них влиять на мир и его судьбы. Но тогда все сделали наоборот – поссорились с ближайшими соседями, превратили язык в символ империи и насилия. Я, и, к счастью, не только я, приложила огромные усилия, чтобы исправить ситуацию. Кризис был страшным надломом, но он дал нам шанс – уйти в себя и возродиться, явить миру что-то хорошее, новое, показать, как во множестве стран наш язык и наша культура остаются главным стержнем. То, что мне дали премию, – это был аванс всем нам. У меня было много встреч, в том числе и с паном Качеком, который возглавляет Наблюдательную комиссию. Милейший человек, кстати. И он, и гораздо более влиятельные лица говорили мне: да, получилось нехорошо, некрасиво. Да, у русских есть повод обижаться на весь мир. Но они готовы были к тому, чтобы пойти нам навстречу. Если бы территории центральной России объединились в конфедерацию и назывались Россией – никто бы не был против. Во всяком случае до того, как вы начали свое восстание. Юркевич никому не нравился. Нужна была программа возрождения России не как империи, а как большой, хорошей, доброй страны, где всем рады и никому не грозят. Страна, где русский язык и русская культура – костяк и опора, если хотите – смысл. Россия могла бы возродиться без всего вот этого, понимаете?

– То есть они готовы были, а мы ничего не знали? Что ж они нам не сказали? Может, вы какой-то аванс и получили, Анна Игоревна, но до меня он не дошёл. Как и до миллионов других людей!

– Вы же сами говорите, что не следили за полемикой. Всё обсуждалось, но, наверное, не там, откуда вы брали информацию… Когда случилась кровавая бойня с НОРТом, я всем говорила и писала, что это тревожный знак, надо что-то менять! Были очень интересные встречи, меня многие поддерживали.

При упоминании НОРТа Пирогов вздрогнул, но, увидев, что собеседница не собирается задавать неприятные вопросы, успокоился.

– Когда началось ваше выступление, я думала, что не всё потеряно. В конце концов все эти разговоры могли тянуться вечно, а вы просто поставили их перед фактом. Москву, заметьте, вам отдали даром. Никакого сопротивления. Почему? Потому что не особо она и нужна кому-то, наша Москва. Как и всё остальное, прямо об этом говорят. Но когда я прочитала ваш манифест… Эх, Владимир Егорович, зачем вам Сибирь? Поволжье – это понятно, это логично. Но зачем вам Урал? Я еще понимаю, Новгород, Псков, Архангельск. Хотя не факт, что даже там люди хотят с нами объединиться. Уровень-то жизни там другой, во всяком случае в Поморье. Я регулярно бываю с лекциями Новгороде – приятный город, хороший университет, все говорят по-русски. Они, может, и рады быть частью широкого русского пространства, но зачем им вы с Путиным и Сталиным? Тем более с Иваном Грозным. Там он главный антигерой, между прочим. И не зря, учитывая, что он там натворил. Ну, это я отвлекалась… До последнего была надежда, что вы успокоитесь на Поволожье и не полезете разорять Конфедерацию, а вы полезли. Это я не упоминаю о казнях и расправах – зачем вы так? Как бы плох ни был Юркевич, каким бы палачом ни был Денисенко, но это же варварство – устраивать публичные казни! Розенгольц, конечно, тоже был не ангел, но он-то совершенно точно никого не убивал, и если в чем и виноват, то только в воровстве. Зачем вы это устроили?

– Казни – это месть тем, кто уничтожил Россию и строил свою карьеру в этих липовых республиках! Люди хотели видеть виновных, и они увидели! – Пирогов хотел что-то добавить, но подумал «Сейчас она спросит про мою карьеру! Нет уж, давайте о другом!»

– Между прочим, в этой вашей финно-угорской конфедерации русский язык ущемляли и заставляли детей учить местные языки!

– Ну, нет, конфедерация не моя, увольте. Да, всё так и есть, как вы говорите. Я даже защищать не буду эту глупость. Финно-угорцев слишком мало, чтоб на них опираться и игнорировать реальное положение дел, демографию. В конце концов мы с вами по крови, скорее всего, и сами из них, просто говорим по-славянски. Логичнее признать, что русский язык – это язык самого большого финно-угорского народа, но это я фантазирую. Конфедерация была любимым детищем финнов и эстонцев, а вы взяли и сапогом им по лицу. Рядом с нормальной Россией это образование и само развалилось бы, потому что, повторюсь, все уже наигрались и готовы были махнуть рукой. Но никому не нравится, когда отбирают силой. Или вы думаете, идея торжественно сжигать учебники в центре города и книги – это должно было заставить смириться? Наоборот, всё совсем наоборот. Финны сразу забеспокоились о Карелии: вдруг вы и туда придете и будете жечь «Калевалу» на каждой площади.

– То есть я виноват? А вы слышали, что на Урале хотят запретить русский язык и ввести свой?

– Ох, я тоже видела выступление этого Жабреева… Смешной человек, встречались как-то. Я не говорю, что вы виноваты. Виноват подход. Когда русский язык становится элементом агрессии и пропаганды, аргументом в территориальных претензиях, возникает понятное желание что-то с этим сделать. Чехи, когда отгораживались от немцев, едва ли не с нуля возродили свой язык. А почему? Неужели образованным чехам не говорилось по-немецки? Говорилось, думаю. Просто когда тебе постоянно дают понять, что пользование чужим языком делает тебя обязанным хранить лояльность чужому государству – вот это никому не нравится. После распада СССР по-русски продолжали говорить во всех бывших республиках. Если бы Россия не наломала дров в начале века, не распугала бы всех тогда – сейчас бы на нашем языке говорило гораздо больше людей, в том числе и не имеющих русских корней. Все эти Жабреевы паразитируют на необходимости защищаться от агрессии, понимаете? Для этого их держат и финансируют. «Пусть у нас будет маленькая избушка, пусть мы будем нарочито коверкать слова, но зато никто не сможет к нам вломиться и сказать: а теперь давайте будем жить в одном бараке!» – такая логика. Никто не хочет больше жить в одном бараке, все хотят иметь отдельные квартиры, понимаете?

– Нет, Анна Игоревна, не понимаю. Россия не может быть маленькой – вот во что я верю. Россия может быть только империей, только единой большой страной, и лучше со столицей в Москве, вот что я думаю. Но если Москвой придется пожертвовать – да и чёрт с ней, у нас городов много. Вот вы говорите: культура! Людям нужен порядок и самоуважение – вот что я думаю. Уважать себя, свою страну, свою нацию, гордиться ею, видеть, что окрестные народы тебя боятся и уважают, а не смеются над тобой и издеваются. А вам, я смотрю, нравится. Вот такие, как вы, вшивые интеллигенты, и развалили Россию, и не один ведь раз! Простите, что я так грубо! – Пирогов бы наговорил и больше гадостей, но остановил себя.

Кузнецова теребила подбородок и слушала, кивая.

– Я, наверное, слишком много говорю. А пришла ведь вас послушать, исповедать, а сама проповедую без умолку… Простите меня, ради бога.

– Да ничего, мне тоже интересно послушать. Не каждый, знаете ли, день… Я простой русский человек, Анна Игоревна. Без этих всех ваших интеллигентских конструкций в голове. Для меня Россия – это не культура, не язык. Не книжки, которые на фиг никому не нужны, и не музыка, которую слушают только кучка умников. Для меня Россия – Родина, но не какая-то там родная территория, а Великая Страна. Я не строю из себя теоретика. Теоретик у нас Бурматов, к нему обратитесь. Я много лет играл по правилам, а потом как будто проснулся – ведь не такая она, наша Россия, не ущербная Русская Республика с вырезанной Москвой, в конституции которой написано, что она только называется русской, а сама вовсе не национальная, а просто объединяет ряд территорий, населённых русскими! Нет! И я пошел бороться.

– А какую страну вы хотите? У вас есть мечта? – Анна Игоревна смотрела прямо в глаза Пирогову.

– Великую. Я хочу великую страну. Великую страну любой ценой. Пусть бедная, пусть всем ненавистная – но великая. У нас отняли всё, все наши земли. Сами-то они вон как лихо Африку делят снова! А мы? Где наши колонии? Почему нам нельзя? У нас отняли ядерное оружие, уничтожили нашу армию. Нашу гордость! Мы живём как оплеванные, на огрызке нашей земли. А вы, вместо того чтобы звать народ на бой, читаете проповеди о культуре! Эх, было бы у нас ядерное оружие, я бы всем им показал нашу великую культуру! Жаль, что тогда ни у кого не хватило духу нажать на кнопку!

– Но ведь и они бы тогда тоже нажали… И нас бы с вами, наверное, не было.

– Ну, и не было бы… Зато последнее, что мир прокричал бы, умирая, было имя нашей страны: Россия! Пусть лучше никакой России не будет, чем под этим именем такие, как вы, устроят себе игрушечную страну.

Анна Игоревна задумчиво кивала головой.

– Понятно… Ну вы же на самом деле так не думаете? Это какая-то фёдориковщина, они всё пророчествуют о Страшном суде. Вы же хороший русский человек. Просто так сложилось…

– Я именно так и думаю, не сомневайтесь. Так что запомните меня таким, другого нет.

– Запомню… Знаете, я же пришла к вам с просьбой… – Кузнецова достала из сумки лист бумаги. – У меня к вам обращение деятелей культуры мира. Здесь в Москве много музеев, библиотек, ценных собраний… Я знаю, кое-что уже сгорело или разграблено… Вы можете что-то сделать для сохранения ценностей? Надо усилить охрану музеев, помочь сотрудникам… Хоть что-то… Ведь это наша русская культура!

– У меня нет лишних людей. А про памятники культуры расскажите вашим гуманным друзьям из Объединенного штаба, которые шлют нам сюда диверсантов и сверху бомбят! Пусть весь мир увидит это варварство и с них спрашивает, куда делась русская культура и ваши эти все… ценности.

– Владимир Егорович, вы действительно не понимаете, что вы и есть тот человек, кто добивает Россию? Вашим бессмысленным восстанием, бурматовскими воплями о возрождении? Наша страна, наша нация больна, она ещё после того раза не оправилась. Что же вы делаете-то? Вместо покоя и своевременного лечения – какие-то шаманские пляски и кровопускания! Вы и такие, как вы, и есть главные погубители России, неужели вы не понимаете?!

Пирогов несколько секунд молчал, с нескрываемой ненавистью глядя на сидящую напротив некрасивую тётку: «Какая же она мразь» – подумал он, но он взял себя в руки и ответил:

– Россию добивают такие, как вы, жалкие нытики, привыкшие скулить с европейских университетских кафедр. Это вам должно быть стыдно. Придет время – и вы ответите за свои слова!

– Я поняла… – Анна Игоревна встала. – Я могу уйти?

– Не понял… Конечно, можете! – Пирогов искренне обиделся: «Неужели эта курица думала, что её посадят в тюрьму или прикажут расстрелять?»

– Спасибо. Оставлю вам письмо… Я могу использовать эту беседу? Обещаю, что она никогда не будет употреблена для пропаганды против вас, – сказала она извиняющимся тоном, убирая в сумку свою камеру. – Я её опубликую потом, когда можно будет спокойно об этом говорить.

– Когда я уже буду мёртвый? Да как хотите. Можете прямо сейчас её показать всему миру, мне нечего скрывать! Ещё вопросы? – Пирогов поднялся с кресла.

– Нет. Никаких вопросов, спасибо, что нашли для меня время! Все-таки подумайте о Москве, о людях, о будущем. – Кузнецова тоже поднялась.

– Прощайте, госпожа писательница! Я уже обо всём подумал. Слава России!

26. Почта

– Ваше высокопревосходительство! Подождите! Вам почта! – Адъютант вбежал в подземный гараж, когда Пирогов уже садился в бронемашину.

– Почта? – Слово звучало так старомодно.

– Генерал Лавренюк просил передать вам конверт и очень просил прочитать письмо. И посылка от Кристины Павловны…

– От Кристины? Как это возможно? – Они переписывались каждый день, но она ничего не писала о посылке. – Может, провокация? Что там?

– Там конфеты… – адъютант смутился. – Миссия Красного Креста из Петербурга, через Министерство здравоохранения… Лично министр привез, но вас не стал дожидаться.

– Ладно, разберемся!

Кристина ответила не сразу, но про конфеты подтвердила: «Я подумала, что тебе будет приятно получить подарок от меня: закрой глаза и представь: пьем чай с конфетами, смеёмся, и всё хорошо. Как тогда, в Кремле, помнишь?»

Владимир Егорович вздохнул: «Помню. Спасибо!»

Лавренюка он старался избегать по просьбе Фадеева, который жаловался на попытки старика вмешиваться в управление армией. Но о письмах от него, тем более старомодно напечатанных на бумаге, ничего не говорил.

Читать не хотелось, и он подумал, не выбросить ли пакет сразу. Но всё-таки решил, что надо ознакомиться. С отъездом Кристины он заметил, как сократилось число людей вокруг него. Заварзин и Дробаков исчезли под Пермью, кто-то погиб от рук террористов. Даже с Бурматовым он перестал общаться, хотя, конечно, не мешало бы его послушать и как-то подбодрить. Он вроде бы ездил во Вторую армию, интересно бы узнать впечатления. «Тем более что именно она нас тут и будет, похоже, защищать согласно докладам Фадеева!» – подумал Пирогов и попросил адъютанта договориться с Бурматовым о встрече завтра утром.

Лавренюк писал сухо, четко и по делу, обращаясь лично к Владимиру Егоровичу «как к русскому человек и русскому офицеру».

Сначала он подробно описывал положение на фронтах и констатировал, что оно критическое. Это было так себе новостью, но анализ старика был безжалостнее, чем докладывал Фадеев, и чувство безнадежности от этого усиливались. Дальше Лавренюк переходил к более интересной теме – объяснению причин случившегося. Шаг за шагом он разбирал ход восстания, задавал вопросы и пытался найти ответы. Пирогова поразило, как по-разному видели ситуацию он и генерал. Например, оказалось, что вся общероссийская сеть заговорщиков вовсе не досталась Фадееву и Лапникову от НОРТа, а была получена от Лавренюка и его соратников, которые много лет готовили своё восстание, оно должно было начаться сразу и повсюду, но прежде всего в тех государствах, где были армии, и в Москве. Рязани в их планах вообще не было, там они рассчитывали как раз на НОРТ, который был одним из множества ответвлений заговора.

«Если старик не врёт, то перед ним как минимум стоит извиниться!» – подумал Пирогов, вспоминая, как иронично-покровительственно относился к генералу.

Неприятных открытий было еще множество. Лавренюк, не стесняясь, обвинял Фадеева и Лапникова во всех допущенных ошибках – от разгрома НОРТа до организационной беспомощности и нежелания работать с профессионалами: «На самые ответственные посты ставились выскочки, не обладающие знанием и опытом. На самые ответственные задания отправлялись случайные люди с минимальной подготовкой», – писал генерал.

«Я долго не мог понять, делают ли они все это по недомыслию, искренне заблуждаясь, или же это работа в пользу какой-то внешней силы. К сожалению, меня целенаправленно изолировали от людей и источников информации, поэтому мною потеряно слишком много времени для отработки ошибочных версий. В итоге я пришел к выводу, что эти люди работают на разведку страны, заинтересованной в создании напряженности на территории России с целью передела сфер влияния. Учитывая, что, вопреки нашим изначальным планам, Фадеев настоял на восточном векторе развития, подозреваемых надо искать именно там. Мои подозрения падают на разведку одной из двух стран. Самый очевидный подозреваемый – Китай. Не буду приводить все свои рассуждения, думаю, вы и сами можете сопоставить факты, в том числе и мне не известные. Второй подозреваемый – Казахстан. Здесь все не так очевидно, но если вы захотите выслушать, я предоставлю цепь своих рассуждений».

Пирогов положил бумаги обратно в конверт. Машина остановилась в темном дворе перед небольшим крыльцом.

В подвале здания была то ли мини-гостиница, то ли какой-то клуб. Сначала прошли через большой холл, где сидела охрана, потом по коридору мимо закрытых дверей. Вошли в ярко освещённую гостиную. За одной дверью виднелась спальня с огромной кроватью, за другой – ванная комната.

– Приятное место, даже странно, что сохранилось в таком виде! – похвалил Пирогов начальника своего секретариата, который и занимался поиском мест для ночлега. Тот кивнул.

– А что тут было?

– Не знаю. Отель, наверное. Обратите внимание: настоящих окон нет, только декоративные. Так что в смысле безопасности это очень хороший вариант. И недалеко от других наших объектов. Тут отдельный генератор, вода привозная, чистая. Что-то поесть принести?

– Нет, пока не надо. У меня есть конфеты. Принесите чаю. И коньяку.

Пирогов разделся до трусов, но решил дочитать письмо до того, как отправиться в ванную.

В заключительной части Лавренюк писал о вариантах выхода из ситуации. По сути, выхода не было, но генерал предлагал хотя бы раздать оружие всем желающим и изолировать шпионов, публично отрекшись от них. Он рекомендовал Пирогову лично прибыть в штаб Второй армии и оставаться там до конца. По утверждению генерала, именно там соберутся все искренне преданные России люди и воинские соединения.

Пирогов положил бумаги на стол и налил чаю.

Первой мыслью было немедленно вызвать Лавренюка и Бурматова: «Послушать, что думает Тимофей, а он бы оценил то, что говорит старик!» Информационное вещание было замкнуто на Бурматове – он всё еще мог из любого места выйти в эфир, так что можно было попытаться хоть что-то сделать.

«Но прав ли старик? Как это будет выглядеть – публичные обвинить в шпионаже ближайших соратников? Да ещё в такой ситуации? Что это даст? У них в руках почти всё, может быть, кроме Второй армии, хотя неизвестно, что там за армия!» – Он принялся расхаживать по комнате.

Вспомнился Бурматов, кричавший в лицо Фадееву что-то про китайских сектантов. Может быть, действительно секта? Странная и влиятельная китайская секта «Фалун Дафа». Вот вам и ушу, и пиетет к этим сектантам, и странная близость с китайцами, и иррациональная надежда на помощь Пекина. Анастасий так прямо и говорил: секта! А Фадеев, конечно же, только разводил руками: темнота, мракобесы! Ну, конечно! Лапников знает китайский, возможно, жил в Китае или при общине «Фалун Дафа», коих тысячи от Пекина до Парижа. Вот и все его источники.

Но зачем все это секте? У неё все интересы в Китае. Может быть, и секта – это просто ширма? Пирогов вспомнил содержание когда-то бегло просмотренных досье. С самого начала истории Фалуньгуна сектантов обвиняли в попытке захватить власть. За это их преследовали коммунистические власти. В новом Китае они стали влиятельной силой и едва ли не самой властью. И вот они где вылезли!

«Да что себе врать-то про секту, скорее всего, ребята работают на Пекин, неизвестно с какого времени! Может еще с Кризиса, а может, и раньше. Много же писали, что в старом руководстве половина работали на Китай, хотя про позднюю федерацию чего только не писали!» – мысль Пирогова пошла в другом направлении.

«Но если так, то многое становится понятным. Например, зачем понадобилось раньше времени устраивать неконтролируемый бардак в Сибири, из-за которого китайцы получили повод ввести свои войска и усилить влияние! И ведь еще неизвестно, чем там всё кончится, может, решатся на оккупацию, пока я тут отвлекаю внимание!» – думал он.

Владимиру Егоровичу было обидно. Он-то думал, что все усилия ради одного, ради спасения России, её возрождение. Многие месяцы жил осознанием своей миссии и неслучайности своего внезапного избранничества. И как жить теперь? Жить, вдруг осознав, что безумная авантюра, война против всего мира без единого шанса на победу, была затеяна китайцами! А он был ширмой и марионеткой Лапникова и Заостровского. Это их решением он, простой русский мужик, оказался в самой гуще исторических событий – но не героем, не «русским Бонапартом», как он сам о себе думал в дни иллюзорного триумфа, а марионеткой. Да какая разница, какие были сектанты – китайские или свои доморощенные православные мечтатели… Игра, большая игра, в которой Россия – просто территория, игровое поле, по которому маршируют солдатики, и он – один из них. Виртуальная стратегия в режиме реального времени.

«А если казахи? Почему нет? Сколько было намёков на то, что на Урале именно казахи наша главная надежда. Откуда-то они знали, что казахи туда придут? Говорили, что это только плюс. И интерес Астаны понятен: устроить бардак и расширить зону влияния, хоть бы и на Урал! А может, они вместе с китайцами? Китайцам – Сибирь, казахам – Урал и Нижняя Волга?» – Пирогов сел и задумался, разглядывая конфеты, такие неуместные, будто присланные из другой реальности.

И главное-то – что делать? Требовать объяснений? Дать задний ход? Или на всё плюнуть и оставить любителей ушу расхлебывать заваруху, а самому прислушаться к совету Лавренюку и примкнуть к Второй армии, благо она организованно отступила и сейчас укрепляется в городе. С оружием в руках сражаться за Россию и умереть? Хороший вариант. Отличный. Наверное, единственный.

Владимир Егорович налил в чай изрядную порцию коньяку, покрутил в руках конфету, вздохнул и отхлебнул чаю. Ночь обещала быть бессонной. «Не буду никуда звонить и никого звать. Завтра утром всё равно собирался выступить. Приедет Бурматов, вызову Лавренюка и посмотрим, что получится!»

Конфеты были сладкие. Кристина всегда угощала его именно такими – и казалось, что это было в другой жизни, очень давно.

Примерно через двадцать минут в комнату заглянул адъютант и обнаружил верховного правителя лежащим на полу без признаков жизни.

Было ли так задумано или это было роковое стечение обстоятельств, но выяснилось, что умер верховный правитель в номере бывшего вип-борделя «Старая Москва». Известие, что Пирогов «был убит отважными борцами с кровавой тиранией в известном московском публичном доме», разлетелось по миру мгновенно, сопровождаемое видео и издевательскими комментариями про чистоту трусов покойного. Штрих, окончательно превративший бывшего командира рязанского спецназа в анекдотическую фигуру, а его борьбу – в пошлый водевиль.

27. Агония

Бурматов тоже получил письмо от Лавренюка и, прочитав его, с удвоенной силой пытался добиться встречи с Пироговым. Известие о смерти лидера восстания ввергло его в депрессию – он даже не стал выступать с официальным сообщением и несколько дней провёл в своей комнате, в дальнем углу бункера, куда переехало министерство.

После смерти Пирогова агония России длилась меньше недели – ровно столько, сколько понадобилось силам коалиции для неспешной прогулки до Москвы. В воцарившейся суете и неразберихе осталось загадкой, что именно стало причиной его гибели и куда делось его тело.

Фадеев, принявший полномочия верховного правителя, немедленно попытался извлечь пользу из случившейся трагедии. Были арестованы и казнены члены миссии Красного Креста, причастные к передаче злосчастной посылки, министр здравоохранения, но первым делом – генерал Лавренюк вместе с коллегами. Более того, Фадеев отдал приказ взять штурмом штаб Второй армии – в этом позорном и бессмысленном бою с обеих сторон погибли несколько сот человек, но гораздо страшнее был деморализующий эффект этих расправ.

Накануне входа в город сил коалиции оказывать им организованное сопротивление было некому, а отдельные очаги сопротивления эффективно подавлялись точечные ударами.

Бурматова никто не искал, никуда не вызывал, новостей он не смотрел, распоряжений не давал. Когда к нему вернулась способность действовать, он обнаружил, что сотрудников у него не осталось. Тем не менее он вышел в эфир и произнес длинную прочувственную речь о Пирогове, завершив её призывом сражаться до последнего и унести с собой в могилу как можно больше предателей и интервентов. Сам он решил присоединиться к Второй армии, но связаться с Дедом или кем-то из генштаба не смог.

На связь вышел помощник Фадеева, передал, что речь очень понравилась шефу, но хорошо бы как-то призвать патриотов к единению вокруг нового лидера возрождения – Ильи Фадеева. «А что с Лавренюком? Где сейчас штаб Второй армии?» – спросил Тимофей, но собеседник не ответил, предложив оставаться на своем месте и поступать в соответствии с указаниями Совета обороны Москвы. Указания сводились к призывам продолжать сопротивление, присоединяясь к сражающейся российской армии. Где конкретно сражалась армия – не сообщалось. Бурматов несколько раз выходил из бункера, но никаких боев не наблюдал, хотя стрельба слышалась со всех сторон. Еды почти не было, водоснабжение не работало. В его распоряжении было несколько ящиков крепкого алкоголя. Тимофею казалось, что он себя вполне контролирует и, несмотря на алкогольную диету, он еще несколько раз выступал с речами, взывая к мировому сообществу, к населению, к армии, зачитывал сочиненные им же сводки Совета обороны об успешных контратаках. К счастью для него, аппаратура уже не работала и его пьяных истерик никто не слышал.

Фадеев пропал за несколько часов до официальной капитуляции. Включив каналы министерства информации, он призвал «всех русских людей доброй воли не жалеть сил для защиты своей Родины» – и исчез в дыму пожаров, охвативших город. Остатки его штаба сдались сибирскому корпусу, но никаких сведений об исчезнувшем начальнике у них не было. Поэтому о причинах его исчезновения, его личности и дальнейшей судьбе ходили самые разные слухи. Расследование, проведенное международным трибуналом, зашло в тупик: еще в бытность свою руководителем ТПРР, Петр Заостровский уничтожил все документы о своей прежней жизни, а после начала восстания документы о Заостровском уничтожил Илья Фадеев.

На самом же деле он погиб, погиб довольно глупой и случайной смертью: водитель заблудился в центре уничтоженных взрывами спальных районов, а потом бронемашина была подбита и остановлена бандой мародёров. Они не интересовались личностью жертвы, обобрали его, раздели и убили, засунув обезображенное тело в заполненный нечистотами колодец.

Несколько суток Бурматов провел в запое. Когда пришел в себя, на всех публичных каналах уже вещали только враги. Он включил телепанель. Кирилл Мамашев, мэр Москвы, выступал, как явствовало из бегущей внизу строки, из ставки Объединенного штаба сил коалиции в Шереметьево:

– Сейчас мы на пути к главному, что должно нас оздоровить: мы сами должны вбить кол в грудь этому чудовищному монстру, который они зовут Россией. Мы должны добить её, чтобы она наконец издохла. Все эти годы многие из нас делали вид, что Россия никуда не делась, просто спряталась за нелепыми вывесками. Так вот привыкайте к правде: России больше нет! Нет и не будет! Об этом никто не пожалеет! Ни один человек! Надо думать об освоении Луны и Марса, о Космосе, о реконструкции Африки, а не бегать по кругу, по граблям имперских комплексов! Чем быстрее агония закончится и вместо так называемой России будут маленькие, тихие и спокойные республики, тем лучше будет всем! Я призываю тех, кто продолжает оказывать сопротивление, сдаваться! В вашей борьбе нет смысла, и всё, чего вы добились, – это превращение нашего цветущего города в руины!»

Тимофей плюнул в сторону экрана. Он собрался с духом, вылез из бункера и бессмысленно метался по центру Москвы весь роковой день 4 ноября, то намереваясь покинуть город с кучками беженцев, то пытаясь присоединиться к не сложившим оружие войскам. Таковые, впрочем, существовали только в его воображении, стрельбы почти не было слышно, в центр со всех сторон входили отряды сил коалиции. Об этом Бурматов узнал после того, как имел неосторожность попасть в руки участников организованного городскими властями и духовенством крестного хода «во умирение Руси».

Фантасмагорическое зрелище бородатых православных активистов, идущих по задымлённым улицам с хоругвями и флагами, вызвало у Бурматова оторопь. Он попытался призвать их на бой с оккупантами, но был бит, его обозвали провокатором, заперли в каком-то подвале и позже сдали вежливым офицерам объединённой военной жандармерии. Спустя несколько дней в фильтрационном лагере «Лужники» его опознали и арестовали.

Из арестованных руководителей несостоявшейся России самым старшим по званию был Лапников – Фадеев назначил его первым вице-премьером и своим преемником. Он не пытался скрыться, наоборот, приехал в Кремль и в бывшем президентском кабинете спокойно дождался прихода союзников. По иронии ли судьбы или по злому умыслу это были польские спецназовцы, для маскировки одетые в униформу новгородских добровольцев. Когда они вошли, Лапников сидел на полу в позе лотоса и, отрешённо улыбаясь, смотрел в пустоту. Сопротивления он не оказал.

Когда его вывозили из Кремля, он увидел веселящихся поляков, которые уже не маскировались, водрузили над Василием Блаженным бело-красный флаг с орлом и с удовольствием позировали на фоне Минина и Пожарского, на головы которых были нахлобучены конфедератки. Эти душераздирающие сцены не произвели на Лапникова никакого впечатления, во всяком случае, он не подал виду. Не стал он отвечать ни на вопросы следователей, ни международному трибуналу, и даже известие о пожизненном заключении встретил спокойно, также отрешённо улыбаясь.

Своим спокойствием на трибунале Лапников произвёл на всех более приятное впечатление, чем Бурматов, отрастивший бороду, сидевший с четками в руках. Получая слово, он произносил напыщенные речи о возрождении России, о том, что Владимир Егорович Пирогов был святым мессией, и лишь предатели и шпионы иностранных разведок в его окружении не дали возродить Россию, сделать её единой и сильной. Другие подсудимые были мало известны широкой публике. Процесс шел полтора года, и к концу совершенно перестал интересовать СМИ.

В день оглашения приговора главной новостью стал неожиданный арест Интерполом Ислама Реджепова. Он не только обрушил котировки на биржах, но и привёл к политическому кризису в ряде государств и свертыванию проекта «Православного Ватикана», который он усердно пропихивал через своего протеже, нового московского патриарха Иннокентия.

***

Пока в Москве наводил порядок назначенный комендантом Сергей Яхлаков, а в фильтрационных лагерях сортировали попавших в западню беженцев, драматические события развернулись в Сибири.

Через день после убийства Пирогова в Сибири произошли теракты, начались массовые беспорядки и погромы. Практический смысл происходящего был непонятен, но действия китайских военных властей вносили в сибирский хаос зловещий оттенок спланированного мероприятия. После нескольких дней кровавой анархии председатель Временного чрезвычайного правительственного комитета Сибирской Народной Республики генерал Голышников был арестован самозваным прокитайским Сибирским военно-революционным комитетом, стремительно осуждён за преступления против народа Сибири и казнён. В Сибирь вошли дополнительные китайские войска, состоялись выборы, новое правительство взяло курс на максимальное сближение с Китаем, и через несколько лет регион присоединился к Поднебесной, став Сибирским автономным районом Китайской Федеративной Республики. Несмотря на протесты мирового сообщества и отказ признавать эту акцию, повлиять на пекинское правительство не удалось.

Сибирская дивизия, посланная Голышниковым на Москву, домой не вернулась и была переправлена союзниками в Африку, в Шестую провинцию, где погибла почти в полном составе в печально знаменитом Большом котле.

Дальневосточная Республика добилась права присоединить к себе бывшую Прибайкальскую Федерацию и значительно увеличить армию.

Казахстан упрочил своё положение в Евразии, включив в состав обновленного Евразийского Содружества новые регионы.

***

На Урале в режиме военного положения был распущен парламент. Павел Водянкин возглавил созданную им же Националистическую партию, привёл её к победе, стал премьер-министром и занялся внедрением уральского языка. Он сохранил за собой пост министра иностранных дел и постоянно участвовал в работе международной конференции по реконструкции Северо-Восточной Европы (так теперь официально называлась европейская часть бывшей России). Его предложения вызвали большой интерес, но многообещающая карьера Водянкина закончилась отставкой и арестом после многомесячного скандала. Как сообщил авторитетный ресурс «Республика», бывший премьер-министр был слишком близок к Реджепову, а кроме того был причастен к убийствам и махинациям. «Дело Реджепова» привело к полной смене уральской элиты. Вынужден был подать в отставку даже президент Полухин.

Из-за дела Реджепова и краха Водянкина академик Жабреев, к своему удивлению, снова оказался маргиналом: реформу языка свернули под издевательства прессы, вспомнили его прошлые метания, сняли со всех постов, а потом просто забыли. Недолгий остаток своей жизни он провёл, проклиная уральскую независимость и оплакивая Россию.

«Россия умерла буднично и тихо, как всеми забытая в дальней комнате одинокая старушка, равнодушная к сваре нерадивых правнуков, делящих её последние пожитки. Умерла ли Россия, чтобы когда-нибудь возродиться, или это окончательная её гибель – кто может дать ответ на этот вопрос? Да и задаётся ли кто-нибудь такими вопросами?» – писал он перед своей внезапной кончиной.

Эпилог

«В последние годы Москва постепенно входит в моду в своём новом статусе – антистолицы мира. Прогрессивные писатели и музыканты наперебой рассказывают о путешествии в это чарующее место, где на руинах одного из величайших городов прошлого века расцветает другая жизнь, тихая, умиротворенная, непохожая на шум мировых столиц современности. Недаром здесь так много коммун искателей „нового пути“, сторонников традиционализма и просто любителей экзотики»

«В знаменитом Большом театре вы можете посмотреть всемирно известное шоу Ибрагима Чженя „Moskva-Zlattoglavaya“»

«…возобновлено проведение Московского международного кинофестиваля»

«Если вы достаточно состоятельны, можете расположиться прямо в Кремле или в непосредственной близости от него – здесь фактически с нуля построили несколько отелей в традиционном московском стиле. Дешёвые отели вы можете найти на другом берегу Москвы-реки»

«Отсюда удобно осматривать старинные русские города, чередуя их посещение с походами в знаменитые бани, а также славящиеся своими вольными нравами московские бары и рестораны»

«Проведите незабываемый вечер на Красной площади – традиционном месте сбора туристов и местной молодёжи. Веселье здесь царит до утра, вы наверняка найдете здесь кафе на свой вкус и кошелёк»

«Между визитами в этот очаровательный сонный город мировых звёзд, Москва дремлет в своих пыльных улочках. Местные жители добродушны, всегда покажут вам дорогу и за небольшую плату с удовольствием проведут вас по памятным местам своего города, показав символы его былого величия и процветания».

Из «Путеводителя по Северо-Восточной Европе»

Екатеринбург,

ноябрь 2006 – январь 2007

февраль – март 2016

После России: 10 лет спустя

(Послесловие для тех, кто читал черновой вариант, и не только)

Идея и история публикации

Писать антиутопии о будущем, в котором нет России, я сел осенью 2006 года, то есть почти 10 лет назад.

Небольшой отрывок из чернового варианта был опубликован тогда же в газете «Лимонка». Это не случайно: есть человек, без участия которого я бы ничего не написал, – ни первый вариант, ни второй. Его зовут Алексей Волынец, он был редактором вышеупомянутой газеты, и, по сути, фрагменты нашей с ним переписки стали первыми абзацами текста. К сожалению, из-за событий последних лет и разногласий в их оценке мы перестали общаться, но я считаю обязанным упомянуть Алексея и ещё раз выразить ему благодарность за поддержку, которую он мне тогда оказал.

Черновой вариант был готов к январю 2007 года, и до весны 2008 года ходил по рукам в узком кругу моих знакомых и знакомых моих знакомых. Тем не менее перспектив публикации в бумажном виде не было, и весной 2008 года текст без какой-либо доработки был опубликован на сайте «Полярная Звезда»[битая ссылка] . и сразу «ушёл в народ»: количество скачиваний за первые месяцы явно превышало возможный бумажный тираж[битая ссылка] .

Пользуясь случаем, выражаю благодарность Дмитрию Родину, который, таким образом, стал моим первым издателем и предпринял доступные ему усилия по популяризации уже опубликованного текста.

Дальше книга зажила своей жизнью: за прошедшие годы на разных сайтах были размещены другие версии с разной степенью технической правки. Хочу выразить отдельную благодарность всем, кто так или иначе участвовал в популяризации моего опуса.

Замыслив переиздание и внимательно перечитав текст 2007 года я понял, что лёгкой правкой тут не отделаться, и решил довести текст до ума самым радикальным образом, сделать его таким, каким я мог бы его написать в 2016 году.

Закончив работу, хочу заявить: данное издание является не просто редакцией опубликованного в 2008 году текста, а новой, радикально пересмотренной версией книги. Таким образом, именно этот новый текст я считаю официальным и окончательным. Все другие доступные в интернете версии с момента публикации «После России Revised Edition» следует считать черновыми, предварительными вариантами.

Mea culpa

В 2006 году я был ещё достаточно наивен и полагал, что купировать негативные тенденции в развитии нашей страны можно, просто напугав людей мрачными перспективами её распада. Поэтому я серьёзно думал о больших тиражах, предполагая издать скандальную книжку под президентские выборы марта 2008 года.

В этих оказавшихся неверными расчётах мне видятся корни многих недостатков чернового варианта. Во-первых, я писал текст, ориентируясь на массового читателя и его вкусы, какими я их себе представлял. Во-вторых, я искренне думал заинтересовать и державно-патриотическую аудиторию, подсунув ей под видом «романа-предупреждения» книжку в стиле «страшный сон державника», где американцы, европейцы, геи и евреи поделили Россию, поляки на Красной площади 4 ноября (тогда эту дату только вводили в оборот как национальный праздник) и так далее. К сожалению, чувство меры меня неоднократно подвело – за многие места в черновике мне стыдно. Впрочем, надо сделать поправку и на изменение общественных настроений: то, что в 2006—2007 годах воспринималось как стёб, сейчас читается как вполне серьёзная писанина «борцов с Майданом». В-третьих, я хотел привлечь внимание к тексту, шокируя публику, – и отсюда некоторые сознательные провокации. В-четвертых, я писал именно черновой вариант, полагая, что если дело дойдёт до настоящей публикации, то знающие люди мне скажут, что убрать, а что дописать, и тогда я приведу текст в какое-то приличное состояние. Этого не случилось, и книга осталась в виде откровенно сырого и недоработанного черновика.

Проблемы метода и стиля

Так как это был мой первый крупный художественный текст, я попытался засунуть в него все мысли и проблемы, которые казались мне важными и приходили мне в голову, даже те, что не относились к сюжету или прямо его разрушали. Наверное, это ошибка всех начинающих писателей.

Ошибкой новичка является и несусветное количество персонажей, поименно упомянутых в черновом варианте, связанных с ними пояснений, деталей и тупиковых сюжетов. С одной стороны, с выдуманных биографий все и началось: изначально я вообще планировал сделать сборник биографий людей выдуманного мира, не связывая их сюжетом. Потом концепция изменилась, и я на живую нитку вписал их в наспех придуманный сюжет. С другой стороны, у меня была идея, от реализации которой я полностью отказался в переработанной версии: методично заваливать читателя заведомо ненужными ему именами и деталями биографий, чтобы он чувствовал себя случайно окунувшимся в бурлящую жизнь альтернативной реальности.

Надеюсь, в этом издании мне удалось улучшить литературные качества текста, хотя я не питаю никаких иллюзий относительно его художественных достоинств.

Хочу уточнить: я вовсе не ставил целью написать футурологическую книгу. Будущее я конструировал, методично выворачивая наизнанку настоящее. По сути, это универсальный ответ на все возможные «почему?» – потому что наизнанку. И здесь я перехожу к весьма деликатной теме.

Украина

Судя по тому, как часто и с каким энтузиазмом цитировали (и до сих пор цитируют!) отрывки из последней главы черновика на украинских форумах, многие вообще прочитали весь опус только из-за тех строк, а возможно, и не читали ничего, кроме них. Иначе мне трудно объяснить, почему многие украинские читатели столь положительно отзывались о всём тексте, хотя там были откровенно антиукраинские пассажи. Этим же людям, наверное, не понравится новая версия, потому что Украины там совсем мало.

На самом деле, я вовсе не писал книгу для украинцев – моей целью было напугать российского читателя вариантом будущего, в котором привычная ему реальность вывернута наизнанку. В реальности 2006—2007 годов, несмотря на первый Майдан и вопли об «оранжевой угрозе», Украина занимала крайне незначительное место в российской жизни, и мне показалось забавным сделать её супердержавой. Кроме того, это было сознательная заявка на скандал.

Поэтому в новом варианте Украины почти нет – её слишком много в новостях и сетевой полемике, и я не хочу в этом участвовать ни с одной из сторон.

По поводу же Украины как таковой мне особо нечего сказать, у меня нет к ней ни претензий, ни восторгов по поводу происходящего. Больше всего мне хочется, чтобы и русские и украинцы занимались проблемами своих государств и не тратили время на поучения и изобличения друг друга.

Донбасс и Крым

Несомненно, развитие ситуации в Крыму и Донбассе оказало сильное влияние и на меня, и, соответственно, на текст книги. Но не какими-то конкретными фактами, а общим ощущением внезапно наступившего хаоса и торжества абсурда, тем, как быстро изменились государственные границы, как огромная агломерация погрузилась в хаос «народных республик», как от современного аэропорта остались руины, а на командные посты вылезли случайные люди с экзотичными биографиями.

С другой стороны, меньше всего хотелось повторять затёртые за прошедшие два года банальности и смаковать общеизвестные детали. Кроме того, я совершенно уверен, что через 20—30 лет эти события померкнут на фоне чего-то похуже, что может со всеми нами случиться.

Чем кончится крымская история, я не знаю, но самую не обсуждаемую на сегодняшний момент версию я сделал основной для альтернативной реальности романа, хоть и проскальзывает она буквально в двух словах. Наверное, она многим не понравится, ну, что делать – цели угодить всем я не ставил.

Что я хотел всем этим сказать?

Тема, которая меня на самом деле волнует – это хрупкость того, что мы называем реальностью, особенно политической реальностью. То, что нескольким поколениям кажется несомненным, вдруг оказывается сомнительным, и этот процесс бесконечен. Нет ничего более глупого, чем считать окончательной точкой развития общества и государства то, что мы наблюдаем сейчас. Пройдут годы, и все будет совсем по-другому – возможно, так, как мы себе и представить сейчас не можем.

Я родился в 1976 году. Я помню СССР, который вовсе не собирался исчезать, и помню, как его не стало буквально за несколько лет. По этому поводу хочу рассказать случай, который иллюстрирует чувство, из которого, возможно, и выросла вся эта книга. Трудно вспомнить, какой это был год, но, наверное, начало 80-х. Возможно, я был первоклассником, а может, еще и не учился. Это были ноябрьские праздники, и мы гуляли с моим папой. Я спросил его, сколько лет нашей стране. Он ответил – тогда советской власти не было и семидесяти, но мне она казалась вечной и старой, как Вселенная. В конце концов, я еще Брежнева помнил! Тогда я задал следующий вопрос: а сколько она будет существовать? Папа сказал, что, наверное, очень долго, потому что Римская империя существовала больше тысячи лет. Меня потрясла эта цифра: тысяча лет! Я ничуть не сомневался, что СССР простоит тысячу лет и будет тогда, когда даже меня уже совершенно точно не будет. Это было и обидно, и страшно, и величественно. Но я пережил СССР и жив до сих, как, к моему счастью, живы и мои родители. Моя жена родилась в августе 1991 года и вообще не помнит никакого СССР. То, что казалось вечным и безусловным, оказалось лишь стадией распада Российской империи, начавшегося еще в 1917 году.

Пережитый в подростковом возрасте опыт краха империи – для меня один из самых важных в жизни. Он научил меня, что нет ничего вечного и безусловного, что кажущееся фантастикой и бредом через несколько лет может стать реальным, и новые поколения будут считать эту реальность банальным и единственно возможным устройством жизни.

***

Меня удивляет, что в стране, за один век дважды пережившей кризис государства, большинство людей живут в уверенности, что нынешнее состояние – нечто вечное, неоспоримое и неизменное. Откуда уверенность, что возникшее 25 лет назад государство просуществует хотя бы ещё 25 лет в своем нынешнем виде?

Меня удивляет доверие многих моих сограждан к политикам, которые неоднократно и радикально меняли свои убеждения и партийную принадлежность, к военным и сотрудникам спецслужб, большинство из которых в 1991 году уже изменили присяге. Что помешает им сделать это снова?

Меня удивляет, что политическая элита нашей страны избегает говорить о будущем российского федерализма, о том, что регионы сейчас лишены всяких прав и элементарного самоуправления, что гиперцентрализация такой огромной страны не может кончиться ничем хорошим. Что будет с Россией, когда маятник истории качнется в другую сторону?

Я абсолютно убежден: если Россия когда-нибудь исчезнет с лица земли, то это случится не из-за козней вредителей и шпионов, а из-за равнодушия народа, трусости и продажности элит, авантюризма и бездарности её очередных вождей

Фёдор Крашенинников

Content

После России
Revised Edition
Фёдор Крашенинников

Предисловие для самых бдительных читателей

Пролог

Часть первая. Накануне

1. «Республика»

2. НОРТ

3. На страже республики

4. Переворот

5. Критика Рижской системы

6. Новая реальность

7. «Порто-Франко»

8. Mo’s Cow

9. Большие возможности

10. Вечер трудного дня

Часть вторая. Наши

11. Дом бытия

12. Лицензия на убийство

13. Отходы «Политзавода»

14. Генерал из Африки

15. Верный присяге

16. Могильщики России

17. Битва за Урал

Часть третья. На той стороне

18. Рязанцы

19. Верховный правитель

20. Бывшие

21. Вторая армия

22. Ковчег Завета

23. Что делать?

24. Слово пастыря

25. Исповедь

26. Почта

27. Агония

Эпилог

После России: 10 лет спустя (Послесловие для тех, кто читал черновой вариант, и не только)