Овидий

Наука любви (сборник)

Лирика и эпос Овидия

Поэт по-разному предстает в своих лирических стихах. Иногда читатель верит, что перед ним – прямая исповедь человека, и через века знакомится с ним. Уже почти двести лет – с эпохи романтизма – мы привыкли требовать именно этого: лирика есть для нас неповторимо-индивидуальное выражение эмоций, которое может быть гарантировано только подлинностью авторского переживания. И невольно те же критерии прилагаются к далекому прошлому: к сонетам Петрарки и Ронсара, к песням трубадуров и вагантов. Нужно усилие над собой, чтобы увидеть: «свежие образы» гениальных поэтов – в том числе и образ автора – взяты ими у предшественников, порой менее именитых, а потом, освященные их именем, повторены десятками последователей. Конечно, великое не становится менее великим, оттого что строится из типических деталей. И все же, подходя к поэзии Античности, Средних веков, Возрождения, необходимо помнить, что традиционное для нее важнее, чем оригинальное, и что традиция определяла не только жанр и форму, но и само изображение поэта. Когда Гораций представлял себя читателю эпикурейским мудрецом, бежавшим в скромную сельскую обитель от страстей и соблазнов города, это имело некоторую биографическую основу, – причем поэт скорее сознательно стремился в жизни следовать рисуемому в стихах образу. Когда лицеист Пушкин стилизовал себя иногда под горацианского сельского мудреца, никакой биографической основы за этим не было: было только следование традиции, идущей издалека и воспринятой через «Арзамас». Зато в зрелых стихах именно Пушкин (наряду с Гете) достиг того абсолютного равновесия литературно-традиционного и индивидуально-биографического, которое сделало его создателем новой русской лирики.

Но то был рубеж многовекового развития, время, когда индивидуальное, непосредственное вливалось в традиционные формы, как «новое вино в мехи ветхие», разрывая их или обновляя.

В римской лирике – начальной точке отсчета для европейской поэзии[1] – ситуация была противоположной: задача состояла в том, чтобы подчинить непосредственную реальность, личную эмоцию, отвоевывавшие себе место в поэзии, упорядоченности искусства. Художническое усилие было столь велико, что от завоеванного однажды нелегко отказывались: оно повторялось, переходя от поэта к поэту и то давая ему готовые формы для воплощения эмоций, то просто эти эмоции подменяя. В этом – специфика римской лирики, рода поэзии, который был живым и развивающимся меньше века.

Публий Овидий Назон писал лирику – то есть стихи от первого лица – в начале и в конце пути. Конец проходил в ссылке – в устье Дуная, среди варваров. Наказание, новая среда, оторванность от привычного мира – все было столь неожиданно и странно, что собственная судьба поэта не могла не стать темой стихов. Дело зашло так далеко, что Овидий сочинил нечто до него небывалое: стихотворную автобиографию («Скорбные элегии»)[2]. Из нее мы узнаем точную дату и место его рождения: 20 марта 43 г. до н. э., городок Сульмон к востоку от Рима. Мы узнаем, что поэт потомственно принадлежал к всадникам – второму в Риме сословию; что отец мечтал о гражданской карьере для сына и ради этого отдал его лучшим учителям красноречия; что у Овидия рано проявилось поэтическое дарование и все интересы были устремлены к стихотворству – к неудовольствию отца, все же заставившего его занять первые гражданские должности. Но – с гордостью пишет Овидий – перед самым вступлением в Сенат он отказался от карьеры, чтобы полностью предаться поэзии, в которой уже добился признания. Из старших поэтов он дружил с Проперцием, остальных же «чтил как богов» – но и сам был чтим младшими; писал много, но все, что считал неудачным, сжигал.

В первой же стропе «автобиографии» Овидий дает себе определение, которое, по сути дела, непереводимо: «tenerorum lusor amorum». «Lusor» – существительное от глагола «ludere» – «играть, шутить, говорить и поступать не всерьез»; то, с чем «шутил, играл» поэт, – «нежная любовь» (tener amor), но любовь тут поставлена во множественном числе. Любовь во множественном числе – что это? «Любовный флирт»? Да, пожалуй, это верно – во всяком случае, для первого сборника стихов Овидия, в заголовке которого стоит слово «Amores» – любовь во множественном числе[3].

В «автобиографии» Овидий указывает и на литературную преемственность своих первых стихов:

Галл, тебе наследником был Тибулл, Тибуллу – Проперций.

Был лишь по времени я в этой четвертым чреде.

Галл, чьи стихи до нас не дошли, создал римскую любовную элегию, Тибулл и Проперций блестяще ее разработали. Жанр этот был чисто римским: архаическая Греция знала назидательную элегию, эпоха эллинизма создала элегию повествовательную, с мифологическим сюжетом. Объединял их только размер: элегический дистих, строка гекзаметра и строка пентаметра. Тем же размером писалась эпиграмма с ее разработкой бесконечно повторяющихся мотивов и пристрастием к любовной и даже эротической теме. Уже в I в. до н. э. эпиграммы писались и в Риме – по-гречески и по-латыни. Вся вторая половина книжки стихов Катулла, зачинателя римской лирики, написана элегическим дистихом; причем часто эпиграмма, обогащаясь новыми мотивами и удлиняясь, превращается в настоящую элегию – в новом, римском смысле слова. Недаром катулловские мотивы мы встретим у всех римских элегиков, включая Овидия.

И не только мотивы: в элегии стала традиционной циклизация стихов, объединенных именем возлюбленной, всегда вымышленным, как имя Лесбии у Катулла. Обязательными в цикле стали сетования на измены подруги, на ее корыстолюбие и все губящую силу золота, на собственное бессилие порвать с недостойной. Из эпиграммы пришла тема жалоб перед ее запертой дверью; закрепились и сетования на мужа и сторожей, мешающих свиданию любящих. Столь же обязателен стал отказ поэта от серьезной – эпической или героической – поэзии. Слова Горация, афористически обобщившего один из основных принципов античной поэзии: «по-своему говорить принадлежащее всем», – в элегии нашли свое самое прямое подтверждение.

Все перечисленное выше мы встречаем и в «Любовных элегиях» («Amores») Овидия. Как и предшественники, он воспевает возлюбленную, скрытую под именем греческой поэтессы Коринны. Но если мы знаем довольно много о прототипе Лесбии Катулла, если нам известны хотя бы подлинные имена воспетых Галлом, Тибуллом, Проперцием женщин, то ни современники Овидия, ни потомки не узнали, кто же была Коринна[4] и была ли она вообще. Ведь все, что пишется о ней, было множество раз перепето, вплоть до конкретнейших тем. Катулл написал стихи на смерть воробья Лесбии – Овидий пишет длинную элегию на смерть попугая Коринны. Он рассказывает свой вещий сон, как Лигдам[5], и, как Проперций, просит подругу пленять не заемной, а естественной прелестью, – впрочем, конкретизировав этот общий мотив в инвективу против крашения волос. Катулл написал двухстрочную эпиграмму о разладе чувств к Лесбии – «Ненавижу и люблю»; Овидий пишет о том же элегию, где тема «ненавижу» занимает 32 строки, а тема «люблю вопреки ненависти» – 20.

Вообще это стремление Овидия сказать об избранном предмете как можно больше бросается в глаза. Упреки заре, разлучающей влюбленных, – старая тема греческой эпиграммы; у Мелеагра, например, разработка ее умещается в шести строках с одним мифологическим примером. Овидий извлекает из темы 48 строк, из которых 20 отдано мифологии. С современной точки зрения все это кажется длиннотами, – но Овидия как будто увлекает сам процесс нахождения все новых мотивов и возможностей связать их с основной темой. Здесь мы можем явственно ощутить второй источник поэтического стиля Овидия – риторику. Выученик риторических школ, он знал правило, требующее подверстывать к основной теме «общие места»[6]. Мотивы, заимствованные у предшественников, и прежде всего мифология, – неисчерпаемый источник «общих мест» в ранних элегиях.

Влияние риторики ощущается и в более общем плане, прежде всего – в развитии избранных тем. Часто одна и та же тема переходит из элегии в элегию. Иногда она разрабатывается в них по контрасту: в одной элегии сводня доказывает выгоды продажной любви, в другой сам поэт убеждает возлюбленную в обратном. Порой контраст совмещается с развитием темы: поэт учит Коринну обманывать мужа на пирушке – а потом мучается, когда она следует его уроку, чтобы обмануть самого поэта. Иногда сам контраст становится темой: вот автор убеждает возлюбленную, будто не изменял ей с ее рабыней, – а в следующей элегии убеждает рабыню не признаваться госпоже в их измене. Причем и здесь, и во многих других случаях двусторонняя разработки темы сочетается с прямым убеждающим обращением к адресату; впрочем, такое же обращение нередко и в элегиях, не образующих контрастных пар. Это снова наследие риторики, того вида ораторской речи, который оставался живым в Риме ко времени юности Овидия, – декламации. Декламациям обучались в риторических школах, их приходили слушать знатоки, в них состязались. Они делились на контроверсии – спорящие речи и суазории – речи убеждающие и доказывающие. Мы знаем, что Овидий отличался именно в последнем роде красноречия и не случайно перенес его в стихи. Суазория должна была не только логически аргументировать, не только блистать украшениями «общих мест» – она призвана была воздействовать эмоционально и на адресата, и на слушателей и выработала для этого целый арсенал приемов. Они позволяли разработать одну и ту же тему с разных точек зрения, часто противоположных, – что делает и Овидий, хотя бы в двойной элегии, где сперва доказывается, что нельзя жить, любя, потом – что нельзя жить без любви. Они давали возможность досконально проанализировать чувства, рожденные заданной ситуацией. Но кто бы ни пользовался ими – оратор или поэт, – его собственные эмоции оставались разыгранными. Этот холодок разыгранности мы ясно ощущаем в «Любовных элегиях».

В чем убеждает Овидий в своих элегических суазориях? Подруга не должна быть корыстна, или по крайней мере пусть не требует платы за любовь с поэта: он ведь награждает ее более ценным даром – стихами, приносящими ей славу. Но вдруг эта развитая в нескольких элегиях тема – общее место всей элегической поэзии римлян – обрывается ироническим контрастом: прославив Коринну, стихи доставили поэту новых соперников. Возлюбленная должна научиться обманывать мужа, привлечь для этого служанку, уметь припугнуть или улестить сторожа (опять общие места элегии) – но и мужа поэт призывает стеречь жену, не то за нею неинтересно волочиться. Элегия выработала свод ситуаций, связанных с любовью, точнее – с «Любовями» во множественном числе, и Овидий принимает эти ситуации как готовые и проигрывает их, больше того, призывает всех играющих соблюдать правила игры. Авторское «я» – на равных правах со всеми; насколько оно совпадает с Овидием, так же неважно, как и то, реален ли прототип Коринны. По сути дела, непосредственно-эмоциональное в «Любовных элегиях» почти ушло под натиском традиционного. Но щедрость таланта Овидия уже в первом цикле такова, что все возможности варьирования традиционных мотивов он исчерпывает до предела, увлекая этой игрой вариаций читателя. «Любовные элегии» и венчают, и кончают традицию: дальнейшая разработка все тех же тем стала невозможна, развитие жанра прекратилось.

Но парадоксальным образом утрата непосредственного переживания способствует выявлению самых сильных сторон таланта Овидия: изобретательности, фантазии, умения живописать. Проигрываемая ситуация, поскольку она не ощущается эмоционально, может быть описана объективно, как бы со стороны. Что и делает Овидий. Подробность за подробностью наблюдает он все этапы послеполуденного свидания с возлюбленной – обстановку, свое состояние, поведение женщины, красоту ее обнаженного тела, последовательно рассматриваемого от плеч до бедер… Объективность убивает эмоцию, эротическая элегия холодна: весь интерес перенесен на пластически-зримое описание деталей. Из мозаики таких деталей можно составить любую картину, от рискованной до идиллически-пейзажной, – и всегда она будет точной в каждом слове, изящной в любой детали, часто – чуть ироничной. В живописании деталей Овидий неиссякаем, – и вслед за поэтом даже современный читатель невольно заражается этой радостью неисчерпаемого изобретения, увлекается пластической зримостью все новых образов.

Один из источников этих деталей нами уже назван: это «общие места», заимствования из поэзии и мифологии. Но они группируются по большей части вокруг темы любовной, погруженной в быт, и быт этот снабжает поэта весьма сочными жанровыми деталями. Возникает игра несоответствий высокого и низкого, поэтического и повседневного. Особенно легко вовлекаются в нее бессчетные мифологические сравнения. Они годятся, по убеждению поэта, везде.

В мифах всегда для меня нужный найдется пример, —

пишет он сам. И порою сам же подтрунивает над своим пристрастием к мифологии; обращаясь к дождевому потоку, преградившему дорогу к любимой, и помянув волшебные средства полета из мифов, поэт обрывает себя:

Что чудеса поминать, измышления древних поэтов?

Этих чудес не видал и не увидит никто…

Но через пять строк он забывается и нанизывает десять примеров любви речных богов, последний из которых развивается в самостоятельный эпизод, – пока опять не наступает отрезвление. Перед кем расточаются ученость и поэзия? Перед струей мутной и грязной воды!

Так в саму ткань любовной элегии Овидия входит эффектное несоответствие поэтики жанров. Мифологическое, традиционно принадлежавшее высоким жанрам эпоса или трагедии, сопоставляется с тем, что составляло предмет элегии, комедии, жанров более низких (Овидий отлично ощущал это жанровое различие и прямо говорил о нем в ряде элегий). В таком окружении миф снижается иногда до пародии и вместе с тем подчеркивает, сколь мнима серьезность того, с чем он сравнивается, – мира любви во множественном числе. Поистине объективно оценил себя Овидий спустя десятилетия: «певец, шутивший с нежными Любовями»!

Но каким бы условным и игровым ни выглядел мир, рисуемый Овидием в первом его цикле, читатель ощущает его несомненную связь с действительностью: в бытовых деталях, в ситуациях, в целых элегиях – таких, как изображающая посещение цирковых ристаний. Причем объективный описатель Овидий часто ближе к действительности, чем, например, Тибулл, превосходивший его искренней эмоциональностью. Что же это был за мир, где легкость любовных отношений сочеталась с их эстетизацией, питавшейся стихами и питавшей стихи, а сами стихи провозглашались наряду с любовью главным в жизни? Мир почти узаконенного беспутства существовал в Риме издавна; недаром еще в конце III в. до н. э. привилась тут комедия с ее бесконечными «Любовями» непутевых юношей к гетерам, своднями, ворчливыми или покладистыми стариками (многие из этих образов перекочевали в элегию). Ко временам Овидия мир этот стал несколько иным: дружба и искусство заняли в нем ничуть не меньшее место, чем незаконная любовь, к мужчинам примкнули женщины из общества, вольные в нравах и одаренные, способные обобрать и вдохновить любовника, обмануть его и оценить его стихи, а порой и написать ответные. Приверженность поэта жизни этого круга обусловила один из следующих его поэтических шагов. Если Овидий в «Любовных элегиях» многократно убеждает своих адресатов следовать правилам любовного этикета, то естественно, что дальнейшим этапом становится для него прямое обучение этикету. Жанр для этого существовал: дидактическая поэма, и до Овидия порой избиравшая несерьезный предмет. Было, например, стихотворное руководство по игре «в разбойники» (что-то вроде шашек); да и сам Овидий написал в стихах наставление по косметике. Теперь он скрещивает традицию дидактических «наук» с традицией элегии – и создает три книги «Науки любви». А привычка трактовать всякий предмет с двух сторон помогает ему создать «антинауку» – «Лекарства от любви». Здесь поэзия Овидия погружается в быт как никогда более, и быт этот – тот же самый, что в «Любовных элегиях».

Как совместить это явно игровое отношение к предмету поэзии и ту искреннюю любовь читателей, о которой Овидий пишет – скорее всего без преувеличений – в автобиографической элегии? Каким потребностям так горячо признавшего его общества – а не только описанного беспутного круга – отвечали эти стихи? Разрешить вопрос может лишь экскурс в историю.

Овидий родился в год самых страшных событий борьбы за единоличную власть над Римом, начавшейся после смерти Юлия Цезаря. Когда Овидию исполнилось шестнадцать лет, завоевавший эту власть Август объявил умиротворение вселенной и восстановление республики. Старая республика (в точном переводе не «государство», а «общее дело») была для римских граждан не формой правления, а формой жизни: служение ей – оружием на войне и мудрым словом в сенате и суде – мыслилось единственным достойным самопроявлением римлянина. На практике такое равновесие личных устремлений и общественного долга просуществовало немногие десятилетия, как идеал, оно надолго пережило республиканскую форму правления. И Август, маскируя свою монархию под республику, опирался на этот живой для многих идеал и требовал служения своему государству как служения общему делу. И когда прекратились ужасы беспрестанных гражданских войн, внешнее могущество государства окрепло, многие люди – не только политические деятели, но и поэты, как Вергилий и Гораций, – поверили новому правителю и поставили свой талант на службу его делу.

Делом этим было – так говорил сам Август – восстановление староримской доблести, благочестия, верности республике и семье. А также – обеспечение правосудия, свободы, мира, изобилия. Но из всего провозглашенного, пожалуй, лишь мир и изобилие вернулись в Рим, изменив не только быт, но и жизнь горожан. Сверстники Овидия, не знавшие гражданской войны, спешили воспользоваться благами мира и богатства как естественными – но не для республики, а для себя. Они не были алчными корыстолюбцами или циничными жизнелюбцами. Люди такого склада как раз охотно служили – конечно, в своих целях – государству, а вернее, его правителю (впрочем, тип этот более характерен для времени преемников Августа). Реальность единовластного государства вовсе не походила на идеализируемую республику, под которую новая форма правления маскировалась. Это расхождение размывало гражданские идеалы староримской доблести, и читатели Овидия унаследовали от дедов и отцов не их, а новые ценности, которые были открыты теми в пору распада традиционных социальных связей гражданской общины Рима. То были ценности индивидуальные: личное счастье, любовь, поэтическое творчество, самосовершенствование философа. А выставленные Августом требования новой гражданственности воспринимались как помеха. Так возникла пассивная, лишенная политической программы, но широкая оппозиция лицемерному режиму Августа. И цитаделью, в которой большинство образованных римлян нового поколения оборонялось от этих требований, стал мир их частной жизни – мир, насквозь эстетизированный и во многом условный, в который мы заглянули через ранние элегии Овидия.

Сама их тема приоткрыла нам лишь любовный быт этого мира; но и тут он предстает в некой оппозиции государству. Римская доблесть требует военной службы – и Тибулл сетует на необходимость идти в войско, разлучающую его с подругой. Овидий же озорно приравнивает любовника воину и даже полководцу-победителю. Август издает законы против безбрачия – а Проперций жалуется на них, как на помеху любви, Овидий же учит мужчин и женщин «дозволенному блуду» («Наука любви»). Вообще поэзия в Риме звучит не так, как хочется Августу. Через своего ближайшего сподвижника Мецената ему удастся привлечь к своему делу и приблизить лично Вергилия и Горация. Но и они, поверив лозунгам нового режима, не могли примирить возрождаемые им в идеологии гражданские ценности и ценности личные. Гораций строит целую программу достижения нравственной свободы, и в эту программу лишь с натяжкой вписываются староримские доблести, воспетые в так называемых «римских одах». В «Энеиде» Вергилия трагичен Эней, ценой отказа от своих стремлений выполняющий волю рока – заложить основы будущего величия Рима, и столь же трагичны Дидона и Турн, отстаивающие свою любовь вопреки этой воле. Но «Энеида», изданная против желания автора посмертно (19 г. до н. э.) и сразу провозглашенная государственным эпосом Рима, породила лишь эпигонские подражания. А между тем поколение, получившее возможность ее прочесть, было одержимо стихами. Сочиняли и публично читали сочиненное без конца, поэзия была неотъемлемым атрибутом описываемого нами частного мира. Потому не случайно отклик здесь нашли не эпические высоты «Энеиды», а произведения молодого Вергилия – «Буколики», где поэт показал людям деревню как «обитель трудов и мирных нег», а стремление в эту условную деревню стало модным и обязательным. Гораций способствовал этой тяге к сельскому покою, а Тибулл поэтически связал сельскую идиллию с любовной.

Мир любви (более стилизованный, как у старших элегиков, или почти реальный, как в «Науке любви»), мир природы и сельского быта (всегда стилизованный) – вот куда уводило римлянина поэтическое слово. И не только поэтическое. Даже ораторское искусство, раньше тесно связанное с жизнью гражданской общины, приобрело новый характер. Политическому красноречию не осталось места, на смену речи в сенате и на форуме пришла декламация – учебное упражнение риторической школы. Причем темы бесчисленных суазорий и контроверсий предлагались нарочито невероятные, не имеющие ничего общего с реальностью. С юности, с риторической школы словесность вела римлянина в мир условного[7].

Даже римский дом, сохранявший традиционное устройство, вместе с тем создавал вокруг обитателей особый, иллюзорный мир. Стены расписывались пучками колонн, карнизами, фронтонами, в проемах мнимой архитектуры «виднелись» мнимые пейзажи, чаще всего сельские, идиллические, или морские. Городское жилище в Риме или в Помпеях как бы переносилось на вожделенное лоно природы. И почти непременным атрибутом писаных ландшафтов были мифологические сценки на известные всем сюжеты, фигуры героев мифа, такие же привычные, как их статуи, в изобилии населявшие Рим. Миф входил в стилизованный быт римлянина пластически воплощенным, был привычным и домашним. В столь знакомых богов и героев трудно было верить, вопреки требованиям восстановителя древнего благочестия Августа, зато легко было представить их себе соучастниками повседневной игры, какими делал небожителей Овидий.

Тесно сопрягая в «Любовных элегиях» миф и быт, поэт снижал миф – но то был все же стилизованный, возвышаемый быт элегии. В «Науке любви», еще глубже погрузившись в реальность быта, Овидий не отказывается от мифа, но теперь он чаще присутствует в виде самостоятельных мифологических эпизодов. Обособившись, миф заметно выделился и стилистически. Опыт к этому у поэта уже был: одновременно с «Любовными элегиями» Овидий написал поэму «Героиды» – 15 посланий мифических героинь покинувшим их возлюбленным. И как это ни парадоксально, любовные излияния, отделившись от авторского «я», стали звучать более горячо и страстно, чему немало способствовало некоторое удаление от быта. Когда посвященная мнимой возлюбленной мнимая лирика «Любовных элегий» превратилась в пародийные поучения «Науки любви», этот путь не повел Овидия далее. Когда любовные декламации были переданы мифологическим героиням, поэт ступил на дорогу, оказавшуюся для него плодотворной и приведшую его к вершине – к «Метаморфозам».

Итак, несмотря на все отречения от эпоса в «Любовных элегиях», Овидий написал эпическую поэму с мифологическим сюжетом. Принадлежность «Метаморфоз» к этому жанру засвидетельствована самой ее стиховой формой – чистым дактилическим гекзаметром, размером эпоса, начиная с гомеровского. Параллельно с «Метаморфозами» Овидий писал еще одно произведение мифологического характера – «Фасты», календарь, излагавший римские мифы, связанные с тем или иным праздником. «Фасты» создавались привычным элегическим дистихом и по самой структуре своей распадались на эпизоды. Разница в стихе стала разницей жанровой: дело не только в том, что поэт включал в поэму и чисто бытовые зарисовки, но и в том, что, по своему обыкновению насыщая мифологические эпизоды деталями, он выбирал по большей части характерные и тяготеющие к быту[8]. Но то, что было возможно для конгломерата повествовательных элегий на мифологический сюжет (какие писались уже греческими поэтами эпохи эллинизма, а в Риме – Проперцием), оказалось невозможно для эпоса.

В зачине «Метаморфоз» Овидий обещает создать «непрерывную песнь»; это обещание звучит странно для поэмы, которая охватывает около 250 сюжетов, связанных только темой превращения. И все же это обещание выполняется. Прежде всего – благодаря единству места и времени, хотя место это – вселенная, а время простирается от сотворения мира до обожествления Юлия Цезаря (с перспективой грядущего обожествления Августа).

Мир в «Метаморфозах» един прежде всего потому, что в каждом его месте может произойти превращение. Мелькают мифы – мелькают местности; момент их удаленности неважен, момент пути если и есть, то лишь в пределах одного эпизода. Да и тут поэт любит сократить его: так в полете за колдовскими травами Медея в одиннадцати строках посещает 14 названных по именам местностей, часто далеких друг от друга. Мир сжимается, становится небольшим и к тому же во всех своих концах знакомым. Потому что, называя место, Овидий непременно помянет наиболее известную его примету: Нил всегда влечет упоминание о семи устьях, Парос – о мраморе, Этна – о вулканическом огне, Афины – о первых мифических царях Кекропе и Эрехтее. А если поэту нужно живописать пейзажный фон эпизода, то ландшафт не будет иметь ничего общего с реальным и сведется к двум типам: «романтическому» – суровые горы, море, скалы или идиллическому – рощи, луга с цветами, прозрачная река. Пространство столь же стеснено, приближено к человеку и условно, как в росписях помпейских и римских домов.

Время в «Метаморфозах» движется от рождения из хаоса благоустроенного мира к окончательному и бессрочному его благоустройству – «Августову умиротворению» и объединению под властью Рима. В этом целеустремленном времени располагаются мифы, связанные с сотворением мира и угрозами его возврата к хаосу (потоп, Фаэтонов пожар), затем – с мифологической эпохой (боги и их любовь, поколения героев, чьи истории сгруппированы то по местным циклам, то по генеалогическим связям), затем – с эпохой исторической, начинавшейся для древних с Троянской войны. Но вплоть до XIII книги, где появляется Эней, которого Овидий вслед за Вергилием признает носителем провиденциальной миссии – положить начало грядущему величию Рима, почти ни один из эпизодов не способствует этой «цели истории». Поэтому и место каждого эпизода на оси времени не столь уж важно, и поэт может располагать их так, как требуют художественные задачи. Контраст или параллелизм содержания, предвосхищение, обрамление – нет счета всем приемам сплетания мифов в поэме, и основа свободы и стройности многосложной композиции – условность времени.

В этом нетекущем времени и лишенном пространства мире совершаются события, объединяемые лишь своим исходом – превращением. Мифологические поэмы о превращениях писали в эллинистическую эпоху греки, одну из таких поэм переложил друг Овидия Эмилий Макр, но только Овидии отважился объединить темой метаморфозы грандиозный свод мифов. Традиция римского эпоса требовала философского обоснования главной темы, и поэт дает его в речи Пифагора:

Мы полагать не должны, что длительно что-либо может

В виде одном пребывать.

Меняются фазы луны, возрасты человека, русла рек и высота гор… Но такое натурфилософское понимание закона вечного изменения как раз непреложимо к превращениям, которые описывает поэт. Из них каждое есть чудо, то есть нарушение природных законов, а причина чуда – либо веление богов[9], либо – реже – колдовство.

Но в любом случае метаморфоза у Овидия – результат проявления чьей-то воли, то есть причины ее лежат в индивидуальной психологии. Учение о мотивах поступков было досконально разработано в философии древних: движущими силами признавались разум и страсти, причем разуму отводилась роль сдерживающего начала. В «Метаморфозах» если он и выступает в этой роли, то всегда безуспешно; его побеждает истинная движущая пружина всего – страсть: гнев, жалость, ревность, страх, но чаще всего – любовь. Это относится в равной мере и к человеческим, и к божественным персонажам. Уже в «Героидах», заставив своих героинь детально разбирать свою любовь и тоску, поэт глубоко психологизировал миф[10]. В «Метаморфозах» страсть не анализируется в монологе от первого лица, а изображается в рассказе; но сам рассказ о действиях героя чаще всего определяется психологическим развитием его аффекта. Ниоба после гибели сыновей вся в бурном порыве, гордыня в ней еще берет верх над горем; после смерти дочерей она цепенеет от горя – и это психологическое оцепенение переходит в метаморфозу, несчастная каменеет уже не в переносном смысле; но и став камнем, она оплакивает детей. Так же вечно поворачивает голову за возлюбленным Солнцем превращенная в гелиотроп Клития, вечно стремится кинуться в море нырок Эсак… Само чудо метаморфозы вовлекается поэтом в сферу психологии: превращение не только возникает из-за страсти превращающего, но и символически выявляет главную страсть превращенного, его сущность. Злодей Ликаон становится волком, ткачиха Арахна – пауком. И неудивительно, что при такой метаморфозе превращенный порой сохраняет прежний разум и страдает из-за своего нового облика (Ио, Дриопа).

Будучи центром каждого эпизода, метаморфоза обычно описывается не мгновенной, а как длительный процесс, видимый читателем воочию. Ощущение, что метаморфоза совершается на наших глазах, усиливается оттого, что Овидий никогда не говорит заранее, во что будет превращен персонаж, больше того, стремится как можно более отдалить момент называния.

Детали, описывающие превращение, призваны сделать чудо зримым, пластически наглядным. Овидий уже не увлекается накоплением деталей, подверстываемых по любой ассоциации: принцип пластической наглядности требует их отбора, точного соответствия художественной цели. И принцип этот становится главенствующим во всей поэме, каждый эпитет работает на эту наглядность, каждое сравнение что-то предвосхищает или напоминает о чем-то. Овидий преодолевает не только привитую риторикой любовь к изобретению все новых ассоциаций и вариантов сказанного, но и восходящую к Гомеру эпическую полноту, традицию все договаривать до конца. Когда эффект достигнут, остальное может быть опущено: дочери Пелия поняли, что убили отца, и «у них – и души упали и руки» – а далее о них можно не упоминать. Принцип концентрации художественных средств ради пластической наглядности проведен в поэме Овидия с такой неуклонностью, что один в силах сплавить все эпизоды.

Эта предельная пластичность живописания – сильнейшая сторона таланта Овидия-эпика[11] – делает живыми и знакомыми одержимых гневом, любовью, завистью богов и героев: они те же, что и в живописных композициях на стенах домов, в скульптурных группах, в театральных пантомимах, где под декламацию стихов танцоры изображали действия персонажей[12]. Потому так реальны их страсти, их «Любови», что они остаются обитателями условного мира, любимого читателями Овидия.

Конечно, миф при этом не мог сохранять значение универсального мировоззренческого символа, утвержденного верой, – настолько, что нетрудно было даже, как в «Любовных элегиях», низводить его почти до пародии. И все же снизить возможно только то, что ощущается как высокое. Именно эту двойственность использует Овидий. Очередное любовное похождение Юпитера можно воспринять как «галантный эпизод», гибель Фаэтона – как драму непосильного дерзновения; но одновременно то и другое – космические события. Дело не только в том, что любовь Юпитера к Каллисто и ревность Юноны обогащают небосвод новым созвездием, а юная гордыня Фаэтона грозит гибелью миру. Дело в том, что психологические мотивы происходящего изменяются в масштабе. Для Овидия, как для всех римских писателей, психологическое есть нравственное, нравственные же конфликты, происходящие в традиционно-возвышенной сфере, приобретают значение вечных образцов и норм.

Не случайно столь часто повторяется в поэме мотив метаморфозы-награды (Филемон и Бавкида) и метаморфозы-кары. Иногда – за истинное злодейство (Ликаон, Эрисихтон): боги блюдут закон справедливости. Но иногда караются и те, кто посмел тягаться с богами (Арахна, Пиериды): в мире «Метаморфоз» гордыня смертных, чрезмерная оценка собственной личности по традиции считается греховной. И все же этих персонажей не ощущаешь злодеями, как и Пенфея, Миниад и других противников Вакха. Тем более – Мирру, Библиду, Медею (любимую героиню Овидия), Скиллу – преступниц во имя любви. К ним поэт со всей очевидностью стремится вызвать сочувствие, как и к жертвам неразделенной любви, разлуки, смерти любимого, будь этими жертвами даже боги.

Управляемый высшими силами мир «Метаморфоз» в принципе живет по жестким законам нравственной нормы, греха и воздаяния. Но тщетно было бы ожидать от наставника «Науки любви» сурового морализирования. Повторим: именно римская поэзия открыла индивидуального человека, заслуживающего и внимания, и сочувствия не только в меру своей добродетели, которая для староримской мысли была синонимом гражданской доблести, а для набиравшей силу философии означала подчинение всего своего существа норме, познанной разумом. Овидий был и остался поэтом-завершителем того, что начали Катулл в лирике и Вергилий в эпосе. Человек (или очеловеченный бог) может вступить даже в конфликт с миром нормы или в разлад с самим собой как нравственной личностью – и не утратить права на сочувствие. Уже не «певец любовей» отстаивает права на «дозволенный блуд» внутри благоустроенного государства: поэт любви защищает ее ценность (как и ценность всякого глубокого и искреннего проявления личности), даже когда она приходит в конфликт с благоустроенным властью богов миром. Достигнув поэтической зрелости, Овидий не перестал быть самим собой, – но поднялся до недоступных ему прежде высот поэтического обобщения.

Из такого сложного комплекса исторических, мировоззренческих, поэтических компонентов возникло произведение, которому была уготована в истории литературы особая судьба. Тексты античных поэтов, даже Гомера, теряли, находили и открывали снова – Овидия, и прежде всего «Метаморфозы», читали всегда. Средневековье, знакомившееся с мифологией исключительно по Овидию, назвало его свод мифов «языческой библией». Реминисценции из «Метаморфоз» обильны у Петрарки, на него опирается Боккаччо в самом ученом своем труде – «Генеалогиях языческих богов». У него учатся эпическому искусству Ариосто и Тассо, бесчисленные художники эпохи Ренессанса берут из «Метаморфоз» сюжеты, на тему мифа об Орфее в изложении Овидия написаны первые европейские оперы: «Эвридика» Нери и «Эвридика» Каччини. Барокко не убавляет пристрастия к Овидию, и Гонгора в своем «Полифеме» прямо излагает «Метаморфозы», «переведя» соответствующий эпизод на пышный, цветистый язык эпохи. Лишь романтизм хотел разлюбить Овидия, и позитивистская филологическая критика XIX в. отказывала его поэме в цельности, в стилистическом единстве и т. п. Правда, это не поколебало читательской любви, но лишь XX в. сумел открыть в «Метаморфозах» не только занимательность и виртуозную пластику изображения, но и ту глубокую человечность, о которой мы стремились дать понятие. А гениальная сюита иллюстраций к «Метаморфозам», сделанных Пабло Пикассо, помогла увидеть в поэме вечный символ воплощенных Красоты и Искусства.

Когда завершалась работа над поэмой, автору исполнилось пятьдесят лет. Перебирая в автобиографической элегии прожитые годы, он вспоминает о трех своих браках (только третий оказался прочным и верным), о дочери и внуках, о поздней смерти родителей – и о постоянном и успешном поэтическом творчестве. Были и почтительные, преданные друзья, было преклонение младших поэтов, – жизнь безмятежная и счастливая, переломившаяся внезапно в 8 г. н. э. С Эльбы, от одного из друзей, Овидий был вызван к Августу, осыпан упреками и личным указом правителя выслан из Рима. Правда, его не лишили гражданства и прав состояния, но место ссылки назначили глухое, на самой границе зависимого от Рима Фракийского царства и диких степных племен гетов и сарматов. То был город Томы близ устья Дуная, у Евксинского Понта (Черного моря).

Причины изгнания остаются загадкой по сей день. Сам поэт в «понтийских» элегиях постоянно указывает на две: стихи (явно разумея «развращающую» «Науку любви») и «error» – «оплошность, опрометчивый шаг». Стихи он отваживается защищать – в «оплошности» признается полностью, но нигде не говорит, в чем она состояла. Современники, а вслед за ними и потомки связывали ссылку Овидия с одновременным изгнанием внучки Августа Юлии Младшей, осужденной дедом за разврат. Два приговора придавали династическому акту, за которым стояла борьба за престолонаследие, видимость высоконравственного преследования губящего общество распутства и наставника в нем. Август не придавал значения тому, что «Наука любви» вышла уже десять лет назад, но не хотел создавать прецедент осуждения писателя за творчество[13]. Двойное обвинение было необходимо, независимо от того, в чем состояла оплошность и была ли она вообще. Овидий же принял одну тактику защиты: полное признание и мольбы о пощаде.

Защита оказалась тщетной, почти десять лет провел поэт в Томах и там же умер в 17 г., не возвращенный в Рим даже преемником Августа Тиберием. Но перелом в жизни Овидия оказался не концом его творчества, а началом нового этапа, причем началом неожиданным.

Поэт покидал Рим в отчаянье: многие друзья отвернулись, рабы обманули, жена по обоюдному согласию оставалась в столице для хлопот… Овидий, по собственным словам, возненавидел собственное творчество, сжег все написанное, так что «Метаморфозы» были восстановлены лишь позже, по ходившим среди друзей спискам. Отъезд пришелся на декабрь 8 г. – зиму, когда плавание было особенно опасно. Буря чуть не потопила корабль между Италией и Грецией, но именно во время бури Овидий почувствовал, как в голове его вновь складываются стихотворные строки… С тех пор творчество стало стержнем, поддерживавшим жизнь, казалось бы, разбитую.

Когда, зазимовав в Греции, поэт прибыл весной 9 г. в Томы, им было уже написано 12 элегий; они составили первую книгу сборника, получившего название «Tristia» – «Скорбное»[14]. За ней последовало длинное послание к Августу, занявшее всю вторую книгу, и с тех пор каждое лето, вплоть до 12 г., в Рим посылалась еще одна (всего их пять). Все элегии написаны как послания, но без имени адресата; имя указывалось в других посланиях, не предназначавшихся для публикации и лишь в 13 г. собранных в три книги «Писем с Понта» (дополнены посмертно)[15].

При первом чтении «Скорбных элегий» кажется, что поэт вернулся к ранней манере письма: снова нанизываются деталь за деталью – чем больше, тем лучше, – среди них то и дело мелькают обязательные мифологические параллели, но – чего почти не было прежде – не только они кочуют из элегии в элегию. Повторяется и самое конкретное. Сколько раз упоминаются, например, замерзшие реки и море! Утрачивается и концентрация поэтических средств, а из приемов организации материала почти исключительное положение занимает антитеза, контраст.

Но контраст перестает быть только приемом. Он – наиболее адекватное выражение внутренней сущности последних элегий. Ведь вся жизнь Овидия теперь – контраст его прежней жизни. То, что было естественной средой, было бытом: Рим с его отданным стихотворству и дружескому общению досугом, семья, безмятежность – стало далеким воспоминанием. А мир, казавшийся в «Метаморфозах» небольшим и обжитым, оказался огромным и чуждым. В «Метаморфозах» Персей или Дедал пролетали за короткие часы огромные пути (географически точно размеченные); в «Скорбных элегиях», прощаясь с кораблем, Овидий столь же точно размечает свой собственный маршрут – но акцент ставится противоположный: путь долог и труден, каждый его этап – преодоление. Буря на море стала непременным сюжетом поэтического описания еще у первых латинских трагиков, Вергилий придал ему в «Энеиде» классическую форму. Изображая бурю, Овидий не забывает, по примеру предшественников, назвать мифологические имена ветров, напавших на море, вслед за Энеем восклицает, что лучше было бы умереть на суше, с самого начала перечисляет богов, насылавших бури на героев, и богов, охранявших их. И вместе с тем буря – реальная жизненная ситуация самого поэта; она контрастирует с его прежней жизнью и служит преддверием новой, быть может, еще более страшной. В конце стихов антитеза разрешается, но это дань не поэтической, а прагматической необходимости: бог Август может смягчить участь Овидия. Для этого разрешения и нужны были боги гневные и боги-заступники в начале. Жизненное переживание, практическая цель послания, с одной стороны, и традиционность изложения, применение привычного арсенала мифологических параллелей и поэтических реминисценций составляют в «Скорбных элегиях» те полюса, между которыми пролегает поле поэтического напряжения.

Соотношение этих полюсов меняется. В более ранних элегиях жизненно конкретное занимает больше места – настолько, что в знаменитом изображении последней ночи в Риме даже два мифологических сравнения кажутся чужеродными: биографичность элегии настраивает нас на современное понимание лирики. Позже как жизненная реальность входят в элегии окружающая Овидия природа и люди, ландшафт, ничего общего не имеющий с условными пейзажами «Метаморфоз». Но при изображении страны изгнания поэт все время имеет в виду оставленный Рим – и из целостной картины отбирает то, что больше всего контрастирует с привычной для римлянина природой и бытом: земля – неплодоносна, зимой – нетающий снег и замерзшие воды в реках, море, источниках; люди – косматы, одеты в меха и штаны (отличительный признак варвара), не знают законов и живут войной… Так создается единая и вместе с тем стилизованная картина[16] страны изгнания, где чужаку-поэту остаются только болезни, одиночество, тоска.

Вокруг этого стержня (чужбина и участь ссыльного) строится система контрастных ему тем. Первая противопоставляемая группа связана с Римом: Рим – это и воспоминания о прежней жизни, и друзья, заодно с женой хлопочущие о поэте в надежде смягчить его судьбу, и Август, на чье милосердие вся надежда. К ним пишутся послания-суазории, убеждающие речи в стихах, с необходимым набором риторических фигур и «общих мест». Вторая антитеза – поэзия: Муза не покидает поэта в ссылке, утешает его и ободряет, доставляет смысл жизни; если не поэту, то стихам можно вернуться в Рим; наконец, благодаря творчеству поэт находит в себе первые признаки душевного укрепления.

В этом последнем была глубокая внутренняя правда. Овидий, художник, для которого искусство было синонимом порядка, строит и из материала новой действительности упорядоченную картину. Пусть ради этого он вычленил из окружающего и выделил в своем душевном состоянии сравнительно немногие детали, – сама внутренняя возможность построения этой картины означала для него победу над враждебными обстоятельствами и чуждыми впечатлениями. Если читатель нового времени, понимая, насколько полнее в последние стихи Овидия вошла биографическая реальность, ждет от «Скорбных элегий» большей «непосредственности чувства», для Овидия именно эта непосредственность означала бы капитуляцию перед обстоятельствами. Поэтическое совпало с нравственным. Не вопль, а стройная жалоба, не конвульсивный крик о пощаде или помощи, а аргументированная защитительная или убеждающая речь со ссылками на мифологические и исторические прецеденты – в этом была не только литературная, но и нравственная позиция. Овидий горестно столкнулся с могуществом правящего миром бога, как столкнулись Фаэтон и Арахна, Анориды и Миниады, – но метаморфоза не состоялась. Ссыльный, умоляющий, плачущий, поэт остался поэтом. В последний раз в римской поэзии было обретено высшее равновесие между переживанием поэта и поэтическим порядком, указанным традицией. Исключительные жизненные обстоятельства привели к тому, что художественная удача стала моральной победой. Это равновесие ясно ощутил другой, вечно искавший его же поэт, волей обстоятельств получивший право сравнить свою судьбу с Овидиевой. В ту эпоху, когда Овидия «Скорбных элегий» особенно охотно упрекали и в оскудении таланта, и в человеческом малодушии, ссыльный Пушкин, хотя и находя в себе больше твердости, все же брал древнего певца под защиту:

Кто в грубой гордости прочтет без умиленья

Сии элегии, последние творенья?

(«К Овидию»)

Этот приговор – самый справедливый.

С. А. Ошеров

Наука любви

Книга I

Почему любовь – наука

Кто из моих земляков не учился любовной науке,

Тот мою книгу прочти и, научась, полюби.

Знанье ведет корабли, направляя и весла и парус,

Знанье правит коней, знанью покорен Амур.

Автомедонт[17] направлял колесницу послушной вожжою,

Тифий стоял у руля на гемонийской корме, —

Я же Венерой самой поставлен над нежным Амуром,

Я при Амуре моем – Тифий и Автомедонт.

Дик младенец Амур, и нрав у него непокладист,

Все же младенец – и он, ждущий умелой руки.

Звоном лирной струны сын Филиры[18] утишил Ахилла,

Дикий нрав укротив мирным искусством своим:

Тот, кто был страшен врагу, кто был страшен порою и другу,

Сам, страшась, предстоял перед седым стариком;

Тот, чья мощная длань сулила для Гектора гибель,

Сам ее подставлял под наказующий жезл.

Словно Хирону – Пелид, Амур доверен поэту:

Так же богиней рожден, так же душою строптив.

Что ж, ведь и пахотный бык ярмо принимает на шею,

И благородный скакун зубом грызет удила, —

Так и Амур покоряется мне, хоть и жгут мое сердце

Стрелы, с его тетивы прямо летящие в грудь.

Пусть! Чем острее стрела, чем пламенней жгучая рана,

Тем за стрелу и огонь будет обдуманней месть.

Особенности науки любви

Лгать не хочу и не буду: наука моя не от Феба,

Не возвещает ее грающий птичий полет,

Не выходили ко мне, пастуху Аскрейской долины,

Клио и восемь сестер[19], вещий ведя хоровод;

Опыт меня научил – внемлите же опытной песне!

Истина – вот мой предмет; благослови нас,

Любовь!

Прочь от этих стихов, целомудренно-узкие ленты,

Прочь расшитый подол, спущенный ниже колен![20]

О безопасной любви я пишу, о дозволенном блуде,

Нет за мною вины и преступления нет.

Первое дело твое, новобранец Венериной рати,

Встретить желанный предмет, выбрать, кого полюбить.

Дело второе – добиться любви у той, кого выбрал;

Третье – надолго суметь эту любовь уберечь.

Вот уроки мои, вот нашего поприща меты —

К ним колесницу помчу, быстро пустив колесо.

Выбор предмета любви

Стало быть, прежде всего, пока все дороги открыты,

Выбери – с кем из девиц заговорить о любви.

С неба она к тебе не слетит дуновением ветра —

Чтобы красивую взять, нужно искать и искать.

Знает хороший ловец, где сети раскинуть на ланей,

Знает, в какой из ложбин шумный скрывается вепрь;

Знает кусты птицелов, и знает привычный удильщик

Омуты, где под водой стаями рыбы скользят;

Так и ты, искатель любви, сначала дознайся,

Где у тебя на пути больше девичьих добыч.

Я не заставлю тебя широкий раскидывать парус,

Незачем плавать тебе в самую дальнюю даль,

Хоть и Персею пришлось жену добывать у индусов,

И от Лаконской земли в Трою Елена плыла.

Столько в столице девиц, и такие в столице девицы,

Что уж не целый ли мир в Риме сошелся одном?

Жатв на Гаргарской горе[21], гроздей виноградных в Метимне,

Рыб в пучине морской, птиц под покровом листвы,

Звезд ночных несчислимей красавицы в нынешнем Риме —

Уж не Энея ли мать трон свой поставила здесь?

Если молоденьких ты и едва подрастающих любишь —

Вот у тебя на глазах девочка в первом цвету;

Если покрепче нужна – и покрепче есть сотни и сотни,

Все напоказ хороши, только умей выбирать;

Если же ближе тебе красота умелых и зрелых,

То и таких ты найдешь полную меру на вкус.

Ты лишь пройдись, не спеша, под Помпеевой свежею тенью[22]

В дни, когда солнце стоит над Геркулесовым Львом,

Или же там, где щедротами мать померялась с сыном,

Мрамором из-за морей пышно украсив чертог.

Не обойди колоннад[23], мановением Ливии вставших,

Где привлекают глаза краски старинных картин, —

Там пятьдесят Данаид готовят погибель на братьев,

И с обнаженным мечом грозный над ними отец.

Не пропусти священного дня сирийских евреев

Или Венериных слез в день, как погиб Адонис;

Не позабудь и мемфисской телицы в льняном одеянье —

Зевса познавши любовь, учит любви она дев.

Судная площадь – и та не запретное место Амуру:

В шуме толпы площадной часто вскипает любовь.

Там, где мраморный ряд колонн Венерина храма[24],

А перед ним в небеса бьет водомет Аппиад,

Там не однажды любовь уязвляла блюстителей права,

И охранявший других сам охраниться не мог.

Там не однажды немел и самый искусный вития,

Не за других говоря, а за себя самого.

И, потешаясь, глядела Венера из ближнего храма,

Как защищавший других стал беззащитен пред ней.

Но полукруглый театр – еще того лучшее место:

Здесь для охоты твоей больше найдется добыч.

Здесь по себе ты отыщешь любовь и отыщешь забаву —

Чтобы развлечься на раз или увлечься всерьез.

Женщины Рима. Похищение сабинянок

Как муравьи вереницей спешат туда и обратно,

Зерна держа в челюстях, пищу привычную впрок,

Или как пчелы летят по своим облюбованным рощам

И по душистым лугам вскользь от цветка и к цветку,

Модные женщины так на модные зрелища рвутся:

Толпы красавиц текут, в лицах теряется глаз.

Все хотят посмотреть и хотят, чтоб на них посмотрели, —

Вот где находит конец женский и девичий стыд.

Ромул, это ведь ты был первым смутителем зрелищ,

Рати своей холостой милых сабинянок дав!

Не нависали тогда покрывала над мраморным склоном,

А на подмостки внизу рыжий не брызгал шафран, —

Сценою был безыскусный развал наломанных сучьев

И густолистых ветвей из палатинских дубрав,

А для народа кругом тянулись дерновые скамьи,

И заслоняла листва зной от косматых голов.

Каждый глазами себе выбирает желанную деву,

Каждый в сердце своем страстью безмолвной кипит.

Вот неумелый напев из этрусской дуды вылетает,

Вот пускается в пляс, трижды притопнув, плясун, —

И под ликующий плеск еще неискусных ладоней

Юношам царь подает знак к похищению жен.

Все срываются с мест, нетерпенье криками выдав,

Каждый добычу свою жадной хватает рукой.

Словно голубки от клюва орла летят врассыпную,

Словно овечка бежит, хищных завидя волков,

Так под напором мужчин задрожали сабинские девы:

Схлынул румянец с лица, трепет объемлет тела.

Страх одинаков во всех, но у каждой по-своему виден:

Эта волосы рвет, эта упала без сил,

Эта в слезах, но молчит, эта мать призывает, но тщетно,

Эта нема, эта в крик, та цепенеет, та в бег.

Вот их ведут чередой, добычу любовного ложа,

И от испуга в лице многие даже милей.

Если иная из них отбивалась от властного друга —

Он на руках ее нес, к жаркому сердцу прижав,

Он говорил: «Не порти очей проливными слезами!

Чем для отца твоя мать, будешь и ты для меня».

Ромул, ты для бойцов наилучшую добыл награду;

Дай такую и мне – тотчас пойду воевать!

Первое знакомство

Как же тут не сказать, что красоткам опасны театры

С тех знаменитых времен и до сегодняшних пор?

Небесполезны тебе и бега скакунов благородных —

В емком цирке Амур много находит удобств.

Здесь не придется тебе разговаривать знаками пальцев

И не придется ловить тайные взгляды в ответ.

Здесь ты хоть рядом садись, и никто тебе слова не скажет,

Здесь ты хоть боком прижмись – не удивится никто.

Как хорошо, что сиденья узки, что нельзя не тесниться,

Что дозволяет закон трогать красавиц, теснясь!

Здесь-то и надо искать зацепки для вкрадчивой речи,

И ничего, коли в ней пошлыми будут слова:

Чьи это кони, спроси у соседки с притворным вниманьем;

Ежели хлопнет коню, хлопай за нею и сам;

А как потянутся лики богов[25] и меж ними Венера —

Хлопай и рук не щади, славя свою госпожу.

Если девице на грудь нечаянно сядет пылинка —

Эту пылинку с нее бережным пальцем стряхни.

Если пылинки и нет – все равно ты стряхни ее нежно,

Ведь для заботы такой всяческий повод хорош.

Если до самой земли у красотки скользнет покрывало —

Ты подхвати его край, чтоб не запачкала пыль:

Будешь вознагражден – увидишь милые ножки,

И ни за что упрекнуть дева не сможет тебя.

Кроме того, последи, чтоб никто из заднего ряда

В спину ее не толкал грубым коленом своим.

Мелочь милее всего! Как часто полезно подушку

Под локоток подложить для утомленной руки

Или же, веер раскрыв, на соседку повеять прохладой,

Или поставить к ногам вогнутый валик скамьи.

Зрелища. Благословение императора

Благоприятен и цирк началу любовных подходов —

Благоприятен и шум возле песчаных арен[26].

Здесь над кровавым песком воюет и отрок Венеры —

Метко он ранит сердца тем, кто на раны глядит.

Заговорить, коснуться руки, попросить объявленье,

Спор предложить об заклад, кто из бойцов победит, —

Тут и почувствуешь ты, как трепещет стрела в твоем сердце,

Тут-то из зрителя сам станешь участником игр.

А вспоминать ли о том, как Цезарь явил нам морскую

Битву[27] персидских судов и кекропийских судов,

Как от закатных морей до восточных морей собирались

Юноши с девами в Рим, разом вместивший весь мир?

Кто в подобной толпе не нашел бы предмета желаний?

Многих, многих, увы, пришлый измучил Амур.

Ныне же Цезарь[28] ведет полки на окраины мира,

Ныне и дальний ему будет покорен Восток!

Жди расплаты, парфянин! Ликуйте, павшие с Крассом!

Снимется с римских орлов варварской власти позор.

Мститель грядет, с юных пор обещающий быть полководцем,

Мальчик правит войну – долг не мальчишеских лет.

Робкие души, божественных лет не считайте по пальцам —

В Цезарях доблесть цветет раньше расцветной поры.

Дар небесный в душе пробуждаться умеет до срока,

И не преграда ему – леность медлительных лет.

Новорожденный тиринфский герой, двух змей удушая,

И в колыбели своей сыном Юпитера был;

Вакх и поныне юнец – каким же юнцом он когда-то

Индию в страхе поверг под побеждающий тирс[29]?

Годы и счастье отца в твоем начинании, отрок,

Годы и счастье отца будут в победе твоей.

Имя такое нося, ты не можешь начать по-иному:

Ныне ты юношам вождь, будешь и старцам вождем.

Братья есть у тебя – отомсти же за братние раны,

Есть отец у тебя – отчее право блюди.

Твой и отчизны отец тебе доверяет оружье —

Твой и отечества враг[30] вырвал свой трон у отца:

Копья сыновней любви против стрел преступных нечестий

В бой Справедливость ведет, Верности знамя подняв.

Гибельно дело парфян – да будет им гибельна битва!

Пусть заревою страной вождь мой порадует Рим!

Марс-отец и Цезарь-отец, благодатствуйте сыну!

Оба вы боги для нас – сущий и будущий бог.

Я предрекаю, победа близка, и об этой победе

Петь мне обетную песнь в громкую славу твою!

Встав пред полками, полки ты моими приветишь словами —

Только бы эти слова были достойны тебя!

Груди римских мужей воспою и парфянские спины

И с обращенных коней стрелы, разящие вспять.

(Ты, побеждая, бежишь – что же делать, терпя пораженье?

Знак недобрый дает Марс для лукавых парфян!)

Триумф Императора

Стало быть, будет и день, когда в золотом одеянье

На белоснежных конях в лучший ты двинешься путь,

А пред тобой поведут вождей с цепями на шеях,

Чтобы привычный побег их, побежденных, не спас.

Будут на это смотреть молодые мужчины и жены,

Всем растопит сердца этот блаженнейший день.

Спросит иная из них, каких государей проводят,

Спросит, какие несут образы рек или гор, —

Тотчас на все отвечай, отвечай, не дождавшись вопроса;

Если не знаешь и сам, то говори все равно.

Вот, скажи, в камышовом венке Евфрат полноводный,

Вот, предположим, и Тигр в гриве лазурных волос;

Это армянская рать, это персы, потомки Данаи[31],

Этот город стоял в ахеменидской[32] земле,

Это вождь, а это другой, а зовут его так-то.

Можешь – так правду скажи, нет – сочини поскладней.

Любовь на пиру

Званый обед – тоже славная вещь для любовных подходов,

И не единым вином он привлекает мужчин.

Часто и здесь, за рога ухватив, охмеленного Вакха

Нежной своею рукой клонит багряный Амур.

Брызги вина увлажняют пернатые крылья Амура —

И остается летун, отяжелев, на пиру;

Влажными крыльями бьет, росу отрясая хмельную,

Но и от этой росы страждут людские сердца.

В винном пылу дозревает душа до любовного пыла,

Тяжкое бремя забот тает в обильном вине,

Смех родится в устах, убогий становится гордым,

Скорбь отлетает с души, сходят морщины со лба,

Хитрость бежит перед божьим лицом, раскрываются мысли,

Чистосердечье звучит, редкое в нынешний век.

Тут-то наши сердца и бывают добычей красавиц,

Ибо Венера в вине пламенем в пламени жжет.

Помни, однако, что здесь, в обманчивом свете лампады,

Ночью, с хмельной головой трудно ценить красоту.

Ведь не случайно Парис лишь днем и под солнечным небом

Молвил, богинь рассмотрев: «Лучшая – Матерь Любви!»

Ночь благосклонна, она прикрывает любые изъяны,

Ночью любую из дев можно красавицей счесть.

О драгоценных камнях, о крашенной пурпуром ткани

И о девичьей красе только при солнце суди.

Другие места для знакомств

Полно! как перечесть все места для любовной охоты?

Легче исчислить песок на побережье морском!

Что уж мне говорить о Байях[33] и байских купаньях,

Где от горячих ключей серные дышат пары?

Многие, здесь побывав, уносят сердечные раны:

«Нет, – они говорят, – эта вода не целит!»

А невдали от римских холмов есть роща Дианы[34],

Царство, где ставит царя меч в смертоносной руке:

Дева-богиня, сама ненавидя Амуровы стрелы,

Многих в добычу ему и отдала, и отдаст.

До сих пор лишь о том, где раскинуть любовные сети,

Талия правила речь в беге неровных колес[35].

Покорение женщины. Мифологические примеры

Время теперь приступить к тому, что гораздо важнее, —

Как уловить для себя ту, что искал и нашел?

Все и повсюду мужи, обратите умы со вниманьем

И доброхотной толпой слушайте слово мое!

Будь уверен в одном: нет женщин, тебе недоступных!

Ты только сеть распахни – каждая будет твоей!

Смолкнут скорее весной соловьи, а летом цикады,

А меналийские псы зайцев пугаться начнут,

Нежели женщина станет противиться ласке мужчины, —

Как ни твердит «не хочу», скоро захочет, как все.

Тайная радость Венеры мила и юнцу, и девице,

Только скромнее – она, и откровеннее – он.

Если бы нам сговориться о том, чтобы женщин не трогать, —

Женщины сами, клянусь, трогать бы начали нас.

Телка быка на лугу сама выкликает мычаньем,

Ржаньем кобыла своим кличет к себе жеребца.

В нас, мужчинах, куда осторожней и сдержанней страсти:

Похоть, кипящая в нас, помнит узду и закон.

Ну, а что же сказать о Библиде, которая, брата

Грешной любовью любя, грех свой казнила петлей?

Мирра любила отца не так, как дочери любят,

И оттого-то теперь скрыта под толщей коры,

А из-под этой коры благовонно текущие слезы

Нам в аромате своем плачущей имя хранят.

Было и так: в тенистых лесах под Идою[36] пасся

Бык в чистейшей шерсти, стада и честь, и краса.

Меченный темным пятном на лбу меж большими рогами,

Телом своим остальным был он белей молока.

В кносских стадах и в кидонских[37] стадах томились коровы

В жажде принять на крестец тяжкую тушу его.

Бычьей подругою стать царица рвалась Пасифая —

Ревности гневной полна, телок гнала она прочь.

Не о безвестном твержу: будь Крит четырежды лживым[38],

Остров ста городов не отречется, солгав.

Свежую рвет Пасифая[39] листву, непривычной рукою

Сочную косит траву и преподносит быку.

Ходит за стадом она по пятам, позабыв о супруге,

Ибо теперь для нее бык драгоценней царя.

Ах, Пасифая, зачем надеваешь богатые платья?

Право, любовник такой этих не ценит богатств.

Надо ли в диких горах при скотине о зеркале думать,

Надо ли этак и так к пряди укладывать прядь?

Зеркало скажет одно: тебе далеко до телицы!

Были рога для тебя трижды желанной красой!

Если Минос тебе мил, зачем тебе нужен любовник?

Если Минос надоел – мужа от мужа ищи.

Нет – как вакханка под чарой кадмейского бога, царица

Мчится в чащи лесов, брачный покинув покой.

Сколько раз ревниво она смотрела на телку

И говорила: «Зачем милому нравишься ты?

Как перед ним на лугу ты резвишься на травке зеленой!

Будто уж так хороши эти прыжки и скачки?»

Так говорила она, и тотчас несчастную телку

Прочь велела прогнать, впрячь приказала в ярмо

Или велела вести к алтарю для недобрых закланий,

Чтобы ревнивой рукой радостно сжать потроха.

Сколько соперниц она зарезала небу в угоду!

«Пусть, – говорила она, – вас он полюбит таких!»

Как ей хотелось Европою стать или сделаться Ио —

Той, что любима быком, той, что под пару быку.

И дождалась, и чреватою стала в кленовой корове,

И понесенный приплод выдал отца своего!

Если б другая критянка[40] не вспыхнула страстью к Фиесту —

(Ах, как трудно любить всю свою жизнь одного!) —

Феб в колеснице своей с середины небесного свода

Вспять к рассветной заре не повернул бы коней.

Дочь, багряную прядь похитив у спящего Ниса[41],

Чресла свои обвила поясом песьих голов.

Вождь, избежавший Нептуна в волнах и Марса на суше,

Пал великий Атрид жертвой жестокой жены.

Кто не заплачет, взглянув на огонь, пожравший Креусу,

И на запятнанный меч матерью в детской крови?

Плакал Аминторов сын, лишившийся зрения Феникс[42];

От разъяренных коней чистый погиб Ипполит;

Старый Финей[43], не выкалывай глаз у детей неповинных —

Не на твою ли главу та же обрушится казнь?

Покорение всех окружающих женщин

Все, что делает женщина, – делает, движима страстью.

Женщина жарче мужчин, больше безумия в ней.

Будь же смелей – и надежды свои возлагай на любую!

Верь, что из тысячи жен не устоит ни одна.

Та устоит, та не устоит, но всякой приятно;

Если и выйдет просчет – это ничем не грозит.

Только откуда же быть просчету, когда повселюдно

Новая радость милей, слаще чужое добро?

Каждый знает: на поле чужом урожай полновесней,

И у соседских коров дойное вымя полней.

Путь к госпоже через служанку

Но позаботься сперва заручиться подмогой служанки,

Чтоб до хозяйки достичь более легким путем.

Вызнай, вправду ли ей госпожа доверяет секреты,

Точно ли служит она тайных пособницей игр.

Просьб для нее не жалей, не жалей для нее обещаний —

Ей ведь помощь не в труд, если захочет помочь.

Время укажет она, когда сердце хозяйки доступней

(Время есть для всего, так и врачи говорят).

Это бывает, когда наливается радостью сердце,

Словно в широких полях колос, обильный зерном:

Радости полная грудь, никаким не стесненная горем,

Льстивой Венере сама недра свои распахнет.

Троя в суровые дни защищалась, мечей не жалея, —

Троя в веселье души стены раскрыла коню.

Сердце доступно еще и тогда, когда чувствует зависть:

Взять над соперницей верх средство красавице дай!

Пусть поутру, над прической трудясь, хозяйке служанка

Скажет несколько слов – парус в подмогу веслу,

Пусть, глубоко вздохнув, она потихоньку прошепчет:

«Вряд ли сумела бы ты мерой за меру воздать!»

Пусть порасскажет потом о тебе с убеждающим жаром,

И поклянется, что ты гибнешь от страстной любви.

Только уж тут торопись, лови своим парусом ветер, —

Тает, как лед на жаре, от промедления гнев.

Начинать ли с госпожи или со служанки

Ты меня спросишь, не взять ли тебе заодно и служанку?

Можно и это, но здесь риск непомерно велик.

Это ей может придать, но и может убавить усердья —

Та для своей госпожи трудится, та для себя.

Случай решает успех; пусть счастье сопутствует смелым, —

Все-таки я бы не стал в этом пускаться на риск,

Я не хочу увлекать молодых на кручи и в бездны,

Я не собью их с пути, дав ненадежный совет.

Если, однако, по нраву тебе пособница ваша

Не за услуги одни, а и пригожим лицом, —

Все же сперва овладей госпожой, а потом уж служанкой:

Не подобает с рабынь службу Венере начать.

Дам один лишь совет (коли веришь ты нашей науке,

И не приходится мне на ветер речи бросать):

Взявшись за дело – иди до конца! Безопасен свидетель,

Если свидетель и сам делит с тобою вину.

Птица не пустится в лет, когда крылья схвачены клеем;

Трудно из ловчих сетей выход найти кабану;

Рыба, поранясь крючком, уже рыбака не минует;

Точно так же и ты должен, начав, победить.

А совиновницей став, она уж тебе не изменит

И о своей госпоже всякую весть сообщит.

Только скрываться умей! Чем более скрыт твой сообщник,

Тем о подруге твоей больше удастся узнать.

Всё нужно делать вовремя. Уловки женщин

Тот не прав, кто решит, что уменье рассчитывать время

Будет полезно в трудах лишь мужику с моряком.

Как не во всякую пору поля принимают Цереру

И по зеленой волне полая мчится ладья,

Так и нежных девиц пленять не всегда безопасно —

Вовремя выбранный срок должен доставить успех.

День ли рожденья красавицы, день ли, когда календарный

Праздник Венеры[44] идет Марсову месяцу вслед,

Или когда напоказ[45] вместо древних убогих фигурок

Выставит праздничный цирк пышную роскошь царей, —

Эти дни не твои: для тебя они – зимние бури,

И восхожденье Козлят[46], и нисхожденье Плеяд,

Повремени, а не то, не вовремя вверившись морю,

Еле удержит рука щепки разбитой кормы.

Благоприятней всего для твоих начинаний плачевный

День, когда потекла в Аллии[47] ридлская кровь,

Или когда в семидневный черед все дела затихают,

И палестинский еврей чтит свой завещанный день.

Наоборот, дни рожденья и прочие сроки подарков —

Это в уделе твоем самые черные дни.

Как ни упрямься дарить, а она своего не упустит:

Женщина средство найдет страстных мужчин обобрать.

Вот разносчик пришел, разложил перед нею товары,

Их пересмотрит она и повернется к тебе,

«Выбери, – скажет, – на вкус, посмотрю я, каков ты разборчив»,

И поцелует потом, и проворкует: «Купи!»

Скажет, что этого ей довольно на долгие годы, —

Нужную вещь продают, как же ее не купить?

Ежели денег, мол, нет при себе – попросит расписку,

И позавидуешь ты тем, кто писать не учен,

Ну, а что, коли в год она дважды и трижды родится

И приношения ждет на именинный пирог?

Что, коли плачет она и твердит сквозь притворные слезы,

Что потеряла на днях с камнем серьгу из ушка?

Любят просить на срок, а в срок возвращать не умеют —

Ни тебе денег назад, ни тебе ласки в обмен.

Нет, даже если бы сто я имел языков и гортаней[48],

Я бы исчислить не смог хитрых нечестий блудниц.

Нужно давать больше обещаний

Воску на гладкой дощечке ты первому выскажешь душу,

Воск для тебя меж глубин верный нащупает брод.

Воску льстивые вверь слова и влюбленные речи —

Что есть сил, умоляй, делу мольбы не вредят;

Гектора выдал Ахилл, мольбам уступая Приама,

Боги смиряют свой гнев, смертным внимая мольбам.

И не жалей обещаний: они ведь нимало не стоят —

Право, каждый бедняк этим товаром богат.

Тот, кто поверил хоть раз, неустанно питает надежду:

Лжива богиня надежд, но без нее не прожить.

Если принес ты подарок – тебя уже может и бросить

Женщина: взятое – с ней, и не упущена дань.

Если же ты не принес – будет ждать и надеяться будет:

Так над бесплодной землей дольше томится мужик,

Так проигравший игрок снова ставит, и снова теряет,

И простирает опять жадные руки к игре.

Вот задача, вот труд[49]: без подарка добиться успеха!

Женщина, дав и не взяв, даст и опять, и опять.

Так посылай же письмо, умоляющей полное лести, —

Первой разведкой души трудный нащупывай путь.

Яблоко с тайным письмом обмануло когда-то Кидиппу[50]

И уловило ее в сеть ее собственных клятв.

Красноречие любовной записки

Римские юноши, вам говорю: не гнушайтесь наукой

Той, что учит в суде робких друзей защищать!

Ибо не только народ, не только судья и сенатор,

Но и подруга твоя сдастся на красную речь.

Будь, однако, не прост, храни про себя свою силу,

Не допускай на письме велеречивых словес.

Кто, коли он не глупец, перед милой витийствовать станет?

Часто единственный звук может родить неприязнь.

Будь убедителен, ласковым сделай привычное слово,

Будто не воск говорит – сам ты беседуешь с ней.

Если не примет письма и воротит его, не читая,

Ты не лишайся надежд: будешь упорней – прочтет.

Неизбежность победы

Только со временем бык норовистый притерпится к плугу,

Только со временем конь жесткую примет узду;

Перстень железный, и тот за годы сотрется на пальце,

И заостренный сошник сточит за годы земля;

Что есть тверже скалы, что мягче текучей водицы?

А ведь и твердый утес мягкая капля долбит.

Будь терпелив, и ты победишь самое Пенелопу —

Поздно пал Илион, поздно, а все-таки пал.

Если прочтет, а ответа не даст, – подожди, не насилуй:

Ты приучи ее глаз к чтению ласковых строк.

Та, что хочет читать, захочет потом и ответить —

Всюду своя череда, все совершается в срок.

Нужно не отступать, а всегда оказываться рядом с возлюбленной

Или, быть может, она поначалу ответит сурово,

Веско тебе запретит письмами ей докучать?

Знай: боится она послушанья и ждет ослушанья, —

Будь же настойчив и тверд – цель от тебя не уйдет!

Если твоя госпожа, полулежа в открытых носилках,

Будет по улице плыть, ты подойди невзначай;

Но чтобы речи твои не попали в недоброе ухо,

Ты постарайся их смысл скрыть в двуязычный намек.

Если же праздной стопой под просторной она колоннадой

Бродит, то с ней заодно время свое убивай.

То вперед забеги, то ступай по пятам неотступно,

То приотстань, то опять скорого шагу прибавь;

Время от времени будь на другой стороне колоннады,

Чтоб оказаться потом с нею бок о бок опять.

Не допусти, чтоб она без тебя красовалась в театре —

Будь в полукруглых рядах там же, где будет она;

Там и любуйся, там и дивись на нее без помехи,

Взглядами с ней говори, знаками дай себя знать,

Хлопай в ладоши, когда плясун представляет девицу,

Хлопай, когда лицедей изображает любовь;

Встанет она – встань и ты; сидит – не трогайся с места;

Время свое убивай так, как покажет она.

Как нужно выглядеть

Только не вздумай завить себе кудри каленым железом

Или по голеням ног едкою пемзой пройтись:

Это оставь корибантам[51], которые матерь Кибелу

В диких напевах своих славят фригийским вытьем.

Мужу небрежность к лицу. Похитил Тесей Ариадну,

Не украшая висков прикосновеньем щипцов;

Федре мил Ипполит, хотя Ипполит и не щеголь;

Сам лесной Адонис дорог богине любви.

Будь лишь опрятен и прост. Загаром на Марсовом поле

Тело покрой, подбери чистую тогу под рост,

Мягкий ремень башмака застегни нержавою пряжкой,

Чтоб не болталась нога, словно в широком мешке;

Не безобразь своей головы неумелою стрижкой —

Волосы и борода требуют ловкой руки;

Ногти пусть не торчат, окаймленные черною грязью,

И ни один не глядит волос из полой ноздри;

Пусть из чистого рта не пахнет несвежестью тяжкой

И из подмышек твоих стадный не дышит козел;

Все остальное оставь – пускай этим тешатся девки

Или, Венере назло, ищут мужчины мужчин.

Мифологический пример: Вакх и Ариадна

Полно: Вакх призывает певца! Он тоже влюбленным

Друг, и пламя любви с пламенем Вакха сродни.

Кносская дева[52] блуждала, без сил, в песках незнакомых,

Там, где у Дийской скалы хлещет морская волна,

Как была, в чем спала, распустившая складки туники,

Русых волос не покрыв, голой ногою скользя,

В волны глухие кричала жестокого имя Тесея,

Горьким терзала дождем нежную кожу ланит;

Крики неслись, и слезы лились, но и слезы, и крики

Деве были к лицу: прелесть была и в слезах.

Вновь и вновь ударяя ладонями в нежные груди,

«Бросил неверный меня! Бросил! – твердила она. —

Как мне быть? Как мне быть?» Вдруг грянули бубны по скату

Берега, вдруг зазвучал в буйных ладонях кимвал;

Ужасом дева полна, смолкает, не кончивши слова,

Замер вздох на устах, краска сбежала со щек.

Видит: мималлониды[53] закинули кудри за плечи,

Видит: сатиры бегут, богу предшественный сонм,

Видит: старец нетрезвый, Силен, на усталом осленке

Еле сидит и рукой пряди отводит со лба;

Он за вакханками, те – от него убегают и дразнят,

И неумелый седок, не совладавши с ослом,

Вдруг соскользнув с длинноухого, падает вниз головою, —

Хором сатиры кричат: «Встань, подымайся, отец!»

И наконец, золотою уздой уздающий тигров,

Сам в виноградном венце светлый является бог.

Ни кровинки, ни Тесея, ни голоса в деве —

Трижды рвется бежать, трижды от страха застыв,

Вся дрожит, как под ветром дрожит сухая былинка,

Как над болотной водой влажный трепещет тростник.

Бог гласит: «Это я, вернейший друг и заботник!

Дева, страх позабудь: Вакху ты будешь женой!

Небо – брачный мой дар: звездой просияешь на небе,

Путь в ночи кораблям Критский укажет Венец».

Молвив, шагнул с колесницы, чтоб не были страшны пугливой

Тигры, и божью стопу напечатлел на песке,

И, обессиленную прижав ее к мощному лону,

Взнес ее ввысь на руках всепобеждающий Вакх.

Те Гименея поют, эти Эвия[54], Эвия славят —

И на священном одре дева и бог сопряглись.

Как вести себя на пиру

Вот потому-то, когда на столе – возлияния Вакху,

А за столом возлежит женщина рядом с тобой,

Богу ночному молись, молись Никтелийским святыням[55],

Чтобы твоя голова не помутилась вином.

Тут-то тебе и дано о многом сказать незаметно,

Чтобы она поняла: сказано это о ней;

Тут-то вином и чертить на столе говорящие знаки,

Чтобы твоей госпоже знать, чья она госпожа;

Взглядами взглядов искать, изъясняясь их пламенным блеском —

Часто немые глаза красноречивее уст.

Тронет ли чашу губами она, перейми эту чашу

И за красавицей вслед с той же пригубь стороны;

Если к какому куску она потянется пальцем,

Ты, потянувшись за ней, руку рукою задень.

Кроме того, не забудь и понравиться мужу подруги —

Станет полезнее он, сделавшись другом твоим:

Если по жребию пьешь – уступи ему первую долю

И со своей головы дай ему первый венок,

Пусть ему первым нальют, будь он выше тебя или ниже,

Что бы он ни сказал – с легкой готовностью вторь.

Самый испытанный путь – обманывать мнимою дружбой

(Все же опасность таит даже испытанный путь):

Именно так и делец, превышая свое полномочье,

Больше берет на себя, чем доверялось ему.

Мера есть и питью – указать ее вовсе не трудно:

Пусть голова и нога будут послушны тебе!

Больше всего берегись за вином затевать перебранку,

Бойся волю давать рвущимся к бою рукам:

Евритион[56] нашел себе смерть в неразумной попойке, —

Нет, за столом и вином легкая резвость милей.

Пой, коли голос хорош, пляши, коли руки красивы, —

Всем, чем можешь пленить, тем и старайся пленить.

Истое пьянство вредит, но мнимое даже полезно:

Пусть заплетется язык, пусть залепечется речь, —

Что б ты теперь ни сказал и ни сделал не в меру ретиво —

Все для тебя не в упрек: скажут, виновно вино.

«Благо любимой моей и благо любимому ею!» —

Так говори, а в уме: «Чтоб ему сдохнуть!» – добавь.

Ухаживание после пира. Комплименты

Но покидают застольники стол, расходясь многолюдно;

Тут-то сама суета подступ к красавице даст.

Вдвинься в толпу, проберись к красавице, словно случайно,

Пальцами стана коснись, ногу ногою задень.

Вот когда время начать разговор! И Венера, и Случай —

Оба помогут тебе; Стыд неотесанный, прочь!

Здесь твоему красноречью не надобны наши советы,

Только сумей захотеть – сразу же станешь речист.

С ролью влюбленного сладь, словами яви свои раны,

Хитрость любую найди – пусть лишь поверит она.

Это нетрудно: ведь каждая мнит, что любви она стоит;

Даже и та, что дурна, верит в свою красоту.

Часто бывало: притворно любя, притворщик влюблялся,

Взявшись казаться таким, впрямь становился таков.

Так не таите же, девушки, зла на мужское притворство —

Из повсечасной игры часто рождается страсть.

Ты же, о юноша, вкрадчивой речью подтачивай сердце,

Как неустанно река точит нависший обрыв.

Не уставай восхвалять лицо ее, волосы, руки,

Пальцев тонких изгиб, ножки-малютки следок.

Слышать хвалу своей красоте и стыдливая рада:

Каждая собственный вид ценит превыше всего,

Разве Юноне и разве Палладе не стыдно доселе,

Что на Фригийской горе не предпочел их Парис?

Слыша себе похвалу, и павлин свои перья распустит,

А утаишь похвалу – он утаит красоту.

Даже разубранный конь на скачках несется быстрее,

Слыша, как плещет толпа, шею и гриву хваля.

Будь в обещаньях нескуп – обещанья пленяют красавиц.

Всеми богами божись, лишь бы доверья достичь!

Сам Юпитер с небес улыбается клятвам влюбленных

И развевает их вмиг взмахом Эоловых крыл.

Даже стигийской водой сам Юпитер божился Юноне, —

Ложным клятвам не чужд, ложным он клятвам не мстит.

Боги-покровители

Выгодны боги для нас – коли выгодны, будем в них верить,

Станем на древний алтарь и возливать, и кадить,

Боги не праздны, они не стынут в дремотном покое, —

Боги над теми блюдут, кто добронравно живет.

Долг не жалейте платить, договор страшитесь нарушить,

Душу храните от лжи и от убийства ладонь, —

Лишь за одно наказания нет: обманывать женщин.

Здесь и только здесь верность стыдней, чем обман.

Худшее преступление – вероломство

Будем неверны неверным! Пускай нечестивое племя,

С хитростью выйдя на нас, в свой же силок попадет.

Есть рассказ: девять лет лежал плодоносный Египет

Сух, и не падал с небес дождь, орошая посев.

Фрасий пришел к Бусириду[57] и молвил: «Смягчится Юпитер,

Если пришелец прольет кровь на его алтаре».

Тотчас в ответ Бусирид: «Ты сам и падешь, чужеземец,

Первою жертвой богам ради желанной воды».

Сжег Фаларид в жестоком быке Периллово тело,

И злополучный творец пищей творению стал.

Прав Бусирид, и прав Фаларид! Закон всех законов:

Кто злоумыслил смерть – сам этой смертью умрет.

Пусть же теперь поделом вероломных казнит вероломство;

Мучаясь, женщина пусть поданный вспомнит пример!

Слезы

Польза есть и в слезах: слеза и алмазы растопит.

Только сумей показать, как увлажнилась щека!

Если же сухи глаза (не приходит слеза по заказу!) —

Маслом пальцы полей и по ресницам пройдись.

Поцелуи

А поцелуи? Возможно ли их не вмешивать в просьбы?

Пусть не дается – а ты и с недающей бери.

Ежели будет бороться и ежели скажет: «Негодный!» —

Знай: не своей, а твоей хочет победы в борьбе.

Только старайся о том, чтоб не ранить нежные губы,

Чтобы на грубость твою дева пенять не могла.

Кто, сорвав поцелуй, не сорвал и всего остального,

Истинно молвлю, тому и поцелуи не впрок.

Счастливое насилие

Что помешало тебе достичь полноты вожделенной?

Стыд? Совсем и не стыд – разве что серость твоя.

Это насилье? Пускай: и насилье красавицам мило —

То, что хотят они дать, нехотя лучше дадут.

Силою женщину взяв, сам увидишь, что женщина рада

И что бесчестье она воспринимает как дар.

Если ж она, хоть могла претерпеть, а нетронутой вышла,

То под веселым лицом тайную чувствует грусть.

Феба[58] и Фебы сестра познали насильные ласки,

Но не устали любить тех, кто насильно ласкал.

Всем известен рассказ, и все же его повторю я —

Как Ликомедова[59] дочь мужа в Пелиде нашла.

Уж от богини, красой превзошедшей соперниц на Иде,

Пылкий судья получил горькую мзду за хвалу;

Плыли уже к Приаму-царю корабли из-за моря,

Эллинскую в Илион старцу невестку неся;

Клятву давали мужи восстать за того, кто обижен,

Общею честью сочтя месть за позор одного;

Только Ахилл (о, стыд! но мольбе уступил он Фетиды),

Длинное платье надев, скрыл, что мужчина и он.

Что с тобой, Эакид? Тебе ли над шерстью трудиться

Ждет Паллада тебя, но не на этой стезе.

Ты ль над корзинкой сидишь? Рука твоя просит оружья!

Эта ли с пряжей ладонь Гектору смерть принесет?

Прочь отбрось, прочь отбрось веретена с добротною нитью

И пелионским копьем в крепкой руке потрясай!

В том же покое спала девица из царского рода,

Ей самой и пришлось мужа в Ахилле признать.

Силе она уступив (приходится этому верить),

Верно, хотела сама силе такой уступить.

Часто она говорила: «Побудь!» – беспокойному другу,

Вместо былых веретен острый хватавшему меч.

Где же насилие, где? Зачем, Деидамия, хочешь

Лаской того удержать, кем обесчещена ты?

Почему начинает мужчина

Правда, иную игру начать не решается дева, —

Рада, однако, принять, если начнет не она.

Право же, тот, кто от женщины ждет начального шага,

Слишком высоко, видать, мнит о своей красоте.

Первый приступ – мужчине и первые просьбы – мужчине,

Чтобы на просьбы и лесть женщина сдаться могла.

Путь к овладенью – мольба. Любит женщина просьбы мужские —

Так расскажи ей о том, как ты ее полюбил.

Сам преклонялся с мольбой Юпитер, сходя к героиням, —

Из героинь ни одна первой его не звала.

Не нужно быть навязчивым

Если, однако, почувствуешь ты, что мольбы надоели,

Остановись, отступи, дай пресыщенью пройти.

Многим то, чего нет, милее того, что доступно:

Меньше будешь давить – меньше к тебе неприязнь.

И на Венерину цель не слишком указывай явно:

Именем дружбы назвав, сделаешь ближе любовь.

Сам я видал, как смягчались от этого строгие девы

И позволяли потом другу любовником стать.

Признаки влюбленности

Белая кожа претит в моряке – под брызгами моря

На обожженном лице темный ложится загар.

Белая кожа – укор землепашцу, когда он на пашне

Лемех ведет и отвал, солнцу подставив плечо.

И для тебя, кто рвется к венку из листьев Паллады,

Для состязателя игр, белое тело – позор.

Бледность – тому, кто влюблен! Влюбленному бледность пристала:

В этом его красота – мало ценимая кем.

Бледный в Сидейских лесах Орион на охоте скитался,

Бледный Дафнис[60], томясь, млел о наяде своей.

Бледность и худоба обличают влюбленные души,

Так не стыдись под плащом кудри блестящие скрыть!

Юным телам придают худобу бессонные ночи,

Боль, забота, печаль – знаки великой любви.

Чтобы желанья сбылись, не жалей вызывать сожаленья.

Пусть, взглянув на тебя, всякий воскликнет: «Влюблен!»

Скрыть ли тоску и упрек, что смешали мы правду и кривду?

Друг – соперник

Дружба и верность у нас нынче пустые слова.

Ах, как опасно бывает хвалить любимую другу:

Он и поверит тебе, он и подменит тебя.

Ты говоришь: «Но Патрокл соперником не был Ахиллу;

Верность Федры попрать не посягал Пирифой;

Если Пилад и любил Гермиону, то чистой любовью,

Словно Палладу – Феб и Диоскуры – сестру».

Кто на такое надеется, тот, пожалуй, надейся

Мед из реки зачерпнуть, плод с тамариска сорвать!

Нынче стыд позабыт – свое лишь каждому любо,

Каждый за радость свою платит страданьем других.

Нынче, увы, не врага своего опасайся, влюбленный, —

Чтобы верней уцелеть, мнимых друзей берегись.

Остерегайся родных, бойся брата, чуждайся знакомца —

Вот с какой стороны ждет тебя истинный страх!

Заключение: многочисленность любовных путей

Близок конец; но ты не забудь, что любовь открывает

Тысячу разных путей к тысяче женских сердец.

Ведь и земля не повсюду одна: иное – оливам

Место, иное – лозе или зеленым хлебам.

Сколько лиц на земле, столько бьется сердец непохожих:

Тот, кто умен и хитер, должен приладиться к ним.

Словно Протей, то он вдруг обернется текучей водою,

То он лев, то он дуб, то он щетинистый вепрь.

Рыбу ловить – там нужен крючок, там потребен трезубец,

Там на крепкий канат нижется частая сеть.

Не выходи же и ты без разбора на старых и юных —

Издали сети твои высмотрит старая лань.

Ум покажи простоватой, нахальством блесни перед строгой —

Та и другая тотчас, бедные, бросятся прочь.

Вот почему бывает порой, что достойным откажет,

А к недостойным сама женщина в руки падет.

Часть пути – позади, а часть пути – предо мною.

Бросим якорь в песок, отдых дадим кораблю.

Книга II

Победа влюбленного

Гряньте: «Ио, Пеан!» «Ио, Пеан!» – возгласите!

Бьется добыча в сети, кончен охотничий труд.

Ныне влюбленный, ликуя, стихи мои метит наградой

Выше Гомеровых пальм и Гесиодовых пальм.

Так распускал паруса похититель и гость, сын Приама,

От копьеносных Амикл[61] в дом свой жену увозя;

Так и тебя, Гипподамия, вез в колеснице победной

Тот, кто примчался к тебе в беге заморских колес.

Удержать труднее, чем завоевать

Но не спеши так, юнец; ты выплыл в открытое море,

Волны плещут кругом, берег желанный далек.

Если по слову стиха моего и достиг ты любимой —

Я научил овладеть, я научу сохранить.

Завоевать и оборонить – одинаково важно:

Случай поможет в одном, только наука – в другом.

Так не оставьте меня, Киприда и отрок Киприды,

Ты не оставь, Эрато, тезка которой – Любовь!

Долг мой велик: поведать о том, каким ухищреньем

Будет удержан Амур, мчащийся по миру бог.

Легок Амура полет, два крыла у него за плечами,

Трудно накинуть на них сдержанной меры узду.

Мифологический пример: Минос. Дедал и Икар

Гостю когда-то Минос замкнул все пути для ухода —

Гость на пернатых крылах по небу путь проторил.

Был уже скрыт в тайнике зачатый матерью в блуде

Бык-получеловек и человек-полубык,

И произнес строитель Дедал: «Минос-справедливец!

Плену конец положи: прах мой отчизне верни!

Пусть я не мог, гонимый судьбой, не знающей правды,

Жить в родимой земле, – в ней я хочу умереть.

Если не жаль старика – дозволь возвратиться ребенку.

Если ребенка не жаль – то пощади старика».

Так он твердил, и долго твердил, но тщетными были

Речи – пленнику царь выхода в путь не давал.

Это поняв, промолвил Дедал: «Теперь-то, умелец,

Время тебе показать, в чем дарованье твое.

Пусть и море, пусть и суша покорны Миносу,

Пусть ни земля, ни вода нам не откроют пути, —

Небо осталось для нас – рискнем на небесные тропы!

Вышний Юпитер, прости мне дерзновенье мое:

Я не хочу посягать на звездные божьи престолы —

Нет нам из рабства пути, кроме пути в небесах!

Ежели Стикс дозволит исход – поплывем и по Стиксу!

Новый пишу я закон смертной природе моей».

Часто беда изощряет умы. Возможно ли верить,

Чтобы шагнул человек ввысь по воздушной тропе?

Вот он перо за пером слагает в небесные весла,

Тонкими нитями льна вяжет одно к одному;

Жарко растопленный воск крепит основания перьев;

Вот уж подходит к концу новоизмышленный труд.

Мальчик веселый меж тем и пером забавлялся, и воском,

Сам не зная, что в них – снасть для мальчишеских плеч.

«Это, – молвил отец, – корабли для нашего бегства,

Это единственный путь к воле и отчей земле.

Всюду – запоры Миноса, свободен лишь воздух небесный;

Мчись по свободному ввысь, воздух полетом прорви!

Пусть, однако, тебя не влечет ни тегейская дева[62],

Ни Волопас, ни его спутник с мечом – Орион:

Только за мною одним устремись на полученных крыльях —

Я – впереди, ты – вослед: в этом – спасенье твое!

Если эфирный поток вознесет нас к недальнему солнцу —

Знай, не вынесет воск солнечных жарких лучей;

Если же крылья у нас заплещут над самой волною —

То маховое перо взмокнет от влаги морской.

Посередине держись! Лишь бойся недоброго ветра —

Пусть лишь попутный порыв дует в твои паруса».

Эти слова говоря, он ладит на мальчика крылья,

Новым движениям плеч учит, как птица птенца;

Сам на свое надевает плечо рукодельные снасти

И в неизведанный путь телом парящим плывет.

Срок полета настал. Отец целуется с сыном,

Не высыхает поток слез на отцовских щеках.

Холм был пониже горы, но повыше гладкой равнины —

Здесь для двух беглецов горестный путь начался.

Крыльями движет Дедал, озираясь на крылья Икара,

И не сбиваясь с пути, правит и правит полет.

Радует двух беглецов новизна, развеваются страхи,

Мчится отважный Икар, сильным крылом шевеля.

Видит летящих рыбак у воды с дрожащей удою,

Видит, и зыбкую трость в страхе роняет рука.

Наксос, и Парос, и Делос, любезный кларосскому богу,

Минули; с левой от них Самос прошел стороны,

С правой виднелся Лебинт и рыбная Астипалея

И подымался из вод остров Калимны лесной.

Вдруг юнец, по пылкости лет опрометчивый ранних,

Выше направил тропу, долу оставил отца;

Скрепы расслабились, воск растекся от ближнего солнца,

Ветра не может поймать взмах торопливой руки;

В ужасе он с высоты глядит в просторное море,

В сердце – трепетный страх, ночь наплыла на глаза,

Тает воск, бьет юнец бескрылыми воздух руками,

Чувствует смертную дрожь, не в чем опору найти.

Рушится он, крича: «Отец! Отец! Погибаю!» —

И захлестнулись слова темно-зеленой волной.

А злополучный отец (уже не отец!), восклицая:

«Где ты, сын мой Икар? Где, под какой ты звездой?

Где ты, Икар?» – вдруг видит в воде плывущие перья…

Кости укрыла земля, имя осталось волне.

Если Минос не сумел удержать человеческих крыльев, —

Мне ли пытаться унять бога крылатого взлет?

Нужны ли приворотные зелья?

Но ошибается тот, кто спешит к гемонийским заклятьям

И с жеребячьего лба тонкий снимает нарост, —

Чтоб уцелела любовь, не помогут Медеины травы,

Ни заговорный напев ведомых марсам[63] словес.

Если бы только любовь могли уберечь заклинанья, —

Был бы с Цирцеей – Улисс и с Фасианкой – Ясон.

Да и девицам не впрок наводящие бледность напитки:

В души несут они вред и помрачают умы.

Любезность и ум важнее красоты

Прочь, нечестивые, прочь! Будь любезным, и будешь любимым.

Чтобы любовь заслужить, мало одной красоты.

Будь ты хоть сам Нирей, любимец былого Гомера,

Или нежнейший на вид Гилас, добыча наяд,

Чтобы любовь госпожи сохранить и ее не лишиться,

Ты приложи к красоте малую долю ума.

Ведь красота – ненадежная вещь, убывает с годами:

Чем протяженней она, тем ее сила слабей.

Вечно цвести не дано цветам длиннолепестных лилий;

Роза, осыпав красу, сохнет, шипами торча.

Так и в твоих волосах забелеют, красавец, седины,

Так и тебе на лицо борозды лягут морщин.

Дух один долговечен, – да будет тебе он опорой!

Он – достоянье твое до погребальных костров.

Красноречие и образованность. Одиссей у Калипсо

Не забывай и о том, что для всякой души благотворно

Знание двух языков и благородных наук.

Не был красивым Улисс, а был он красноречивым —

И воспылали к нему страстью богини морей.

Ах, сколько раз, сколько раз о поспешном грустила Калипсо,

И говорила, что нет в море дороги гребцу,

Как она вновь и вновь вопрошала о гибели Трои,

Чтобы на разный он лад все говорил об одном!

На берегу стояли они, и снова Калипсо

Об одрисийском вожде свой начинала расспрос.

Легким прутом Улисс (был прут в руке у героя)

Все, о чем говорил, изображал на песке.

«Вот, – говорил он, – стена» (рисуя троянские стены),

«Вот река Симоент, вот и палатка моя;

Вот и луг (нарисован и луг), обагренный Долоном

В ночь, когда пожелал он гемонийских коней;

Ну, а там стояли шатры ситонийского Реса,

Там я пробрался в ночи, пленных коней уводя».

Так он чертил и чертил, как вдруг волна, разливаясь,

Вмиг стирала с песка Трою, шатры и царя.

И говорила богиня: «Ты видишь, как смыла пучина

Столько великих имен, – ей ли доверишь ты плот?»

Вежливость

Не возлагай же надежд на красу ненадежного тела —

Как бы ты ни был красив, что-то имей за душой.

Лучше всего привлекает сердца обходительность в людях, —

Грубость, наоборот, сеет вражду и войну.

Ястреба мы ненавидим за клюв его дерзкий и коготь,

И ненавидим волков, хищников робких овец;

Но безопасно от нас кротких ласточек быстрое племя

И хаонийский летун[64], башен высоких жилец.

Прочь, злоязычная брань, исчезни, вредная ссора!

Сладкие только слова милую нежат любовь.

Жен мужья и жены мужей пусть ссорами гонят,

Словно меж ними в суде длится неконченый спор.

Это – супружества часть, в законном приданое браке,

А меж любовников речь ласкова будь и мила.

Вам не закон приказал сойтись к единому ложу —

Силу закона иметь будет над вами Любовь.

Пусть, к приятным словам склоняясь польщенной душою,

Будет подруга всегда рада увидеть тебя!

Богатство

Тех, кто богат, я любви не учу – на что им наука?

Ежели есть, что дарить, – им мой урок ни к чему.

Тот без науки умен, кто может на всякую просьбу

«Вот тебе, молвить, и вот!» – с ним мне тягаться невмочь.

Бедным был я, любя, для бедных стал я поэтом;

Нечего было дарить – праздное слово дарил.

Бедный робок в любви, боится недоброго слова,

Бедный такое снесет, что не стерпеть богачу.

Помню, однажды, вспылив, повредил я прическу подруги —

Скольких мне дней любви стоила эта гроза!

Я ей рубашку не рвал, а она уверяет, что рвал я, —

Мне же пришлось на свои новую ей покупать.

Умные ученики! Не следуйте нашим ошибкам!

Пусть мой убыточный грех служит уроком для вас.

Схватки – на долю парфян, а учтивым подругам несите

Ласки, шутку и мир – все, что питает любовь.

Непреклонность подруги

Если подруга в ответ на любовь неприветлива будет —

Будь терпелив и крепись: жди, и смягчится она.

Ветку нагни, и нагнется она, если гнуть терпеливо;

Если же с силой нажать, то переломится сук.

Будь терпелив, по теченью плыви через всякую реку,

Ибо пустой это труд – против течения плыть;

Будь терпелив, и ты усмиришь и тигрицу, и львицу,

И неповадливый бык шею нагнет под ярмо.

Кто неприступнее был Аталанты, охотницы горной?

Но и ее получил сильный заслугою муж.

Часто Миланион под сенью дубравных деревьев

Плакал о доле своей, о непокорной любви;

Часто по слову ее таскал он охотничьи сети,

Хаживал на кабанов с пикою наперевес,

Раны знавал он тугой тетивы Гилеева лука —

Но уязвляла его глубже иная стрела.

Нужно угождать возлюбленной

Я не гоню тебя следом за ним по рощам Менала,

Можешь сетей не таскать, можешь не трогать копья,

Можешь не подставлять свою грудь стремительным стрелам —

Проще и легче завет скромной науки моей!

Я говорю: будь уступчив! Уступки приносят победу.

Все, что придет ей на ум, выполни, словно актер!

Скажет «нет» – скажешь «нет»; скажет «да» – скажешь «да»: повинуйся!

Будет хвалить – похвали, будет бранить – побрани;

Будет смеяться – засмейся и ты; прослезится – расплачься;

Пусть она будет указ всем выраженьям лица!

Если захочет играть, бросая квадратные кости, —

Хуже старайся играть, больше старайся платить.

Ежели в длинные кости[65] игра – то же самое делай:

Чаще выбрасывай «псов», ей уступая игру.

Если, в «разбойники»[66] сев, ты двинешь по линии шашку, —

Пусть поскорей твой боец сгинет в стеклянном бою.

Сам держи над своей госпожой развернутый зонтик,

Сам расчищай для нее путь в многолюдной толпе.

Если в точеных носилках она – придвинь ей скамейку,

И не стыдись у нее ножку обуть и разуть;

Ежели холодно ей – позабудь, что и сам ты иззябнул,

И на холодной груди ручку замерзшую грей.

Нет позора и в том (отрада ведь пуще позора!),

Чтобы своею рукой зеркальце ей подносить.

Тот, кому мачеха дать по плечу не могла супостата,

Тот, кто небо носил, тот, кто на небо взошел,

Меж ионийских девиц сидел над рабочей корзинкой

И, говорят, не стыдясь прял ионийскую шерсть.

Если тиринфский герой покорялся приказу царицы —

Ты ль не возьмешься снести то, что сносил Геркулес?

Коли прикажет тебе госпожа явиться на площадь —

Раньше срока предстань, самым последним уйди.

Если велит бежать по делам – беги, не замедли,

Чтоб никакая толпа не задержала тебя.

Ночью ли с пира домой собираясь, раба себе кликнет, —

Будь ей вместо раба, первым являйся на зов.

Шлет ли, уехав, письмо «Приезжай!» – поезжай и не мешкай;

Не на чем ехать – беги: лени Амур не простит.

И да не будут помехой тебе ни снега на дорогах,

Ни в нестерпимые дни дышащий жаждою Пес.

Любовь – воинская служба

Воинской службе подобна любовь. Отойдите, ленивцы!

Тем, кто робок и вял, эти знамена невмочь.

Бурная ночь, дорожная даль, жестокая мука,

Тяготы все, все труды собраны в стане любви.

Будешь брести под дождем, из небесной струящимся тучи,

Будешь, иззябший, дремать, лежа на голой земле.

Если рожденный на Делосе бог, Адметово стадо

Пасший, ютился порой под шалашом пастуха, —

Ты ли не примешь того, что сам не отверг дальновержец?

Хочешь остаться любим – всякую спесь позабудь.

Если не будет тебе дороги открытой и ровной,

Если перед тобой дверь заперта на засов —

Не устрашись ничего и спускайся во двор прямо с крыши

Или в высоком окне выищи надобный лаз.

Женщина рада бывать причиною смертного риска:

Это им верный залог самой горячей любви.

Ты опасался, Леандр, потерять любимую Геро

И, чтоб себя показать, переплывал Геллеспонт.

Как общаться с рабами возлюбленной

Нет худого и в том, чтобы льстить рабам и рабыням:

Каждого, кто повидней, надобно ближе привлечь.

По именам их зови, обращаясь (чего тебе стоит?),

И не гнушайся пожать рабскую руку своей.

В день Фортуны[67], когда о подарке попросит невольник,

Не пожалей для него: право, расход невелик.

Не пожалей и служанке подать в тот праздник, в который

Галлы погибель нашли в брачной одежде рабынь[68].

Челядь должна быть с тобой заодно; особенно важен

Тот, кто стоит у дверей и перед спальнею спит.

Подарки

Не предлагаю тебе дарить драгоценных подарков.

Но, небольшие даря, кстати и к месту дари.

В пору, когда урожай гнет ветви и хлебные стебли,

Ты поднеси госпоже сельских корзину плодов,

Ты расскажи ей, что ты получил их из ближней усадьбы, —

Хоть на Священной ты их улице в Риме купил, —

Гроздья дари и орехи, столь милые Амариллиде[69]

(Жаль, что ее на каштан нынче поймать мудрено!),

Можешь послать ей дрозда, а можешь – цветочные цепи,

Лишний раз подтвердив верность своей госпоже.

Тем же, в надежде на смерть, подкупают бездетную старость —

Ах, провалиться бы всем, кто опорочил дары!

Писать ли стихи возлюбленной?

Напоминать ли о том, чтобы льстить ей, стихи сочиняя?

Плохо только одно: песни теперь не в чести.

Все похвалят стихи, но все пожелают подарка —

Грубый милее богач, чем неимущий поэт.

Истинно, век наш есть век золотой! Покупается ныне

Золотом – почесть и власть, золотом – нежная страсть.

Если с пустыми руками придешь ты, питомец Камены,

Будь ты хоть сам Гомер – выставлен будешь, Гомер.

Все же, хоть мало, а есть на земле и ученые девы,

Да и невежды порой рады учеными слыть.

Тех и других в стихах прославляй! За сладкое слово,

Плохо ли, хорошо ль, всякая песня сойдет.

Стоит прободрствовать ночь, сочиняя красавице песню:

Вдруг да увидит в стихах хоть невеликий, а дар?

Можно ли привлекать подругу к участию в делах

Далее: если ты сам замыслил какое-то дело,

Пусть и подруга твоя кстати попросит о нем.

Если кому из твоих рабов обещал ты свободу —

Пусть припадает, моля, чтоб заступилась она.

Снять ли оковы с раба, отменить ли его наказанье —

Все, что делаешь ты, делаешь ты для нее.

Ей – почет, а польза – тебе, и ты не в убытке:

Пусть насладится она ролью большой госпожи!

Лесть

Чтоб оставаться с тобой, должна твоя женщина помнить,

Что от ее красоты стал ты совсем без ума.

Если в тирийском она – похвали тирийское платье[70],

В косском[71] ли выйдет к тебе – косское тоже к лицу;

Ежели в золоте вся, то сама она золота краше,

Если закутана в шерсть – молви: «Чудесная шерсть!»

Если предстанет в рубашке одной – вскричи: «Я пылаю!»

И осторожно добавь: «А не простудишься ты?»

Если пробор в волосах – не надобно лучшей прически;

Если она завита – честь и хвала завиткам.

Пляшет? Хвали ее руки. Поет? Хвали ее голос.

Кончила петь и плясать? Громко об этом жалей.

Самое ложе любви и самые радости ночи,

Все, что любезно вдвоем, – все это можно хвалить.

Пусть она будет мрачней и жесточе Медузы Горгоны —

Слыша такие слова, станет мила и нежна.

Только следи, чтоб она твоего не открыла притворства,

И выраженьем лица не опрокинь своих слов!

Скроешь искусство свое – молодец; а выдашь – досадуй:

Веры тебе поделом с этой не будет поры.

Ухаживание за больной подругой

Часто в осенние дни, когда наливаются гроздья,

Пурпурным крася вином лучшее время в году,

То вдруг нажмут холода, то снова распустится лето,

И переменчивый жар тяготой тело томит.

Пусть подруга твоя останется в добром здоровье!

Если же сляжет она, чувствуя воздух больной, —

Тут-то тебе и явить всю любовь твою, всю твою верность,

Тут-то и сеять тебе севы для будущих жатв!

Не поддавайся тоске, на докучные глядя капризы,

Все, что позволит она, делай своею рукой.

Дай ей слезы увидеть твои, поцелуем не брезгуй,

Дай пересохшим губам влажной коснуться щеки;

К богу взывай, но громче взывай, чтоб она услыхала;

Чаще рассказывай ей благополучные сны;

Дряхлую бабку найми к очищению ложа и дома

С серой и птичьим яйцом[72] в горстке трясущихся рук, —

Все заботы твои оставят хорошую память:

Многим открыли они путь к завещаньям чужим.

Только и здесь ты сумей соблюсти в усердии меру —

Возле больной суетясь, и опостылеть легко.

Не говори ей: «Не ешь!», не подсовывай снадобий горьких —

Пусть твой соперник и враг это возьмет на себя.

Привычка и разлука

Ветер, от берега вея, увел тебя в дальнее море —

Здесь парусам корабля надобен ветер иной.

Снову любовь некрепка, но привычка ей будет опорой:

Дай ей пищу и срок – станет крепка и сильна.

Бык, ужасный тебе, к тебе же ласкался теленком,

Дуб, под которым лежишь, тонким тянулся ростком;

Мал бывает родник, но куда ручеек ни польется,

Станет полней и полней, новые воды приняв.

Пусть же подруга привыкнет к тебе: привычка всесильна!

Ради привычки такой не поленись поскучать!

Пусть она видит и пусть она слышит тебя постоянно,

Ночью и днем перед ней пусть твое будет лицо.

А как уверишься в том, что она без тебя затоскует,

Что и вдали от нее будешь по-прежнему мил, —

Тут-то и отдых устрой. Отдохнувши, земля урожайней,

И пересохшим полям в радость бывают дожди.

Рядом дыша с Демофонтом, Филлида о нем не страдала,

А как отчалил он вдаль, – вспыхнула жарким огнем.

Дальним скитаньем Улисс тревожил тоску Пенелопы,

И, Лаодамия, твой был вдалеке Филакид.

Но берегись, не просрочь! Угасают со временем страсти,

Дальний забудется друг, новая встанет любовь.

Почему невиновна Елена

Чтобы утешить печаль о далеком своем Менелае,

Пала Елена в ночи гостю на жаркую грудь.

Ах, Менелай, до чего же ты глуп! Одиноко уехав,

Ты оставляешь в дому гостя с женою вдвоем!

Лучше бы ястребу ты, обезумев, доверил голубок,

Лучше бы горным волкам предал овчарню свою.

Нет на Елене греха! Не преступен ее соблазнитель!

Он поступил, как любой, – так поступил бы и ты.

Ты ее сделал изменницей, дав им и время, и место,

Ты ей указывал путь – и понимала она.

Правда: ведь муж далеко, а гость обходительный близко,

И на постели пустой страшно одной ночевать.

Думай, как хочешь, Атрид, а по мне, так Елена невинна:

То, что покладистый муж дал ей, она приняла.

Женщина всегда мстит за измену

Но ни коричневый вепрь, застигнутый в яростном гневе,

Молниеносным клыком рвущий ретивых собак,

Ни над сосущими львятами мать их, безгривая львица,

Ни под неловкой пятой змейка, таящая яд,

Так не бывают страшны, как страшна, услыхав об измене,

Женщина в гневе своем: сердцем и взглядом горя,

Рвется к огню и мечу, забывает стыдливость и чинность,

Словно почуяв удар от Аонийских рогов.

Вот Фасианка – она, по-варварски мстя за измену,

Кровью любимых детей брачный омыла позор.

Вот и другая жестокая мать – ты ласточку[73] видишь,

Кровь у нее запеклась вечным клеймом на груди.

Так расторгает любовь крепчайшие скрепы и связи, —

Вот почему для мужчин эта опасна вина.

Что делать, чтобы отвести подозрения

Но не подумай, что мой приговор: «Будь верен единой», —

Боже тебя сохрани! Это и в браке невмочь.

Нет; но резвясь, умейте таить свои развлеченья:

Ежели грех за душой – право, молва ни к чему.

И не дари подарков таких, чтобы стали приметой,

И постоянного дня не отводи для измен,

И, чтоб тебя не сумели застичь в знакомом приюте,

Разным подругам для встреч разное место назначь.

А сочиняя письмо, перечитывай каждую строчку:

Женщины видят в словах больше, чем сказано в них.

Да, удар за удар воздает, сражаясь, Венера,

И заставляет терпеть, что претерпела сама.

Жил при супруге Атрид, и была непорочна супруга,

Только по мужней вине злою преступницей став.

Слух до нее доходил и про Хрисову дочь[74], о которой

Тщетно отец умолял, лавры повязкой овив,

Слух доходил и о горе твоем, Лирнессийская дева[75],

Чей обернулся увод стыдной задержкой войны;

Все же это был слух, а Кассандра явилась воочью —

Сам победитель своей пленницы пленником был.

Тут-то Тиндарова дочь и открыла Фиестову сыну[76]

Сердце и ложе свое – тут-то и грянула месть.

Что делать, если твоя измена доказана

Сколько, однако, греха ни скрывай, всего ты не скроешь;

Но и попавшись врасплох, все отрицай до конца.

Будь не более ласков и льстив, чем бываешь обычно:

Слишком униженный вид – тоже ведь признак вины.

Но не жалей своих сил в постели – вот путь к примиренью!

Что у Венеры украл, то вороти ей сполна.

Возбуждающие средства

Многим известен совет: принимать сатурейские травы,

Вредные травы: по мне, это опаснейший яд;

Или советуют с перцем принять крапивное семя,

Или растертый пиретр во многолетнем вине;

Но не желает таких побуждений к любовным утехам

Та, чью обитель хранит тень Эрицинских холмов.

Белый ешь пеласгийский чеснок, Алкафоевых севов[77]

И бередящую ешь травку из наших садов;

Мед с Гиметтской горы не вредит, полезны и яйца,

И помогает орех с веток колючей сосны.

Возможен такт и в изменах

Но перестань, Эрато, вникать в ведовскую ученость!

Ближе лежат рубежи бегу квадриги моей.

Я говорил тебе, как утаить от подруги измену,

Я же теперь говорю, как показать ее въявь.

Не торопись меня обвинять в легкомыслии вздорном —

Ведь и ладью по волнам разные ветры несут:

То нас фракийский Борей, то Эвр подгоняет восточный,

То под полотнищем Нот, то заполощет Зефир.

Или взгляни, как на конских бегах то отпустит возница

Вожжи, то, вновь натянув, сдержит летящих коней!

Женщины есть и такие, кому наша преданность в тягость:

В них угасает любовь, если соперницы нет.

Изнемогает порою душа, пресытившись счастьем,

Ибо не так-то легко меру в довольстве хранить.

Словно огонь, в горенье своем растративший силы,

Изнемогая, лежит, скрывшись под пеплом седым,

Но поднеси ему серы – и новым он пламенем вспыхнет,

И засияет опять ярко, как прежде сиял, —

Так и душа замирает порой в нетревожимой лени:

Острым кресалом ударь, чтоб разгорелась любовь!

Пусть изведает страх, пусть теплая станет горячей.

Пусть побледнеет в лице, мнимой измены страшась!

О, четырежды счастливы, о, неисчетно блаженны

Те, чья обида могла милую деву задеть,

Чтобы она, об измене твоей услыхав боязливо,

Бедная, пала без чувств, бледная, пала без слов!

Мне бы такую любовь, чтоб, ревнуя, меня не жалела,

Чтобы ногтями рвалась и к волосам, и к щекам,

Чтобы взглянула – и в плач, чтоб яростным взором сверкала,

Чтоб ни со мной не могла, ни без меня не могла!

Спросишь, а долго ли ей о тебе стенать и метаться?

Нет: подолгу томясь, слишком накопится гнев.

Ты ее пожалей, обвей ее белую шею,

Пусть она, плача, к твоей жаркой приникнет груди;

Слезы уйми поцелуем, уйми Венериной лаской —

Так, и только так, миром закончится брань.

Вволю побуйствовать дай, дай ненависть вылить воочью

И укроти ее пыл миром на ложе утех.

Там – согласия храм, там распря слагает оружье,

Там для блага людей в мир рождена доброта.

Так, побранясь, голубок и голубка сольются устами

И заворкуют вдвоем, нежную ласку суля.

Изначальный хаос в мире

В первоначальные дни все смешано было в природе:

Звезды, море, земля – все это было одно.

Время, однако, пришло, и хаос разъялся бесплодный:

Небо взошло над землей, сушу вода облегла,

Лес населило зверье, воздух принял летучую птицу,

Стаи чешуйчатых рыб скрылись в текучей воде.

Род человечий тогда бродил по степям одиноким,

Грубым телом могуч, полон нетраченых сил:

Лес ему – дом, трава ему – корм, листва ему – ложе;

И человека не мог, встретясь, узнать человек.

Но, говорят, укротила любовь их дикие души —

Там, где друг с другом сошлись женский и мужеский род.

Что они делали, в том ненадобен был им наставник:

И без науки любовь сладкий вершила их труд.

Птица с птицей в любви; меж рыб, в пучинах живущих,

Для обоюдных услад самка находит самца;

Лань за оленем идет; змея пленяется змеем;

Даже собаку и пса вяжет любовная связь;

Рада барану овца; быком наслаждается телка;

Для плосконосой козы сладок нечистый козел;

И за своим жеребцом кобылица, беснуясь, несется

Через просторы полей и преграждающих рек.

Будь же смелей! Чтобы боль укротить красавицы гневной,

Из всевозможных лекарств лучшее есть при тебе.

Это лекарство сильней Махаоновых зелий целебных,

Чем прогневил госпожу, тем же прощенье добудь.

Речь Аполлона

Так я пел мою песнь; вдруг вижу я лик Аполлона,

Вижу, касается он лиры своей золотой;

Лавры в простертой руке, и лавром увенчан священный

Лоб: певец и пророк взорам моим предстоит.

И возвещает он так: «Шаловливый наставник влюбленных!

Путь питомцев своих к храму направь моему,

К храму, где письмена, по всему знаменитые миру,

Всем приходящим гласят: всяк да познает себя[78]!

Только познавший себя умеет любить умудренно,

Только ему и дано вымерить труд по плечу.

Кто от природы красив, пускай красотой щеголяет,

В ком благородный загар – плечи умей показать,

Кто хорошо говорит, тот не будь молчаливым в собранье,

Петь ли умеешь – так пой, пить ли умеешь – так пей!

Только оратор пускай не вставляет речей в разговоры

И полоумный поэт не произносит стихов».

Так заповедует Феб – покорствуйте Фебовой воле!

Только правдивая речь льется из божеских уст.

Бедствия любви

Я же продолжу свой путь – чтобы ты, умудренный любовник,

Нашу науку познав, с верной добычей ушел.

Нам не всегда борозда возвращает посевы сторицей,

И не всегда кораблям веет попутный Зефир:

Радостей мало дано, а горестей много влюбленным —

Будь же готов претерпеть все, что тебе предстоит!

Сколько над Гиблою[79] пчел, сколько зайцев на горном Афоне,

Сколько синих маслин древо Минервы[80] дарит,

Сколько на взморье песка, столько муки в любовной заботе —

Желчью напоены жала, язвящие нас.

Вот тебе говорят: «Ее нет», – а ты ее видел.

Что же, не верь глазам и восвояси ступай.

Вот, обещав тебе ночь, заперла она дверь перед носом —

Так у порога в грязи целую ночь и лежи.

Лгунья рабыня и та, оглядев тебя взглядом надменным,

Спросит: «Кто там залег, дом наш в осаде держа?»

Что ж, к косякам и к красавице злой обращай свои просьбы

И, расплетя свой венок, розы рассыпь на порог.

Скажет: «Приди», – ты придешь, а скажет: «Уйди», – уберешься.

Ты ведь не грубый мужик, чтоб докучать ни за что!

Разве приятно тебе услыхать: «Какой ты несносный!»?

Нет, уж лучше терпеть: жди и дождись своего.

А до поры не считай за позор ни брань, ни побои,

И, перед милой склонясь, нежные ножки целуй.

Нужно терпеть соперника

Хватит с меня мелочей! Великого сердце взыскует.

Высшую песнь завожу: люди, внимайте певцу!

Пусть непомерен мой труд – в непомерном рождается подвиг!

Только великих трудов хочет наука моя.

Видишь соперника – будь терпелив: и победа твоею

Станет, и ты, победив, справишь победный триумф.

Это не смертный тебе говорит, а додонское древо[81]:

Верь, из уроков моих это главнейший урок.

Милой приятен соперник? Терпи. Он ей пишет? Пусть пишет.

Пусть, куда хочет, идет; пусть, когда хочет, придет.

Так и законный супруг угождает законной супруге,

И помогает ему, нежно присутствуя, сон.

Сам я, увы, признаюсь, в искусстве таком неискусен,

Сам в науке моей тут я плохой ученик.

Как? У меня на глазах соперник кивает подруге,

Я же терпи и не смей выразить праведный гнев?

Поцеловал ее друг, а я от этого в ярость, —

Ах, какой я подчас варвар бываю в любви!

Дорого, дорого мне обходилось мое неуменье —

Право, умней самому друга к подруге ввести!

Ну, а лучше всего не знать ничего и не ведать,

Чтоб не пришлось ей скрывать вымыслом краску стыда.

Нет, не спешите подруг выводить на чистую воду:

Пусть грешат и, греша, верят, что скрыты грехи.

Крепнет любовь у изловленных: те, что застигнуты вместе,

Рады и дальше делить общую участь свою.

Мифологический пример: Марс и Венера

Всем на Олимпе знаком рассказ о том, как когда-то

Марс и Венера вдвоем пали в Вулканову сеть.

Марс-отец, обуянный к Венере безумной любовью,

Из рокового бойца нежным любовником стал.

И не отвергла его, не была жестокой и грубой

К богу, ведущему в бой, та, что нежней всех богинь.

Ах, как часто она, говорят, потешалась над мужем,

Над загрубелой рукой и над хромою стопой!

Сколько раз перед Марсом она представляла Вулкана!

Это ей было к лицу: прелесть мила в красоте.

Но поначалу они умели скрывать свои ласки

И в осторожном стыде прятали сладость вины.

Солнце о них донесло – возможно ли скрыться от Солнца?

Стала измена жены ведома богу огня.

Солнце, Солнце! зачем подавать дурные примеры?

Есть и молчанью цена – рада Венера платить.

Мульцибер[82] тайную сеть, никакому не зримую оку,

Петля за петлей сплетя, вскинул на ложе богов.

К Лемносу вымышлен путь; любовники мчатся к объятью

И в захлестнувшем силке оба, нагие, лежат.

Муж скликает богов; позорищем пленные стали;

Трудно богине любви слезы в глазах удержать.

Ни заслонить им глаза от стыда, ни скромную руку

Не поднести на беду к самым нескромным местам.

Кто-то, смеясь, говорит: «Любезный Марс-воеватель,

Если в цепях тяжело, то поменяйся со мной!»

Еле-еле Вулкан разомкнул их по просьбе Нептуна;

Мчится Венера на Кипр; мчится во Фракию Марс[83].

С этих-то пор что творилось в тиши, то творится открыто:

Ты, Вулкан, виноват в том, что не стало стыда!

Ты ведь и сам уж не раз признавался в своем неразумье,

Горько жалея, что так был и умен, и хитер.

Помните этот запрет! Запретила влюбленным Диона

Против других расставлять сети, знакомые ей!

Не замышляйте ж и вы на соперника хитростей тайных

И не вскрывайте письмен, писанных скрытной рукой.

Пусть вступившие в брак, освященный огнем и водою[84],

Пусть их ловят мужья, ежели сами хотят!

Искусство любви не для замужних женщин. Стыдливость любви

Я же повторно клянусь, что пишу лишь о том, что законно,

И что замужней жене шутка моя не указ.

Кто невегласам раскрыть посмеет святыни Цереры

Или таимый обряд самофракийских жрецов?

Невелика заслуга молчать о том, что запретно,

Но велика вина этот нарушить запрет.

Ах, поделом, поделом нескромный терзается Тантал

Жаждой в текучей воде меж неприступных плодов!

Пуще всего Киферея велит хранить свои тайны:

Кто от природы болтлив, тот да не близится к ней!

Не в заповедных ларцах[85] Кипридины таинства скрыты,

В буйном они не гремят звоне о полую медь, —

Нет, между нами они, где сошлись человек с человеком,

Но между нами они не для показа живут.

Даже Венера сама, совлекши последние ткани,

Стан наклоняет, спеша стыд свой ладонью затмить.

Только скотина скотину у всех на глазах покрывает,

Но и от этой игры дева отводит глаза.

Нашей украдке людской запертые пристали покои,

Наши срамные места скрыты под тканью одежд;

Нам соблазнителен мрак и сумрак отраден туманный —

Слишком ярок для нас солнцем сверкающий день.

Даже и в те времена, когда от дождя и от зноя

Крыши не знал человек, ел под дубами и спал, —

Даже тогда сопрягались тела не под солнечным небом:

В рощах и гротах искал тайны пещерный народ.

Только теперь мы в трубы трубим про ночные победы,

Дорого платим за то, чтоб заслужить похвальбу.

Всякий и всюду готов обсудить любую красотку,

Чтобы сказать под конец: «Я ведь и с ней ночевал!»

Чтоб на любую ты мог нескромным показывать пальцем,

Слух пустить о любой, срамом любую покрыть,

Всякий выдумать рад такое, что впору отречься:

Если поверить ему – всех перепробовал он!

Если рукой не достать – достанут нечистою речью,

Если не тронули тел – рады пятнать имена.

Вот и попробуй теперь ненавистный влюбленным ревнивец,

Деву держать взаперти, на сто затворов замкнув!

Это тебя не спасет: растлевается самое имя,

И неудача сама рада удачей прослыть.

Нет, и в счастливой любви да будет язык ваш безмолвен,

Да почивает на вас тайны священный покров.

Изъяны внешности подруги

Больше всего берегись некрасивость заметить в подруге!

Если, заметив, смолчишь, – это тебе в похвалу.

Так Андромеду свою никогда ведь не звал темнокожей

Тот, у кого на стопах два трепетали крыла;

Так Андромаха иным полновата казалась не в меру —

Гектор меж всеми один стройной ее находил.

Что неприятно, к тому привыкай: в привычке – спасенье!

Лишь поначалу любовь чувствует всякий укол.

Свежую ветку привей на сук под зеленую кожу —

Стоит подуть ветерку, будет она на земле;

Но погоди – и окрепнет она, и выдержит ветер,

И без надлома снесет бремя заемных плодов.

Что ни день, то и меньше в красавице видно ущерба:

Где и казался изъян, глядь, а его уж и нет.

Для непривычных ноздрей отвратительны шкуры воловьи,

А как привыкнет чутье – сколько угодно дыши.

Скрасить изъян помогут слова. Каштановой станет

Та, что чернее была, чем иллирийская смоль;

Если косит, то Венерой зови; светлоглаза – Минервой;

А исхудала вконец – значит, легка и стройна;

Хрупкой назвать не ленись коротышку, а полной – толстушку,

И недостаток одень в смежную с ним красоту.

Сколько ей лет, при каких рождена она консулах, – это

Строгий должен считать цензор[86], а вовсе не ты;

И уж особенно – если она далеко не в расцвете

И вырывает порой по волоску седину.

Зрелый возраст. Сладострастье для обоих

Но и такою порой и порой еще более поздней

Вы не гнушайтесь, юнцы: щедры и эти поля!

Будет срок – подкрадется и к вам сутулая старость;

Так не жалейте трудов в силе своей молодой!

Или суда по морям, или плуги ведите по пашням,

Или воинственный меч вскиньте к жестоким боям,

Или же мышцы, заботу и труд сберегите для женщин:

Это ведь тоже война, надобны силы и здесь.

Женщина к поздним годам становится много искусней:

Опыт учит ее, опыт, наставник искусств.

Что отнимают года, то она возмещает стараньем;

Так она держит себя, что и не скажешь: стара.

Лишь захоти, и такие она ухищренья предложит,

Что ни в одной из картин столько тебе не найти.

Чтоб наслажденья достичь, не надобно ей подогрева:

Здесь в сладострастье равны женский удел и мужской.

Я ненавижу, когда один лишь доволен в постели

(Вот почему для меня мальчик-любовник не мил),

Я ненавижу, когда отдается мне женщина с виду,

А на уме у нее недопряденная шерсть;

Сласть не в сласть для меня, из чувства даримая долга, —

Ни от какой из девиц долга не надобно мне!

Любо мне слышать слова, звучащие радостью ласки,

Слышать, как стонет она: «Ах, подожди, подожди!»

Любо смотреть в отдающийся взор, ловить, как подруга,

Изнемогая, томясь, шепчет: «Не трогай меня!»

Этого им не дает природа в цветущие годы,

К этому нужно прийти, семь пятилетий прожив.

Пусть к молодому вину поспешает юнец торопливый —

Мне драгоценнее то, что из старинных амфор.

Нужно платану дозреть, чтобы стал он защитой от солнца,

И молодая трава колет больнее ступню.

Ты неужели бы мог предпочесть Гермиону Елене,

И неужели была Горга[87] красивей, чем мать?

Нет: кто захочет познать утехи поздней Венеры,

Тот за усилье свое будет стократ награжден.

Прикосновения

Но наконец-то вдвоем на желанном любовники ложе:

Муза, остановись перед порогом Любви!

И без тебя у них потекут торопливые речи,

И для ласкающих рук дело найдется легко.

Легкие пальцы отыщут пути к потаенному месту,

Где сокровенный Амур точит стрелу за стрелой.

Эти пути умел осязать в своей Андромахе

Гектор, ибо силен был он не только в бою;

Эти пути могучий Ахилл осязал в Брисеиде

В час, как от ратных трудов шел он на ложе любви.

Ты позволяла себя ласкать, Лирнессийская дева,

Пальцам, покрытым еще кровью фригийских бойцов;

Или, быть может, тебе, сладострастная, это и льстило —

Чувствовать телом своим мощь победительных рук?

Но не спеши! Торопить не годится Венерину сладость:

Жди, чтоб она, не спеша, вышла на вкрадчивый зов.

Есть такие места, где приятны касания женам;

Ты, ощутив их, ласкай; стыд – не помеха в любви,

Сам поглядишь, как глаза осветятся трепетным блеском,

Словно в прозрачной воде зыблется солнечный свет,

Нежный послышится стон, сладострастный послышится ропот,

Милые жалобы жен, лепет любезных забав!

Соитие

Но не спеши распускать паруса, чтоб отстала подруга,

И не отстань от нее сам, поспешая за ней:

Вместе коснитесь черты! Нет выше того наслажденья,

Что простирает без сил двух на едином одре!

Вот тебе путь, по которому плыть, если час безопасен,

Если тревожащий страх не побуждает: «Кончай!»

А пред угрозой такой – наляг, чтобы выгнулись весла,

И, отпустив удила, шпорой коня торопи.

Величие победы

Труд мой подходит к концу. Вручите мне, юные, пальму,

И для душистых кудрей миртовый свейте венок!

Был Подалирий велик врачевством меж давних данаев,

Мощною дланью – Ахилл, Нестор – советным умом,

Чтеньем в грядущем – Калхант, мечом и щитом – Теламонид,

Автомедонт – при конях, я же – в Венере велик.

Юные, ваш я поэт! Прославьте меня похвалою,

Пусть по целой земле имя мое прогремит!

Вам я оружие дал, как Вулкан хромоногий – Ахиллу:

Как победил им Ахилл, так побеждайте и вы.

Но не забудь, победитель, повергнув под меч амазонку,

В надписи гордой сказать: «Был мне наставник Назон».

Но за мужами вослед о науке взывают и девы.

Вам я, девы, несу дар моих будущих строк.

Книга III

Женская добродетель

Дал я данайцам разить амазонок, теперь амазонкам,

Пентесилея[88], твоим должен я вверить мечи.

Равными будьте в борьбе, а победу укажет Диона

И легкокрылый Амур, в миг облетающий мир.

Несправедливо идти с оружием на безоружных,

И недостойны мужчин лавры подобных побед.

Может быть, скажут: «Зачем волчицу вести на овчарню

И ядовитой змее новый указывать яд?»

Это не так; не спешите же многих винить за немногих,

Каждой женщине будь честь по заслугам ее.

Да, и младший Атрид, и старший Атрид, без сомненья,

Могут Елену винить и Клитемнестру винить;

Да, Оиклид[89] по вине Эрифилы, рожденной Талаем,

Сам живой, на живых к мертвым спустился конях;

Но Пенелопа ждала, далекому верная мужу,

Десять битвенных лет, десять скитальческих лет;

Но Филакиду жена попутчицей стала в кончине

И за супругом вослед в юных угасла годах;

Но в пагасейском дому спасла Феретова сына[90]

И заменила жена мужа на смертном одре;

Но: «Не покинь, Капаней! Прах с прахом смешаем!» – сказала

Так Ифиада[91], всходя на погребальный костер.

Слово само «добродетель» есть женского рода и вида —

Так мудрено ль, что она женскому роду близка?

Впрочем, подобным сердцам не надобна наша наука,

И не настолько велик парус на нашем челне:

Лишь о нетрудной любви говорится в моих наставленьях —

Женщинам это урок, как сохранить им любовь.

Женщине лук не с руки, не жжет она факелом ярым:

Женские стрелы с трудом ранят мужские сердца.

Част в мужчинах обман, но редок в юных подругах —

Как ни старайся, тебе не за что их упрекнуть.

Это Ясон обманул детей своих мать, Фасианку,

Ибо в объятья свои новую принял жену!

Из-за тебя, Тесей, Ариадна лежала, страдая,

Там, на пустом берегу, снедью для чаек морских!

Спросишь про Девять путей, откуда такое названье?

Скажут: Филлиду любя, рощи рыдали о ней!

Гость, который в молве слывет образцом благочестья,

Меч Элиссе вручив, сам ее бросил на меч!

Женщины не знают науки любви

В чем причина всех бед? Науки любить вы не знали!

Вы не учились, а страсть только наукой крепка.

Быть бы в неведенье вам и досель, – но вот Киферея,

Вдруг предо мною представ, мне заповедала так:

«Чем виноваты, скажи, злополучные девы и жены,

Что безоружный их сонм предан оружью мужчин?

Были наукой мужчин две тобой сочиненные книги —

Ныне наука твоя женщинам помощью будь.

Помнишь, как древний певец[92], позором ославив Елену,

Вскоре пропел ей хвалу, пущую славу стяжав?

Ты уж давно мне знаком – так избавь от страданий красавиц!

И благодарностью их счастлив ты будешь вовек».

Эти промолвив слова, богиня, венчанная миртом,

Мне, певцу, подала семя и лист из венка.

Благоговейно их взяв, я восчувствовал божию силу:

Светом эфир просиял, бремя упало с души.

Главный урок: время бежит

Дар мой – дар божества! Поспешайте же, девы, к уроку,

Ежели вам не в запрет званья, законы и стыд.

Не забывайте, что вас ожидает грядущая старость —

Дорого время любви, даром не тратьте ни дня.

Радуйтесь жизни, пока в цвету весенние годы:

Время быстрее бежит, чем торопливый поток.

Ни миновавшей волны не воротит речное теченье,

Ни миновавшего дня времени бег не вернет.

Пользуйся, годы не ждут, скользя в легкокрылом полете:

Радости ранней поры поздней порой не придут.

Эти седые кусты я видел в фиалковом цвете.

С этих колючих шипов рвал я цветы для венка.

Ты, что нынче строга к влюбленным поклонникам, вспомни:

Горько старухою стыть на одиноком одре!

Не затрещит твоя дверь под напором ночного гуляки,

Не соберешь поутру россыпи роз под окном.

Ах, как легко, как легко морщины ложатся на кожу,

Как выцветает у нас нежный румянец лица!

Прядь, о которой клялась ты: «Была она с детства седою!» —

Скоро по всей голове густо пойдет сединой.

Змеи старость свою оставляют в сброшенной коже,

Вместе с рогами олень ношу снимает годов;

Только нам облегчения нет в непрерывных утратах —

Рвите же розы, пока в прах не опали они!

Да и рождая детей, становится молодость старше:

Жатву за жатвой даря, изнемогают поля.

Разве стыдится Луна латмийского Эндимиона?

Разве позорен Кефал розовоперстой Заре?

Та, от кого рождены Эней и Гармония миру,

Разве досель не грустит об Адонисе-ловце?

От вольного поведения ничего не убудет

Смертные жены, для вас пример указуют богини:

Не отвечайте же «нет» жадным желаньям мужским!

Страшно обмана? Зачем? Все ваше останется с вами:

Не убывает оно, сколько его ни бери.

Сточится сталь сошника, обкатаются камни о камни,

Но не иссякнет одно – то, чем дается любовь.

Разве кто запретит огню от огня зажигаться

Или возьмет под замок воду в пучинах морей?

Так почему же твердит красавица другу: «Не надо»?

Надо ли воду жалеть, ежели вдоволь воды?

Я не к тому ведь зову, чтобы всем уступать без разбора,

Я лишь твержу: не скупись! Твой безубыточен дар.

В дальнем пути мой корабль ожидает неслабого ветра,

А для начала пути в пользу и легкий Зефир.

Уход за собой. Современная цивилизация

Это начало – уход за собой. На ухоженной пашне

Всюду щедрее зерно, в грозди ухоженной – хмель.

Божий дар – красота; и если прикинуть без лести,

То ведь придется признать: дар этот есть не у всех.

Нужен уход красоте, без него красота погибает,

Даже если лицом схожа с Венерой самой.

Если красавицы давних времен за собой не следили,

Были причиной тому грубые вкусы мужей.

Ежели толстый хитон случалось надеть Андромахе,

Что из того? У нее муж был суровый боец.

Разве могла бы жена, разубравшись, предстать пред Аяксом,

Перед Аяксом, чей щит семь покрывали быков?

Век простоты миновал. В золотом обитаем мы Риме,

Сжавшем в мощной руке все изобилье земли.

На Капитолий взгляни; подумай, чем был он, чем стал он:

Право, как будто над ним новый Юпитер царит!

Курия стала впервые достойной такого сената, —

А когда Татий царил, хижиной утлой была;

Фебу и нашим вождям засверкали дворцы Палатина[93]

Там, где прежде поля пахотных ждали волов.

Пусть другие поют старину, я счастлив родиться

Ныне, и мне по душе время, в котором живу!

Не потому, что земля щедрей на ленивое злато,

Не потому, что моря пурпуром пышным дарят,

Не потому, что мраморы гор поддаются железу,

Не потому, что из волн крепкий возвысился мол, —

А потому, что народ обходительным стал и негрубым,

И потому, что ему ведом уход за собой.

Вкус

Так не вдевайте же в уши себе драгоценные камни,

Те, что в зеленой воде черный находит индус;

Не расшивайте одежд золотыми тяжелыми швами —

Роскошь такая мужчин не привлечет, а спугнет.

Нет, в красоте милей простота. Следи за прической —

Здесь ведь решает одно прикосновенье руки! —

И не забудь, что не все и не всех одинаково красит:

Выбери то, что к лицу, в зеркало глядя, проверь.

К длинным лицам идет пробор, проложенный ровно:

У Лаодамии так волос лежал без прикрас.

Волосы в малом пучке надо лбом и открытые уши —

Эта прическа под стать круглому будет лицу.

Можно на оба плеча раскинуть далекие кудри,

Как их раскидывал Феб, лиру певучую взяв;

Можно связать их узлом на затылке, как дева Диана,

Что, подпоясав хитон, гонит лесное зверье;

Этой к лицу высокий начес, чем пышнее, тем лучше,

Та – волосок к волоску пряди уложит плотней;

Этой будет хорош черепаховый гребень Киллены[94],

Той – широкий поток вольных волнистых волос.

Но как нельзя на ветвистом дубу желудей перечислить,

Пчел на Гиблейских лугах, зверя в Альпийских горах,

Так нельзя перечесть, какие бывают прически —

С каждым новым мы днем новые видим вокруг!

А для иных хороша и небрежность; чтоб ты причесалась

Утром сегодня – но пусть кажется, будто вчера!

Так безыскусно искусство. Такою увидел Иолу

И произнес Геркулес: «Вот оно, счастье мое!»

Вакх такою тебя вознес на свою колесницу,

Дева Кносской земли, в кликах сатиров своих.

Женщина может украшать себя и в старости

О, как природа щедра к красоте и девичьей, и женской,

Сколько дает она средств всякий урон возместить!

Этого нам не дано, мужчинам, и жадная старость

Нам обнажает чело, словно деревья Борей.

Ну, а у женщины есть для седин германские травы,

Соком которых она станет темней, чем была;

Женщина может купить накладные густейшие кудри

И по доступной цене сделать чужое своим;

В этом не видят они никакого стыда, и торговля

Бойко идет на глазах у Геркулеса и Муз[95].

Одежда

Нужно ли мне говорить и о платье? И здесь бесполезно

И золотое шитье, и финикийский багрец.

Право, безумно таскать на себе все свое состоянье,

Ежели столько вокруг красок дешевле ценой!

Вот тебе цвет прозрачных небес в безоблачный полдень,

В час, когда солнечный Австр не угрожает дождем;

Вот тебе цвет святого руна, на котором когда-то

Фрикс и Гелла спаслись от раздраженной Ино;

Вот тебе ткань, чей цвет – как волна[96], чье имя – морское, —

Верю, одеты в нее нимфы в пучинах зыбей;

В этой сияет шафран (не таким ли сияет шафраном

Росной Авроры восход на светоносных конях?);

В этой – пафосские мирты[97], а в той – белоснежные розы,

Та – аметистом цветет, та – журавлиным пером;

Не позабыт ни миндаль, ни твой, Амариллида, желудь,

Воск пчелиный – и тот ткани название дал.

Сколько рождает цветов весною земля молодая,

Сонную зиму прогнав, каждой лозою цветя, —

Столько и больше того есть красок на женских одеждах,

Только умей распознать, что кому больше к лицу.

Белой коже – черная ткань: такова Брисеида —

В черной одежде ее быстрый похитил Ахилл.

Темной коже – белая ткань: прекрасная в белом,

Так на скалистый Сериф вышла Кефеева дочь[98]…

Уход за телом, косметика

Я уж хотел продолжать, чтобы по́том не пахли подмышки,

И чтобы грубый не рос волос на крепких ногах, —

Но ведь уроки мои не для женщин Кавказских ущелий

И не для тех, чьи поля поит мизийский Каик[99]!

Право, тогда почему не добавить бы: чистите зубы

И умывайте лицо каждое утро водой?

Сами умеете вы румянец припудривать мелом,

Сами свою белизну красите в розовый цвет.

Ваше искусство заполнит просвет меж бровью и бровью,

И оттенит небольшой мушкою кожу щеки.

Нет ничего дурного и в том, чтоб подкрашивать веки

В нежный пепельный цвет или в киднийский шафран[100].

Есть у меня о таких предметах особая книга[101], —

Хоть небольшая, она стоила многих трудов;

Там вы найдете совет и о том, как поправить осанку —

Верьте, в науке моей не позабыто ничто.

При этом нужно выглядеть естественно

Но красота милей без прикрас – поэтому лучше,

Чтобы не видели вас за туалетным столом.

Не мудрено оробеть, увидя, как винное сусло,

Вымазав деве лицо, каплет на теплую грудь!

Как отвратительно пахнет тот сок, который в Афинах

Выжат из грязных кусков жирной овечьей шерсти!

Я на глазах у мужчин не сосал бы косточки ланьей,

Я у мужчин на глазах чистить не стал бы зубов, —

То, что дает красоту, само по себе некрасиво:

То, что в работе, – претит, то, что сработано, – нет.

Это литье, на котором красуется подпись Мирона,

Прежде являло собой медный бесформенный ком;

Это кольцо, чтобы стать кольцом, побывало в расплаве;

Ткань, что надета на вас, грязною шерстью была;

Мрамора грубый кусок Венерою стал знаменитой,

Чья отжимает рука влагу из пенных волос, —

Так же и ты выходи напоказ лишь во всем совершенстве:

Скрой свой утренний труд, спящей для нас притворись.

Надо ли мне понимать, отчего так лицо твое бело?

Нет, запри свою дверь, труд незаконченный спрячь.

Что не готово, того не показывай взгляду мужскому —

Многих на свете вещей лучше им вовсе не знать.

Весь в золотых скульптурах театр – но вглядись, и увидишь,

Как деревянный чурбан тоненьким золотом крыт.

К ним не дают подходить, покуда они не готовы —

Так, вдалеке от мужчин, строй и свою красоту.

Уход за волосами

Волосы – дело другое. Расчесывай их беззапретно

И перед всеми раскинь их напоказ по плечам.

Только спокойною будь, сдержись, коли станешь сердиться,

Не заставляй без конца их расплетать и сплетать!

Пусть служанка твоя от тебя не боится расправы:

Щек ей ногтями не рви, рук ей иглой не коли, —

Нам неприятно смотреть, как рабыня, в слезах и в уколах,

Кудри должна завивать над ненавистным лицом.

Если же мало красы в волосах твоих – дверь на запоры,

Будь твоя тайна святей тайн Благодатных Богинь[102]!

Помню, подруге моей обо мне доложили внезапно —

Вышла красотка, парик задом надев наперед.

Злейшим лишь нашим врагам пожелаю подобного срама,

Пусть на парфянских девиц этот позор упадет!

Стыдно быку без рогов и стыдно земле без колосьев,

Стыдно кусту без листвы, а голове без волос.

Как скрывать телесные недостатки

Вы не мои ученицы, увы, Семела и Леда,

Мнимый Сидонянку[103] бык по морю вез не ко мне;

Не о Елене пекусь, которую так домогались

Умный супруг – воротить, умный Парис – сохранить;

Нет, меж моих учениц есть получше лицом, есть похуже, —

Тех, что похуже лицом, больше бывает всегда.

Те, что собой хороши, моей не прельстятся наукой:

Данная им красота и без науки сильна.

Ежели на море тишь – моряк беззаботно отважен,

Ежели вздулись валы – помощь нужна моряку.

Редко встречаешь лицо без изъяна. Скрывайте изъяны

В теле своем и лице, если под силу их скрыть!

Если твой рост невелик и сидящей ты кажешься, стоя,

Вправду побольше сиди или побольше лежи;

А чтобы, лежа, не дать измерять себя взорам нескромным,

Ты и на ложе своем тканями ноги прикрой.

Если ты слишком худа, надевай потолще одежду

И посвободней раскинь складки, повисшие с плеч;

Если бледна, то себя украшай лоскутами багрянца,

Если смугла – для тебя рыбка на Фаросе[104] есть.

Ножку нескладного вида обуй в башмачок белоснежный;

Голень, что слишком худа, всю ремешками обвей.

Слишком высокие плечи осаживай тонкой тесьмою;

Талию перетянув, выпуклей сделаешь грудь.

Меньше старайся движеньями рук помогать разговору,

Ежели пальцы толсты или же ноготь кривой.

Не говори натощак, если дух изо рта нехороший,

И постарайся держать дальше лицо от лица.

А у которой неровные, темные, крупные зубы,

Та на улыбку и смех вечный положит запрет.

Как улыбаться и смеяться

Трудно поверить, но так: смеяться – тоже наука,

И для красавицы в ней польза немалая есть.

Рот раскрывай не во всю ширину, пусть будут прикрыты

Зубы губами, и пусть ямочкой ляжет щека.

Не сотрясай без конца утробу натужливым смехом —

Женственно должен звучать и легкомысленно смех.

А ведь иная, смеясь, неумело коверкает губы,

А у иной, на беду, смех на рыданье похож,

А у иной получается смех завыванием грубым,

Словно ослица ревет, жернов тяжелый взвалив.

Что не подвластно науке? И смех подвластен, и слезы —

Каждая знает для слез время, и меру, и вид.

Речь

Ну, а что уж о том говорить, как нарочно картавят

И по заказу язык нужный коверкает звук?

Этот невнятный лепечущий выговор – тоже ведь мода;

Нужно учиться болтать хуже, чем можешь болтать.

Все, что на пользу вам может пойти, на заметку берите:

Нужно бывает подчас даже учиться ходить.

Поступь, обнажение рук

Женская поступь – немалая доля всей прелести женской,

Женскою поступью нас можно привлечь и спугнуть.

Вот выступает одна, развеваются складки туники,

Важно заносит ступню, ловким бедром шевелит;

Вот другая бредет, как румяная умбрская баба[105],

И отмеряет шаги, ноги расставив дугой;

Эта – слишком груба, а эта – изнежена слишком:

Что ж, как во всем, так и здесь верная мера нужна.

Но непременно сумей обнажить свою левую руку —

Локоть открой напоказ, ниже плеча и плечо.

Это я вам говорю, у которых белая кожа:

Каждый к такому плечу рад поцелуем припасть.

Пение, музыка и чтение вслух

В дальних когда-то морях чудовища жили сирены

И завлекали суда пением звонким своим.

Отпрыск Сизифа Улисс меж замкнувшими уши единый

Путы едва не порвал, их услыхав голоса.

Славная пение вещь: учитесь пению, девы!

Голосом часто берет та, что лицом не берет.

Пробуйте голос на песнях, которые петы в театрах,

Или которые к нам с нильских пришли берегов[106].

Правой рукою – за плектр, а левой рукой – за кифару,

Женщина, взяться умей: вот пожеланье мое!

Скалы и диких зверей чаровала Орфеева лира,

И Ахеронтову зыбь, и трехголового пса;

Сын, отомстивший за мать[107], твоей оживленные песней

Камни послушные шли в кладку фиванской стены;

Рыбу немую и ту, если давнему верить рассказу,

Пеньем и лирной игрой славный пленил Арион, —

Так научись же и ты на струны игривые наблы[108]

Быстрые руки бросать: набла – подруга забав.

Знай и косского строки певца[109], и стихи Каллимаха,

Знай и хмельные слова музы теосских пиров,

Знай сочиненья Сафо (что может быть их сладострастней?),

И как хитрец продувной Гета дурачит отца;

С пользою можно читать и тебя, наш нежный

Проперций,

Или же ваши стихи, Галл и любезный Тибулл,

Или Варронов рассказ о том, как руно золотое,

Фрикс, на го́ре твоей послано было сестре,

Или о том, как скитался Эней, зачиная высокий

Рим, – знаменитей поэм не было в Риме и нет.

Может быть, к их именам и мое вы добавите имя,

Может быть, строки мои минут летейскую топь,

Может быть, кто-нибудь скажет и так: «Не забудь и поэта,

Что наставленья свои дал и для нас, и для них,

Три его книги[110] возьми, любовных собрание песен,

Выбрав, что можно из них голосом нежным прочесть,

Или сумей выразительно спеть одно из посланий

Тех, которые он первым из римлян сложил».

Пусть это сбудется! Сделайте так, дорогие Камены,

Феб-покровитель, и ты, рогом украшенный Вакх!

Танец

Далее, как не сказать, что надо уметь от застолья

В пляске пройтись, щегольнув ловким движением рук?

Гибкий плясун на подмостках всегда привлекает вниманье —

Так хороша быстрота и поворотливость тел!

Азартные игры

О мелочах говорить не хочу – что надо и в бабках

Толк понимать, и в игре в кости последней не быть:

Надобно знать, то ли трижды метнуть, то ли крепко подумать,

Что принимать на себя, в чем, подчинясь, уступить.

Если играешь в «разбойников», будь осмотрительна тоже:

Пешка, встретясь с двумя, сразу уходит с доски,

Воин без пары своей и стесненный борьбу продолжает,

Вновь повторяя и вновь соревновательный ход.

Гладкие шарики пусть насыплют в открытую сетку —

По одному вынимай, не шевеля остальных.

Есть и такая игра, где столько прочерчено линий,

Сколько месяцев есть в быстробегущем году;

Есть и такая, где каждый выводит по трое шашек,

А побеждает, кто смог в линию выстроить их.

Много есть игр, и надо их знать красавице умной,

Надо играть: за игрой часто родится любовь.

Но недостаточно быть знатоком бросков и расчетов —

Нужно собою владеть, это трудней и важней.

Мы за игрой забываем себя, раскрываемся в страсти,

Как на ладони, встает все, что у нас на душе:

Гнев безобразный встает, и корыстолюбье бушует,

И начинают кипеть ссоры, обиды и брань;

Счет на упреки идет, оглашается криками воздух,

Каждый обиду свою гневным вверяет богам.

Запись забыта, все рвутся, божась, к своему и к чужому,

Слезы текут по щекам, – сам я свидетель тому.

О, всевышний Юпитер, храни от такого позора

Женщин, которые ждут случая вызвать любовь.

Эти забавы природа оставила женскому полу,

А для мужчин у нее дар оказался щедрей.

Им развлеченье – и меч, и диск, и дрот, и оружье,

И о короткой узде конная рысь по кругам.

Прогулки

Вам же, красавицы, нет ни Марсова поля, ни Тибра,

Ни леденящей воды, льющейся с девственных гор[111].

Вместо этого вам – гулять под Помпеевой тенью

В дни, когда солнцем горит Девы небесной чело;

Не позабудьте взойти к лавроносному Фебову храму,

В память о том, как в зыбях сгинул египетский флот,

Или туда, где сестра, и жена, и зять полководца

В честь корабельных побед вывели строй колоннад[112];

У алтарей побывайте, где ладан дымится Исиде;

В трех театрах[113] места ждут вас на самом виду;

Теплая кровь пятнает песок ради вашего взгляда,

И огибает столбы бег раскаленных колес.

Кто неприметен – безвестен; а разве безвестное любят?

Много ли пользы в красе, если она не видна?

Можешь в лирной игре превзойти Амебея с Фамирой[114] —

Если не слышат тебя, пользы от этого нет.

Если б Венеру свою Апеллес[115] не выставил людям —

Все бы скрывалась она в пенной морской глубине.

Известность поэтов

Мы, воспеватели тайн, к чему мы стремимся, поэты?

Слава, только она – наша заветная цель.

В давние дни о поэтах пеклись владыки и боги,

Песнями хоры гремя, много стяжали наград;

Было священно величье певцов, и было почтенно

Имя певцов, и к певцам грудой богатства текли.

Энний, рожденный в горах Калабрийских, нашел себе право

Рядом с тобой, Сципион, место в гробнице обресть.

Нынче не то: поэтический плющ нигде не в почете,

Праздностью люди зовут труд для ученых Камен.

Но и теперь забываем мы сон, труждаясь для славы!

Скрой «Илиаду» – и где вся твоя слава, Гомер?

Скрой Данаю от глаз, чтобы дряхлою стала старухой

В башне своей, и скажи, где вся ее красота?

Появление в людных местах

Вам, красавицы, вам нужны многолюдные толпы,

Нужно чаще ходить там, где теснится народ!

К целому стаду овец идет за овцою волчица,

В целой стае птиц ищет добычи орел.

Так и свою вы должны красоту показывать всюду,

Чтобы из многих один вашим поклонником стал.

Всюду старайся бывать, где есть кому приглянуться,

Не позабудь ничего, чтобы пленительной быть.

Случай – великое дело: держи наготове приманку,

И на незримый крючок клюнет, где вовсе не ждешь.

Часто ловцы по лесам понапрасну с собаками рыщут —

Вдруг неожиданно сам в сети несется олень.

Разве могла Андромеда питать хоть какую надежду,

Что обольстится Персей видом заплаканных глаз?

Волосы в роспуск и слезы в глазах пленяют нередко —

Плача о муже, подчас нового мужа найдешь.

Нужно беречься обманщиков

Но избегайте мужчин, что следят за своей красотою,

Тех, у которых в кудрях лег волосок к волоску!

Что они вам говорят, то другим говорили без счета:

Вечно изменчива в них и непоседлива страсть,

Как постоянными женщинам быть, если сами мужчины

Непостояннее их, сами к любовникам льнут?

Трудно поверить, но верьте. Когда бы поверила Троя

Речи Кассандры своей – Трое стоять бы вовек.

Есть и такие, которым любовь – лишь покров для обмана,

Чтобы на этом пути прибылей стыдных искать.

Даже если у них ароматами кудри сияют,

Даже если башмак тонким глядит язычком,

Даже если на них тончайшая тога, и даже

Если на пальцах у них перстень на перстень надет, —

Все равно, меж такими, быть может, и самый учтивый —

Вор, которого жжет страсть по плащу твоему.

«Это – мое!» – лишась своего, взывают девицы;

«Это – мое!» – в ответ грянет им рыночный гул.

Мирно, Венера, глядишь из-под крытого золотом храма

В сонме своих Аппиад ты на такие дела.

Много по Риму имен дурною запятнаны славой —

С кем поведешься, за тех будешь страдать и сама.

Пусть чужая беда в своей вам послужит уроком:

Не открывайте дверей мужу, в чьем сердце – обман!

Пусть клянется Тесей, не внимайте ему, кекропиды, —

Боги, свидетели клятв, к клятвам привыкли таким.

Ты, Демофонт, подражая отцу, позабыл о Филлиде —

Как же теперь, Демофонт, верить обетам твоим?

За обещанья мужчин обещаньями, жены, платите;

Ласкою – только за дар: вот ваш устав и закон.

Женщина может украсть святыни Исидина храма,

Может у Весты огонь на очаге угасить,

Может мужчине подать аконит с растертой цикутой,

Если, подарки приняв, может в любви отказать!

Не сразу нужно давать ответ

Ближе к делу зовет меня дух. Натяни свои вожжи,

Муза, не то на скаку кони тебя сокрушат!

Есть для того, чтоб нащупывать брод, восковые таблички:

Их для тебя передаст верной служанки рука.

Перечитай не раз и не два, по словам догадайся,

То ли притворна любовь, то ли от сердца она.

Прежде, чем дать свой ответ, помедли, однако недолго:

От промедленья любовь в любящем станет острей.

А отвечая юнцу, не спеши уступать, соглашаясь,

Но не спеши и давать сразу отказ наотрез.

Страх внуши и надежду внуши, и при каждой отсрочке

Пусть в нем надежда растет и убавляется страх.

Каждое слово твое пусть будет изящно без вычур —

Неизощренная речь больший имеет успех.

Часто бывало, робевшая страсть от письма оживала, —

Часто неловкий язык ловкой мешал красоте.

Переписка

Так как, кроме того, и у вас, незамужние жены,

Часто бывает нужда строгий надзор обмануть, —

Пусть у вас будет для писем надежный слуга иль служанка —

Неискушенным рабам не доверяйте любовь!

Мне приходилось видать, как из страха, что выдадут слуги,

Долго-предолго несли женщины рабский удел.

Письма, залог любви, если их сохранит вероломный,

Могут грозить и разить, словно этнейский перун[116].

Так почему бы в ответ на обман не прибегнуть к обману,

Если дано от меча нам защищаться мечом?

Пусть навострится рука менять по желанию почерк

(Сгинуть бы тем, кто довел нас до советов таких!),

Пусть для ответа сперва расчистится воск на табличках,

Чтоб из-под вашей строки не было видно чужой;

А о любовнике надо писать, как о женщине пишут,

Чтобы казалось, что он – вовсе не он, а она.

Приветливость

Если от малых забот перейти к делам поважнее,

Если продолжить наш путь, круче раздув паруса,

То постарайтесь о том, чтоб смотрели приветливей лица —

Кротость людям к лицу, гнев подобает зверям.

В гневе вспухают уста, темной кровью вздуваются жилы,

Яростней взоры блестят огненных взоров Горгон.

Видя Паллада[117] в воде лицо свое, дувшее в дудку,

«Прочь! – воскликнула. – Прочь! Слишком цена дорога!»

Точно так же и вы глядитесь-ка в зеркало в гневе,

И убедитесь, что вам в гневе себя не узнать.

Пагубно в женском лице и надменное высокомерье —

Скромно и нежно смотри, в этом – приманка любви.

Верьте моим словам: горделивая спесь раздражает,

Вечно молчащим лицом сея к себе неприязнь.

Взглядом на взгляд отвечай, улыбайся в ответ на улыбку,

Ежели кто-то кивнет – не поленись и кивнуть.

Это разминка Амура: на этом испробовав силы,

Он наконец с тетивы острую спустит стрелу.

Нехорошо и грустить. Оставим Текмессу[118] Аянту —

Нас, веселых юнцов, светлые лица влекут.

Ни, Андромаха, с тобой, ни с тобою, Текмесса, не мог бы

Я говорить о любви, выбрав в подруги тебя:

Знаю, что вы рожали детей, – но трудно поверить,

Будто с мужьями и вы ложе умели делить.

Разве могла погруженная в скорбь Текмесса Аянту

«Радость моя!» – лепетать и остальные слова?

Как использовать любовников

Но почему бы не взять для сравненья дела поважнее?

Женщин не должен страшить военачальственный долг.

Долг этот в том, чтоб иным доверять отряды пехоты,

Этим – конную рать, этим – охрану знамен;

Точно так же и вы присмотритесь, к чему кто пригоден,

Каждому в нашей толпе место умейте найти.

Дорог подарком богач, советом – сведущий в праве,

Красноречивый – тебе будет полезен в суде;

Мы же, песен творцы, не сулим ничего, кроме песен,

Но и за песни свои все мы достойны любви.

Славу вашей красы мы разносим по целому свету:

Кинфия нами славна и Немесида славна,

И от восточных до западных стран гремит Ликорида,

И о Коринне[119] моей люди пытают людей.

Мало того: святые певцы не знают коварства, —

Песни творят певцов по своему образцу;

Ни честолюбие нас не гнетет, ни жажда корысти —

Тайное ложе для нас площади людной милей.

Все мы рвемся к любви, всех жжет любовное пламя,

Все мы в страсти верны, даже чрезмерно верны;

В каждом природный дар умягчается нежной наукой,

И развивается нрав нашему рвению вслед.

Девы! Будьте к певцам аонийским всегда благосклонны:

Сила высокая в нас, с нами любовь Пиэрид,

Бог обитает в душе, нам открыты небесные тропы,

И от эфирных высот к нам вдохновенье летит.

Грех от ученых певцов ожидать приносимых подарков, —

Только из женщин никто в этом не видит греха.

Что ж! Хоть умейте тогда притвориться для первого раза,

Чтобы от хищных силков не отшатнулся ваш друг.

Как удержать мужчину

Но как наездник коню-новичку и коню-ветерану

Разным движеньем руки будет давать повода, —

Так и тебе для зеленых юнцов и для опытных взрослых,

Чтоб удержать их любовь, разные средства нужны.

Юноша, в первый раз представший на службу Амура,

Свежей добычей попав в опочивальню твою,

Должен знать тебя лишь одну, при тебе неотлучно, —

Этим любовным плодам нужен высокий забор.

Ты победишь, если будешь одна, избежавши соперниц:

Знать не хотят дележей царская власть и любовь!

Старый боец не таков – любить он умеет разумно,

Многое может снести, что не снесет новичок;

В двери ломиться не будет, пожаром грозиться не будет.

Ногти в лицо не вонзит нежной своей госпоже,

Ни на себе, ни на ней не станет терзать он рубашку,

В кудри не вцепится ей так, чтобы слезы из глаз, —

Это мальчишкам под стать да юнцам, воспаленным любовью:

Опытный воин привык молча удары терпеть.

Медленно жжет его страсть – так горит увлажненное сено

Или в нагорном лесу только что срубленный ствол.

В этом прочнее любовь, а в том сильней и щедрее, —

Падают быстро плоды, рви их проворной рукой!

Крепость открыта врагу, ворота распахнуты настежь —

Я в вероломстве моем верен себе до конца!

Помните: все, что дается легко, то мило недолго, —

Изредка между забав нужен и ловкий отказ.

Пусть он лежит у порога, кляня жестокие двери,

Пусть расточает мольбы, пусть не жалеет угроз —

Может корабль утонуть и в порыве попутного ветра,

Многая сладость претит – горечью вкус оживи!

Вот потому-то мужьям законные жены постылы:

Слишком легко обладать теми, кто рядом всегда.

Пусть перед мужем закроется дверь, и объявит привратник:

«Нет тебе входу!» – и вновь он покорится любви.

Стало быть, прочь тупые мечи, и острыми бейтесь,

Хоть я и первый приму раны от собственных стрел!

Первое время любовник пускай наслаждается мыслью,

Что для него одного спальня открыта твоя;

Но, подождав, ты дай ему знать, что есть и соперник:

Если не сделаешь так – быстро увянет любовь.

Мчится быстрее скакун, едва отворится решетка,

Видя, скольких других нужно, догнав, обогнать.

Даже угасшая страсть оживает, почуяв обиду:

Знаю я по себе, нет без обиды любви.

Впрочем, повод для мук не должен быть слишком заметным:

Меньше узнав, человек больше питает тревог.

Можно придумать, что друг ревниво тебя опекает,

Или что сумрачный раб строго тебя сторожит;

Там, где опасности нет, всегда наслажденье ленивей:

Будь ты Лаисы вольней, а притворись, что в плену.

Дверь запри на замок, а любовник пусть лезет в окошко;

Встреть его, трепетный страх изобразив на лице;

Умной служанке вели вбежать и вскричать: «Мы погибли!»,

Чтобы любовник, дрожа, прятался где ни пришлось.

Все же совсем его не лишай безопасной отрады,

Чтоб не казалось ему: слишком цена дорога.

Как обмануть мужа

Как обмануть недоброго мужа и зоркого стража, —

Надо ли мне отвечать вам и на этот вопрос?

Пусть охраны такой боятся законные жены:

Это обычай велит, Цезарь, законы и стыд.

Ну, а тебя, что только на днях получила свободу,

Кто же запрет под замок? С богом, обману учись!

Сколько у Аргуса глаз, столько будь сторожей над тобою, —

Всех без труда обойдешь хитростью, только решись!

Как, например, он тебе помешает писать твои письма?

Ты, умываясь, одна, – в этот свой час и пиши.

А соучастница это письмо под широкой повязкой

Спрячет на теплой груди, и пронесет, и отдаст,

Или подложит его под ремень, обвивающий ногу,

Или под самой пятой в обуви скроет листок;

Если же враг начеку, то спина заменит бумагу,

И пронесет она весть прямо на коже своей.

Можно писать молоком, и листок покажется белым,

А лишь посыпешь золой – выступят буквы на нем;

Можно писать острием льняного сочного стебля —

И на табличке твоей тайный останется след.

Как ни старался замкнуть на замок Акрисий Данаю —

Грех совершился, и стал дедом суровый отец.

Так неужели теперь ревнивец удержит подругу,

Если театры кипят, если пленяют бега,

Если желает она послушать Исидины систры

И, несмотря на запрет, ходит сюда и туда,

Если от взглядов мужчин идет она к Доброй Богине,

Чтоб от немилых уйти, а кого надо – найти,

Если, покуда приставленный раб сторожит ее платье,

В дальней купальне ее тайные радости ждут,

Если умеет она, коли надо, сказаться больною,

Чтобы на ложе своем полной хозяйкою быть,

Если недаром отмычка у нас называется «сводней»,

Если, кроме дверей, есть и иные пути?

Бдительный Аргус легко задремлет под бременем Вакха,

Даже если вино – из иберийской лозы[120];

Есть и особые средства к тому, чтобы вызвать дремоту

И навести на глаза оцепеняющий сон;

Да и служанка твоя отвлечет ненавистного стража,

Если поманит к себе, и поманежит, и даст.

Но для чего рассуждать о таких хитроумных уловках,

Там, где любых сторожей можно подарком купить?

Верь: и людей, и богов подкупает хороший подарок,

Даже Юпитер – и тот не отвергает даров.

Будь ты мудрец или будь ты простец, а подарок приятен,

И, получив, что дано, Аргус останется нем.

Но постарайся о том, чтоб купить его разом надолго:

Тот, кто раз получил, рад и другой получить.

Не следует доверять подругам

Помнится, я говорил, что друзьям доверяться опасно, —

Что ж, как друг твой друзей, ты опасайся подруг.

Если доверишься им – они перехватят добычу,

И не тебе, а другим выпадет радость твоя.

Та, что тебе для любви уступает и дом свой, и ложе,

Знай, не раз и не два их разделяла со мной.

Да и служанка твоя не слишком должна быть красива:

Часто рабыня со мной вместо хозяйки спала.

Ах, куда я несусь? Зачем с открытою грудью,

Сам обличая себя, мчусь я на копья врагов?

Птица птичьей беде не станет учить птицелова,

Лань не учит гоньбе лютую стаю собак.

Пользе своей вопреки, продолжу я то, что я начал,

Женам лемносским точа меч на себя самого.

Как изобразить любовь

Сделайте так, чтобы вашей любви поверил влюбленный!

Это нетрудно ничуть: рады мы верить мечте.

Нежно взглянуть да протяжно вздохнуть, увидевши друга,

«Милый, – сказать, – почему ты все не шел и не шел?»

Брызнуть горячей слезой, притворною ревностью вспыхнуть,

Ногтем изранить лицо, – много ли надо еще?

Вот он и верит тебе, вот и сам тебя первый жалеет,

Вот он и думает: «Ах, как она рвется ко мне!»

Если притом он одет хорошо и следит за собою, —

Как не поверить, что он влюбит в себя и богинь!

Судьба Прокриды

Ты же, наоборот, не терзайся напрасной обидой,

Не выходи из себя, слыша: «Соперница есть».

Верить не торопись: как пагубна быстрая вера,

Этому горький пример – милой Прокриды судьба.

Есть невдали от Гиметтских холмов, цветущих багрянцем,

Ключ, посвященный богам; мягкая зелень вокруг,

Роща сплела невысокий навес, блестит земляничник,

Дышат лавр, розмарин и темнолиственный мирт;

Хрупкий растет тамариск и букс под густою листвою,

Скромный ракитник растет или лесная сосна;

Нежно веет Зефир дуновеньем целительно свежим,

И пробегает волной трепет в листве и в траве.

Здесь – Кефала приют. Один, без собак и без ловчих,

Часто усталый сидит здесь на зеленой земле,

Часто, взывая, поет: «Приди к томимому жаром,

Ах, прилети и на грудь, легкая, ляг мне, струя!»

Кто-то подслушал такие слова, не к добру их запомнил

И поспешил передать робкому слуху жены.

В слове «струя» угадав коварной соперницы имя,

Пала Прокрида без чувств, скорбные смолкли уста,

Стала бледна, как бывают бледны запоздалые листья

На опустелой лозе при наступленье зимы,

Иль как айвовый плод, уже нагибающий ветви,

Или незрелый кизил, кислый еще на язык.

А как очнулась она – стала рвать на груди покрывало,

Стала ногтями терзать нежные щеки свои;

И, разметав волоса по плечам, как под Вакховым тирсом,

Буйная, мчится она, не разбирая дорог.

Роща близка; оставив друзей в недалекой лощине,

Тихой Прокрида стопой входит в дубравную сень.

Ах, Прокрида, Прокрида, зачем неразумно таиться?

Что за палящий огонь в бьющемся сердце горит?

Ты ожидала увидеть струю, не зная, какую,

Ты ожидала застичь мужа в позорящий миг;

Хочешь узнать и рада не знать, то вперед ты стремишься,

То порываешься вспять: к разному клонит любовь.

Как ей не верить, коль названо место и названо имя?

В то, что пугает, душа верить готова всегда.

Вот она видит следы на траве от лежащего тела,

Сердце неровно стучит, трепетно зыблется грудь, —

А между тем уже солнце в пути от востока к закату

Стало на верхний предел, коротко тени лежат.

Вот и Кефал, Киллениев[121] сын, возвращается в рощу,

В жаркое плещет лицо хладом воды ключевой;

Ты замираешь, Прокрида, а он, на траве простираясь,

Молвит: «Повей мне, повей, свежего ветра струя!»

Бледной Прокриде ясна причина счастливой ошибки,

Вновь она в чувство пришла, порозовела лицом,

Встала и вот, колебля листву на пути торопливом,

Радостно рвется жена к мужу в объятия пасть.

Мнится Кефалу в кустах движение дикого зверя,

Быстро хватает он лук, стрелы блеснули в руке.

Спрячь, несчастный, стрелу! Что ты делаешь? Это не хищник! —

Горе! Пронзает стрела тело Прокриды твоей.

«Ах! – восклицает она. – Сразил ты влюбленное сердце,

Сердце, в котором давно точится рана твоя.

Я молодою умру, но счастливой, не зная соперниц,

И оттого надо мной легкою будет земля.

Вздох мой смешав со струей, о которой уже не волнуюсь,

Я умираю; закрой веки мне милой рукой!»

Сжал в объятьях Кефал помертвевшее тело супруги

И омывает слезой рану на нежной груди.

Смерть подступает, и вздох, скользящий из уст неразумной,

Принял устами, любя, скорбно склонившийся муж.

Застолье

Полно, за дело! Без всяких прикрас довершу я, что начал,

К ближним ведя берегам путь утомленной ладьи.

Нетерпеливо ты ждешь попасть на пиры и в застолья,

Хочешь узнать от меня и для застолий совет?

Слушай! Заставь себя ждать: ожидание – лучшая сводня;

Вам промедленье к лицу – дай загореться огням!

Будь ты красива собой или нет, а станешь красива,

Скравши ночной темнотой всякий досадный изъян.

В кончики пальцев кусочки бери, чтоб изящнее кушать,

И неопрятной рукой не утирай себе губ.[122]

Не объедайся ни здесь, на пиру, ни заранее, дома:

Вовремя встань от еды, меньше, чем хочется, съев.

Если бы жадно взялась за еду при Парисе Елена,

Он бы, поморщась, сказал: «Глупо ее похищать!»

Меньше есть, больше пить – для женщин гораздо пристойней:

Вакх и Венерин сынок издавна в дружбе живут.

Только и тут следи за собой, чтобы нога не дрожала,

Ясной была голова и не двоилось в глазах.

Женщине стыдно лежать, одурманенной влажным Лиэем, —

Пусть бы такую ее первый попавшийся взял!

Небезопасно и сном забываться на пиршестве пьяном —

Можно во сне претерпеть много срамящих обид.

Позы

Стыд мне мешал продолжать; но так возвестила Диона:

«Где начинается стыд, там же и царство мое».

Женщины, знайте себя! И не всякая поза годится —

Позу сумейте найти телосложенью под стать.

Та, что лицом хороша, ложись, раскинувшись навзничь;

Та, что красива спиной, спину подставь напоказ.

Миланионовых плеч Аталанта[123] касалась ногами —

Вы, чьи ноги стройны, можете брать с них пример.

Всадницей быть – невеличке к лицу, а рослой – нисколько:

Гектор не был конем для Андромахи своей.

Если приятно для глаз очертание плавного бока —

Встань на колени в постель и запрокинься лицом.

Если мальчишески бедра легки и грудь безупречна —

Ляг на постель поперек, друга поставь над собой,

Кудри разбрось вокруг головы, как филлейская матерь[124],

Вскинься, стыд позабудь, дай им упасть на лицо.

Если легли у тебя на живот морщины Луцины —

Бейся, как парфский стрелок, вспять обращая коня.

Тысяча есть у Венеры забав; но легче и проще,

Выгнувшись, полулежать телом на правом боку.

Истинно так! И ни Феб, над пифийским треножником вея,

Ни рогоносный Аммон[125] вас не научит верней!

Ежели вера жива меж людей, то верьте науке:

Долгого опыта плод, песня Камены не лжет.

Пусть до мозга костей разымающий трепет Венеры

Женское тело пронзит и отзовется в мужском;

Пусть не смолкают ни сладостный стон, ни ласкающий ропот:

Нежным и грубым словам – равное место в любви.

Даже если тебе в сладострастном отказано чувстве —

Стоном своим обмани, мнимую вырази сласть.

Ах, как жаль мне, как жаль, у кого нечувствительно к неге

То, что на радость дано и для мужчин, и для жен!

Но и в обмане своем себя постарайся не выдать —

Пусть об отраде твердят и содроганье, и взор,

И вылетающий вздох, и лепет, свидетель о счастье, —

У наслаждения есть тайных немало примет.

После таких Венериных нег просить о подарке —

Значит, себя же лишать прав на подарок такой.

В опочивальне твоей да будут прикрытыми ставни —

Ведь на неполном свету женское тело милей.

Кончено время забав – пора сойти с колесницы,

На лебединых крылах[126] долгий проделавшей путь.

Пусть же юношам вслед напишут и нежные жены

На приношеньях любви: «Был нам наставник Назон»!

Лекарство от любви

Лекарство от любви

В этой книге моей прочитавши заглавную надпись,

«Вижу, – молвил Амур, – вижу, грозят мне войной!»

Нет, Купидон, подожди укорять за измену поэта,

Столько ходившего раз в битву во имя твое!

Я ведь не тот Диомед, от которого, раной измучась,

Мать твоя в светлый эфир Марсовых мчала коней.

Юноши – часто, а я – постоянно пылаю любовью;

«Что с тобой?» – спросишь меня. – Тотчас отвечу: «Влюблен!»

Разве не я дорогу к тебе расчистил наукой

И неразумный порыв разуму отдал во власть?

Не предавал я, малыш, ни тебя, ни нашу науку;

Выткавши, Муза моя не распускала тканье.

Если кому от любви хорошо – пускай на здоровье

Любит, пускай по волнам мчится на всех парусах.

А вот когда еле жив человек от нестоящей девки,

Тут-то ему и должна наша наука помочь.

Разве это годится, когда, захлестнув себе шею,

Виснет влюбленный в тоске с подпотолочных стропил?

Разве это годится – клинком пронзать себе сердце?

Сколько смертей за тобой, миролюбивый Амур!

Тот, кому гибель грозит, коли он от любви не отстанет,

Пусть отстает от любви: ты его зря не губи.

Ты ведь дитя, а детской душе подобают забавы —

Будь же в годы свои добрым владыкой забав.

Ты бы смертельными мог преследовать стрелами смертных,

Но не желаешь пятнать гибельной кровью стрелу.

Пусть твой приемный отец и мечами, и пиками бьется

И, обагренный резней, мчится с победных полей;

Ты же искусство свое от матери принял в наследство,

И от него ни одна мать не теряла сынов.

Пусть в полуночной борьбе трещат под ударами двери,

Пусть многоцветный венок перевивает косяк,

Пусть молодые мужчины и женщины ищут друг друга

И от ревнивцев своих хитрый скрывают обман,

Пусть не допущенный в дом певуче стенает любовник

И запертому замку лесть расточает и брань, —

Радуйся этим слезам, а смерти преступной не требуй:

Слишком твой факел хорош для погребальных костров!

Так я Амуру сказал; и, раскинув блестящие крылья,

Молвил Амур золотой: «Что ж! Предприняв – доверши».

Все, кого мучит обман, к моим поспешайте урокам:

Юноши, вам говорю – вас ли не мучит любовь?

Я научил вас любви, и я же несу вам целенье,

Ибо в единой руке – раны и помощь от ран.

Почва одна у целебной травы и травы ядовитой —

Часто крапива в земле с розою рядом растет.

Был пелионским копьем поражен Геркулесов потомок[127] —

И в пелионском копье он исцеленье нашел.

То, что юношам впрок, – и женщинам будет на пользу:

Я справедливо дарю средство и тем, и другим.

Если же, девушки, вам несподручно какое оружье, —

Что ж, посторонний пример – тоже хороший урок.

Как хорошо уметь угашать жестокое пламя,

Как хорошо не бывать низкого чувства рабом!

Будь я учитель Филлиды – доселе жила бы Филлида,

Девятикратный свой путь вновь повторяя и вновь;

С башни Дидона своей не глядела бы в муке последней

Вслед дарданийским ладьям, парус направившим вдаль;

Меч на родных сыновей не вручила бы матери мука,

Чтобы супругу отмстить общей их крови ценой;

Сколько бы ни был Терей влюблен в красоту Филомелы,

Я бы ему помешал грешною птицею стать.

Ты приведи Пасифаю ко мне – и быка она бросит;

Федру ко мне приведи – Федра забудет любовь;

Дай мне Париса – и в дом Менелай воротится с Еленой,

И от данайских мечей не сокрушится Пергам;

Если бы эти стихи прочитала изменница Сцилла —

Пурпур бы цвел до конца, Нис, на твоей голове.

Слушайтесь, люди, меня, укротите опасные страсти,

И по прямому пути вашу пущу я ладью.

Был вашей книгой Назон, когда вы любить обучались, —

Ныне опять и опять будь вашей книгой Назон.

Я прихожу возвестить угнетенному сердцу свободу —

Вольноотпущенник, встань, волю приветствуй свою!

Пусть же меня при начале трудов осенят твои лавры,

Феб, подаривший людей песней и зельем от мук!

Будь мне подмогой певцу, и целителю будь мне подмогой,

Ибо и это, и то вверено власти твоей.

Помните прежде всего: пока малое в сердце волненье,

Можно стопу удержать перед порогом любви;

Вытоптать в сердце сумей запавшее семя недуга —

И остановится конь тут же, на первом кругу.

Время силу дает, время соком лозу наливает,

Время недавний росток жатвенным колосом гнет.

Дуб, под широкую тень зовущий усталых прохожих,

В пору посадки своей прутиком маленьким был,

Каждый выдернуть мог бы его из земли неглубокой —

Ныне же как он велик в силе и мощи своей!

Быстрым движеньем ума окинь предмет своей страсти,

Чтоб ниспровергнуть ярмо, тяжкий сулящее гнет!

В самом начале болезнь пресеки – напрасны лекарства,

Если успеет она вызреть в упущенный срок.

Поторопись, и решенье со дня не откладывай на день:

То, что под силу сейчас, завтра уж будет невмочь.

Хитростью ищет любовь благотворного ей промедленья;

Нет для спасения дня лучше, чем нынешний день!

Только немногие реки родятся из мощных истоков —

Лишь постепенно ручьи полнятся многой водой.

Если бы меру греха могла ты предвидеть заране —

Век бы лица твоего, Мирра, не скрыла кора.

Видел я, видел не раз, как легко излечимая рана,

Не получая лекарств, больше и глубже росла.

Но не хотим мы терять плодов благосклонной Венеры

И повторяем себе: «Завтра успею порвать»;

А между тем глубоко вжигается тихое пламя,

И на глубоком корню пышно взрастает беда.

Если, однако, для спешных вмешательств упущено время

И застарелая страсть пленное сердце теснит, —

Больше леченье доставит забот, но это не значит,

Что безнадежен больной для запоздалых врачей.

Долго и тяжко страдал герой, рожденный Пеантом[128],

Прежде чем точный разрез отнял страдающий член;

Но, как промчались года и настала пора исцеленью,

Встал он и меткой рукой браням конец положил.

Я торопился лечить болезнь, не вошедшую в силу, —

Но для запущенных ран медленный нужен уход.

Чтобы пожар потушить, заливай его в самом начале

Или когда уже он сам задохнется в дыму.

Если же буйство растет и растет – не стой на дороге;

Там, где напор не иссяк, труден бывает подход.

Наискось можно легко переплыть по течению реку —

Только неумный пловец борется против струи.

Нетерпеливой душе противно разумное слово,

Самым разумным речам не поддается она;

Лучше тогда подойти, когда можно притронуться к ране

И открывается слух для убедительных слов.

Кто запретит, чтобы мать рыдала над прахом сыновним?

Над погребальным костром ей поученья не в прок.

Пусть изольется в слезах, пусть насытит болящую душу,

И уж тогда призови сдерживать горькую скорбь.

Время – царь врачеванья. Вино ли подносишь больному —

Вовремя дав, исцелишь, если же нет – повредишь.

Хуже можно разжечь и злей возбудить нездоровье,

Если леченье начнешь в непредназначенный час.

Стало быть, вот мой совет: чтоб лечиться моею наукой,

Прежде всего позабудь празднолюбивую лень!

Праздность рождает любовь и, родив, бережет и лелеет;

Праздность – почва и корм для вожделенного зла.

Если избудешь ты лень – посрамишь Купидоновы стрелы,

И угасающий свой факел уронит любовь.

Словно платан – виноградной лозе, словно тополь – потоку,

Словно высокий тростник илу болотному рад,

Так и богиня любви безделью и праздности рада:

Делом займись – и тотчас делу уступит любовь.

Томная лень, неумеренный сон, пока не проснешься,

Кости для праздной игры, хмель, разымающий лоб,

Вот что из нашей души умеет высасывать силу,

Чтоб беззащитную грудь ранил коварный Амур.

Этот мальчишка не любит забот, а ловит лентяев —

Дай же заботу уму, чтоб устоять перед ним!

Есть для тебя и суд, и закон, и друг подзащитный —

Выйди же в блещущий стан тогу носящих бойцов!

Если же хочешь – служи меж юных кровавому Марсу,

И обольщенья любви в страхе развеются прочь.

Беглый парфянский стрелок, что явится Риму в триумфе,

Вот уж в просторах своих Цезаря видит войска, —

Так отрази же и стрелы парфян, и стрелы Амура,

И двуединый трофей отчим богам посвяти!

Знаем: Венера, приняв от копья этолийского рану,

Прочь удалилась от войн, Марсу отдав их в удел.

Хочешь узнать, почему Эгисф обольстил Клитемнестру?

Проще простого ответ: он от безделья скучал!

Все остальные надолго ушли к Илионской твердыне,

За морем сила страны в медленной билась войне;

Не с кем было ему воевать – соперники скрылись,

Некого было судить – тяжбы умолкли в судах.

Что оставалось ему, чтоб не стынуть без дела? Влюбиться!

Так прилетает Амур, чтобы уже не уйти.

Есть еще сельская жизнь, и манят заботы хозяйства:

Нет важнее трудов, чем земледельческий труд!

Распорядись послушных волов поставить под иго,

Чтобы кривым сошником жесткое поле взрезать;

В борозды взрытые сей горстями Церерино семя,

Чтобы оно проросло, дав многократный прирост;

Сад осмотри, где под грузом плодов выгибаются ветви,

Ибо не в силах нести дерево ношу свою;

Бег осмотри ручейков, пленяющих звонким журчаньем,

Луг осмотри, где овца сочную щиплет траву;

Козы твои взбираются ввысь по утесистым кручам,

Чтобы козлятам своим полное вымя принесть;

Пастырь выводит нехитрый напев на неровных тростинках,

И окружает его стая усердных собак;

Со стороны лесистых холмов домчится мычанье —

Это теленок мычит, ищущий милую мать;

А от разложенных дымных костров вздымаются пчелы

И оставляют ножу соты в плетеном гнезде.

Осень приносит плоды; прекрасно жатвами лето;

Блещет цветами весна; в радость зима при огне.

Время придет – и гроздья с лозы оберет виноградарь,

И под босою ногой сок потечет из топчил;

Время придет – и он скосит траву, и повяжет в охапки,

Граблями перечесав стриженой темя земли.

Можешь своею рукой сажать над ручьями деревья,

Можешь своею рукой воду в каналы вести,

А прививальной порой приискивать ветку для ветки,

Чтобы заемной листвой крепкий окутался ствол.

Если такие желанья скользнут тебе радостью в душу —

Вмиг на бессильных крылах тщетный исчезнет Амур.

Или возьмись за охоту: нередко случалось Венере

Путь со стыдом уступать Фебовой быстрой сестре.

Хочешь – чуткого пса поведи за несущимся зайцем,

Хочешь – в ущельной листве ловчие сети расставь,

Или же всяческий страх нагоняй на пугливых оленей,

Или свали кабана, крепким пронзив острием.

Ночью придет к усталому сон, а не мысль о красотке,

И благодатный покой к телу целебно прильнет.

Есть и другая забота, полегче, но все же забота:

Прут наводить и силок на незадачливых птиц;

Или же медный крючок скрывать под съедобной приманкой,

Не обещая добра жадному рыбьему рту.

Можно и тем, и другим, и третьим обманывать душу,

И позабудет она прежний любовный урок.

Так отправляйся же в путь, какие бы крепкие узы

Ни оковали тебя: дальней дорогой ступай!

Горькие слезы прольешь и далекую вспомнишь подругу,

Дважды и трижды прервешь шаг посредине пути;

Будь только тверд: чем противнее путь, тем упорнее воля —

Шаг непокорной ноги к быстрой ходьбе приохоть.

И не надейся на дождь, и не мешкай еврейской субботой

Или в запретный для дел Аллии пагубный день,

Не измышляй предлогов к тому, чтоб остаться поближе,

Меряй не пройденный путь, а остающийся путь,

Дней и часов не считай, и на Рим не гляди восвояси:

В бегстве спасенье твое, как у парфянских стрелков.

Скажут: мои предписанья суровы. Согласен, суровы —

Но чтоб здоровье вернуть, всякую вынесешь боль.

Часто, когда я болел, случалось мне горькие соки

Пить, и на просьбы мои мне не давали еды.

Тела здоровье блюдя, ты снесешь и огонь, и железо,

И отстранишь от питья мучимый жаждою рот, —

А чтоб душа ожила, ужель пострадать не захочешь?

Право же, как посравнить, тела дороже душа.

Впрочем, в науке моей всего тяжелее – при входе,

Трудно только одно – первое время стерпеть;

Так молодому бычку тяжело под ярмом непривычным,

Так упирается конь в новой подпруге своей.

Тяжко бывает уйти далеко от родимых пенатов:

Даже ушедший нет-нет, да и воротится вспять.

Это не отчий пенат, это страсть к незабытой подруге

Ищет пристойный предлог для виноватой души!

Нет, покинувши Рим, ищи утешения горю

В спутниках, в видах полей, в дальней дороге самой.

Мало суметь уйти – сумей, уйдя, не вернуться,

Чтоб обессилевший жар выпал холодной золой.

Если вернешься назад, не успев укрепить свою душу, —

Новою встанет войной грозный мятежник Амур,

Прежний голод тебя истерзает и прежняя жажда,

И обернется тебе даже отлучка во вред.

Если кому по душе гемонийские страшные травы

И волхвованья обряд, – что ж, это дело его.

Предкам оставь колдовство – а нашей священною песней

Феб указует тебе чистый к спасению путь.

Я не заставлю тебя изводить из могилы усопших,

Не разомкнется земля, слыша заклятья старух,

Не побледнеет лицо скользящего по небу солнца,

С нивы на ниву от чар не перейдет урожай,

Будет по-прежнему Тибр катиться к морскому простору,

Взъедут по-прежнему в ночь белые кони Луны, —

Ибо не выгонят страсть из сердец никакие заклятья,

Ибо любовной тоски серным куреньем не взять.

Разве, Медея, тебе помогли бы фасийские злаки,

Если бы ты собралась в отчем остаться дому?

Разве на пользу тебе материнские травы, Цирцея,

В час, как повеял Зефир вслед неритийским судам[129]?

Все ты сделала, все, чтоб остался лукавый пришелец;

Он же напряг паруса прочь от твоих берегов.

Все ты сделала, все, чтоб не жгло тебя дикое пламя;

Но в непокорной груди длился любовный пожар.

В тысячу образов ты изменяла людские обличья,

Но не могла изменить страстного сердца устав.

В час расставанья не ты ль подходила к вождю дулихийцев[130]

И говорила ему полные боли слова:

«Я отреклась от надежд, которыми тешилась прежде,

Я не молю небеса дать мне супруга в тебе,

Хоть и надеялась быть женою, достойной героя,

Хоть и богиней зовусь, Солнца великого дочь;

Нынче прошу об одном: не спеши, подари меня часом, —

Можно ли в доле моей меньшего дара желать?

Видишь: море бушует; ужели не чувствуешь страха?

А подожди – и к тебе ветер попутный слетит.

Ради чего ты бежишь? Здесь не встанет новая Троя,

Новый не вызовет Рес ей на подмогу бойцов;

Здесь лишь мир и любовь (нет мира лишь в сердце влюбленном),

Здесь простерлась земля, ждущая власти твоей».

Так говорила она, но Улисс поднимал уже сходни —

Вслед парусам уносил праздные ветер слова.

Жаром палима любви, бросается к чарам Цирцея,

Но и от чар колдовства все не слабеет любовь.

Вот потому-то и я говорю: если хочешь спасенья —

Наша наука велит зелья и клятвы забыть.

Если никак для тебя невозможно уехать из Рима —

Вот тебе новый совет, как себя в Риме держать.

Лучше всего свободы достичь, порвав свои путы

И бременящую боль сбросивши раз навсегда.

Ежели кто на такое способен, дивлюсь ему первый:

Вот уж кому не нужны все наставленья мои!

Тем наставленья нужны, кто влюблен и упорствует в этом,

И не умеет отстать, хоть и желает отстать.

Стало быть, вот мой совет: приводи себе чаще на память

Все, что девица твоя сделала злого тебе.

«Я ей давал и давал, а ей все мало да мало, —

Дом мой продан с торгов, а ненасытной смешно;

Так-то она мне клялась, а так-то потом обманула;

Столько я тщетных ночей спал у нее под дверьми!

Всех она рада любить, а меня ни за что не желает:

Мне своей ночи не даст, а коробейнику даст».

Это тверди про себя – и озлобятся все твои чувства,

Это тверди – и взрастет в сердце твоем неприязнь.

Тем скорее себя убедишь, чем речистее будешь —

А красноречью тебя выучит мука твоя.

Было со мною и так: не умел разлюбить я красотку,

Хоть понимал хорошо пагубу этой любви.

Как Подалирий больной, себе подбирал я лекарства,

Ибо, стыдно сказать, врач исцелиться не мог.

Тут-то меня и спасло исчисленье ее недостатков —

Средство такое не раз было полезней всего.

Я говорил: «У подруги моей некрасивые ноги!»

Если же правду сказать, были они хороши

Я говорил: «У подруги моей неизящные руки!»

(Если же правду сказать, были и руки стройны.)

«Ростом она коротка!» (А была она славного роста.)

«Слишком до денег жадна!» (Тут-то любви и конец!)

Всюду хорошее смежно с худым, а от этого часто

И безупречная вещь может упреки навлечь.

Женские – можешь достоинства ты обратить в недостатки

И осудить, покривив самую малость душой.

Полную женщину толстой зови, а смуглую – черной,

Если стройна – попрекни лишней ее худобой,

Если она не тупица, назвать ее можно нахалкой,

Если пряма и проста – можно тупицей назвать.

Больше того: коли ей отказала в каком-то уменье

Матерь-природа, – проси это уменье явить.

Пусть она песню споет, коли нет у ней голоса в горле.

Пусть она в пляску пойдет, если не гнется рука;

Выговор слыша дурной, говори с нею чаще и чаще;

Коль не в ладу со струной – лиру ей в руки подай;

Если походка плоха – пускай тебя тешит ходьбою;

Если сосок во всю грудь – грудь посоветуй открыть;

Ежели зубы торчат – болтай о смешном и веселом,

Если краснеют глаза – скорбное ей расскажи.

Очень бывает полезно застичь владычицу сердца

В ранний утренний час, до наведенья красы.

Что нас пленяет? Убор и наряд, позолота, каменья;

Женщина в зрелище их – самая малая часть.

Впору бывает спросить, а что ты, собственно, любишь?

Так нам отводит глаза видом богатства Амур.

Вот и приди, не сказавшись: застигнешь ее безоружной,

Все некрасивое в ней разом всплывет напоказ.

Впрочем, этот совет надлежит применять с осмотреньем:

Часто краса без прикрас даже бывает милей.

Не пропусти и часов, когда она вся в притираньях:

Смело пред ней появись, стыд и стесненье забыв.

Сколько кувшинчиков тут, и горшочков, и пестрых вещичек,

Сколько тут жира с лица каплет на теплую грудь!

Запахом это добро подобно финеевой снеди[131]:

Мне от такого подчас трудно сдержать тошноту.

Дальше я должен сказать, как и в лучшую пору Венеры

Может быть обращен в бегство опасный Амур.

Многое стыд не велит говорить; но ты, мой читатель,

Тонким уловишь умом больше, чем скажут слова.

Нынче ведь строгие судьи нашлись на мои сочиненья,

Слишком проказлива им кажется Муза моя.

Пусть, однако, они бранят и одно, и другое —

Лишь бы читались стихи, лишь бы их пели везде!

Зависть умела хулить и великого гений Гомера —

Чем, как не этим, себя некий прославил Зоил[132]?

Да и твою святотатный язык порочил поэму,

Ты, кто из Трои привел к нам побежденных богов.

Вихри по высям летят, бьют молнии в вышние горы —

Так и хулитель хуле ищет высокую цель.

Ты же, кому не по вкусу пришлось легкомыслие наше,

Кто бы ты ни был, прошу: мерку по вещи бери.

Битвам великой войны хороши меонийские стопы,

Но для любовных затей место найдется ли в них?

Звучен трагедии гром: для страсти потребны котурны[133],

А заурядным вещам впору комический сокк[134].

Чтоб нападать на врага, хороши воспаленные ямбы

С ровно бегущей стопой или хромые[135] в конце.

А элегический лад поет про Амуровы стрелы,

Чтобы подруга забав молвила «да» или «нет».

Мерой стихов Каллимаха нельзя славословить Ахилла,

Но и Кидиппу нельзя слогом Гомеровых уст.

Как нестерпима Таида[136], ведущая роль Андромахи,

Так Андромаха дурна, взявши Таидину роль.

Я о Таиде пишу, и к лицу мне вольная резвость:

Нет здесь чинных матрон, я о Таиде пишу.

Если шутливая Муза под стать такому предмету,

То и победа за мной: суд оправдает меня.

Зависть грызущая, прочь! Стяжал я великую славу,

Будет и больше она, если продолжу мой путь.

Ты чересчур поспешила; дай срок, тебе хуже придется:

Много прекрасных стихов зреет в уме у меня.

Слава тешит меня и ведет и венчает почетом —

Твой же выдохся конь в самом низу крутизны.

Столько заслуг признала за мной элегия наша,

Сколько в высоком стихе знал их Вергилий Марон.

Вот мой ответ на хулу! А теперь натяни свои вожжи

И колесницу, поэт, правь по своей колее.

Если обещана ночь, и близится час для объятий,

И молодая спешит к милому сила труду, —

То, чтобы всей полнотой не принять от подруги отраду,

Ты в ожиданье того с первой попавшейся ляг.

С первой попавшейся ляг, угаси ею первую похоть:

После закуски такой трапеза будет не в сласть.

Лишь долгожданная радость мила: питье после жажды,

Свежесть после жары, солнце за холодом вслед.

Стыдно сказать, но скажу: выбирай такие объятья,

Чтобы сильнее всего женский коверкали вид.

Это нетрудная вещь – редко женщины истину видят,

А в самомненье своем думают: все им к лицу.

Далее, ставни раскрой навстречу свободному свету,

Ибо срамное в телах вдвое срамней на свету.

А уж потом, когда, за чертой сладострастных исканий,

В изнеможении тел, в пересыщении душ,

Кажется, будто вовек уж не сможешь ты женщины тронуть

И что к тебе самому не прикоснется никто, —

Зоркий взгляд обрати на все, что претит в ее теле,

И заприметив, уже не выпускай из ума.

Может быть, кто назовет пустяками такие заботы?

Нет: что порознь пустяк, то сообща не пустяк.

Тучный рушится бык, ужаленный маленькой змейкой,

И погибает кабан от невеликих собак.

Нужно уметь и числом воевать: сложи все советы

Вместе – увидишь, из них груда большая встает.

Но разнородны людские умы, как и лица людские:

И не для всех и не все годно в советах моих.

Может быть, то, что мимо тебя пройдет, не затронув,

В ком-то другом возмутит душу до самого дна.

В этом застынет любовь оттого, что случайно он взглянет

На непристойную часть в теле, открытом очам;

В этом – после того, как любовница, вставши с постели,

Взгляду откроет на ней знаки нечистых утех;

Вам, чья любовь легковесна, довольно и этих смущений:

Слабым пламенем страсть теплится в ваших сердцах.

Если же мальчик-стрелок тетиву напрягает сильнее

И пожелаете вы более действенных средств, —

Что, коли взять и тайком подсмотреть все женские нужды,

Коим обычай велит скрытыми быть от людей?

Боги, избавьте меня подавать такие советы!

Польза от них велика, но исполнять их грешно.

Кроме того, хорошо иметь двух возлюбленных сразу;

Ежели можно троих, это надежней всего.

Часто, когда разбегается дух по разным дорогам,

Силы теряя свои, гаснет любовь от любви.

Так убывает большая река, расходясь по каналам,

Так погасает костер, если раскинуть дрова.

Для навощенных судов два якоря надобны в море,

Плот на текучей реке два закрепляют крюка.

Кто позаботился впрок о двойном для себя утешенье,

Тот заранее взял в битве победный венок.

Если же ты неразумно одной лишь владычице предан —

Сердцу найди своему спешно вторую любовь.

Страсть к Пасифае Минос погасил, влюбившись в Прокриду[137],

И отступила она перед идейской женой.

А чтобы брат Амфилоха не вечно страдал по Фетиде[138],

Он Каллирою к себе принял на ложе любви.

Из Эбалийской земли Парис разлучницу вывез,

Чтобы с Эноной не быть всю свою долгую жизнь.

Был эдонийский тиран[139] пленен красотою супруги,

Но запертая сестра краше казалась ему.

Надо ли мне умножать докуку обильных примеров?

Новая будет любовь смертью для прежней любви.

Мать, из многих сынов одного потерявши, тоскует

Меньше, чем та, что кричит: «Был ты один у меня!»

Ты не подумай, что я говорю тебе новое что-то,

Хоть и совсем я не прочь здесь открывателем слыть, —

Это увидел Атрид, – чего он только не видел,

Если под властью своей всю он Элладу держал?

Был победитель влюблен в Хрисеиду, добычу сраженья;

Тщетно глупый отец слезы о дочери лил.

Что ты рыдаешь, постылый старик? Хорошо им друг с другом!

Ты в своей праздной любви мучишь родное дитя.

Но по указу Калханта, Ахилловой сильного силой,

Отдан приказ воротить пленницу в отческий дом.

Что же Атрид? Объявляет он так: «Есть женщина в стане,

Именем, видом, лицом схожая с милой моей;

Если разумен Ахилл – пусть сам эту пленницу выдаст,

Если же нет, то мою скоро почувствует власть.

Кто недоволен из вас, ахейцы, такими словами,

Тот убедится, что я скипетр недаром держу!

Если на царское ложе со мной Брисеида не ляжет —

Всю мою царскую власть тотчас же примет – Терсит!»

Так он сказал и обрел утеху отраднее прежней:

Новая страсть из души выгнала старую страсть.

Будь же примером тебе Агамемнона новое пламя,

Чтоб на распутье любви страсть разделить пополам!

Где это пламя зажечь? Перечти мои прежние книги,

И поплывешь по волнам с полным набором подруг.

Если не праздны мои наставления, если на пользу

Вещие губы мои людям разверз Аполлон,

То постарайся о том, чтоб как лед показаться холодным,

Даже когда у тебя Этна бушует в груди.

Ты притворись, что уже исцелен, мученья не выдай,

Слезы, в которых живешь, бодрой улыбкою скрой.

Не пресекай, пожалуйста, страсть в ее самом разгаре:

Я не настолько жесток, чтобы такое сказать;

Просто сумей притвориться, что пыл твой давно уже хладен,

А притворившись таким, скоро и станешь таков.

Часто бывало, я сам на пиру, чтоб не пить через силу,

Делая вид, что дремлю, вправду дремать начинал.

Помнишь, как я потешался над тем, кто влюблялся притворно

И, как неловкий ловец, в свой же силок попадал?

Как привыкают в любви, так можно в любви и отвыкнуть:

Ты притворись, что здоров, – будешь и вправду здоров.

Скажет она: «Приходи»; придешь ты назначенной ночью,

Глядь, а дверь на замке; пусть на замке, потерпи.

Не расточай дверным косякам ни лести, ни брани,

Боком под дверь не ложись на угловатый порог.

А как засветится день – не скажи нехорошего слова;

И ни единой чертой не обнаружь своих мук.

Видя томленье твое, быть может, она и смягчится,

И от науки моей лишний пожнешь ты успех.

Сам постарайся забыть, что с любовью ты хочешь покончить:

Часто претит жеребцу слишком тугая узда.

Цель свою скрой глубоко, что не служит ей – выставь наружу:

Птица и та не летит в слишком открытую сеть.

Гордость подруга забудет, тебя презирать перестанет,

Видя, как крепок твой дух, собственный дух укротит.

Двери открыты, зовут, а ты ступай себе мимо:

Ночь обещают, а ты прежде подумай, чем брать.

Право, терпенье – не в труд; а если терпенья не хватит —

То ведь на каждом углу есть с кем унять свою страсть.

Сам теперь видишь, совсем мои не суровы советы;

Даже наоборот, все я стараюсь смягчить.

Сколько есть нравов людских, столько есть и путей их целенья:

Там, где тысяча зол, тысяча есть и лекарств.

Если тела недоступны секущему лезвию стали,

Часто умеет помочь сок из лекарственных трав.

Если душою ты слаб, и не можешь порвать свои узы,

И попирает тебя грозной стопою Амур, —

Тщетно ты с ним не борись, а доверь паруса твои ветру

И по теченью плыви, легким веслом шевеля.

Кто погибает от жажды, пускай себе пьет без запрета,

Вволю воды зачерпнув с самой средины реки.

Мало того: пусть больше он пьет, чем требует сердце,

Чтобы обратно пошла влага из полного рта!

Пользуйся девкой своей до отвалу, никто не мешает,

Трать свои ночи и дни, не отходя от нее!

Даже когда захочется прочь, оставайся на месте, —

И в пресыщенье найдешь путь к избавленью от зол.

Так преизбыток любви, накопясь, совладает с любовью,

И опостылевший дом бросишь ты с легкой душой.

Дольше продержится страсть, если в сердце царит недоверье:

Чтоб пересилить любовь, страх за любовь пересиль.

Кто постоянно боится, не свел ли подругу соперник,

Вряд ли поможет тому даже и сам Махаон.

Так ведь из двух сыновей любезнее матери дальний,

Тот, что ушел на войну и за кого ей страшней.

Есть у Коллинских ворот святилище[140], чтимое миром,

Имя носит оно от Эрицинской горы.

Там обитает Летейский Амур[141], целитель влюбленных,

Тот, что на пламя любви брызжет холодной водой.

Юноши там у него забвения жертвами молят,

Женщины просят помочь от нестерпимых друзей.

Он-то мне и сказал, во сне ли представ или въяве

(Думаю все же, что он сонным видением был):

«Ты, что приводишь, и ты, что уводишь любовные муки,

Ты к наставленьям своим вот что, Назон, припиши:

Чтобы забыть о любви, вспоминай про любое несчастье —

Ведь без несчастий никто здесь на земле не живет.

Тот, кто в долгах, пусть считает в уме урочные числа,

Лавок страшится менял, кресла страшится судьи;

Тот, у кого есть строгий отец, для общего блага

Пусть всегда и везде строгого помнит отца;

Если невмочь бедняку с женою-приданницей спеться,

Пусть представляет бедняк рядом с собою жену;

Если обильный налив сулят виноградные лозы —

Засухи жгучей страшись, чтоб не погиб виноград;

Тот, кто ждет корабля – пусть смотрит на бурное море

И на прибрежном песке гибнущий видит товар;

Сын на войне, на выданье дочь, и о всех беспокойся —

Разве не каждый из нас сотней томится тревог?

Даже Парис отвернулся бы прочь от любимой Елены,

Если бы братьев своих смертный предвидел удел».

Больше хотел он сказать, но скрылся божественный отрок,

Скрылся из милого сна (сон это был или явь?) —

Кормчий покинул ладью Палинур[142] среди бурного моря;

Мне предстоит одному плыть по безвестным путям.

Только не будь одинок: одиночество вредно влюбленным!

Не убегай от людей – с ними спасенье твое.

Так как в укромных местах безумнее буйствуют страсти,

Прочь из укромных мест в людные толпы ступай.

Кто одинок, в том дух омрачен, у того пред глазами

Образ его госпожи видится, словно живой;

Именно этим дневная пора безопаснее ночи —

Днем твой дружеский круг может развеять тоску.

Не запирай же дверей, не молчи в ответ на расспросы,

Не укрывай в темноту свой исстрадавшийся вид!

Нужен бывает Пилад, чтобы ум воротился к Оресту, —

Это немалая часть пользы от дружбы людской.

Что погубило Филлиду в пустынных фракийских дубравах?

То, что бродила она без провожатых, одна:

Словно справляя трехлетний помин по эдонскому Вакху,

Кудри раскинув до плеч, мчалась она по лесам,

То простирала свой взгляд в морские открытые дали,

То упадала без сил на побережный песок,

«Ты изменил, Демофонт!» – крича в безответные волны

И прерывая слова стоном рыдающих уст.

Узкий вал полосой тянулся под облачной тенью,

Девять раз по нему к морю несчастная шла;

Выйдя в последний свой раз, вскричавши:

«Пускай же он видит!» —

Меряет взглядом, бледна, пояс девический свой,

Смотрит на сучья, боится сама того, что решила,

Вновь трепещет и вновь пальцы на горло кладет.

Если бы ты не одна, дочь Ситона, стояла на взморье, —

Верь, над тобою скорбя, лес не терял бы листвы.

Вам, кого мучат мужчины, и вам, кого женщины мучат,

В этом примере урок: вам одиночество – смерть.

Ежели этот завет посилен влюбленному будет —

Значит, у цели ладья, пристань спасенья близка.

Но берегись и вновь не влюбись, со влюбленными знаясь:

Спрятавший стрелы в колчан может их вынуть Амур.

Кто избегает любви, избегай подобной заразы —

Даже скотине и той это бывает во вред.

Глядя на язвы любви, глаза уязвляются сами,

Прикосновеньями тел передается болезнь;

Так и в сухие места проникает под почвою влага,

Из недалекой реки капля по капле сочась;

Не отстранись – и любовь проникнет в тебя от соседа —

Все мы, хитрый народ, предрасположены к ней.

Не долечась до конца, вновь иной заболеет от встречи:

Трудно спокойно снести близость былой госпожи.

Незатвердевший рубец раскрывается в старую рану —

Видно, остались не в прок все поученья мои.

Как свой дом уберечь от горящего рядом пожара?

Верно, полезней всего скрыться из огненных мест.

Общих забот избегай, чтоб не встретиться с бывшей подругой,

Дальше от гульбищ держись тех, где бывает она.

Надо ли снова огонь приближать к неостывшему сердцу?

Право, лучше уйти прочь, в отдаленнейший край:

Трудно с голодным желудком сидеть над сытною пищей,

Трудно жажду сдержать над переплеском волны,

Редкий сладит с быком, завидевшим милую телку,

Пылкий ржет жеребец, слыша кобылу свою.

Но и осиливши этот зарок, и суши достигнув,

Помни, много забот подстерегает тебя —

Мать госпожи, и сестра госпожи, и кормилица даже:

Всех, кто с ней и при ней, пуще всего сторонись!

Чтобы ни раб от нее, ни рабыня в слезах не являлась,

И от лица госпожи не лепетала привет.

Где она, с кем она, что с ней, об этом узнать не пытайся,

Молча терпи свой удел – в пользу молчанье тебе.

Ты, что на каждом шагу кричишь о причинах разрыва,

Все исчисляя грехи бывшей подруги твоей,

Эти стенанья оставь: безмолвие – лучшее средство,

Чтоб из влюбленной души образ желанный стереть.

Право, вернее молчать, чем болтать, что любовь миновала:

Кто неуемно твердит: «Я не влюблен», – тот влюблен.

Лучше любовный огонь гасить постепенно, чем сразу:

Бесповоротней уход, если уйти не спеша.

Мчится поток дождевой быстрей, чем спокойная речка,

Но иссякает поток, речке же течь без конца.

Шаг за шагом иди, осторожно и мягко ступая,

Чтоб испустившая дух ветром развеялась страсть.

Ту, кого только что нежно любил, грешно ненавидеть.

Ненависть – годный исход только для дикой души.

Нужен душевный покой, а ненависть – это лишь признак,

Что не иссякла любовь, что неизбывна беда.

Стыдно мужчине и женщине стать из супругов врагами:

Аппия строго глядит сверху на эту вражду.

Часто враждуют, любя, и судятся, скованы страстью;

Если же нету вражды – вольно гуляет любовь.

Друг мой однажды в суде говорил ужасные речи;

В крытых носилках ждала женщина, жертва речей.

Время идти; он сказал: «Пусть выйдет она из носилок!»

Вышла; и он онемел, видя былую любовь.

Руки упали, из рук упали двойные дощечки,

Ахнув: «Победа твоя!» – пал он в объятия к ней.

Лучше всего и пристойней всего разойтись полюбовно,

С ложа любви не спеша в сутолку тяжб и судов.

Все ей оставь, что она от тебя получила в подарок, —

Часто немногий ущерб многое благо сулит.

Если же вам доведется нечаянно где-то столкнуться,

Тут-то и вспомни, герой, все наставленья мои!

Бейся, отважный, в упор, оружье твое под рукою —

Метким своим острием Пентесилею срази.

Вот тебе жесткий порог, и вот тебе наглый соперник,

Вот тебе клятвы любви, праздная шутка богов!

Мимо нее проходя, не поправь ненароком прическу,

Не выставляй напоказ тоги изгиб щегольской:

Женщина стала чужой, одной из бесчисленно многих,

Так не заботься о том, как бы понравиться ей.

Что же, однако, мешает успеху всех наших стараний?

Это увидит легко всяк на примере своем.

Трудно отстать от любви потому, что в своем самомненье

Думает каждый из нас: «Как же меня не любить?»

Ты же не верь ни словам (что обманчивей праздного слова?),

Ни призыванью богов с их вековечных высот, —

Не позволяй себя тронуть слезам и рыданиям женским —

Это у них ремесло, плод упражнений для глаз:

Много уловок встает войной на влюбленное сердце,

Так отовсюду валы бьют о приморский утес.

Не открывай же причин, по которым ты хочешь разрыва,

Не изливай свою боль, молча ее схорони,

Не излагай, почему она пред тобой виновата, —

Всюду найдется ответ, хуже придется тебе ж.

Неодолим, кто молчит, а кто принимается спорить —

Тот приготовься принять полный ответ на словах.

Я не хочу похищать, как Улисс, разящие стрелы[143],

Я не посмею гасить факел в холодной воде,

Из-за меня не ослабнет струна священного лука,

Не укоротится взмах крыльев, одетых в багрец.

Что моя песня? Разумный совет. Внимайте совету!

Будь ко мне милостив, Феб, как и доселе бывал!

Феб предо мной, звенит его лук, звенит его лира,

В знаменье видится бог: истинно, Феб предо мной.

Я говорю, амиклейскую шерсть[144] из красильного чана

С пурпуром тирским сравни – сам устыдишься, сравнив.

Так и свою с остальными поставь красавицу рядом —

И устыдишься, что мог выбрать такую из всех.

Двое богинь во всей красоте предстали Парису,

Но при Венере втроем выцвела их красота.

Сравнивай вид и сравнивай нрав и все их уменье,

Лишь бы здраво судить не помешала любовь.

Мелочь добавить хочу, однако подобная мелочь

Часто полезна была многим и мне самому.

Не перечитывай писем, где почерк любезной подруги!

Старое тронет письмо самый незыблемый дух.

Все их сложи – против воли сложи! – в горящее пламя:

«Вот погребальный костер страсти несчастной моей!»

Фестия дочь[145] головнею сожгла далекого сына —

Ты ль поколеблешься сжечь строки солгавшей любви?

Если возможно, сожги заодно восковые таблички:

Истинной гибелью воск для Лаодамии был.

Часто наводят тоску места, где вы были, где спали;

Этих свидетельских мест тоже избегнуть умей.

«Здесь мы были вдвоем, здесь легли на желанное ложе,

Здесь подарила она самую сладкую ночь».

Воспоминаньем любовь бередит незажившие раны,

А обессилевших гнет самая малая боль.

Полупогаснувший прах оживает, почувствовав серу,

И неприметный огонь ярким встает языком, —

Так, если прежнюю страсть обновить неумелым намеком,

Вновь запылает пожар там, где не тлело ничто.

Счастлив аргивский моряк обойти Кафарейские скалы[146],

Где в разожженных кострах кроется старцева месть;

Рад в осторожном пути не встретить Нисову Сциллу —

Не возвращайся и ты к месту минувших отрад.

В них для тебя – и сиртская мель, и эпирские рифы,

В них поглощенную зыбь крутит Харибдина пасть.

Есть облегченье и в том, к чему не понудишь советом,

Но коли выйдет судьба – сам же окажешься рад.

Если бы Федра жила в нищете, не пришлось бы Нептуну

Слать против внука быка, робких пугая коней:

Кноссянка[147], роскошь забыв, забыла бы грешные страсти —

Лишь на приволье богатств любит гнездиться любовь.

Кто захотел бы Гекалу и кто бы польстился на Ира?[148]

Бедная с нищим, они впрямь никому не нужны.

Нет у бедности средств питать любовную похоть —

Только решишься ли ты ради того обеднеть?

Ну, так решись не тешить себя хотя бы театром,

Если из сердца избыть дочиста хочешь любовь!

Истаивает душа от кифары, от флейты, от лиры,

От голосов и от рук, плещущих в мерном ладу;

Там представляет плясун любовников древних сказаний

И мановеньем своим радость внушает и страх.

Даже – больно сказать! – не трогай любовных поэтов!

Притиранья для лица

[149]

Женщины! Вот вам урок: учитесь, как можно заботой

Сделать прекрасней лицо и сохранить красоту.

Только уход, изведя ежевичник колючий, заставил

Почву бесплодных полей злаки Цереры дарить;

Только уход избавляет плоды от горького сока,

Яблоне усыновить чуждый велит урожай.

То, что ухожено, всем по душе. Раззолочены кровли,

Мрамором штучных полов черная скрыта земля,

Индия шлет для утех слоновую кость вырезную,

Лучше становится шерсть, выйдя из тирских котлов[150].

Может, при Татии[151] встарь и любили сабинянки больше

Не за собою ходить, а за отцовской землей.

Радостно было сидеть на высокой скамье краснолицым

Женам и толстую нить грубой рукою сучить,

Вечером в хлев запирать ягнят, которых пригнала

С пастбища дочь, и в очаг хворост кидать и дрова.

Матери наши теперь народили дочек нежнее:

Хочется всем вам ходить в платье с шитьем золотым,

Хочется так и сяк уложить надушенные кудри,

Хочется, чтоб самоцвет ярче на пальце сверкал;

Камни с Востока везут, чтобы вы их носили на шее,

Чтобы их груз оттянул мочки обоих ушей…

Впрочем, нельзя укорять за старанье понравиться женщин,

Если мужчины и те стали лощены в наш век.

Холят себя мужья, перенявшие женский обычай,

Так что нельзя и жене больше следить за собой.

Как украсить себя, как ловить любовь на приманку,

Знать не пустяк. А в упрек ставить опрятность нельзя.

Сидя в деревне, и то любая кудри уложит,

Скрой на Афоне ее – прибрана будет и там.

Нравиться хоть и себе – даже это каждой приятно,

Каждой своя красота и по душе, и мила.

Любит Юнонин павлин[152] распускать хваленые перья

Перед людьми: красотой даже и птица горда.

Так-то верней сожжет нас Любовь, чем от силы безвестной

Трав, искушенной в волшбе срезанных тайно рукой.

Зельям верить нельзя, и незачем смешивать соки

Или зловредный пытать яд от влюбленных кобыл[153].

Змеи в дальних полях от марсийских не лопнут заклятий,

И не погонит река воды к истокам своим.

Если в темесскую медь[154] кто-нибудь иногда и ударит,

Все ж с колесницы ночной кони не сбросят луну.

Женщины! Прежде всего и всегда добронравье блюдите!

Внешность пленяет, когда с нравом в согласье она.

Любят надежно – за нрав! Красота уходит с годами,

Сетка покроет морщин милое прежде лицо.

Время придет, когда вам будет в зеркало горько глядеться,

И огорченье еще к прежним добавит морщин.

Лишь добронравье одно устоит и годам не уступит,

Только оно привязать может надолго любовь.

Женщины! Вот вам урок: когда томные члены покинет

Сон, учитесь лицо белым и свежим хранить.

От шелухи и мякины очисть ячменные зерна,

Те, что из Ливии к нам шлют на судах грузовых,

Выбей десяток яиц на горох журавлиный, по весу

Взяв, сколько чистый ячмень весил – два фунта сполна.

После того как смесь на ветру просохнет, ослица

Пусть перемелет ее, жернов шершавый вертя.

Рог разотри, что олень годовалый сбросил впервые,

Фунт порошка разделив, долю шестую возьми,

И, когда с мелкой мукой будет он у тебя перемешан,

Сразу ее над ларем ты через сито просей.

Дюжину после очисть нарцисса луковиц, в гладком

Мраморе их разотри неутомимой рукой,

Унцию тускских смешай семян с аравийской камедью[155],

Более в девять раз меду к составу добавь.

Кто притираньем таким лицо смягчает усердно,

Будет кожа у той глаже лощеных зеркал.

Смело бобы прокали, животы от которых вздувает,

И на огне насуши бледных волчана плодов,

Тех и других, весы уравняв, бери по шесть фунтов,

Те и другие дай черным дробить жерновам.

Надо вложить и белил, и красной щелочной пены,

Яркий косатник добавь из иллирийской земли.

Пусть это все перетрут молодые сильные руки;

Взявши стертую смесь, унцию ровно отвесь.

Гнезда плаксивых птиц[156] раздобудь (потому «зимородным»

Снадобье это зовут). Пятна сгоняет оно.

Если ты спросишь, каким я довольствуюсь весом, отвечу:

Унцию ты разделить надвое ровно должна.

Все это соединить, чтобы смесью смазывать кожу,

Можно, добавив из сот желтый аттический мед.

Ладан, хоть он угоден богам и гнев их смиряет,

Все-таки ты не спеши бросить в огонь на алтарь:

С щелоком ладан смешай, если ищешь от прыщиков средство,

Ровно по трети возьми фунта для смеси такой.

Меньше трех унций отвесь с коры добытой камеди,

С кубик игральный всего жирного мирра добавь,

Все это вместе стерев, пропусти через тонкое сито,

Чтобы скрепить порошок, меду густого налей.

Будет полезно укроп в благовонное мирро подсыпать,

На девять скрупулов взяв мирра – укропа лишь пять.

Розы сухих лепестков набери, сколько схватишь в пригоршню,

Ладан мужской подмешай к ним и Аммонову соль[157].

Также и слизистый сок, выделенье зерен ячменных;

Соли и ладана вес с весом сравняй лепестков.

Снадобьем этим намажь ненадолго гладкую кожу —

Цвет лица у тебя станет надолго хорош.

Видел я женщин, что мак в холодной воде растирают

И лекарством таким нежное мажут лицо…

Любовные элегии

Книга первая

I

Важным стихом[158] я хотел войну и горячие битвы

Изобразить, применив с темой согласный размер:

С первым стихом был равен второй. Купидон рассмеялся

И, говорят, у стиха тайно похитил стопу[159].

«Кто же такие права тебе дал над стихами, злой мальчик?

Ты не вожатый певцов, спутники мы Пиэрид.

Что, если б меч Венера взяла белокурой Минервы,

А белокурая вдруг факел Минерва зажгла?

Кто же нагорных лесов назовет госпожою Цереру

Или признает в полях девственной лучницы власть?

Кто же метанью копья обучать пышнокудрого стал бы

Феба? Не будет бряцать лирой Аонии[160] Марс!

Мальчик, и так ты могуч, и так велико твое царство, —

Честолюбивый, зачем новых ты ищешь забот?

Или ты всем завладел – Геликоном, Темпейской долиной?

Иль не хозяин уж Феб собственной лиры своей?

Только лишь с первым стихом возникала новая книга,

Как обрывал Купидон тотчас мой лучший порыв.

Нет для легких стихов у меня подходящих предметов:

Юноши, девушки нет с пышным убором волос», —

Так я пенял, а меж тем открыл он колчан и мгновенно

Мне на погибель извлек острые стрелы свои.

Взял свой изогнутый лук, тетиву натянул на колене:

«Вот, – сказал он, – поэт, тема для песен твоих!»

Горе мне! Были, увы, те стрелы у мальчика метки.

Я запылал – и в груди царствует ныне Амур.

Пусть шестистопному вслед стиху идет пятистопный.

Брани, прощайте! И ты, их воспевающий стих!

Взросшим у влаги венчай золотистую голову миртом,

Муза, – в двустишьях твоих будет одиннадцать стоп.

II

Я не пойму, отчего и постель мне кажется жесткой,

И одеяло мое на пол с кровати скользит?

И почему во всю долгую ночь я сном не забылся?

И отчего изнемог, кости болят почему?

Не удивлялся бы я, будь нежным взволнован я чувством…

Или, подкравшись, любовь тайно мне козни творит?

Да, несомненно; впились мне в сердце точеные стрелы

И в покоренной груди правит жестокий Амур.

Сдаться ему иль борьбой разжигать нежданное пламя?..

Сдамся: поклажа легка, если не давит плечо.

Я замечал, что пламя сильней, коль факел колеблешь, —

А перестань колебать – и замирает огонь.

Чаще стегают быков молодых, ярму не покорных,

Нежели тех, что бразду в поле охотно ведут.

С норовом конь, – так его удилами тугими смиряют;

Если же рвется он в бой, строгой не знает узды.

Так же Амур: сильней и свирепей он гонит строптивых,

Нежели тех, кто всегда служит покорно ему.

Я признаюсь, я новой твоей оказался добычей,

Я побежден, я к тебе руки простер, Купидон.

Незачем нам враждовать, я мира прошу и прощенья, —

Честь ли с оружьем твоим взять безоружного в плен?

Миртом чело увенчай, запряги голубей[161] материнских,

А колесницу под стать отчим[162] воинственный даст.

На колеснице его – триумфатор – при кликах народа

Будешь стоять и легко править упряжкою птиц.

Юношей пленных вослед поведут и девушек пленных,

Справишь торжественно ты великолепный триумф.

Жертва последняя, сам с моей недавнею раной

Новые цепи свои пленной душой понесу.

За спину руки загнув, повлекут за тобой Благонравье,

Скромность и всех, кто ведет с войском Амура борьбу.

Все устрашатся тебя, и, руки к тебе простирая,

Громко толпа запоет: «Слава! Ио! Торжествуй!»

Рядом с тобой Соблазны пойдут, Заблуждение, Буйство, —

Где бы ты ни был, всегда эта ватага с тобой.

Ты и людей, и богов покоряешь с таким ополченьем.

Ты без содействия их вовсе окажешься гол.

Мать с олимпийских высот тебе, триумфатору, будет

Рукоплескать, на тебя розы кидать, веселясь.

Будут и крылья твои, и кудри гореть в самоцветах,

Сам золотой – полетишь на золоченой оси.

Многих еще по дороге спалишь – тебя ли не знаю!

Едучи мимо, ты ран много еще нанесешь.

Если бы даже хотел, удержать ты стрелы не в силах:

Если не самый огонь, близость его – обожжет.

Схож с тобою был Вакх, покорявший земли у Ганга:

Голуби возят тебя – тигры возили его.

Но коль участвую я в божественном ныне триумфе,

Коль побежден я тобой, будь покровителем мне!

Великодушен – смотри! – в боях твой родственник Цезарь[163],

Победоносной рукой он побежденных хранит.

V

Жарко было в тот день, а время уж близилось к полдню.

Поразморило меня, и на постель я прилег.

Ставня одна лишь закрыта была, другая – открыта,

Так что была полутень в комнате, словно в лесу, —

Мягкий, мерцающий свет, как в час перед самым закатом

Иль когда ночь отошла, но не возник еще день.

Кстати такой полумрак для девушек скромного нрава,

В нем их опасливый стыд нужный находит приют.

Тут Коринна вошла в распоясанной легкой рубашке,

По белоснежным плечам пряди спадали волос.

В спальню входила такой, по преданию, Семирамида

Или Лайда[164], любовь знавшая многих мужей…

Легкую ткань я сорвал, хоть, тонкая, мало мешала, —

Скромница из-за нее все же боролась со мной.

Только сражалась, как те, кто своей не желает победы,

Вскоре, себе изменив, другу сдалась без труда.

И показалась она перед взором моим обнаженной…

Мне в безупречной красе тело явилось ее.

Что я за плечи ласкал! К каким я рукам прикасался!

Как были груди полны – только б их страстно сжимать!

Как был гладок живот под ее совершенною грудью!

Стан так пышен и прям, юное крепко бедро!

Стоит ли перечислять?.. Все было восторга достойно.

Тело нагое ее я к своему прижимал…

Прочее знает любой… Уснули усталые вместе…

О, проходили бы так чаще полудни мои!

VI

Слушай, привратник, – увы! – позорной прикованный цепью!

Выдвинь засов, отвори эту упрямую дверь!

Многого я не прошу: проход лишь узенький сделай,

Чтобы я боком пролезть в полуоткрытую мог.

Я ведь от долгой любви исхудал, и это мне кстати, —

Вовсе я тоненьким стал, в щелку легко проскользну…

Учит любовь обходить дозор сторожей потихоньку

И без препятствий ведет легкие ноги мои.

Раньше боялся и я темноты, пустых привидений,

Я удивлялся, что в ночь храбро идет человек.

Мне усмехнулись в лицо Купидон и матерь Венера,

Молвили полушутя: «Станешь отважен и ты!»

Я полюбил – и уже ни призраков, реющих ночью,

Не опасаюсь, ни рук, жизни грозящих моей.

Нет, я боюсь лишь тебя и льщу лишь тебе, лежебока!

Молнию держишь в руках, можешь меня поразить.

Выгляни, дверь отомкни, – тогда ты увидишь, жестокий:

Стала уж мокрою дверь, столько я выплакал слез.

Вспомни: когда ты дрожал, без рубахи, бича ожидая,

Я ведь тебя защищал перед твоей госпожой.

Милость в тот памятный день заслужили тебе мои просьбы, —

Что же – о низость! – ко мне нынче не милостив ты?

Долг благодарности мне возврати! Ты и хочешь, и можешь, —

Время ночное бежит, – выдвинь у двери засов!

Выдвинь!.. Желаю тебе когда-нибудь сбросить оковы,

И перестать наконец хлеб свой невольничий есть.

Нет, ты не слушаешь просьб… Ты сам из железа, привратник!..

Дверь на дубовых столбах окоченелой висит.

С крепким запором врата городам осажденным полезны, —

Но опасаться врагов надо ли в мирные дни?

Как ты поступишь с врагом, коль так влюбленного гонишь?

Время ночное бежит, – выдвинь у двери засов!

Я подошел без солдат, без оружья… один… но не вовсе:

Знай, что гневливый Амур рядом со мною стоит.

Если б я даже хотел, его отстранить я не в силах, —

Легче было бы мне с телом расстаться своим.

Стало быть, здесь один лишь Амур со мною, да легкий

Хмель в голове, да венок, сбившийся с мокрых кудрей.

Страшно ль оружье мое? Кто на битву со мною не выйдет.

Время ночное бежит, – выдвинь у двери засов!

Или ты дремлешь, и сон, помеха влюбленным, кидает

На ветер речи мои, слух миновавшие твой?

Помню, в глубокую ночь, когда я, бывало, старался

Скрыться от взоров твоих, ты никогда не дремал…

Может быть, нынче с тобой и твоя почивает подруга?

Ах! Насколько ж твой рок рока милей моего!

Мне бы удачу твою, – и готов я надеть твои цепи…

Время ночное бежит, – выдвинь у двери засов!

Или мне чудится?.. Дверь на своих вереях повернулась…

Дрогнули створы, и мне скрип их пророчит успех?..

Нет… Я ошибся… На дверь налетело дыхание ветра…

Горе мне! Как далеко ветер надежды унес!

Если еще ты, Борей, похищенье Орифии помнишь, —

О, появись и подуй, двери глухие взломай!

В Риме кругом тишина… Сверкая хрустальной росою,

Время ночное бежит, – выдвинь у двери засов!

Или с мечом и огнем, которым пылает мой факел,

Переступлю, не спросясь, этот надменный порог!

Ночь, любовь и вино терпенью не очень-то учат:

Ночи стыдливость чужда, Вакху с Амуром – боязнь.

Средства я все истощил, но тебя ни мольбы, ни угрозы

Все же не тронули… Сам глуше ты двери глухой!

Нет, порог охранять подобает тебе не прекрасной

Женщины, – быть бы тебе сторожем мрачной тюрьмы!..

Вот уж денница[165] встает и воздух смягчает морозный,

Бедных к обычным трудам вновь призывает петух.

Что ж, мой несчастный венок! С кудрей безрадостных сорван,

У неприютных дверей здесь до рассвета лежи!

Тут на пороге тебя госпожа поутру заметит, —

Будешь свидетелем ты, как я провел эту ночь…

Ладно, привратник, прощай!.. Тебе бы терпеть мои муки!

Соня, любовника в дом не пропустивший, – прощай!

Будьте здоровы и вы, порог, столбы и затворы

Крепкие, – сами рабы хуже цепного раба!

VII

Если ты вправду мой друг, в кандалы заключи по заслугам

Руки мои – пока буйный порыв мой остыл.

В буйном порыве своем на любимую руку я поднял,

Милая плачет, моей жертва безумной руки.

Мог я в тот миг оскорбить и родителей нежно любимых,

Мог я удар нанести даже кумирам богов.

Что же? Разве Аякс, владевший щитом семислойным,

Не уложил, изловив, скот на просторном лугу?[166]

Разве злосчастный Орест, за родителя матери мстивший,

Меч не решился поднять на сокровенных богинь?

Я же посмел растрепать дерзновенно прическу любимой, —

Но, и прически лишась, хуже не стала она.

Столь же прелестна!.. Такой, по преданью, по склонам Менала[167]

Дева, Схенеева дочь[168], с луком за дичью гналась;

Или критянка[169], когда паруса и обеты Тесея

Нот уносил, распустив волосы, слезы лила;

Или Кассандра (у той хоть и были священные ленты)

Наземь простерлась такой в храме, Минерва, твоем.

Кто мне не скажет теперь: «Сумасшедший!», не скажет мне: «Варвар!»?

Но промолчала она: ужас уста ей сковал.

Лишь побледневшим лицом безмолвно меня упрекала,

Был я слезами ее и без речей обвинен.

Я поначалу хотел, чтоб руки от плеч отвалились:

«Лучше, – я думал, – лишусь части себя самого!»

Да, себе лишь в ущерб я к силе прибег безрассудной,

Я, не сдержав свой порыв, только себя наказал.

Вы мне нужны ли теперь, служанки злодейств и убийства?

Руки, в оковы скорей! Вы заслужили оков.

Если б последнего я из плебеев ударил, понес бы

Кару, – иль более прав над госпожой у меня?

Памятен стал Диомед преступленьем тягчайшим: богине

Первым удар он нанес, стал я сегодня – вторым.[170]

Все ж он не столь виноват: я свою дорогую ударил,

Хоть говорил, что люблю, – тот же взбешен был врагом.

Что ж, победитель, теперь готовься ты к пышным триумфам!

Лавром чело увенчай, жертвой Юпитера чти!..

Пусть восклицает толпа, провожая твою колесницу:

«Славься, доблестный муж: женщину ты одолел!»

Пусть, распустив волоса, впереди твоя жертва влачится,

Скорбная, с бледным лицом, если б не кровь на щеках…

Лучше бы губкам ее посинеть под моими губами,

Лучше б на шее носить зуба игривого знак!

И, наконец, если я бушевал, как поток разъяренный,

И оказался в тот миг гнева слепого рабом, —

Разве прикрикнуть не мог – ведь она уж и так оробела, —

Без оскорбительных слов, без громогласных угроз?

Разве не мог разорвать ей платье – хоть это и стыдно —

До середины? А там пояс сдержал бы мой пыл.

Я же дошел до того, что схватил надо лбом ее пряди

И на прелестных щеках метки оставил ногтей!

Остолбенела она, в изумленном лице ни кровинки,

Белого стала белей камня с Паросской гряды.

Я увидал, как она обессилела, как трепетала, —

Так волоса тополей в ветреных струях дрожат,

Или же тонкий тростник, колеблемый легким Зефиром,

Или же рябь на воде, если проносится Нот.

Дольше терпеть не могла, и ручьем полились ее слезы —

Так из-под снега течет струйка весенней воды.

В эту минуту себя и почувствовал я виноватым,

Горькие слезы ее – это была моя кровь.

Трижды к ногам ее пасть я хотел, молить о прощенье, —

Трижды руки мои прочь оттолкнула она.

Не сомневайся, поверь: отмесив, облегчишь свою муку;

Мне, не колеблясь, в лицо впейся ногтями, молю!

Глаз моих не щади и волос не щади, заклинаю, —

Женским слабым рукам гнев свою помощь подаст.

Или, чтоб знаки стереть злодеяний моих, поскорее

В прежний порядок, молю, волосы вновь уложи!

IX

Всякий влюбленный – солдат, и есть у Амура свой лагерь.

В этом мне, Аттик, поверь: каждый влюбленный – солдат.

Возраст, способный к войне, подходящ и для дела Венеры.

Жалок дряхлый боец, жалок влюбленный старик.

Тех же требует лет полководец в воине сильном

И молодая краса в друге на ложе любви.

Оба и стражу несут, и спят на земле по-солдатски:

Этот у милых дверей, тот у палатки вождя.

Воин в дороге весь век, – а стоит любимой уехать,

Вслед до пределов земли смелый любовник пойдет.

Встречные горы, вдвойне от дождей полноводные реки

Он перейдет, по пути сколько истопчет снегов!

Морем придется ли плыть, – не станет ссылаться на бури

И не подумает он лучшей погоды желать.

Кто же стал бы терпеть, коль он не солдат, не любовник,

Стужу ночную и снег вместе с дождем проливным?

Этому надо идти во вражеский стан на разведку;

Тот не спускает с врага, то есть с соперника, глаз.

Тот города осаждать, а этот – порог у жестокой

Должен, – кто ломится в дверь, кто в крепостные врата.

Часто на спящих врагов напасть врасплох удавалось,

Вооруженной рукой рать безоружных сразить, —

Пало свирепое так ополченье Реса-фракийца[171],

Бросить хозяина вам, пленные кони, пришлось!

Так и дремота мужей помогает любовникам ловким:

Враг засыпает – они смело кидаются в бой.

Всех сторожей миновать, избегнуть дозорных отрядов —

Это забота бойцов, бедных любовников труд.

Марс и Венера равно ненадежны: встает побежденный,

Падает тот, про кого ты и подумать не мог.[172]

Пусть же никто не твердит, что любовь – одно лишь безделье:

Изобретательный ум нужен для дела любви.

Страстью великий Ахилл к уведенной горит Брисеиде, —

Пользуйтесь, Трои сыны! Рушьте аргивскую мощь!

Гектор в бой уходил из объятий своей Андромахи,

И покрывала ему голову шлемом жена.

Перед Кассандрой, с ее волосами безумной менады,

Остолбенел, говорят, вождь величайший Атрид.

Также изведал и Марс искусно сплетенные сети, —

У олимпийцев то был самый любимый рассказ…

Отроду был я ленив, к досугу беспечному склонен,

Душу расслабили мне дрема и отдых в тени.

Но полюбил я, и вот – встряхнулся, и сердца тревога

Мне приказала служить в воинском стане любви.

Бодр, как видишь, я стал, веду ночные сраженья.

Если не хочешь ты стать праздным ленивцем, – люби!

X

Той, увезенною вдаль от Эврота на судне фригийском,[173]

Ставшей причиной войны двух ее славных мужей;

Ледой, с которой любовь, белоснежным скрыт опереньем,

Хитрый любовник познал, в птичьем обличье слетев;

И Амимоной[174], в сухих бродившей полях Арголиды,

С урной, на темени ей пук придавившей волос, —

Вот кем считал я тебя; и орла и быка опасался —

Всех, в кого обратить смог Громовержца Амур…

Страх мой теперь миновал, душа исцелилась всецело,

Это лицо красотой мне уже глаз не пленит.

Спросишь, с чего изменился я так? Ты – требуешь платы!

Вот и причина: с тех пор ты разонравилась мне.

Искренней зная тебя, я любил твою душу и тело, —

Ныне лукавый обман прелесть испортил твою.

И малолетен и наг Купидон: невинен младенец,

Нет одеяний на нем, – весь перед всеми открыт.

Платой прикажете вы оскорблять Венерина сына?

Нет и полы у него, чтобы деньгу завязать.

Ведь ни Венера сама, ни Эрот воевать не способны, —

Им ли плату взимать, миролюбивым богам?

Шлюха готова с любым спознаться за сходные деньги,

Тело неволит она ради злосчастных богатств.

Все ж ненавистна и ей хозяина жадного воля —

Что вы творите добром, по принужденью творит.

Лучше в пример для себя неразумных возьмите животных.

Стыдно, что нравы у них выше, чем нравы людей.

Платы не ждет ни корова с быка, ни с коня кобылица,

И не за плату берет ярку влюбленный баран.

Рада лишь женщина взять боевую с мужчины добычу,

За ночь платят лишь ей, можно ее лишь купить.

Торг ведет достояньем двоих, для обоих желанным, —

Вознагражденье ж она все забирает себе.

Значит, любовь, что обоим мила, от обоих исходит,

Может один продавать, должен другой покупать?

И почему же восторг, мужчине и женщине общий,

Стал бы в убыток ему, в обогащение ей?

Плох свидетель, коль он, подкупленный, клятву нарушит;

Плохо, когда у судьи ларчик бывает открыт:

Стыдно в суде защищать бедняка оплаченной речью;

Гнусно, когда трибунал свой набивает кошель.

Гнусно наследство отца умножать доходом постельным,

Торг своей красотой ради корысти вести.

То, что без платы дано, благодарность по праву заслужит;

Если ж продажна постель, не за что благодарить.

Тот, кто купил, не связан ничем; закончена сделка —

И удаляется гость, он у тебя не в долгу.

Плату за ночь назначать берегитесь, прелестные жены!

Нечистоплотный доход впрок никому не пойдет.

Много ли жрице[175] святой помогли запястья сабинян,

Если тяжелым щитом голову сплющили ей?

Острою сталью пронзил его породившее лоно

Сын[176] – ожерелье виной было злодейства его.

Впрочем, не стыдно ничуть подарков просить у богатых:

Средства найдутся у них просьбу исполнить твою.

Что ж не срывать виноград, висящий на лозах обильных?

Можно плоды собирать с тучной феаков земли.

Если же беден твой друг, оцени его верность, заботы, —

Он госпоже отдает все достоянье свое.

А славословить в стихах похвалы достойных красавиц —

Дело мое: захочу – славу доставлю любой.

Ткани истлеют одежд, самоцветы и золото сгинут, —

Но до скончанья веков славу даруют стихи.

Сам я не скуп, не терплю, ненавижу, коль требуют платы;

Просишь – тебе откажу, брось домогаться – и дам.

XIII

Из океана встает, престарелого мужа покинув,

Светловолосая[177]; мчит день на росистой оси.

Что ты, Аврора, спешишь? Постой! О, пусть ежегодно

Птицы вступают в бои, славя Мемнонову тень!

Мне хорошо в этот час лежать в объятиях милой,

Если всем телом она крепко прижмется ко мне.

Сладостен сон и глубок, прохладен воздух и влажен,

Горлышком гибким звеня, птиц приветствует свет.

Ты нежеланна мужам, нежеланна и девам… Помедли!

Росные вожжи свои алой рукой натяни!

До появленья зари следить за созвездьями легче

Кормчему, и наугад он не блуждает в волнах.

Только взойдешь – и путник встает, отдохнуть не успевший,

Воин привычной рукой тотчас берется за меч.

Первой ты видишь в полях земледельца с двузубой мотыгой,

Первой зовешь под ярмо неторопливых быков.

Мальчикам спать не даешь, к наставникам их отправляешь,

Чтобы жестоко они били детей по рукам.

В зданье суда ты ведешь того, кто порукою связан, —

Много там можно беды словом единым нажить.

Ты неугодна судье, неугодна и стряпчему тоже, —

Встать им с постели велишь, вновь разбираться в делах.

Ты же, когда отдохнуть хозяйки могли б от работы,

Руку-искусницу вновь к прерванной пряже зовешь.

Не перечислить всего… Но чтоб девушки рано вставали,

Стерпит лишь тот, у кого, видимо, девушки нет.

О, как я часто желал, чтоб ночь тебе не сдавалась,

Чтоб не бежали, смутясь, звезды пред ликом твоим!

О, как я часто желал, чтоб ось тебе ветром сломало

Или свалился бы конь, в тучу густую попав.

Что ты спешишь? Не ревнуй! Коль сын[178] твой рожден чернокожим,

Это твоя лишь вина: сердце черно у тебя.

Или оно никогда не пылало любовью к Кефалу[179]?

Думаешь, мир не узнал про похожденья твои?

Я бы хотел, чтоб Тифон про тебя рассказал без утайки, —

На небесах ни одной не было басни срамней!

Ты от супруга бежишь, – охладел он за долгие годы.

Как колесницу твою возненавидел старик!

Если б какого-нибудь ты сейчас обнимала Кефала,

Крикнула б ночи коням: «Стойте, сдержите свой бег!»

Мне же за то ли страдать, что муж твой увял долголетний?

Разве советовал я мужем назвать старика?

Вспомни, как юноши[180] сон лелеяла долго Селена,

А ведь она красотой не уступала тебе.

Сам родитель богов, чтоб видеть пореже Аврору,

Слил две ночи в одну[181], тем угождая себе…

Но перестал я ворчать: она услыхала как будто, —

Вдруг покраснела… Но день все-таки позже не встал…

XIV

Сколько я раз говорил: «Перестань ты волосы красить!»

Вот и не стало волос, нечего красить теперь.

А захоти – ничего не нашлось бы на свете прелестней!

До низу бедер твоих пышно спускались они.

Право, так были тонки, что причесывать их ты боялась, —

Только китайцы одни ткани подобные ткут.

Тонкою лапкой паук где-нибудь под ветхою балкой

Нитку такую ведет, занят проворным трудом.

Не был волос твоих цвет золотым, но не был и черным, —

Был он меж тем и другим, тем и другим отливал:

Точно такой по долинам сырым в нагориях Иды

Цвет у кедровых стволов, если кору ободрать.

Были послушны, – прибавь, – на сотни извивов способны,

Боли тебе никогда не причиняли они.

Не обрывались они от шпилек и зубьев гребенки,

Девушка их убирать, не опасаясь, могла…

Часто служанка при мне наряжала ее, и ни разу,

Выхватив шпильку, она рук не колола рабе.

Утром, бывало, лежит на своей пурпурной постели

Навзничь, – а волосы ей не убирали еще.

Как же была хороша, – с фракийской вакханкою схожа,

Что отдохнуть прилегла на луговой мураве…

Были так мягки они и легкому пуху подобны, —

Сколько, однако, пришлось разных им вытерпеть мук!

Как поддавались они терпеливо огню и железу,

Чтобы округлым затем лучше свиваться жгутом!

Громко вопил я: «Клянусь, эти волосы жечь – преступленье!

Сами ложатся они, сжалься над их красотой!

Что за насилье! Сгорать таким волосам не пристало:

Сами научат, куда следует шпильки вставлять!..»

Нет уже дивных волос, ты их погубила, а, право,

Им позавидовать мог сам Аполлон или Вакх.

С ними сравнил бы я те, что у моря нагая Диона

Мокрою держит рукой, – так ее любят писать.

Что ж о былых волосах теперь ты, глупая, плачешь?

Зеркало в скорби зачем ты отодвинуть спешишь?

Да, неохотно в него ты глядишься теперь по привычке, —

Чтоб любоваться собой, надо о прошлом забыть!

Не навредила ведь им наговорным соперница зельем,

Их в гемонийской струе[182] злая не мыла карга;

Горя причиной была не болезнь (пронеси ее мимо!),

Не поубавил волос зависти злой язычок;

Видишь теперь и сама, что убытку себе натворила,

Голову ты облила смесью из ядов сама!

Волосы пленных тебе прислать из Германии могут,

Будет тебя украшать дар покоренных племен.

Если прической твоей залюбуется кто, покраснеешь,

Скажешь: «Любуются мной из-за красы покупной!

Хвалят какую-нибудь во мне германку-сигамбру, —

А ведь, бывало, себе слышала я похвалы!..»

Горе мне! Плачет она, удержаться не может; рукою,

Вижу, прикрыла лицо, щеки пылают огнем.

Прежних остатки волос у нее на коленях, ей тяжко, —

Горе мое! Не колен были достойны они…

Но ободрись, улыбнись: злополучье твое поправимо,

Скоро себе возвратишь прелесть природных волос!

XV

Зависть! Зачем упрекаешь меня, что молодость трачу,

Что, сочиняя стихи, праздности я предаюсь?

Я, мол, не то что отцы, не хочу в свои лучшие годы

В войске служить, не ищу пыльных наград боевых.

Мне ли законов твердить многословье, на неблагодарном

Форуме, стыд позабыв, речи свои продавать?

Эти не вечны дела, а я себе славы желаю

Непреходящей, чтоб мир песни мои повторял.

Жив меонийский певец[183], пока возвышается Ида,

Быстрый покуда волну к морю стремит Симоент.

Жив и аскреец, пока виноград наливается соком,

И подрезают кривым колос Церерин серпом.

Будет весь мир прославлять постоянно Баттова сына, —

Не дарованьем своим, так мастерством он велик

Так же не будет вовек износа котурну Софокла.

На небе солнце с луной? Значит, не умер Арат.

Раб покуда лукав, бессердечен отец, непотребна

Сводня, а дева любви ласкова, – жив и Менандр.

Акций, чей мужествен стих, и Энний, еще неискусный,

Славны, и их имена время не сможет стереть.

Могут ли люди забыть Варрона и первое судно

Или как вождь Эсонид плыл за руном золотым?

Также людьми позабыт возвышенный будет Лукреций,

Только когда и сама сгинет однажды Земля.

Титир, земные плоды и Энеевы брани, – читатель

Будет их помнить, доколь в мире главенствует

Рим. Факел покуда и лук Купидоновым будут оружьем,

Будут, ученый Тибулл, строки твердиться твои.

Будет известен и Галл в восточных и западных странах, —

Вместе же с Галлом своим и Ликорида его.

Так: меж тем, как скала или зуб терпеливого плуга

Гибнут с течением лет, – смерти не знают стихи.

Пусть же уступят стихам и цари, и все их триумфы,

Пусть уступит им Таг[184] в золотоносных брегах!

Манит пусть низкое чернь! А мне Аполлон белокурый

Пусть наливает полней чашу кастальской струей!

Голову лишь бы венчать боящимся холода миртом,

Лишь бы почаще меня пылкий любовник читал!

Зависть жадна до живых. Умрем – и она присмиреет.

Каждый в меру заслуг будет по смерти почтен.

Так, и сгорев на костре погребальном, навек я останусь

Жить – сохранна моя будет немалая часть.

Книга вторая

I

Я и это писал, уроженец края пелигнов,

Тот же Овидий, певец жизни беспутной своей.

Был то Амура приказ. Уходите, строгие жены, —

Нет, не для ваших ушей нежные эти стихи.

Пусть читает меня, женихом восхищаясь, невеста

Или невинный юнец, раньше не знавший любви.

Из молодежи любой, как я, уязвленный стрелою,

Пусть узнает в стихах собственной страсти черты

И, в изумленье придя, «Как он мог догадаться, – воскликнет, —

Этот искусник поэт – и рассказать обо мне?»

Помню, отважился я прославлять небесные брани[185],

Гигеса[186] с сотнею рук – да и, пожалуй бы, смог! —

Петь, как отмесила Земля и как, на Олимп взгроможденный,

Вместе с Оссой крутой рухнул тогда Пелион.

Тучи в руках я держал и перун Юпитера грозный, —

Смело свои небеса мог бы он им отстоять!..

Что же? Любимая дверь заперла… И забыл я перуны,

Сам Юпитер исчез мигом из мыслей моих.

О Громовержец, прости! Не смогли мне помочь твои стрелы:

Дверь запертая была молний сильнее твоих;

Взял я оружье свое: элегии легкие, шутки;

Тронули строгую дверь нежные речи мои.

Могут стихи низвести луну кровавую с неба,

Солнца белых коней могут назад повернуть.

Змеи под властью стихов ядовитое жало теряют,

Воды по воле стихов снова к истокам текут.

Перед стихом растворяется дверь, и замок уступает,

Если он накрепко вбит даже в дубовый косяк.

Что мне за польза была быстроногого славить Ахилла?

Много ли могут мне дать тот или этот Атрид,

Муж, одинаковый срок проведший в боях и в скитаньях,

Или влекомый в пыли Гектор, плачевный герой?

Нет! А красавица та, чью прелесть юную славлю,

Ныне приходит ко мне, чтобы певца наградить.

Хватит с меня награды такой! Прощайте, герои

С именем громким! Не мне милостей ваших искать.

Лишь бы, красавицы, вы благосклонно слух преклонили

К песням, подсказанным мне богом румяным любви.

IV

Я никогда б не посмел защищать развращенные нравы,

Ради пороков своих лживым оружьем бряцать.

Я признаюсь – коли нам признанье проступков на пользу,

Все я безумства готов, все свои вины раскрыть.

Я ненавижу порок… но сам ненавистного жажду.

Ах, как нести тяжело то, что желал бы свалить!

Нет, себя побороть ни сил не хватает, ни воли…

Так и кидает меня, словно корабль на волнах!..

Определенного нет, что любовь бы мою возбуждало,

Поводов сотни – и вот я постоянно влюблен!

Стоит глаза опустить какой-нибудь женщине скромно, —

Я уже весь запылал, видя стыдливость ее.

Если другая смела, так, значит, она не простушка, —

Будет, наверно, резва в мягкой постели она.

Встретится ль строгая мне, наподобье суровых сабинок, —

Думаю: хочет любви, только скрывает – горда!

Коль образованна ты, так нравишься мне воспитаньем;

Не учена ничему – так простотою мила.

И Каллимаха стихи для иной пред моими топорны, —

Нравятся, значит, мои, – нравится мне и она.

Та же и песни мои, и меня, стихотворца, порочит, —

Хоть и порочит, хочу ей запрокинуть бедро.

Эта походкой пленит, а эта пряма, неподвижна, —

Гибкою станет она, ласку мужскую познав.

Сладко иная поет, и льется легко ее голос, —

Хочется мне поцелуй и у певицы сорвать.

Эта умелым перстом пробегает по жалобным струнам, —

Можно ли не полюбить этих искуснейших рук?

Эта в движенье пленит, разводит размеренно руки,

Мягко умеет и в такт юное тело сгибать.

Что обо мне говорить – я пылаю от всякой причины, —

Тут Ипполита возьми: станет Приапом[187] и он.

Ты меня ростом пленишь: героиням древним подобна, —

Длинная, можешь собой целое ложе занять.

Эта желанна мне тем, что мала: прельстительны обе.

Рослая, низкая – все будят желанья мои.

Эта не прибрана? Что ж, нарядившись, прекраснее станет.

Та разодета: вполне может себя показать.

Белая нравится мне, золотистая нравится кожа;

Смуглой Венерой и той я увлекаюсь подчас.

Темных ли пряди кудрей к белоснежной шее прильнули:

Славою Леды была черных волос красота.

Светлы они? – но шафраном кудрей Аврора прельщает…

В мифах всегда для меня нужный найдется пример.

Юный я возраст ценю, но тронут и более зрелым:

Эта красою милей, та подкупает умом…

Словом, какую ни взять из женщин, хвалимых в столице,

Все привлекают меня, всех я добиться хочу!

VI

[188]

Днесь попугай-говорун, с Востока, из Индии родом,

Умер… Идите толпой, птицы, его хоронить.

В грудь, благочестья полны, пернатые, крыльями бейте,

Щечки царапайте в кровь твердым кривым коготком!

Перья взъерошьте свои; как волосы, в горе их рвите;

Сами пойте взамен траурной длинной трубы.

Что, Филомела[189], пенять на злодейство фракийца – тирана?

Много уж лет утекло, жалобе смолкнуть пора.

Лучше горюй и стенай о кончине столь редкостной птицы!

Пусть глубоко ты скорбишь, – это давнишняя скорбь.

Все вы, которым дано по струям воздушным носиться,

Плачьте! – и первая ты, горлинка: друг он тебе.

Рядом вы прожили жизнь в неизменном взаимном согласье,

Ваша осталась по гроб долгая верность крепка.

Чем молодой был фокидец Пилад для аргосца Ореста,

Тем же была, попугай, горлинка в жизни твоей.

Что твоя верность, увы? Что редкая перьев окраска,

Голос, который умел всяческий звук перенять?

То, что, едва подарен, ты моей госпоже полюбился?

Слава пернатых, и ты все-таки мертвый лежишь…

Перьями крыльев затмить ты хрупкие мог изумруды,

Клюва пунцового цвет желтый шафран оттенял.

Не было птицы нигде, чтобы голосу так подражала.

Как ты, слова говоря, славно картавить умел!

Завистью сгублен ты был – ты ссор затевать не пытался.

Был от природы болтлив, мир безмятежный любил…

Вот перепелки – не то; постоянно друг с другом дерутся[190], —

И потому, может быть, долог бывает их век.

Сыт ты бывал пустяком. Порой из любви к разговорам,

Хоть изобилен был корм, не успевал поклевать.

Был тебе пищей орех или мак, погружающий в дрему,

Жажду привык утолять ты ключевою водой.

Ястреб прожорливый жив, и кругами высоко парящий

Коршун, и галка жива, что накликает дожди;

Да и ворона[191], чей вид нестерпим щитоносной Минерве, —

Может она, говорят, девять столетий прожить.

А попугай-говорун погиб, человеческой речи

Отображение, дар крайних пределов земли.

Жадные руки судьбы наилучшее часто уносят,

Худшее в мире всегда полностью жизнь проживет.

Видел презренный Терсит погребальный костер Филакийца[192];

Пеплом стал Гектор-герой – братья остались в живых…

Что вспоминать, как богов за тебя умоляла хозяйка

В страхе? Неистовый Нот в море моленья унес…

День седьмой наступил, за собой не привел он восьмого, —

Прялка пуста, и сучить нечего Парке твоей.

Но не застыли слова в коченеющей птичьей гортани,

Он, уже чувствуя смерть, молвил: «Коринна, прости!..»

Под Елисейским холмом есть падубов темная роща;

Вечно на влажной земле там зелена мурава.

Там добродетельных птиц – хоть верить и трудно! – обитель;

Птицам зловещим туда вход, говорят, запрещен.

Чистые лебеди там на широких пасутся просторах,

Феникс, в мире один, там же, бессмертный, живет;

Там распускает свой хвост и пышная птица Юноны[193];

Страстный целуется там голубь с голубкой своей.

Принятый в общество их, попугай в тех рощах приютных

Всех добродетельных птиц речью пленяет своей…

А над костями его – небольшой бугорочек, по росту,

С маленьким камнем; на нем вырезан маленький стих:

«Сколь был я дорог моей госпоже – по надгробию видно.

Речью владел я людской, что недоступно для птиц».

VII

Значит, я буду всегда виноват в преступлениях новых?

Ради защиты вступать мне надоело в бои.

Стоит мне вверх поглядеть в беломраморном нашем театре,

В женской толпе ты всегда к ревности повод найдешь.

Кинет ли взор на меня неповинная женщина молча,

Ты уж готова прочесть тайные знаки в лице.

Женщину я похвалю – ты волосы рвешь мне ногтями;

Стану хулить, говоришь: я заметаю следы…

Ежели свеж я на вид, так, значит, к тебе равнодушен;

Если не свеж, – так зачах, значит, томясь по другой…

Право, уж хочется мне доподлинно быть виноватым:

Кару нетрудно стерпеть, если ее заслужил.

Ты же винишь меня зря, напраслине всяческой веришь, —

Этим свой собственный гнев ты же лишаешь цены.

Ты погляди на осла, страдальца ушастого вспомни:

Сколько его ни лупи, – он ведь резвей не идет…

Вновь преступленье: с твоей мастерицей по части причесок,

Да, с Кипассидою мы ложе, мол, смяли твое!

Боги бессмертные! Как? Совершить пожелай я измену,

Мне ли подругу искать низкую, крови простой?

Кто ж из свободных мужчин захочет сближенья с рабыней?

Кто пожелает обнять тело, знававшее плеть?

Кстати, добавь, что она убирает с редким искусством

Волосы и потому стала тебе дорога.

Верной служанки твоей ужель домогаться я буду?

Лишь донесет на меня, да и откажет притом…

Нет, Венерой клянусь и крылатого мальчика луком:

В чем обвиняешь меня, в том я невинен, – клянусь!

VIII

Ты, что способна создать хоть тысячу разных причесок;

Ты, Кипассида, кому только богинь убирать;

Ты, что отнюдь не простой оказалась в любовных забавах;

Ты, что мила госпоже, мне же и вдвое мила, —

Кто же Коринне донес о тайной близости нашей?

Как разузнала она, с кем, Кипассида, ты спишь?

Я ль невзначай покраснел?.. Сорвалось ли случайное слово

С губ, и невольно язык скрытую выдал любовь?..

Не утверждал ли я сам, и при этом твердил постоянно,

Что со служанкой грешить – значит лишиться ума?

Впрочем… к рабыне пылал, к Брисеиде, и сам фессалиец[194];

Вождь микенский любил Фебову жрицу[195] – рабу…

Я же не столь знаменит, как Ахилл или Тантала отпрыск[196], —

Мне ли стыдиться того, что не смущало царей?

В миг, когда госпожа на тебя взглянула сердито,

Я увидал: у тебя краской лицо залилось.

Вспомни, как горячо, с каким я присутствием духа

Клялся Венерой самой, чтоб разуверить ее!

Сердцем, богиня, я чист, мои вероломные клятвы

Влажному ветру вели в дали морские умчать…

Ты же меня наградить изволь за такую услугу:

Нынче, смуглянка, со мной ложе ты вновь раздели!

Неблагодарная! Как? Головою качаешь? Боишься?

Служишь ты сразу двоим, – лучше служи одному.

Если же, глупая, мне ты откажешь, я все ей открою,

Сам в преступленье своем перед судьей повинюсь;

Все, Кипассида, скажу: и где, и как часто встречались;

Все госпоже передам: сколько любились и как…

IX

Ты, Купидон, никогда, как видно, гнев не насытишь,

Мальчик беспечный, приют в сердце нашедший моем!

Что обижаешь меня? Знамен твоих я ни разу

Не покидал, а меж тем ранен я в стане своем!

Что ж ты огнем опаляешь друзей и пронзаешь стрелами?

Право же, большая честь в битве врагов побеждать…

Тот гемонийский герой[197], пронзив копьем своим друга,

Не оказал ли ему тотчас врачебных услуг?

Ловчий преследует дичь, но только поймает, обычно

Зверя бросает, а сам к новой добыче спешит.

Мы, твой покорный народ, от тебя получаем удары,

А непокорных врагов лук твой ленивый щадит…

Стрелы к чему притуплять об кожу да кости? Любовью

В кожу да кости, увы, я уж давно превращен.

Мало ль мужчин живет без любви и мало ли женщин?

Лучше ты их побеждай – славный заслужишь триумф.

Рим, когда бы на мир огромных полчищ не двинул,

Так и остался б селом с рядом соломенных крыш…

Воин, когда он устал, получает участок земельный.

В старости конь скаковой праздно пасется в лугах.

В длинных доках стоят корабли, приведенные с моря,

И гладиатора меч на деревянный сменен.[198]

Значит, и мне, служаке в строю у любви и у женщин,

Дать увольненье пора, чтоб беззаботно пожить.

IXa

Если «Живи без любви!» мне бог какой-нибудь скажет,

О, я взмолюсь: до того женщина – сладкое зло.

Только пресыщусь, едва прекратится пылание страсти,

Вихрь куда-то опять бедную душу стремит.

Так, если конь понесет, стремглав помчит господина,

Пеной покрытой узде не удержать уж коня.

Так близ самой земли, у входа в надежную гавань,

Бури внезапный порыв в море уносит корабль.

Вот как я вечно гоним Купидона неверным дыханьем!

Снова знакомой стрелой целит румяный Амур.

Что же, стреляй! Я оружье сложил, я стою обнаженный.

В этих боях ты силен, не изменяет рука.

Как по приказу, в меня попадают без промаха стрелы, —

Стал я привычней для них, чем их привычный колчан.

Трижды несчастен тот, кто бездействия выдержать может

Целую ночь и сочтет лучшей наградою сон.

Глупый! Что же есть сон, как не смерти холодной подобье?

Волею неба вкушать долгий мы будем покой…

Лишь бы мне лгали уста подруги, обманщицы милой, —

Мне бы надежда и та радости много дала.

Ласково пусть болтает со мной, затевает и ссоры,

То утоляет мой пыл, то отвергает мольбы.

Марс переменчив, но в том виноват его пасынок резвый, —

Лишь по примеру его Марс обнажает свой меч.

Ветрен ты, мальчик, своих намного ты ветреней крыльев:

Радость нам дать и отнять – всё это прихоть твоя.

Если ты просьбе моей с божественной матерью внемлешь,

В сердце моем навсегда царство свое утверди.

Женщины пусть – легкомысленный сонм – признают владыку, —

Будешь ты в мире тогда ими и нами почтен.

X

Помнится, ты, мой Грецин[199]… да, именно ты говорил мне,

Будто немыслимо двух одновременно любить.

Из-за тебя я в беде: безоружен был – и попался;

Стыдно сознаться – но двух одновременно люблю.

Обе они хороши, одеваются обе умело,

Кто же искусней из них, было бы трудно решить.

Эта красивее той… а та красивее этой.

Эта приятнее мне… нет, мне приятнее та…

Две меня треплют любви, как челн – два встречные ветра.

Мчусь то туда, то сюда, – надвое вечно разъят.

Стоит ли муки мои без конца умножать, Эрицина[200]?

Женщины мало ль одной мне для сердечных забот?

Нужно ли звезд прибавлять и так полнозвездному небу

Или деревьям – листвы, морю глубокому – вод?

Лучше, однако, хоть так, чем хиреть без любви одиноко, —

Я пожелал бы врагу в строгости жить, без любви.

Я пожелал бы врагу одиноко лежать на постели,

Где не мешает ничто, где ты свободно простерт.

Нет, пусть ярость любви прерывает мой сон неподвижный!

Лишь бы не быть одному грузом кровати своей…

Пусть истощает мой пыл, запретов не зная, подруга, —

Если одна – хорошо; мало одной – так и две!

Члены изящны мои, однако нимало не слабы;

Пусть мой вес невелик, жилисто тело мое.

Крепости чреслам моим добавляет еще и желанье, —

В жизни своей никогда женщины я не подвел.

Часто в забавах любви всю ночь проводил, а наутро

Снова к труду был готов, телом все так же могуч.

Счастлив, кого сокрушат взаимные битвы Венеры!

Если б по воле богов мог я от них умереть!

Пусть бестрепетно грудь подставляет вражеским стрелам

Воин, – бессмертье себе он через смерть обретет.

Алчный пусть ищет богатств и пусть, в кораблекрушенье,

Влаги, изъезженной им, ртом своим лживым хлебнет!

Мне же да будет дано истощиться в волнениях страсти,

Пусть за любовным трудом смерть отпускную мне даст,

И со слезами пускай кто-нибудь на моем погребенье

Скажет: «Кончина твоя жизни достойна твоей!»

XIII

Бремя утробы своей безрассудно исторгла Коринна

И, обессилев, лежит. С жизнью в ней борется смерть.

Втайне решилась она на опасное дело; я вправе

Гневаться… Только мой гнев меньше, чем страх за нее.

Все же она понесла – от меня, я так полагаю.

Впрочем, порой я готов верным возможное счесть…

Матерь Исида, чей край[201] – плодородные пашни Канопа,

И Паретоний, и Фар с рощами пальм, и Мемфис,

Чьи те равнины, где Нил, по широкому руслу скатившись,

Целой седмицей ворот[202] к морю выносит волну!

Систром твоим заклинаю тебя и Анубиса ликом:

Вечно Осирис честной пусть твои таинства чтит,

Пусть не поспешно змея проползает вокруг приношений,

В шествии рядом с тобой Апис рогатый идет![203]

Взор свой сюда обрати, в одной двоих ты помилуй:

Жизнь госпоже возврати, мне же – она возвратит.

Часто в Исидины дни тебе она в храме служила,

Галлы-жрецы между тем кровью пятнали твой лавр.

Ты ведь жалеешь всегда беременных женщин, которым

Груз потаенный напряг гибкость утративший стан.

Будь благосклонна, внемли, о Илифия[204], жарким моленьям!

Верь мне, достойна она милостей щедрых твоих.

В белых одеждах я сам почту твой алтарь фимиамом,

Сам по обету дары к светлым стопам я сложу.

Надпись добавлю я к ним: «Назон – за спасенье Коринны».

О, поощри же, молю, надпись мою и дары!

Если же в страхе таком и советовать можно, – Коринна,

Больше подобных боев не затевай никогда!

XIV

Подлинно ль женщинам впрок, что они не участвуют в битвах

И со щитом не идут в грубом солдатском строю,

Если себя без войны они собственным ранят оружьем,

Слепо берутся за меч, с жизнью враждуя своей?

Та, что пример подала выбрасывать нежный зародыш, —

Лучше погибла б она в битве с самою собой!

Если бы в древности так матерям поступать полюбилось,

Сгинул бы с этаким злом весь человеческий род!

Снова пришлось бы искать того, кто в мире пустынном

Стал бы каменья бросать[205], вновь зачиная людей.

Кто бы Приамову мощь сокрушил, когда бы Фетида,

Моря богиня, свой плод не захотела носить?

Если в тугом животе не оставила б Илия[206] двойню,

Кто бы тогда основал этот властительный Град?

Если б в утробе своей погубила Энея Венера,

То не пришлось бы земле в будущем Цезарей знать.

Так же погибла б и ты, хоть могла уродиться прекрасной,

Если б отважилась мать сделать, что сделала ты.

Сам я, кому умереть от любви предназначено, вовсе

Не родился бы на свет, не пожелай моя мать.

Можно ль незрелую гроздь срывать с лозы виноградной?

Можно ль жестокой рукой плод недоспелый снимать?

Свалятся сами, созрев. Рожденному дай развиваться.

Стоит чуть-чуть потерпеть, если наградою – жизнь.

Что же утробу язвить каким-то особым оружьем?

Как нерожденных детей ядом смертельным травить?

Все колхидянку[207] винят, обагренную кровью младенцев;

Каждому Итиса жаль: мать погубила его.

Матери-звери они. Но у каждой был горестный повод:

Обе мстили мужьям, кровь проливая детей.

Вы же скажите, какой вас Терей иль Ясон побуждает

С дрожью, смущенной рукой тело свое поражать?

Сроду не делали так и в армянских логовах тигры;

Разве решится сгубить львица потомство свое?

Женщины ж этим грешат, хоть нежны, – и ждет их возмездье:

Часто убившая плод женщина гибнет сама, —

Гибнет, – когда же ее на костер несут, распустивши

Волосы, каждый в толпе громко кричит: «Поделом!»

Пусть же мои растворятся слова в просторах эфира!

Пусть предсказанья мои станут лишь звуком пустым!

Боги благие, лишь раз без вреда согрешить ей дозвольте…

Но и довольно: потом пусть наказанье несет.

XV

Палец укрась, перстенек, моей красавице милой.

Это подарок любви, в этом вся ценность его.

Будь ей приятен. О, пусть мой дар она с радостью примет,

Пусть на пальчик себе тотчас наденет его.

Так же ей будь подходящ, как она для меня подходяща.

Будь ей удобен, не жми тоненький пальчик ее.

Счастье тебе! Забавляться тобой госпожа моя будет, —

Сделав подарок, ему сам я завидовать стал…

Если б своим волшебством в тот перстень меня обратила

Дева Ээи иль ты, старец Карпафских пучин![208]

Стоило б мне пожелать коснуться грудей у любимой

Или под платье ее левой проникнуть рукой,

Я соскользнул бы с перста, хоть его и сжимал бы вплотную,

Чудом расширившись, к ней я бы на лоно упал.

Или печатью служа для писем ее потаенных, —

Чтобы с табличек не стал к камешку воск приставать, —

Я прижимался б сперва к губам красавицы влажным…

Только б на горе себе не припечатать письма!..

Если ж меня уложить захочет любимая в ларчик,

Я откажусь, я кольцом палец сожму потесней…

Пусть никогда, моя жизнь, для тебя я не стану обузой.

Пусть твой палец всегда с легкостью носит свой груз.

Ты, не снимая меня, купайся в воде подогретой,

Ведь не беда, коль струя под самоцвет попадет…

Голая будешь… И плоть у меня от желанья взыграет…

Будучи перстнем, я все ж дело закончу свое…

Что по-пустому мечтать?.. Ступай же, подарок мой скромный!

Смысл его ясен: тебе верность я в дар приношу.

XVIII

Ты, свою песню ведя, подошел уж к Ахиллову гневу

И облекаешь в доспех связанных клятвой мужей,

Я же, о Макр[209], ленюсь под укромною сенью Венеры,

Крупные замыслы все нежный ломает Амур.

Сколько уж раз «Отойди, не мешай!» говорил я подруге,

Но на колени ко мне тотчас садится она!

Или «Мне стыдно…» скажу, – а милая чуть ли не в слезы.

«Горе мне! – шепчет, – моей стал ты стыдиться любви…»

Шею мою обовьет и тысячью жарких лобзаний

Вдруг мне осыплет лицо, – я погибаю от них!

Я побежден, от боев отвлекает меня вдохновенье:

Битв домашних певец, подвиги славлю свои.

Скипетр я все же держал, как мог, и трагедия[210] все же

Двигалась, с этим трудом справиться я бы сумел.

Плащ мой Амур осмеял, и цветные котурны, и скипетр:

Рано его я схватил и недостойной рукой!

В сторону был уведен своенравной красавицы волей

И о котурнах забыл: правил триумф свой Амур.

Делаю то, что могу: обучаю науке любовной

(Горе! Я сам удручен преподаваньем своим!),

Иль сочиняю[211], как шлет Пенелопа известье Улиссу,

Иль как у моря, одна, слезы, Филлида, ты льешь, —

Всё, что Парис, Макарей и Ясон, благодарности чуждый,

Будут читать, Ипполит и Ипполитов отец;

Всё, что, выхватив меч, сказала бы в горе Дидона

Или же Лесбоса дочь, лиры Эолии друг.

Скоро же ты, мой Сабин[212], объехал весь мир и вернулся,

Из отдаленных краев письма-ответы привез! Значит,

Улисса печать Пенелопой опознана верной,

Мачеха Федра прочла, что написал Ипполит;

Благочестивый Эней прекрасной ответил Элиссе;

Есть и к Филлиде письмо… если Филлида жива!

До Ипсипилы дошли Ясона печальные строки;

Милая Фебу, во храм лиру, лесбийка, отдай!..

Все же в стихах и твоих, о Макр, воспеватель сражений,

Голос порой подает золотокудрый Амур:

Там и Парис, и жена, что неверностью славу снискала,

И Лаодамия, смерть мужу принявшая вслед…

Знаю тебя хорошо: ты любовь воспеваешь охотней,

Нежели брани, ты в мой перебираешься стан!

XIX

Если жену сторожить ты, дурень, считаешь излишним,

Хоть для меня сторожи, чтобы я жарче пылал!

Вкуса в дозволенном нет, запрет возбуждает острее;

Может лишь грубый любить то, что дозволит другой.

Мы ведь любовники, нам и надежды, и страхи желанны,

Пусть иногда и отказ подогревает наш пыл.

Что мне удача в любви, коль заране успех обеспечен?

Я не люблю ничего, что не сулило бы мук.

Этот мне свойственный вкус лукавой подмечен Коринной, —

Хитрая, знает она, чем меня лучше поймать.

Ах, притворялась не раз, на боль головную ссылалась!

Как же я медлил тогда, как не хотел уходить…

Ах, сколько раз обвиняла меня, и невинный виновник

Нехотя вид принимал, будто и впрямь виноват.

Так, меня обманув и раздув негорячее пламя,

Снова готова была страстным ответить мольбам.

Сколько и нежностей мне, и ласковых слов расточала!

А целовала меня – боги! – о, сколько и как!

Так же и ты, которая взор мой пленила недавно,

Чаще со мною лукавь, чаще отказывай мне,

Чаще меня заставляй лежать у тебя на пороге,

Холод подолгу терпеть ночью у двери твоей.

Так лишь крепнет любовь, в упражнении долгом мужает,

Вот чего требую я, вот чем питается страсть.

Скучно становится мне от любви беспрепятственной, пресной:

Точно не в меру поел сладкого – вот и мутит.

Если б Данаю отец не запрятал в железную башню,

От Громовержца она вряд ли бы плод принесла.

Зорко Юнона блюла телицу рогатую – Ио, —

И Громовержцу вдвойне Ио милее была.

Тот, кто любит владеть доступным, пусть обрывает

Листья с деревьев, пускай черпает воду из рек.

Только обманом держать любовника женщина может…

Сколько советов, увы, против себя я даю!

Не возражает иной, а мне попустительство тошно:

Ищут меня – я бегу, а убегают – гонюсь.

Ты же, который в своей красавице слишком уверен,

Лучше, как спустится ночь, вход на замок запирай.

Да разузнай наконец, кто в дверь то и дело стучится

Тайно, собаки с чего брешут в ночной тишине,

Что за таблички тишком проворная носит служанка

И почему госпожа часто ночует одна?

Пусть до мозга костей тебя пробирает тревога, —

Дай же мне повод хоть раз ловкость свою проявить.

Тот пусть лучше песок на пустынном ворует прибрежье,

Кто в неразумье своем любит жену дурака.

Предупреждаю тебя: коль верить слепо супруге

Не перестанешь, моей быть перестанет она.

Много всего я терпел, надеялся я, что сумею,

Как ты ее ни храни, все же тебя обойти.

Ты же, бесстрастный, готов терпеть нестерпимое мужу:

Все дозволяешь – и вот я уж любить не могу.

Так уж, несчастному, мне никогда и не ведать запрета?

Ночью уже никогда мести грозящей не ждать?

Страха не знать? Не вздыхать сквозь сон, ни о чем не волнуясь?

Повода мне не подашь смерти твоей пожелать?

Что мне в супруге таком? На что мне податливый сводник?

Нравом порочным своим губишь ты счастье мое.

Ты бы другого нашел, кому терпеливые любы…

Если соперником звать хочешь меня – запрещай!

Книга третья

I

Древний высится лес, топора не знававший от века.

Веришь невольно, что он тайный приют божества.

Ключ священный в лесу и пещера с сосульками пемзы,

И отовсюду звучат нежные жалобы птиц.

Там, когда я бродил в тени под листвою древесной

В думах, куда же теперь Муза направит мой труд,

Вижу Элегию вдруг: узлом – благовонные кудри,

Только одна у нее будто короче нога;

Дивной красы, с оживленным лицом, в одежде тончайшей, —

Даже уродство ноги лишь украшало ее.

Властная вдруг подошла и Трагедия шагом широким,

Грозно свисали на лоб волосы; плащ до земли.

Левой рукою она помахала скипетром царским,

Стройные голени ей сжали котурнов ремни.

Первой сказала она: «Когда же любить перестанешь

Ты, к увещаньям моим не преклоняющий слух?

О похожденьях твоих на пьяных болтают пирушках,

В людных толкуют местах, на перекрестке любом,

Пальцем частенько в толпе на поэта указывать стали:

«Вот он тот, кого сжег страстью жестокий Амур!»

Не замечаешь ты сам, что становишься притчею Рима…

Как же не стыдно тебе все про себя разглашать?

Петь о важнейшем пора, вдохновляться вакхическим тирсом[213], —

Время довольно терять, труд начинай покрупней!

Ты унижаешь свой Дар. Воспевай деянья героев!

Скажешь ты: нынешний труд больше подходит тебе —

Хватит забавных стихов, что успел ты сложить для девчонок;

Были напевы твои с юностью ранней в ладу.

Славу доставить теперь ты обязан трагедии римской,

И вдохновенье твое выполнит волю мою!»

Так она кончила речь в своих театральных котурнах

И покачала главой в пышном уборе кудрей.

И, на нее покосясь, улыбнулась Элегия, вижу, —

Мирт держала она, помнится, в правой руке.

«Что порицаешь меня, Трагедия гордая, речью

Важной? – сказала. – Ужель важной не можешь не быть?

Не погнушалась и ты неравным стихом выражаться,

Ты, состязаясь со мной, мой применила размер?

Нет, величавых стихов со своими равнять я не смею,

Твой затмевает дворец скромные сени мои.

Ветрена я, и мил мне Амур, он ветреник тоже,

Избранный мною предмет – по дарованьям моим.

Бога игривого мать без меня грубовата была бы,

Я родилась, чтобы ей верною спутницей быть.

Все-таки я кое в чем и сильнее тебя: я такое

Переношу, от чего хмурятся брови твои.

Дверь, которую ты не откроешь тяжелым котурном,

Я открываю легко резвой своей болтовней.

Не научила ли я и Коринну обманывать стража,

И на измену склонять верность надежных замков,

Тайно с постели вставать, развязав поясок у сорочки,

И в полуночной тиши шагом неслышным ступать?

Мало ли я на жестоких дверях повисала табличкой,

Не побоясь, что меня каждый прохожий прочтет!

Помню и то, как не раз, за пазухой прячась рабыни,

Я дожидалась, когда ж сторож свирепый уйдет.

Раз на рожденье меня в подарок послал ты – и что же?

Варварка тут же, разбив, в воду швырнула меня.

Первой взрастила в тебе я счастливое семя таланта.

Это мой дар… А его требует нынче – она!» Кончили.

Я же сказал: «Заклинаю вас вами самими

Слух беспристрастно склонить к полным смиренья словам.

Та мне во славу сулит котурн высокий и скипетр —

С уст уж готов у меня звук величавый слететь…

Эта же – нашей любви обещает бессмертье… Останься ж

И продолжай прибавлять краткие к длинным стихам!

Лишь ненадолго певцу, Трагедия, даруй отсрочку:

Труд над тобой – на века, ей мимолетный милей…»

И согласилась она… Торопитесь, любовные песни!

Есть еще время – а там труд величавее ждет.

IV

Сторожа, строгий супруг, к молодой ты приставил подруге.

Полно! Себя соблюдать женщине надо самой.

Коль не от страха жена безупречна, то впрямь безупречна, —

А под запретом она, хоть не грешит, а грешна…

Тела блюдешь чистоту, а душа все равно любодейка…

Женщину не устеречь против желанья ее.

Женскую душу сберечь никакие не смогут затворы:

Кажется, всё на замке, – а соблазнитель проник!

Меньше грешат, коль можно грешить; дозволенье измены

Тупит само по себе тайной мечты остроту.

Верь мне, супруг: перестань порок поощрять запрещеньем, —

Лучше поборешь его, если уступишь ему.

Видел я как-то коня: он узде не хотел подчиниться

И, закусив удила, молнии несся быстрей, —

Но покорился и встал, ощутив, что на трепаной гриве

Мягкие вожжи лежат, что ослабела узда.

Все, что запретно, влечет; того, что не велено, жаждем.

Стоит врачу запретить, просит напиться больной…

Сто было глаз на челе у Аргуса, сто на затылке, —

Все же Амур – и лишь он – часто его проводил.

В прочный спальный покой из железа и камня Данаю

Девой невинной ввели, – матерью стала и там.

А Пенелопа, хотя никакой не имелось охраны,

Все же осталась чиста средь молодых женихов.

Больше хотим мы того, что другой бережет. Привлекает

Вора охрана сама. Редкий доступному рад.

К женщине часто влечет не краса, а пристрастье супруга:

Что-то в ней, видимо, есть, что привязало его…

Честной не будь взаперти, – изменяя, ты будешь милее.

Слаще волненья любви, чем обладанье красой.

Пусть возмущаются, – нам запретное слаще блаженство,

Та лишь нам сердце пленит, кто пролепечет:

«Боюсь!» Кстати, держать под замком не дозволено женщин свободных,

Так устрашают одних иноплеменных рабынь.

Ежели вправе сказать ее сторож: моя, мол, заслуга… —

Так за невинность ее надо раба похвалить!

Подлинно тот простоват, кто измен не выносит подруги,

И недостаточно он с нравами Рима знаком.

Ведь при начале его – незаконные Марсовы дети:

Илией Ромул рожден, тою же Илией – Рем.

Да и при чем красота, если ты целомудрия ищешь?

Качествам этим, поверь, не совместиться никак.

Если умен ты, к жене снисходителен будь и не хмурься,

К ней применять перестань грозного мужа права.

Жениных лучше друзей приветствуй (их будет немало!) —

Труд не велик, но тебя вознаградит он вполне.

Ты молодежных пиров постоянным участником станешь,

Дома, не делая трат, много накопишь добра.

VII

Иль не прекрасна она, эта женщина? Иль не изящна?

Или всегда не влекла пылких желаний моих?

Тщетно, однако, ее я держал, ослабевший, в объятьях,

Вялого ложа любви грузом постыдным я был.

Хоть и желал я ее, и она отвечала желаньям,

Не было силы во мне, воля дремала моя.

Шею, однако, мою она обнимала руками

Кости слоновой белей или фригийских снегов;

Нежно дразнила меня сладострастным огнем поцелуев,

Ласково стройным бедром льнула к бедру моему.

Сколько мне ласковых слов говорила, звала «господином», —

Все повторяла она, чем возбуждается страсть.

Я же, как будто меня леденящей натерли цикутой,

Был полужив, полумертв, мышцы утратили мощь.

Вот и лежал я, как пень, как статуя, груз бесполезный, —

Было бы трудно решить, тело я или же тень?

Что мне от старости ждать (коль мне предназначена старость),

Если уж юность моя так изменяет себе? Ах!

Я стыжусь своих лет: ведь я и мужчина и молод, —

Но не мужчиной я был, не молодым в эту ночь…

Встала с постели она, как жрица, идущая к храму

Весты, иль словно сестра, с братом расставшись родным…

Но ведь недавно совсем с белокурою Хлидой и с Либой,

Да и с блестящей Пито был я достоин себя,

И, проводя блаженную ночь с прекрасной Коринной,

Воле моей госпожи был я послушен во всем.

Сникло ли тело мое, фессалийским отравлено ядом?

Или же я ослабел от наговорной травы?

Ведьма ли имя мое начертала на воске багряном

И проколола меня в самую печень иглой?

От чародейства и хлеб становится злаком бесплодным,

От ворожбы в родниках пересыхает вода;

Падают гроздья с лозы и желуди с дуба, лишь только

Их околдуют, и сам валится с дерева плод.

Так почему ж ворожбе не лишать нас и мощи телесной?

Вот, может быть, почему был я бессилен в ту ночь…

И, разумеется, – стыд… И он был помехою делу,

Слабости жалкой моей был он причиной второй…

А ведь какую красу я видел, к ней прикасался!

Так лишь сорочке ее к телу дано приникать.

От прикасанья к нему вновь юношей стал бы и Нестор,

Стал бы, годам вопреки, юным и сильным Тифон…

В ней подходило мне все, – подходящим не был любовник…

Как же мне к просьбам теперь, к новым мольбам прибегать?

Думаю, больше того: раскаялись боги, что дали

Мне обладать красотой, раз я их дар осрамил.

Принятым быть у нее я мечтал – приняла, допустила;

И целовать? – целовал; быть с нею рядом? – и был.

Даже и случай помог… Но к чему мне держава без власти?

Я, как заядлый скупец, распорядился добром.

Так, окруженный водой, от жажды Тантал томится

И никогда не сорвет рядом висящих плодов…

Так покидает лишь тот постель красавицы юной,

Кто отправляется в храм перед богами предстать…

Мне не дарила ль она поцелуев горячих и нежных?

Тщетно!.. По-всякому страсть не возбуждала ль мою?

А ведь и царственный дуб, и твердый алмаз, и бездушный

Камень могла бы она ласкою тронуть своей.

Тронуть тем боле могла б человека живого, мужчину…

Я же, – я не был живым, не был мужчиною с ней.

Перед глухими зачем раздавалось бы Фемия[214] пенье?

Разве Фамира-слепца живопись может пленить?

Сколько заране себе обещал я утех потаенно,

Сколько различных забав мне рисовала мечта!

А между тем лежало мое полумертвое тело,

На посрамление мне, розы вчерашней дряблей.

Ныне же снова я бодр и здоров, не ко времени крепок,

Снова на службу я рвусь, снова я требую дел.

Что же постыдно тогда я поник, наихудший из смертных

В деле любви? Почему сам был собой посрамлен?

Вооруженный Амур, ты сделал меня безоружным,

Ты же подвел и ее, – весь я сгорел со стыда!

А ведь подруга моя и руки ко мне простирала,

И поощряла любовь лаской искусной сама…

Но, увидав, что мой пыл никаким не пробудишь искусством

И что, свой долг позабыв, я лишь слабей становлюсь,

Молвила: «Ты надо мной издеваешься? Против желанья

Кто же велел тебе лезть, дурень, ко мне на постель?

Иль тут пронзенная шерсть виновата колдуньи ээйской,

Или же ты изнурен, видно, любовью с другой…»

Миг – и, с постели скользнув в распоясанной легкой рубашке,

Не постеснялась скорей прочь убежать босиком.

А чтоб служанки прознать не могли про ее неудачу,

Скрыть свой желая позор, дать приказала воды.

VIII

Кто почитает еще благородные ныне искусства?

Ценными кто назовет нежные ныне стихи?

В прежнее время талант – и золота был драгоценней;

Нынче невеждой слывешь, если безденежен ты.

Книжки мои по душе пришлись владычице сердца:

Вход моим книжкам открыт, сам же я к милой не вхож.

Хоть расхвалила меня, для хваленого дверь на запоре, —

Вот и слоняюсь – позор! – вместе с талантом своим!

Всадник богатый, на днях по службе достигнувший ценза[215],

Кровью напившийся зверь, ею теперь предпочтен.

Жизнь моя! Как же его в руках ты сжимаешь прекрасных?

Как ты сама, моя жизнь, терпишь объятья его?

Знай, что его голова к военному шлему привычна,

Знай, – опоясывал меч стан его, льнущий к тебе;

Левой рукой с золотым, лишь недавно заслуженным перстнем[216]

Щит он держал; прикоснись к правой: она же в крови!

В силах притронуться ты к руке, умертвившей кого-то?

Горе! Ведь прежде была сердцем чувствительна ты!

Только на шрамы взгляни, на знаки бывалых сражений, —

Добыл он телом одним все, что имеет теперь.

Хвастать, пожалуй, начнет, как много людей перерезал, —

Все-таки трогаешь ты, жадная, руку его!

Я же, Феба и Муз чистейший священнослужитель,

У непреклонных дверей тщетно слагаю стихи!

Умные люди, к чему вам беспечная наша наука?

Нужны тревоги боев, грубая жизнь лагерей.

Что совершенствовать стих? Выводите-ка первую сотню[217]!..

Лишь пожелай, преуспеть так же ты мог бы,

Гомер! Зная, что нет ничего всемогущее денег, Юпитер

С девой, введенной в соблазн, сам расплатился собой:

Без золотых и отец был суров, и сама недоступна,

В башне железной жила, двери – из меди литой.

Но лишь в червонцы себя превратил обольститель разумный, —

Дева, готова на все, тотчас одежды сняла.

В век, когда в небесах Сатурн господствовал[218] старый,

В недрах ревниво земля много богатств берегла.

Золото и серебро, и медь и железо таились

Рядом с царством теней, – их не копили тогда.

То ли земные дары: пшеница, не знавшая плуга;

Соты, доступные всем, в дуплах дубовых; плоды…

Землю в то время никто сошником могучим не резал,

Поля от поля межой не отделял землемер.

Не бороздило зыбей весло, погруженное в воду,

Каждому берег морской краем казался пути.

Против себя ты сама искусилась, людская природа,

И одаренность твоя стала тебе же бедой.

Вкруг городов для чего воздвигаем мы стены и башни,

Вооружаем зачем руки взаимной враждой?

Море тебе для чего? Человек, довольствуйся сушей.

В третье ли царство свое мнишь небеса превратить?

А почему бы и нет, когда удостоены храмов

Либер, Ромул, Алкид, Цезарь с недавней поры?[219]

Не урожаев мы ждем от земли, – мы золота ищем.

Воин в богатстве живет, добытым кровью его.

В курию[220] бедный не вхож: обусловлен почет состояньем, —

Всадник поэтому строг и непреклонен судья…

Пусть же хоть всё заберут, – и Марсово поле, и Форум;

Распоряжаются пусть миром и грозной войной, —

Только б не грабили нас, любовь бы нашу не крали:

Лишь бы они беднякам чем-либо дали владеть…

Ныне же, если жена и с сабинкою[221] схожа суровой,

Держит ее, как в плену, тот, кто на деньги щедрей.

Сторож не пустит: она за меня, мол, дрожит, – из-за мужа…

А заплати я – уйдут тотчас и сторож, и муж!

Если какой-нибудь бог за влюбленных мстит обделенных,

Пусть он богатства сотрет неблаговидные в прах!

IX

[222]

Если над Мемноном[223] мать и мать над Ахиллом рыдала,

Если удары судьбы трогают вышних богинь, —

Волосы ты распусти, Элегия скорбная, ныне:

Ныне по праву, увы, носишь ты имя свое[224].

Призванный к песням тобой Тибулл, твоя гордость и слава, —

Ныне бесчувственный прах на запылавшем костре.

Видишь, Венеры дитя колчан опрокинутым держит;

Сломан и лук у него, факел сиявший погас;

Крылья поникли, смотри! Сколь жалости мальчик достоин!

Ожесточенной рукой бьет себя в голую грудь;

Кудри спадают к плечам, от слез струящихся влажны;

Плач сотрясает его, слышатся всхлипы в устах…

Так же, преданье гласит, на выносе брата Энея,

Он из дворца твоего вышел, прекраснейший Юл…

Ах, когда умер Тибулл, омрачилась не меньше Венера,

Нежели в час, когда вепрь юноше[225] пах прободал…

Мы, певцы, говорят, священны, хранимы богами;

В нас, по сужденью иных, даже божественный дух…

Но оскверняется все, что свято, непрошеной смертью,

Руки незримо из тьмы тянет она ко всему.

Много ли мать и отец помогли исмарийцу Орфею[226]?

Много ли проку, что он пеньем зверей усмирял?

Лин[227] – от того же отца, и все ж, по преданью, о Лине

Лира, печали полна, пела в лесной глубине.

И меонийца добавь – из него, как из вечной криницы,

Ток пиэрийской струи пьют песнопевцев уста.

В черный, однако, Аверн[228] и его погрузила кончина…

Могут лишь песни одни жадных избегнуть костров.

Вечно живут творенья певцов: и Трои осада,

И полотно, что в ночи вновь распускалось хитро…

Так, Немесиды вовек и Делии[229] имя пребудет, —

Первую пел он любовь, пел и последнюю он.

Что приношения жертв и систры Египта? Что пользы

Нам в чистоте сохранять свой целомудренный одр?

Если уносит судьба наилучших – простите мне дерзость, —

Я усомниться готов в существованье богов.

Праведным будь, – умрешь, хоть и праведен; храмы святые

Чти, – а свирепая смерть стащит в могилу тебя…

Вверьтесь прекрасным стихам… но славный Тибулл бездыханен?

Все-то останки его тесная урна вместит…

Пламя костра не тебя ль унесло, песнопевец священный?

Не устрашился огонь плотью питаться твоей.

Значит, способно оно и храмы богов золотые

Сжечь, – коль свершило, увы, столь святотатственный грех.

Взор отвратила сама госпожа эрицинских святилищ

И – добавляют еще – слез не могла удержать…

Все же отраднее так, чем славы и почестей чуждым

На Феакийских брегах[230] в землю немилую лечь.

Тут хоть закрыла ему, уходящему, тусклые очи

Мать и дары принесла, с прахом прощаясь его.

Рядом была и сестра, материнскую скорбь разделяла,

Пряди небрежных волос в горе руками рвала.

Здесь Немесида[230] была… и первая… та… Целовали

Губы твои, ни на миг не отошли от костра.

И перед тем как уйти, промолвила Делия: «Счастья

Больше со мною ты знал, в этом была твоя жизнь!»

Но Немесида в ответ: «Что молвишь? Тебе б мое горе!

Он, умирая, меня слабой рукою держал».

Если не имя одно и не тень остается от смертных,

То в Елисейских полях будет Тибулла приют.

Там навстречу ему, чело увенчав молодое

Лаврами, с Кальвом[231] твоим выйди, ученый Катулл!

Выйди, – коль ложно тебя обвиняют в предательстве друга[232], —

Галл, не умевший щадить крови своей и души!

Тени их будут с тобой, коль тени у тел существуют.

Благочестивый их сонм ты увеличил, Тибулл.

Мирные кости – молю – да покоятся в урне надежной,

Праху, Тибулл, твоему легкой да будет земля.

XI

Много я, долго терпел, – победили терпенье измены.

Прочь из усталой груди, страсти позорной огонь! Кончено!

Вновь я свободу обрел, порвал свои цепи, —

Их я носил не стыдясь, ныне стыжусь, что носил.

Я победил, я любовь наконец попираю ногами.

Поздно же я возмужал, поздно окрепли рога!

Переноси и крепись. Себя оправдает страданье, —

Горьким нередко питьем хворый бывал исцелен…

Все сносил я, терпел, что меня прогоняли с порога,

Что, унижая себя, спал я на голой земле.

Ради другого, того, кто в объятьях твоих наслаждался,

Мог я, как раб, сторожить наглухо замкнутый дом!

Видел я, как из дверей выходил утомленный любовник, —

Так заслуженный в боях еле бредет инвалид.

Хуже еще, что меня, выходя из дверей, замечал он, —

Злому врагу моему столько б изведать стыда!

Было ль хоть раз, чтобы рядом с тобой я не шел на прогулке,

Я, возлюбленный твой, сопроводитель и страж?

Нравилась, видно, ты всем: недаром ты мною воспета, —

Ты через нашу любовь многих любовь обрела…

Ах, для чего вспоминать языка вероломного низость?

Ты, и богами клянясь, мне на погибель лгала!

А с молодыми людьми на пирах перегляды и знаки,

Этот условный язык, слов затемняющий смысл?..

Раз ты сказалась больной, – бегу вне себя, прибегаю, —

Что же? Больна ты иль нет, знал мой соперник верней…

Вот что привык я терпеть, да еще умолчал я о многом…

Ныне другого ищи, кто бы терпел за меня! Поздно!

Уже мой корабль, по обету цветами увитый,

Внемлет бестрепетно шум морем вздымаемых волн…

Зря перестань расточать меня покорявшие раньше

Ласки и речи, – теперь я не такой уж глупец…

Борются все же в груди любовь и ненависть… Обе

Тянут к себе, но уже… чую… любовь победит!

Я ненавидеть начну… а если любить, то неволей:

Ходит же бык под ярмом, хоть ненавидит ярмо.

Прочь от измен я бегу, – красота возвращает из бегства;

Нрав недостойный претит, – милое тело влечет.

Так, не в силах я жить ни с тобой, ни в разлуке с тобою,

Сам я желаний своих не в состоянье постичь.

Если б не так хороша ты была иль не так вероломна!

Как не подходит твой нрав к этой чудесной красе!

Мерзки поступки твои, – а внешность любить призывает…

Горе! Пороки ее ей уступают самой.

Сжалься! Тебя я молю правами нам общего ложа,

Всеми богами (о, пусть терпят обманы твои!),

Этим прекрасным лицом, божеством для меня всемогущим,

Сжалься, ради очей, очи пленивших мои:

Будь хоть любой, но моей, навеки моей… Рассуди же,

Вольной желаешь ли ты иль подневольной любви?

Время поднять паруса и ветрам отдаться попутным:

Я ведь, желай не желай, вынужден буду любить!..

XIV

Ты хороша, от тебя я не требую жизни невинной,

Жажду я в горе моем только не знать ничего.

К скромности я принуждать не хочу тебя строгим надзором;

Просьба моя об одном: скромной хотя бы кажись!

Та не порочна еще, кто свою отрицает порочность, —

Только признаньем вины женщин пятнается честь.

Что за безумие: днем раскрывать, что ночью таится,

Громко про все говорить, что совершалось в тиши?

Даже блудница и та, отдаваясь кому ни попало,

Двери замкнет на засов, чтобы никто не вошел.

Ты же зловредной молве разглашаешь свои похожденья, —

То есть проступки свои разоблачаешь сама!

Благоразумнее будь, подражай хотя бы стыдливым.

Честной не будешь, но я в честность поверю твою.

Пусть! Живи, как жила, но свое отрицай поведенье,

Перед людьми не стыдись скромный вести разговор.

Там, где беспутства приют, наслажденьям вовсю предавайся;

Если попала туда, смело стыдливость гони.

Но лишь оттуда ушла, – да исчезнет и след непотребства.

Пусть о пороках твоих знает одна лишь постель!

Там – ничего не стыдись, спускай, не стесняясь, сорочку

И прижимайся бедром смело к мужскому бедру.

Там позволяй, чтоб язык проникал в твои алые губы,

Пусть там находит любовь тысячи сладких утех,

Пусть там речи любви и слова поощренья не молкнут,

Пусть там ложе дрожит от сладострастных забав.

Но лишь оделась, опять принимай добродетельный облик.

Внешней стыдливостью пусть опровергается срам…

Лги же и людям, и мне; дозволь мне не знать, заблуждаться,

Дай мне доверчивым быть, дай наслаждаться глупцу…

О, для чего ты при мне получаешь и пишешь записки?

В спальне твоей почему смята и взрыта постель?

Что ты выходишь ко мне растрепанной, но не спросонья?

Метку от зуба зачем вижу на шее твоей?

Недостает изменять у меня на глазах, откровенно…

Чести своей не щадишь – так пощади хоть мою.

Ты признаешься во всем – и лишаюсь я чувств, умираю,

Каждый раз у меня холод по жилам течет…

Да, я люблю, не могу не любить и меж тем ненавижу;

Да, иногда я хочу – смерти… но вместе с тобой!

Сыска не буду чинить, не буду настаивать, если

Скрытничать станешь со мной, – будто и нет ничего…

Даже, коль я захвачу случайно минуту измены,

Если воочию сам свой я увижу позор,

Буду потом отрицать, что сам воочию видел,

Разувереньям твоим в споре уступят глаза.

Трудно ль того победить, кто жаждет быть побежденным!

Только сказать не забудь: «Я не виновна», – и всё.

Будет довольно тебе трех слов, чтоб выиграть дело:

Не оправдает закон, но оправдает судья.

XV

Новых поэтов зови, о мать наслаждений любовных!

Меты я крайней достиг в беге элегий своих,

Созданных мною, певцом, вскормленным полями пелигнов.

Не посрамили меня эти забавы мои.

Древних дедовских прав – коль с этим считаться – наследник,

Числюсь во всадниках я не из-за воинских бурь.

Мантуи слава – Марон[233], Катулл прославил Верону,

Будут теперь называть славой пелигнов[234] – меня, —

Тех, что свободу свою защищали оружием честным

В дни, когда Рим трепетал, рати союзной страшась[235].

Ныне пришлец, увидав обильного влагой Сульмона

Стены, в которых зажат скромный участок земли,

Скажет: «Ежели ты даровал нам такого поэта,

Как ты ни мал, я тебя все же великим зову».

Мальчик чтимый и ты, Аматусия[236], чтимого матерь,

С поля прошу моего снять золотые значки.

Тирсом суровым своим Лиэй[237] потрясает двурогий,

Мне он коней запустить полем пошире велит.

Кроткий элегии стих! Игривая Муза, прощайте!

После кончины моей труд мой останется жить.

Метаморфозы

Вступление

Ныне хочу рассказать про тела, превращенные в формы

Новые. Боги, – ведь вы превращения эти вершили, —

Дайте же замыслу ход и мою от начала вселенной

До наступивших времен непрерывную песнь доведите.

Аполлон и Дафна

Первая Феба любовь – Пенеева Дафна; послал же

Деву не случай слепой, а гнев Купидона жестокий.

Как-то Делиец, тогда над змеем победою гордый,

Видел, как мальчик свой лук, тетиву натянув, выгибает.

«Что тебе, резвый шалун, с могучим оружием делать? —

Молвил. – Нашим плечам пристала подобная ноша,

Ибо мы можем врага уверенно ранить и зверя;

Гибельным брюхом своим недавно давившего столько

Места тысячью стрел уложили мы тело Пифона.

Будь же доволен и тем, что какие-то нежные страсти

Могут твой факел разжечь; не присваивай подвигов наших!»

Сын же Венерин ему: «Пусть лук твой все поражает,

Мой же тебя да пронзит! Насколько тебе уступают

Твари, настолько меня ты все-таки славою ниже».

Молвил и, взмахом крыла скользнув по воздуху, быстрый,

Остановился, слетев, на тенистой твердыне Парнаса.

Две он пернатых достал из стрелоносящего тула,

Разных: одна прогоняет любовь, другая внушает.

Та, что внушает, с крючком, – сверкает концом она острым;

Та, что гонит, – тупа, и свинец у нее под тростинкой.

Эту он в нимфу вонзил, в Пенееву дочь; а другою,

Ранив до мозга костей, уязвил Аполлона, и тотчас

Он полюбил, а она избегает возлюбленной зваться.

Сумраку рада лесов, она веселится добыче,

Взятой с убитых зверей, соревнуясь с безбрачною Фебой.

Схвачены были тесьмой волос ее вольные пряди.

Все домогались ее, – домоганья ей были противны:

И не терпя и не зная мужчин, все бродит по рощам:

Что Гименей, что любовь, что замужество – нет ей заботы.

Часто отец говорил: «Ты, дочь, задолжала мне зятя!»

Часто отец говорил: «Ты внуков мне, дочь, задолжала!»

Но, что ни раз, у нее, ненавистницы факелов брачных,

Алая краска стыда заливала лицо молодое.

Ласково шею отца руками она обнимала.

«Ты мне дозволь навсегда, – говорила, – бесценный родитель,

Девственной быть: эту просьбу отец ведь исполнил Диане».

И покорился отец. Но краса твоя сбыться желаньям

Не позволяет твоим; противится девству наружность.

Феб полюбил, в брак хочет вступить с увиденной девой.

Хочет и полон надежд; но своим же вещаньем обманут.

Так, колосьев лишась, возгорается легкое жниво

Или пылает плетень от факела, если прохожий

Слишком приблизит его иль под самое утро забудет, —

Так обратился и бог весь в пламя, грудь полыхает,

Полон надежд, любовь он питает бесплодную в сердце.

Смотрит: вдоль шеи висят, неубраны, волосы. «Что же, —

Молвит, – коль их причесать?» Он видит: огнями сверкают

Очи – подобие звезд; он рот ее видит, которым

Налюбоваться нельзя; превозносит и пальцы и руки,

Пясти, и выше локтей, и полунагие предплечья,

Думает: «Лучше еще, что сокрыто!» Легкого ветра

Мчится быстрее она, любви не внимает призыву.

«Нимфа, молю, Пенеида, постой, не враг за тобою!

Нимфа, постой! Так лань ото льва и овечка от волка,

Голуби так, крылом трепеща, от орла убегают,

Все – от врага. А меня любовь побуждает к погоне.

Горе! Упасть берегись; не для ран сотворенные стопы

Да не узнают шипов, да не стану я боли причиной!

Место, которым спешишь, неровно; беги, умоляю,

Тише, свой бег задержи, и тише преследовать буду!

Все ж, полюбилась кому, спроси; я не житель нагорный,

Я не пастух; я коров и овец не пасу, огрубелый.

Нет, ты не знаешь сама, горделивая, нет, ты не знаешь,

Прочь от кого ты бежишь, – оттого и бежишь! – мне Дельфийский

Край, Тенед, и Клар, и дворец Патарейский покорны.

Сам мне Юпитер отец. Чрез меня приоткрыто, что было,

Есть и сбудется; мной согласуются песни и струны.

Правда, метка стрела у меня, однако другая

Метче, которая грудь пустую поранила ныне.

Я врачеванье открыл; целителем я именуюсь

В мире, и всех на земле мне трав покорствуют свойства.

Только увы мне! – любви никакая трава не излечит,

И господину не впрок, хоть впрок всем прочим, искусство».

Больше хотел он сказать, но, полная страха, Пенейя

Мчится бегом от него и его неоконченной речи.

Снова была хороша! Обнажил ее прелести ветер,

Сзади одежды ее дуновением встречным трепались,

Воздух игривый назад, разметав, откидывал кудри.

Бег удвоял красоту. И юноше-богу несносно

Нежные речи терять: любовью движим самою,

Шагу прибавил и вот по пятам преследует деву.

Так на пустынных полях собака галльская зайца

Видит: ей ноги – залог добычи, ему же – спасенья.

Вот уж почти нагнала, вот-вот уж надеется в зубы

Взять и в заячий след впилась протянутой мордой.

Он же в сомнении сам, не схвачен ли, но из-под самых

Песьих укусов бежит, от едва не коснувшейся пасти.

Так же дева и бог, – тот страстью, та страхом гонимы.

Все же преследователь, крылами любви подвигаем,

В беге быстрей; отдохнуть не хочет, он к шее беглянки

Чуть не приник и уже в разметенные волосы дышит.

Силы лишившись, она побледнела, ее победило

Быстрое бегство; и так, посмотрев на воды Пенея,

Молвит: «Отец, помоги! Коль могущество есть у потоков,

Лик мой, молю, измени, уничтожь мой погибельный образ!»

Только скончала мольбу, – цепенеют тягостно члены,

Нежная девичья грудь корой окружается тонкой,

Волосы – в зелень листвы превращаются, руки же – в ветви;

Резвая раньше нога становится медленным корнем,

Скрыто листвою лицо, – красота лишь одна остается.

Фебу мила и такой, он, к стволу прикасаясь рукою,

Чувствует: все еще грудь под свежей корою трепещет.

Ветви, как тело, обняв, целует он дерево нежно,

Но поцелуев его избегает и дерево даже.

Бог – ей: «Если моею супругою стать ты не можешь,

Деревом станешь моим, – говорит, – принадлежностью будешь

Вечно, лавр, моих ты волос, и кифары и тула.

Будешь латинских вождей украшеньем, лишь радостный голос

Грянет триумф и узрит Капитолий процессии празднеств,

Августов дом ты будешь беречь, ты стражем вернейшим

Будешь стоять у сеней, тот дуб, что внутри, охраняя.

И как моей головы вечно юн нестриженый волос,

Так же носи на себе свои вечнозеленые листья».

Кончил Пеан. И свои сотворенные только что ветви,

Богу покорствуя, лавр склонил, как будто кивая.

Арахна

К повествованьям таким Тритония слух преклонила,

Песни сестер Аонид одобряла и гнев справедливый.

«Мало хвалить, – подумалось ей, – и нас да похвалят!

Без наказанья презреть не позволим божественность нашу».

В мысли пришла ей судьба меонийки Арахны. Богиня

Слышала, что уступить ей славы в прядильном искусстве

Та не хотела. Была ж знаменита не местом, не родом —

Только искусством своим. Родитель ее колофонец

Идмон напитывал шерсть фокейской пурпурною краской.

Мать же ее умерла, – а была из простого народа,

Ровня отцу ее. Дочь, однако, по градам лидийским

Славное имя себе прилежаньем стяжала, хоть тоже,

В доме ничтожном родясь, обитала в ничтожных Гипепах.

Чтобы самим увидать ее труд удивительный, часто

Нимфы сходилися к ней из родных виноградников Тмола,

Нимфы сходилися к ней от волн Пактола родного.

Любо рассматривать им не только готовые ткани, —

Самое деланье их: такова была прелесть искусства!

Как она грубую шерсть поначалу в клубки собирала,

Или же пальцами шерсть разминала, работала долго,

И становилась пышна, наподобие облака, волна;

Как она пальцем большим крутила свое веретенце,

Как рисовала иглой! – видна ученица Паллады.

Та отпирается, ей и такой наставницы стыдно.

«Пусть поспорит со мной! Проиграю – отдам что угодно».

Облик старухи приняв, виски посребрив сединою

Ложной, Паллада берет, – в поддержку слабого тела, —

Посох и говорит ей: «Не все преклонного возраста свойства

Следует нам отвергать: с годами является опыт.

Не отвергай мой совет. Ты в том домогаешься славы,

Что обрабатывать шерсть всех лучше умеешь из смертных.

Перед богиней склонись и за то, что сказала, прощенья,

Дерзкая, слезно моли. Простит она, если попросишь».

Искоса глянула та, оставляет начатые нити;

Руку едва удержав, раздраженье лицом выражая,

Речью Арахна такой ответила скрытой Палладе:

«Глупая ты и к тому ж одряхлела от старости долгой!

Жить слишком долго – во вред. Подобные речи невестка

Слушает пусть или дочь, – коль дочь у тебя иль невестка.

Мне же достанет ума своего. Не подумай, совета

Я твоего не приму, – при своем остаюсь убежденье.

Что ж не приходит сама? Избегает зачем состязанья?»

Ей же богиня – «Пришла!» – говорит и, образ старухи

Сбросив, явила себя. Молодицы-мигдонки и нимфы

Пали пред ней. Лишь одна не трепещет пред нею Арахна.

Все же вскочила, на миг невольным покрылось румянцем

Девы лицо и опять побледнело. Так утренний воздух

Алым становится вдруг, едва лишь займется Аврора,

И чрез мгновение вновь бледнеет при солнца восходе.

Не уступает она и желаньем своим безрассудным

Гибель готовит себе. А Юпитера дочь, не противясь

И уговоры прервав, отложить состязанья не хочет.

И не замедлили: вот по разные стороны стали,

Обе на легкий станок для себя натянули основу.

Держит основу навой; станок – разделен тростниковым

Бердом; уток уж продет меж острыми зубьями: пальцы

Перебирают его. Проводя между нитей основы,

Зубьями берда они прибивают его, ударяя.

Обе спешат и, под грудь подпоясав одежду, руками

Двигают ловко, забыв от старания трудность работы.

Ткется пурпурная ткань, которая ведала чаны

Тирские; тонки у ней, едва различимы оттенки.

Так при дожде, от лучей преломленных возникшая, мощной

Радуга аркой встает и пространство небес украшает.

Рядом сияют на ней различных тысячи красок,

Самый же их переход ускользает от взора людского.

Так же сливаются здесь, – хоть крайние цветом отличны.

Вот вплетаются в ткань и тягучего золота нити,

И стародавних времен по ткани выводится повесть.

Марсов Тритония холм на Кекроповой крепости нитью

Изображает и спор, как этой земле нарекаться.

Вот и двенадцать богов с Юпитером посередине

В креслах высоких сидят, в величавом покое. Любого

Можно по виду признать. Юпитера царственен образ.

Бога морей явила она, как длинным трезубцем

Он ударяет скалу, и уж льется из каменной раны

Ток водяной: этим даром хотел он город присвоить.

Тут же являет себя – со щитом и копьем заостренным;

Шлем покрывает главу; эгида ей грудь защищает.

Изображает она, как из почвы, копьем прободенной,

Был извлечен урожай плодоносной сребристой оливы.

Боги дивятся труду. Окончанье работы – победа.

А чтоб могла увидать на примере соперница славы,

Что за награду должна ожидать за безумную дерзость, —

По четырем сторонам – состязанья явила четыре,

Дивных по краскам своим, и фигуры людей поместила.

Были в одном из углов фракийцы Гем и Родопа,

Снежные горы теперь, а некогда смертные люди, —

Прозвища вечных богов они оба рискнули присвоить.

Выткан с другой стороны был матери жалких пигмеев

Жребий: Юнона, ее победив в состязанье, судила

Сделаться ей журавлем и войну со своими затеять.

Выткала также она Антигону, дерзнувшую спорить

С вышней Юноной самой, – Антигону царица Юнона

Сделала птицей; не впрок для нее Илион оказался

С Лаомедонтом отцом, и пришлось в оперении белом

Аисту – ей – восхищаться собой и постукивать клювом.

Угол оставшийся был сиротеющим занят Киниром.

Храма ступени обняв, – родных дочерей своих члены! —

Этот на камне лежит и как будто слезами исходит.

Ткани края обвела миротворной богиня оливой:

Как подобало ей, труд своею закончила ветвью.

А меонийки узор – Европа с быком, обманувшим

Нимфу: сочтешь настоящим быка, настоящим и море!

Видно, как смотрит она на берег, покинутый ею,

Как она кличет подруг, как волн боится коснуться,

Вдруг подступающих к ней, и робко ступни поджимает.

Выткала, как у орла в когтях Астерия бьется;

Выткала Леду она под крылом лебединым лежащей.

Изобразила еще, как, обличьем прикрывшись сатира,

Парным Юпитер плодом Никтеиды утробу наполнил;

Амфитрионом явясь, как тобой овладел он, Алкмена;

Как он Данаю дождем золотым, Асопиду – огнями,

Как Деоиду змеей обманул, пастухом – Мнемозину.

Изобразила, как ты, о Нептун, в быка превратившись,

Деву Эолову взял, как, вид приняв Энипея,

Двух Алоидов родил, как баран – обманул Бизальтиду.

Кроткая Матерь сама, с золотыми власами из злаков,

Знала тебя как коня; змеевласая матерь Пегаса

Птицею знала тебя, дельфином знала Меланта;

Всем надлежащий им вид придала, и местности тоже.

Изображен ею Феб в деревенском обличии; выткан

С перьями ястреба он и с гривою льва; показала,

Как он, явясь пастухом, обманул Макарееву Иссу;

Как Эригону провел виноградом обманчивым Либер,

И как Сатурн – жеребец – породил кентавра Хирона.

Край же ткани ее, каймой окружавшийся узкой,

Приукрашали цветы, с плющом сплетенные цепким.

И ни Паллада сама не могла опорочить, ни зависть

Дела ее. Но успех оскорбил белокурую Деву:

Изорвала она ткань – обличенье пороков небесных!

Бывшим в руках у нее челноком из киторского бука

Трижды, четырежды в лоб поразила Арахну. Несчастья

Бедная снесть не могла и петлей отважно сдавила

Горло. Но, сжалясь, ее извлекла из веревки Паллада,

Молвив: «Живи! Но и впредь – виси, негодяйка! Возмездье

То же падет, – чтобы ты беспокоилась и о грядущем, —

И на потомство твое, на внуков твоих отдаленных».

И, удаляясь, ее окропила Гекатиных зелий

Соком, и в этот же миг, обрызганы снадобьем страшным,

Волосы слезли ее, исчезли ноздри и уши,

Стала мала голова, и сделалось крохотным тело.

Нет уже ног, – по бокам топорщатся тонкие ножки;

Все остальное – живот. Из него тем не менее тянет

Нитку Арахна – паук продолжает плести паутину.

Лидия в трепете вся. О случившемся слух по фригийским

Градам идет, и широко молва разливается всюду.

Марсий

Только один рассказал, как ликийского племени люди

Жизнь скончали, другой о Сатире припомнил, который,

Сыном Латоны в игре побежден на Палладиной флейте,

Был им наказан. «За что с меня ты меня же сдираешь?» —

Молвит. «Эх, правда, – кричит, – не стоило с флейтою знаться!»

Так он взывал, но уж с рук и с плеч его содрана кожа.

Раною стал он сплошной. Кровь льется по телу струями,

Мышцы открыты, видны; без всяких покровов трепещут

Жилы, биясь; сосчитать нутряные все части возможно,

И обнажились в груди перепонок прозрачные пленки.

Пролили слезы о нем деревенские жители, фавны —

Боги лесов, – и Олимп, знаменитый уже, и сатиры —

Братья, и нимфы, и все, кто тогда по соседним нагорьям

Пас руноносных овец иль скотины стада круторогой,

Залили вовсе его, а земля увлажненная слезы

Тотчас в себя вобрала и впитала в глубинные жилы;

В воды потом превратив, на вольный их вывела воздух.

Вот он, в крутых берегах устремляясь к жадному морю,

Марсия имя хранит, из фригийских потоков светлейший.

Прокна и Филомела

Знатные люди – родня – собираются; ближние грады

Дали своим порученье царям – с утешеньем явиться, —

Аргос и Спарта, а там Пелопидов столица – Микены,

И Калидон, до тех пор еще гневной Диане противный,

Медью богатый Коринф, плодородный предел – Орхомены,

Патры и град небольшой – Клеоны с Мессеною гордой,

Пилос Нелеев; в те дни не Питфеево царство – Трезены,

Много других городов, двумо́рским замкнутых Истмом,

И в стороне от него, обращенных к двуморскому Истму.

Кто бы поверил тому? Вы одни не явились, Афины!

Долг помешала свершить им война: подвезенные с моря

Варваров диких войска мопсопийским стенам угрожали.

Царь фракийский Терей с приведенным на помощь отрядом

Их разгромил и победой обрел себе славное имя.

С ним, изобильным землей, и богатством, и силой живою,

Происходящим к тому ж от Градива, тогда породнился

Царь Пандион, ему Прокну отдав; но ни брачной Юноны,

Ни Гименея, увы, не видали у ложа, ни Граций.

Нет, Эвмениды для них погребальное пламя держали,

Нет, Эвмениды постель постилали для них, и, зловеща,

К кровле припала сова и над брачным сидела покоем.

Через ту птицу Терей и Прокна супругами стали,

Через ту птицу – отцом и матерью. Их поздравляла

Фракия, да и они воссылали богам благодарность.

В дни же, когда отдана была дочь Пандиона владыке

Славному и родился сын Итис – объявлен был праздник.

Не угадать, что на пользу пойдет! И год уже пятый

В вечной смене Титан довел до осеннего срока.

К мужу ласкаясь, тогда промолвила Прокна: «О, если

Только мила я тебе, отпусти повидаться с сестрою,

Иль пусть приедет сестра! Что скоро домой возвратится,

Тестю в том слово ты дай, – мне ценным будет подарком,

Ежели дашь мне сестру повидать». Он дает повеленье

В море спустить корабли, с парусами и веслами, в гавань

Кекропа входит Терей, к берегам уж причалил Пирея.

Вот повстречались они, и тесть ему правой рукою

Правую жмет; при знаках благих вступают в беседу.

Стал излагать он прибытия цель, порученье супруги,

Он обещанье дает, что гостья воротится скоро.

Вот Филомела вошла, блистая роскошным нарядом,

Больше блистая красой. Обычно мы слышим: такие

В чаще глубоких лесов наяды с дриадами ходят,

Если им только придать подобный убор и одежды.

И загорелся Терей, увидевши деву, пылает, —

Словно бы кто подложил огня под седые колосья

Или же лист подпалил и сено сухое в сеннице.

Дева прекрасна лицом. Но царя прирожденная мучит

Похоть; в тех областях население склонно к Венере.

Он сладострастьем горит, и ему и народу присущим.

Страстно стремится Терей подкупить попеченье служанок,

Верность кормилицы; он прельстить дорогими дарами

Хочет ее самое, хоть целым пожертвовать царством,

Силой похитить ее и отстаивать после войною.

Кажется, нет ничего, на что бы, захваченный страстью,

Царь не решился. В груди сдержать он не может пыланья.

Медлить уж нет ему сил, возвращается жадной он речью

К Прокниным просьбам, меж тем о своих лишь печется желаньях, —

Красноречивым он стал от любви, когда неотступно

Больше, чем должно, просил, повторяя: так Прокна желает!

Даже и плакал порой, – так будто б она поручала!

Вышние боги, увы, – как много в груди человека

Тьмы беспросветной! Терей, трудясь над своим злодеяньем,

Все же как честный почтен и хвалим за свое преступленье.

Хочет того ж Филомела сама и, отцовские плечи

Нежно руками обняв, поехать с сестрой повидаться

Счастьем молит своим, но себе не на счастие молит!

Смотрит Терей на нее и заране в объятьях сжимает.

Видя лобзанья ее и руки вокруг шеи отцовой, —

Все как огонь смоляной, как пищу для страсти безумной

Воспринимает; едва родителя дева обнимет,

Хочет родителем быть, – и тогда он честнее не стал бы!

Просьбой двойной был отец побежден. Довольна девица,

Бедная, благодарит, не зная о том, что обоим

Радостный ныне успех погибелен будет, – обоим!

Фебу немного трудов еще оставалось, и кони

Стали уже попирать пространство наклонного неба.

Царские яства на стол и Вакхову в золоте влагу

Ставят; мирному сну предают утомленное тело.

Царь одризийский меж тем, хоть она удалилась, пылает

К ней; представляет себе и лицо, и движенья, и руки,

Воображает и то, что не видел, – во власти желаний

Сам свой питает огонь, отгоняя волненьем дремоту.

День наступил; и, пожав отъезжавшего зятя десницу,

Девушку царь Пандион поручает ему со слезами.

«Дочь свою, зять дорогой, – побуждаем благою причиной,

Раз таково дочерей и твое, о Терей, пожеланье, —

Ныне тебе отдаю. И верностью, и материнской

Грудью молю, и богами: о ней позаботься с любовью

Отчей и мне возврати усладу моей беспокойной

Старости в срок: для меня – промедление всякое длинно;

Ты поскорей и сама, – довольно с Прокной разлуки! —

Если ты сердцем добра, ко мне возвратись, Филомела!»

Так поручал он ее и дочь целовал на прощанье,

И порученьям вослед обильные капали слезы.

Верности брал с них залог: потребовал правые руки,

Соединил их, просил его дочери дальней и внуку

Отчий привет передать и сказать, что крепко их помнит.

Еле последнее смог он «прости» промолвить, со словом

Всхлипы смешавши, боясь души своей темных предчувствий.

Лишь Филомела взошла на корабль расписной, и от весел

Море в движенье пришло, и земли отодвинулся берег,

Крикнул Терей: «Победил! со мною желанная едет!»

В сердце ликует, уже наслажденья не может дождаться

Варвар, взоров своих с Филомелы на миг не спускает:

Так похититель орел, Юпитера птица, уносит,

В согнутых лапах держа, в гнездо свое горное – зайца;

Пленник не может бежать, – добычей любуется хищник.

Вот и закончился путь; суда утомленные снова

На побережье своем. Но царь вдруг дочь Пандиона

В хлев высокий влечет, затененный лесом дремучим.

Там, устрашенную всем, дрожащую бледную деву,

В горьких слезах о сестре вопрошавшую, запер и тут же,

Ей злодеянье раскрыв, – одну и невинную, – силой

Одолевает ее, родителя звавшую тщетно,

Звавшую тщетно сестру и великих богов особливо.

Дева дрожит, как овца, что, из пасти волка седого

Вырвана, в страхе еще и себя безопасной не чует.

Иль как голубка, своей увлажнившая перышки кровью,

Жадных страшится когтей, в которых недавно висела.

Только очнулась, – и рвать разметенные волосы стала;

Точно над мертвым, она себе руки ломала со стоном;

Длани к нему протянув, – «О варвар, в деяньях жестокий!

О бессердечный! Тебя, – говорит, – ни отца порученья,

Ни доброта его слез, ни чувство к сестре, ни девичья

Даже невинность моя не смягчили, ни брака законы!

Все ты нарушил. Сестры я отныне соперницей стала,

Ты же – обеим супруг. Не заслужена мной эта мука.

Что ты не вырвал души у меня, чтоб тебе, вероломный,

Злоумышленье свершить? Что меня не убил до ужасных

Наших соитий? Тогда была б моя тень не повинна.

Все ж, если Вышние зрят, что сталось, коль что-нибудь значат

Чтимые боги и все не погибло со мною, заплатишь

Карой когда-нибудь мне! Сама я, стыдливость откинув,

Дело твое оглашу: о, только нашлась бы возможность!

В толпы народа пойду; и, даже в лесах запертая,

Речью наполню леса, пробужу сочувствие в скалах!

То да услышит Эфир и бог, коль есть он в Эфире!»

Тут от подобных речей возбудился в жестоком владыке

Гнев, и не меньше был страх. Двойной побуждаем причиной,

Высвобождает он меч из висящих у пояса ножен.

Волосы девы схватив, загнув ей за спину руки,

Узы заставил терпеть. Филомела подставила горло, —

Только увидела меч, на кончину надеяться стала.

Но исступленный язык, напрасно отца призывавший,

Тщившийся что-то сказать, насильник, стиснув щипцами,

Зверски отрезал мечом. Языка лишь остаток трепещет,

Сам же он черной земле продолжает шептать свои песни.

Как извивается хвост у змеи перерубленной – бьется

И, умирая, следов госпожи своей ищет напрасно.

Страшное дело свершив, говорят, – не решишься поверить! —

Долго еще припадал в сладострастье к истерзанной плоти.

Силы достало ему после этого к Прокне вернуться, —

Та же, увидев его, о сестре вопрошала. Но стоны

Лживые он издает и сестры измышляет кончину.

Было нельзя не поверить слезам. И Прокна срывает

С плеч свой блестящий наряд с золотою широкой каймою.

Черное платье она надевает, пустую гробницу

Ставит и, мнимой душе вознося искупления жертву,

Плачет о смерти сестры, не такого бы плача достойной.

Год завершая, уж бог двенадцать знаков объехал.

Но Филомеле как быть? Побегу препятствует стража.

Стены стоят высоки, из крепкого строены камня.

О злодеянье немым не промолвить устам. Но у горя

Выдумки много, всегда находчивость в бедах приходит.

Вот по-дикарски она повесила ткани основу

И в белоснежную ткань пурпурные нити воткала, —

О преступленье донос. Доткав, одному человеку

Передала и без слов отнести госпоже попросила,

Этот же Прокне отнес, не узнав, что таит порученье.

Вот полотно развернула жена государя-злодея,

И Филомелы сестра прочитала злосчастную повесть.

И – удивительно все ж! – смолчала. Скована болью

Речь, языку негодующих слов недостало для жалоб.

Плакать себе не дает; безбожное с благочестивым

Перемешав, целиком погружается в умысел мести.

Время настало, когда тригодичные таинства Вакха

Славят ситонки толпой; и ночь – соучастница таинств;

Ночью Родопа звучит бряцанием меди звенящей.

Ночью покинула дом свой царица, готовится богу

Честь по обряду воздать; при ней – орудья радений.

На голове – виноград, свисает с левого бока

Шкура оленья, к плечу прислоняется тирс легковесный.

Вот устремилась в леса, толпой окруженная женщин,

Страшная Прокна с душой, исступленными муками полной, —

Будто твоими, о Вакх! Сквозь чащу достигла до хлева,

И, завывая, вопит «эвоэ!», врывается в двери,

И похищает сестру; похищенной, Вакховы знаки

Ей надевает, лицо плющом ей закрыла зеленым

И, изумленную, внутрь дворца своего увлекает.

Лишь поняла Филомела, что в дом нечестивый вступила,

Бедную ужас объял, и страшно лицо побледнело.

Прокна же, место найдя, снимает служения знаки

И злополучной сестры застыдившийся лик открывает.

Хочет в объятиях сжать. Но поднять Филомела не смеет

Взора навстречу, в себе соперницу сестрину видя.

Лик опустила к земле и, призвав во свидетели Вышних,

Клятву хотела принесть, что насилье виною позора,

Но лишь рука у нее, – нет голоса. И запылала

Прокна, и гнева в себе уж не в силах сдержать. Порицая

Слезы сестры, говорит: «Не слезами тут действовать надо,

Нужен тут меч, иль иное найдем, что меча посильнее.

Видишь, сама я на все преступленья готова, родная!

Факелы я разожгу, дворец запалю государев,

В самое пламя, в пожар искусника брошу Терея,

Я и язык, и глаза, и члены, какими он отнял

Стыд у тебя, мечом иссеку, и преступную душу

Тысячью ран изгоню! Я великое сделать готова, —

И лишь в сомнении – что?» Пока она так говорила,

Итис к матери льнул – и ее надоумил, что́ может

Сделать она. Глядит та взором суровым и молвит:

«Как ты похож на отца!» И, уже не прибавив ни слова,

Черное дело вершит, молчаливой сжигаема злобой.

Но лишь приблизился сын, едва обратился с приветом

К матери, шею ее ручонками только нагнул он,

Стал лишь ее целовать и к ней по-ребячьи ласкаться,

Все же растрогалась мать, и гнев перебитый прервался,

И поневоле глаза увлажнились у Прокны слезами.

Но, лишь почуяв, что дух от прилившего чувства слабеет,

Снова от сына она на сестру свой взор переводит.

И, на обоих смотря очередно: «О, тронет ли лаской

Он, – говорит, – коль она молчит, языка не имея?

«Мать» – называет меня, но ты назовешь ли «сестрою»?

В браке с супругом каким, посмотри ты, дочь Пандиона!

Ты унижаешь свой род: преступленье – быть доброй к Терею!»

Миг – и сына влечет, как гигантская тащит тигрица

Нежный оленихи плод и в темные чащи уносит.

В доме высоком найдя отдаленное место, – меж тем как

Ручки протягивал он и, уже свою гибель предвидя, —

«Мама! Мама!» – кричал и хватал материнскую шею, —

Прокна ударом меча поразила младенца под ребра,

Не отвратив и лица. Для него хоть достаточно было

Раны одной, – Филомела мечом ему горло вспорола.

Члены, живые еще, где души сохранялась толика,

Режут они. Вот часть в котлах закипает, другая

На вертелах уж шипит: и в сгустках крови покои.

Вот к какому столу жена пригласила Терея!

И, сочинив, что таков обряд ее родины, в коем

Муж лишь участник один, удалила рабов и придворных,

Сам же Терей, высоко восседая на дедовском кресле,

Ест с удовольствием, сам свою плоть набивая в утробу.

Ночь души такова, что, – «Пошлите за Итисом!» – молвит.

Доле не в силах скрывать ликованья жестокого Прокна, —

Вестницей жаждет она объявиться своей же утраты, —

«То, что зовешь ты, внутри у тебя!» – говорит. Огляделся

Царь, вопрошает, где он. Вновь кличет и вновь вопрошает.

Но, как была, – волоса разметав, – при безумном убийстве,

Вдруг Филомела внеслась и кровавую голову сына

Кинула зятю в лицо: вовек она так не хотела

Заговорить и раскрыть ликованье достойною речью!

И отодвинул свой стол с ужасающим криком фракиец.

И змеевласых сестер зовет из стигийского дола.

Он из наполненных недр – о, ежели мог бы он! – тщится

Выгнать ужасную снедь, там скрытое мясо, и плачет,

И называет себя злополучной сына могилой!

Меч обнажив, он преследовать стал дочерей Пандиона.

Но Кекропиды меж тем как будто на крыльях повисли.

Вправду – крылаты они! Одна устремляется в рощи,

В дом другая – под кров. И поныне знаки убийства

С грудки не стерлись ее: отмечены перышки кровью.

Он же и в скорби своей, и в жажде возмездия быстрой

Птицею стал, у которой стоит гребешок на макушке,

Клюв же, чрезмерной длины, торчит как длинное древко;

Птицы названье – удод. Он выглядит вооруженным.

Дедал

День лучезарный уже растворила Денница, ночное

Время прогнав, успокоился Эвр, облака заклубились

Влажные. С юга подув, Эакидов и Кефала к дому

Мягкие австры несут – и под их дуновеньем счастливым

Ранее срока пришли мореходы в желанную гавань.

Опустошал в то время Минос прибрежья лелегов,

Бранное счастье свое в Алкатоевом пробовал граде,

Где государем был Нис, у которого, рдея багрянцем,

Между почетных седин, посредине, на темени самом

Волос пурпуровый рос – упованье великого царства.

Шесть уже раз возникали рога у луны восходящей,

Бранное счастье еще колебалось, однако же, долго

Дева Победа меж них на крылах нерешительных реет.

Царские башни в упор примыкали к стенам звонкозвучным,

Где, по преданью, была золотая приставлена лира

Сыном Латониным. Звук той лиры был в камне сохранен.

Часто любила всходить дочь Ниса на царскую башню,

В звучную стену, доколь был мир, небольшие каменья

Сверху кидать. А во время войны постоянно ходила

С верха той башни смотреть на боренья сурового Марса.

С долгой войной она имена изучила старейшин,

Знала оружье, коней, и обличье критян, и колчаны,

Знала всех лучше лицо предводителя – сына Европы —

Больше, чем надо бы знать. Минос, в рассужденье царевны,

С гребнем ли перистым шлем на главу молодую наденет, —

Был и при шлеме красив. Возьмет ли он в руки блестящий

Золотом щит, – и щит ему украшением служит.

Если, готовясь метнуть, он раскачивал тяжкие копья,

В нем восхваляла она согласье искусства и силы.

Если, стрелу наложив, он натягивал лук свой широкий,

Дева божилась, что он стрелоносцу Фебу подобен.

Если же он и лицо открывал, сняв шлем свой медяный,

Иль, облаченный в багрец, сжимал под попоною пестрой

Белого ребра коня и устами вспененными правил,

Нисова дочь, сама не своя, обладанье теряла

Здравым рассудком. Она называла и дротик счастливым,

Тронутый им, и рукою его направляемый повод.

Страстно стремится она – если б было возможно! – во вражий

Стан девичьи стопы через поле направить, стремится

С башни высокой сама в кноссийский ринуться лагерь

Или врагу отпереть обитые медью ворота, —

Словом, все совершить, что угодно Миносу. Сидела

Так и смотрела она на шатер белоснежный Диктейца,

Так говоря: «Горевать, веселиться ль мне брани плачевной,

И не пойму. Что Минос мне, влюбленной, враждебен, – печалюсь,

Но, не начнись эта брань, как иначе его я узнала б?

Все-таки мог он войну прекратить и, назвав меня верной

Спутницей, тем обрести надежного мира поруку.

Если тебя породившая мать, о красой несравненный,

Схожа с тобою была, то недаром к ней бог возгорелся.

Как я блаженна была б, когда бы, поднявшись на крыльях,

Я очутилась бы там, у владыки кноссийского в стане!

Я объявила б себя и свой пыл, вопросила б, какого

Хочет приданого он: не просил бы твердынь лишь отцовских!

Пусть пропадет и желаемый брак, лишь бы мне не изменой

Счастья достичь своего! – хоть быть побежденным нередко

Выгодно людям, когда победитель и мягок и кроток.

Правда, знаю – ведет он войну за убитого сына,

Силен и правдою он, и его защищающим войском.

Думаю, нас победят. Но коль ждать нам такого исхода,

То почему ж эти стены мои для Миноса откроет

Марс, а не чувство мое? Без убийства и без промедленья

Лучше ему одолеть, не потратив собственной крови.

Не устрашусь я тогда, что кто-нибудь неосторожно

Грудь твою ранит, Минос. Да кто же свирепый решился б

Полное злобы копье в тебя нарочито направить?

Замысел мне по душе и намеренье: вместе с собою

Царство в приданое дать и войне положить окончанье.

Мало, однако, желать. Охраняются стражами входы.

Сам врата запирает отец. Его одного лишь,

Бедная, ныне боюсь; один он – желаньям помеха.

Если б по воле богов не иметь мне отца! Но ведь каждый —

Бог для себя. Судьбой отвергаются слабого просьбы.

Верно, другая давно, столь сильной зажженная страстью,

Уж погубила бы все, что доступ к любви преграждает.

Чем я слабее других? Решилась бы я через пламя

И меж мечами пройти: но пламя ни в чем не поможет

И не помогут мечи, – один только волос отцовский.

Золота он драгоценнее мне. Блаженной бы сделал

Волос пурпурный меня, смогла б я желанья исполнить».

Так говорила она, и, забот многочисленных мамка,

Ночь подошла между тем, и тьма увеличила смелость.

Час был первого сна, когда утомленное за день

Тело вкушает покой. Безмолвная в спальню отцову

Входит. Дочь у отца похищает – о страшное дело! —

Волос его роковой; совершив нечестивую кражу,

С дерзкой добычей своей проникает в ворота и вскоре

В самую гущу врагов, – так верила сильно в заслугу! —

Входит, достигла царя и ему, устрашенному, молвит:

«Грех мне внушила любовь, я – Нисова дочь и царевна

Скилла; тебе предаю я своих и отцовских пенатов.

Я ничего не прошу, – тебя лишь. Любовным залогом

Волос пурпурный прими и поверь, что вручаю не волос,

Голову также отца моего!» И рукою преступной

Дар протянула. Минос от дарящей руки отшатнулся

И отвечал ей, смущен совершенным неслыханным делом:

«Боги да сгонят тебя, о бесчестие нашего века,

С круга земного, тебя пусть суша и море отвергнут!

Я же, клянусь, не стерплю, чтоб Крит, колыбель Громовержца

И достоянье мое, – стал такого чудовища домом», —

И покоренным врагам – ибо истинный был справедливец, —

Мира условия дав, кораблям велел он причалы

Снять и наполнить суда, обитые медью, гребцами.

Скилла, едва увидав, что суда уже в море выводят

И что Минос отказал в награде ее преступленью,

Вдруг, умолять перестав, предалась неистово гневу,

Руки вперед, растрепав себе волосы, в бешенстве взвыла:

«Мчишься куда, на брегу оставляя виновницу блага,

Ты, и родимой земле, и родителю мной предпочтенный?

Мчишься, жестокий, куда, чья победа – мое преступленье,

Но и заслуга моя? Тебя мой подарок не тронул

И не смягчила любовь, не смягчило и то, что надежды

Все мои были в тебе? О, куда обратиться мне, сирой?

В край ли родной? Он плененный лежит, но представь, что он волен, —

Из-за измены моей он мне недоступен. К отцу ли?

Мною он предан тебе. Ненавидят меня по заслугам:

Страшен соседям пример. Я от мира всего отказалась

Только затем, чтобы Крит мне один оставался открытым.

Неблагодарный, туда коль не пустишь меня и покинешь,

Мать не Европа тебе, но Сиртов негостеприимных,

Тигров армянских ты сын иль движимой Австром Харибды,

Ты не Юпитера плод, не пленилась обличием бычьим

Мать твоя. Этот рассказ про род ваш ложью подсказан.

Был настоящим быком, никакой не любившим девицы,

Тот, породивший тебя. Совершай же свое наказанье,

Нис, мой отец! Вы, изменой моей посрамленные стены,

Ныне ликуйте! Клянусь: погибели я заслужила.

Пусть из тех кто-нибудь, кто мною был предан безбожно,

Сгубит меня: ты сам победил преступленьем, тебе ли

Ныне преступницу гнать? Мое пред отцом и отчизной

Зло да воздастся тебе! Быть супругой твоею достойна

Та, что, тебе изменив и быка обманувши подделкой,

Двух в одном родила! Но мои достигают ли речи

Слуха, увы, твоего? Иль ветры, быть может, уносят

Звук лишь пустой, как суда твои по морю, неблагодарный?

Не удивительно, нет, что тебе предпочла Пасифая

Мужа-быка: у тебя свирепости более было.

Горе мне! Надо спешить: разъяты ударами весел,

Воды шумят, а со мной и земля моя – ах! – отступает.

Но не успеешь ни в чем, о заслуги мои позабывший!

Вслед за тобою помчусь, руками корму обнимая.

В дали морей повлекусь!» – сказала – и кинулась в воду.

За кораблем поплыла, ей страстью приданы силы.

Долго на кносской корме ненавистною спутницей виснет.

То лишь увидел отец, – на воздухе он уж держался,

Только что преображен в орла желтокрылого, – тотчас

К ней полетел – растерзать повисшую загнутым клювом.

В страхе она выпускает корму; но чувствует: легкий

Держит ее ветерок, чтоб поверхности вод не коснулась.

Были то перья; она превратилась в пернатую, зваться

Киридой стала: ей дал тот остриженный волос прозванье.

Сотню быков заколол по обету Юпитеру в жертву

Славный Минос, лишь достиг с кораблями земли куретидов,

Свой разукрасил дворец, побед развесил трофеи.

Рода позор между тем возрастал. Пасифаи измену

Гнусную всем раскрывал двуединого образ урода.

Принял решенье Минос свой стыд удалить из покоев

И поместить в многосложном дому, в безвыходном зданье.

Дедал, талантом своим в строительном славен искусстве,

Зданье воздвиг; перепутал значки и глаза в заблужденье

Ввел кривизною его, закоулками всяких проходов.

Так по фригийским полям Меандр ясноводный, играя,

Льется, неверный поток и вперед и назад устремляет;

В беге встречая своем супротивно бегущие волны,

То он к истокам своим, то к открытому морю стремится

Непостоянной волной: так Дедал в смущение вводит

Сетью путей без числа; он сам возвратиться обратно

К выходу вряд ли бы мог: столь было запутано зданье!

После того как туда полубык-полуюноша заперт

Был, и два раза уже напитался актейскою кровью,

В третий же был усмирен, через новое девятилетье.

С помощью девы та дверь, никому не отверстая дважды,

Снова была найдена показаньем распущенной нити;

И не замедлил Эгид: Миноиду похитив, направил

К Дии свои паруса, где спутницу-деву, жестокий,

Бросил на бреге, но к ней, покинутой, слезно молящей,

Вакх снизошел и обнял ее, чтобы вечные веки

Славилась в небе она, он снял с чела ее венчик

И до созвездий метнул; полетел он воздушным пространством,

И на лету в пламена обращались его самоцветы.

Остановились в выси, сохраняя венца очертанье,

Близ Геркулеса со змеем в руке и с согбенным коленом.

Дедал, наскучив меж тем изгнанием долгим на Крите,

Страстно влекомый назад любовью к родимым пределам,

Замкнутый морем, сказал: «Пусть земли и воды преградой

Встали, зато небеса – свободны, по ним понесемся!

Всем пусть владеет Минос, но воздухом он не владеет!»

Молвил – и всею душой предался незнакомому делу.

Новое нечто творит, подбирает он перья рядами,

С малых начав, чтоб за каждым пером шло другое, длиннее, —

Будто неровно росли: все меньше и меньше длиною, —

Рядом подобным стоят стволы деревенской цевницы;

Ниткой средину у них, основания воском скрепляет.

Перья друг с другом связав, кривизны незаметной им придал

Так, чтобы были они как у птицы. Присутствовал рядом

Мальчик Икар; он не знал, что касается гибели верной, —

То, улыбаясь лицом, относимые веющим ветром

Перья рукою хватал; то пальцем большим размягчал он

Желтого воска куски, ребячьей мешая забавой

Дивному делу отца. Когда ж до конца довершили

Дедала руки свой труд, привесил к крылам их создатель

Тело свое, и его удержал волновавшийся воздух.

Дедал и сына учил: «Полетишь серединой пространства!

Будь мне послушен, Икар: коль ниже ты путь свой направишь,

Крылья вода отягчит; коль выше – огонь обожжет их.

Посередине лети! Запрещаю тебе на Боота

Или Гелику смотреть и на вынутый меч Ориона.

Следуй за мною в пути». Его он летать обучает,

Тут же к юным плечам незнакомые крылья приладив.

Между советов и дел у отца увлажнялись ланиты,

Руки дрожали; старик осыпал поцелуями сына.

Их повторить уж отцу не пришлось! На крыльях поднявшись,

Он впереди полетел и боится за спутника, словно

Птица, что малых птенцов из гнезда выпускает на волю.

Следовать сыну велит, наставляет в опасном искусстве,

Крыльями машет и сам и на крылья сыновние смотрит.

Каждый, увидевший их, рыбак ли с дрожащей удою,

Или с дубиной пастух, иль пахарь, на плуг приналегший, —

Все столбенели и их, проносящихся вольно по небу,

За неземных принимали богов. По левую руку

Самос Юнонин уже, и Делос остался, и Парос;

Справа остался Лебинт и обильная медом Калимна.

Начал тут отрок Икар веселиться отважным полетом,

От вожака отлетел; стремлением к небу влекомый,

Выше все правит свой путь. Соседство палящего Солнца

Крыльев скрепление – воск благовонный – огнем размягчило;

Воск, растопившись, потек; и голыми машет руками

Юноша, крыльев лишен, не может захватывать воздух.

Приняты были уста, что отца призывали на помощь,

Морем лазурным, с тех пор от него получившим названье.

В горе отец – уже не отец! – Повторяет: «Икар мой!

Где ты, Икар? – говорит, – в каком я найду тебя крае?»

Все повторял он: «Икар!» – но перья увидел на водах;

Проклял искусство свое, погребенью сыновнее тело

Предал, и оный предел сохранил погребенного имя.

Но увидала тогда, как несчастного сына останки

Скорбный хоронит отец, куропатка-болтунья в болоте

Крыльями бить начала, выражая кудахтаньем радость, —

Птица, – в то время одна из невиданной этой породы, —

Ставшая птицей едва, постоянный укор тебе, Дедал!

Судеб не зная, сестра ему поручила наукам

Сына учить своего – двенадцать исполнилось только

Мальчику лет, и умом способен он был к обученью.

Как-то спинного хребта рассмотрев у рыбы приметы,

Взял он его образцом и нарезал на остром железе

Ряд непрерывный зубцов: открыл пилы примененье.

Первый единым узлом связал он две ножки железных,

Чтобы, когда друг от друга они в расстоянии равном,

Твердо стояла одна, другая же круг обводила.

Дедал завидовать стал; со священной твердыни Минервы

Сбросил питомца стремглав и солгал, что упал он. Но мальчик

Принят Палладою был, благосклонной к талантам; он в птицу

Был обращен и летел по воздуху, в перья одетый.

Сила, однако, ума столь быстрого в крылья и лапы

Вся перешла; а прозванье при нем остается былое.

Все-таки в воздух взлететь куропатка высоко не может,

Гнезд не свивает себе на ветвях и высоких вершинах;

Низко летает она и кладет по кустарникам яйца:

Высей страшится она, о падении помня давнишнем.

Калидонская охота

Был утомленный уже Этнейскою принят землею

Дедал, защиты молил, – мечом оградил его Кокал:

Милостив к Дедалу был. Уже перестали Афины

Криту плачевную дань выплачивать, – слава Тезею!

Храмы – в венках, и народ к ратоборной взывает Минерве,

И Громовержцу-отцу, и к прочим богам, почитая

Кровью обетною их, дарами и дымом курильниц.

Распространила молва перелетная имя Тезея

По Арголиде по всей, и богатой Ахайи народы

Помощи стали молить у него в их бедствии тяжком.

Помощи стал Калидон умолять, хоть имел Мелеагра.

Полный тревоги, просил смиренно: причиной же просьбы

Вепрь был, – Дианы слуга и ее оскорбления мститель,

Царь Оэней, говорят, урожайного года начатки

Вышним принес: Церере плоды, вино же Лиэю,

Сок он Палладин возлил белокурой богине Минерве.

Эта завидная честь, начиная от сельских, досталась

Всем олимпийским богам; одни без курений остались,

Как говорят, алтари обойденной Латониной дщери.

Свойственен гнев и богам. «Безнаказанно мы не потерпим!

Пусть нам почтения нет, – не скажут, что нет нам отмщенья!» —

Молвит она и в обиде своей на поля Оэнея

Вепря-мстителя шлет: быков столь крупных в Эпире

Нет луговом, не увидишь таких и в полях сицилийских.

Кровью сверкают глаза и пламенем; шея крутая;

Часто щетина торчит, наконечникам копий подобно, —

Целой оградой стоит, как высокие копья, щетина.

Хрюкает хрипло кабан, и, кипя, по бокам его мощным

Пена бежит, а клыки – клыкам подобны индийским,

Молния пышет из уст: листва от дыханья сгорает.

То в зеленях он потопчет посев молодой, то надежду

Пахаря – зрелый посев на горе хозяину срежет.

Губит хлеба на корню, Церерину ниву. Напрасно

Токи и житницы ждут обещанных им урожаев.

С длинною вместе лозой тяжелые валятся гроздья,

Ягоды с веткой лежат зеленеющей вечно маслины.

Буйствует он и в стадах; уже ни пастух, ни собака,

Лютые даже быки защитить скотину не могут.

Люди бегут и себя в безопасности чувствуют только

За городскою стеной. Но вот Мелеагр и отборных

Юношей местных отряд собираются в чаянье славы:

Два близнеца, Тиндарея сыны, тот – славный наездник,

Этот – кулачный боец; Ясон, мореплаватель первый,

И с Пирифоем Тезей, – сама безупречная дружба, —

Два Фестиада, Линкей, Афарея потомок, его же

Семя – проворный Идас и Кеней, тогда уж не дева,

Нравом жестокий Левкипп и Акаст, прославленный дротом,

И Гиппотой, и Дриант, и рожденный Аминтором Феникс,

Актора ровни-сыны и Филей, из Элиды посланец,

И Теламон, и отец Ахилла великого был там,

С Феретиадом там был Иолай, гиантиец по роду,

Доблестный Эвритион, Эхион, бегун необорный,

И параскиец Лелег, Панопей и Гилей, и свирепый

Гиппас, и в те времена совсем еще юноша – Нестор;

Те, что из древних Амикл отправлены Гиппокоонтом;

И паррасиец Анкей с Пенелопиным свекром Лаэртом;

Мудрый пришел Ампикид, супругой еще не погублен,

Эклид и – рощ ликейских краса – тегеянка-дева;

Сверху одежда ее скреплялась гладкою пряжкой,

Волосы просто легли, в единственный собраны узел;

И, повисая с плеча, позванивал кости слоновой

Стрел хранитель – колчан; свой лук она левой держала.

Девы таков был убор; о лице я сказал бы: для девы

Отрочье слишком лицо, и слишком для отрока девье.

Только ее увидел герой Калидонский, сейчас же

И пожелал, но в себе подавил неугодное богу

Пламя и только сказал: «О, счастлив, кого удостоит

Мужем назвать!» Но время и стыд не позволили больше

Молвить: им бой предстоял превеликий, – важнейшее дело.

Частый никем никогда не рубленный лес начинался

С ровного места; под ним расстилались поля по наклону.

Леса достигли мужи, – одни наставляют тенета,

Те уж успели собак отвязать; поспешают другие

Вепря высматривать след, – своей же погибели ищут!

Дол уходил в глубину; обычно вода дождевая

Вся устремлялась туда; озерко порастало по краю

Гибкою ивой, ольхой малорослой, болотной травою,

Всякой лозой и густым камышом, и высоким и низким.

Выгнан из зарослей вепрь в середину врагов; разъяренный,

Мчится, подобно огню, что из туч громовых упадает,

Валит он в беге своем дерева, и трещит пораженный

Лес; восклицают бойцы, могучею правой рукою

Держат копье на весу, и широкий дрожит наконечник.

Мчит напролом; разгоняет собак, – какую ни встретит,

Мигом ударами вкось их, лающих, врозь рассыпает.

Дрот, Эхиона рукой для начала направленный в зверя,

Даром пропал: слегка лишь ствол поранил кленовый.

Брошенный следом другой, будь верно рассчитана сила,

В цель бы наверно попал, в хребте он у вепря застрял бы,

Но далеко пролетел: пагасейцем был кинут Ясоном.

Молвил тогда Ампикид: «О чтившийся мною и чтимый

Феб! Пошли, что прошу, – настичь его верным ударом!»

Бог снизошел сколько мог до молений: оружием тронут,

Но не поранен был вепрь, – наконечник железный Диана

Сбила у древка; одним был древком тупым он настигнут.

Пуще взбесился кабан; запылал подобен перуну,

Свет сверкает из глаз, из груди выдыхает он пламя,

И как несется ядро, натянутой пущено жилой,

К стенам летя крепостным иль башням, воинства полным, —

К сборищу юношей так, нанося во все стороны раны,

Мчится, – и Эвиалан с Пелагоном, что край охраняли

Правый, простерты уже: друзья подхватили лежащих.

Также не смог упастись Энизим, сын Гиппокоонта,

От смертоносных клыков; трепетал, бежать порывался,

Но ослабели уже, под коленом подсечены, жилы.

Может быть, здесь свою гибель нашел бы и Нестор-пилосец

Раньше троянских времен, но успел, на копье оперевшись,

Прыгнуть на дерево, тут же стоявшее, в ветви густые.

Вниз на врага он глядел с безопасного места, спасенный.

Тот же, свирепый, клык наточив о дубовые корни,

Смертью грозил, своим скрежеща обновленным оружьем,

Гнутым клыком он задел Эвритида огромного ляжку.

Братья меж тем близнецы, – еще не созвездие в небе, —

Видные оба собой, верхом на конях белоснежных

Ехали; оба они потрясали в воздухе дружно

Остроконечья своих беспрерывно трепещущих копий.

Ранили б зверя они, да только щетинистый скрылся

В темной дубраве, куда ни коню не проникнуть, ни дроту.

Следом бежит Теламон, но, неосмотрительный в беге,

Наземь упал он ничком, о корень споткнувшись древесный.

Вот, между тем как его поднимает Пелей, наложила

Дева-тегейка стрелу и пустила из гнутого лука.

Около уха вонзясь, стрела поцарапала кожу

Зверя и кровью слегка обагрила густую щетину.

Дева, однако, не так веселилась удара успеху,

Как Мелеагр: говорят, он первый увидел и первый

Зверя багрящую кровь показал сотоварищам юным.

«Ты по заслугам, – сказал, – удостоена чести за доблесть!»

И покраснели мужи, поощряют друг друга и криком

Дух возбуждают, меж тем беспорядочно мечут оружье.

Дротам преградой тела, и стрелы препятствуют стрелам.

Тут взбешенный Аркад, на свою же погибель с секирой, —

«Эй, молодцы! Теперь предоставьте мне действовать! – крикнул, —

Знайте, сколь у мужчин оружье сильней, чем у женщин!

Дочь пусть Латоны его своим защищает оружьем, —

Зверя я правой рукой погублю против воли Дианы!»

Велеречивыми так говорит спесивец устами.

Молвил и, руки сцепив, замахнулся двуострой секирой,

Вот и на цыпочки встал, приподнялся на кончиках пальцев, —

Но поразил смельчака в смертельно опасное место

Зверь: он оба клыка направил Аркаду в подбрюшье.

Вот повалился Анкей, набухшие кровью обильно,

Выпав, кишки растеклись, и мокра обагренная почва.

Прямо пошел на врага Пирифой, Иксиона потомок:

Мощною он потрясал рогатину правой рукою.

Сын же Эгея ему: «Стань дальше, о ты, что дороже

Мне и меня самого, души моей часть! В отдаленье

Может и храбрый стоять: погубила Анкея отвага».

Молвил и бросил копье с наконечником меди тяжелой.

Ладно метнул, и могло бы желаемой цели достигнуть,

Только дубовая ветвь его задержала листвою.

Бросил свой дрот и Ясон, но отвел его Случай от зверя;

Дрот неповинному псу обратил на погибель: попал он

В брюхо его и, кишки пронизав, сам в землю вонзился.

Дважды ударил Ойнид: из двух им брошенных копий

Первое медью в земле, второе в хребте застревает.

Медлить не время; меж тем свирепствует зверь и всем телом

Вертится, пастью опять разливает шипящую пену.

Раны виновник – пред ним, и свирепость врага раздражает;

И под лопатки ему вонзает сверкнувшую пику.

Криками дружными тут выражают товарищи радость

И поспешают пожать победившую руку рукою.

Вот на чудовищный труп, на немалом пространстве простертый,

Диву дивуясь, глядят, все мнится им небезопасным

Тронуть врага, – все ж каждый копье в кровь зверя макает.

А победитель, поправ грозивший погибелью череп,

Молвил: «По праву мою ты возьми, нонакрийская дева,

Эту добычу: с тобою мы славу по чести разделим».

Тотчас он деве дарит торчащие жесткой щетиной

Шкуру и морду его с торчащими страшно клыками, —

Ей же приятен и дар, и сам приятен даритель.

Зависть почуяли все; послышался ропот в отряде.

Вот, из толпы протянув, с громогласными криками, руки, —

«Эй, перестань! Ты у нас не захватывай чести! – кричали

Так Фестиады, – тебя красота твоя не подвела бы,

Как бы не стал отдален от тебя победитель влюбленный!»

Дара лишают ее, его же – права даренья.

Марса внук не стерпел; исполнившись ярого гнева, —

«Знайте же вы, – закричал, – о чужой похитители чести,

Близки ль дела от угроз!» – и пронзил нечестивым железом

Грудь Плексиппа, – а тот и не чаял погибели скорой!

Был в колебанье Токсей: одинаково жаждавший в миг тот

Брата отмстить своего и боявшийся участи брата, —

Не дал ему Мелеагр сомневаться: согретое прежним

Смертоубийством копье внозь согрел он братскою кровью.

Сын победил, и несла благодарные жертвы Алтея

В храмы, но вдруг увидала: несут двух братьев убитых.

В грудь ударяет она и печальными воплями город

Полнит, сменив золотое свое на скорбное платье.

Но, лишь узнала она, кто убийца, вмиг прекратился

Плач, и слезы ее перешли в вожделение мести.

Было полено: его – когда после родов лежала

Фестия дочь – положили в огонь триединые сестры.

Нить роковую суча и перстом прижимая, младенцу

Молвили: «Срок одинаковый мы и тебе и полену,

Новорожденный, даем». Провещав прорицанье такое,

Вышли богини; а мать головню полыхавшую тотчас

Вынула вон из огня и струею воды окатила.

Долго полено потом в потаенном месте лежало

И сохранялось, – твои сохраняло, о юноша, годы!

Вот извлекла его мать и велела лучинок и щепок

В кучу сложить; потом подносит враждебное пламя.

В пламя древесный пенек пыталась четырежды бросить,

Бросить же все не могла: в ней мать с сестрою боролись, —

В разные стороны, врозь, влекут два имени сердце.

Щеки бледнели не раз, ужасаясь такому злодейству,

Очи краснели не раз, распаленным окрашены гневом,

И выражало лицо то будто угрозу, в которой

Страшное чудилось, то возбуждало как будто бы жалость.

Только лишь слезы ее высыхали от гневного пыла,

Новые слезы лились: так судно, которое гонит

Ветер, а тут же влечет супротивное ветру теченье,

Чует две силы зараз и, колеблясь, обеим покорно, —

Так вот и Фестия дочь, в нерешительных чувствах блуждая,

То отлагает свой гнев, то, едва отложив, воскрешает.

Преобладать начинает сестра над матерью все же, —

И, чтобы кровью смягчить по крови родные ей тени,

Благочестиво творит нечестивое. Лишь разгорелся

Злостный огонь: «Моя да истлеет утроба!» – сказала —

И беспощадной рукой роковое подъемлет полено.

Остановилась в тоске пред своей погребальною жертвой.

«О Эвмениды, – зовет, – тройные богини возмездий!

Вы обратитесь лицом к заклинательным жертвам ужасным!

Мщу и нечестье творю: искупить смерть смертию должно,

Должно злодейство придать к злодейству, к могиле могилу.

В нагроможденье скорбей пусть дом окаянный погибнет!

Будет счастливец Ойней наслаждаться победою сына?

Фестий – сиротствовать? Нет, пусть лучше восплачутся оба!

Вы же, о тени моих двух братьев, недавние тени,

Помощь почуйте мою! Немалым деяньем сочтите

Жертву смертную, дар материнской утробы несчастный.

Горе! Куда я влекусь? Простите же матери, братья!

Руки не в силах свершить начатого – конечно, всецело

Гибели он заслужил. Ненавистен мне смерти виновник.

Кары ль не будет ему? Он, живой, победитель, надменный

Самым успехом своим, Калидонскую примет державу?

Вам же – пеплом лежать, вы – навеки холодные тени?

Этого я не стерплю: пусть погибнет проклятый; с собою

Пусть упованья отца, и царство, и родину сгубит!

Матери ль чувствовать так? Родителей где же обеты?

Десятимесячный труд материнский, – иль мною забыт он?

О, если б в пламени том тогда же сгорел ты младенцем!

Это стерпела бы я! В живых ты – моим попеченьем

Ныне умрешь по заслугам своим: поделом и награда.

Данную дважды тебе – рожденьем и той головнею —

Душу верни или дай мне с братскими тенями слиться.

Жажду, в самой же нет сил. Что делать? То братские раны

Перед очами стоят, убийства жестокого образ,

То сокрушаюсь душой, материнскою мучась любовью, —

Горе! Победа плоха, но все ж побеждайте, о братья!

Лишь бы и мне, даровав утешение вам, удалиться

Следом за вами!» Сказав, дрожащей рукой, отвернувшись,

В самое пламя она головню роковую метнула.

И застонало – иль ей показалось, что вдруг застонало, —

Дерево и, запылав, в огне против воли сгорело.

Был далеко Мелеагр и не знал, – но жжет его тайно

Этот огонь! Нутро в нем – чувствует – все загорелось.

Мужеством он подавить нестерпимые тщится мученья.

Сам же душою скорбит, что без крови, бесславною смертью

Гибнет; счастливыми он называет Анкеевы раны.

Вот он со стоном отца-старика призывает и братьев,

Кличет любимых сестер и последней – подругу по ложу.

Может быть, также и мать! Возрастают и пламя и муки —

И затихают опять, наконец одновременно гаснут.

Мало-помалу душа превратилась в воздух легчайший,

Мало-помалу зола убелила остывшие угли.

Гордый простерт Калидон; и юноши плачут и старцы,

Стонут и знать, и народ; распустившие волосы с горя

В грудь ударяют себя калидонские матери с воплем.

Пылью сквернит седину и лицо престарелый родитель,

Сам распростерт на земле, продолжительный век свой поносит.

Мать же своею рукой, – лишь сознала жестокое дело, —

Казни себя предала, железо нутро ей пронзило.

Если б мне бог даровал сто уст с языком звонкозвучным,

Воображенья полет или весь Геликон, – я не мог бы

Пересказать, как над ней голосили печальные сестры.

О красоте позабыв, посинелые груди колотят.

Тело, пока оно здесь, ласкают и снова ласкают,

Нежно целуют его, принесенное ложе целуют.

Пеплом лишь стала она, к груди прижимают и пепел,

Пав на могилу, лежат и, означенный именем камень

Скорбно руками обняв, проливают над именем слезы.

Но, утолясь наконец Парфаонова дома несчастьем,

Всех их Латонина дочь, – исключая Горгею с невесткой

Знатной Алкмены, – взрастив на теле их перья, подъемлет

В воздух и вдоль по рукам простирает им длинные крылья,

Делает рот роговым и пускает летать – превращенных.

Филемон и Бавкида

Бог речной замолчал. Удивленья достойное дело

Тронуло всех. Но один над доверием их посмеялся, —

Иксионид, – презритель богов, необузданный мыслью:

«Выдумки – весь твой рассказ, Ахелой, ты не в меру могучей

Силу считаешь богов, – будто вид и дают и отъемлют!»

И поразилися все, и словам не поверили дерзким.

Первый меж ними Лелег, созревший умом и годами,

Так говорит: «Велико всемогущество неба, пределов

Нет ему: что захотят небожители, то и свершится.

А чтобы вас убедить, расскажу: дуб с липою рядом

Есть на фригийских холмах, обнесенные скромной стеною.

Сам те места я видал: на равнины Пелоповы послан

Был я Питфеем, туда, где отец его ранее правил.

Есть там болото вблизи, – обитаемый прежде участок;

Ныне – желанный приют для нырка и лысухи болотной.

В смертном обличье туда сам Юпитер пришел, при отце же

Был отвязавший крыла жезлоносец, Атлантов потомок.

Сотни домов обошли, о приюте прося и покое,

Сотни к дверям приткнули колы; единственный – принял,

Малый, однако же, дом, тростником и соломою крытый.

Благочестивая в нем Бавкида жила с Филемоном,

Два старика: тут они съединились в юности браком.

В хижине той же вдвоем и состарились. Легкою стала

Бедность смиренная им, и сносили ее безмятежно.

Было б напрасно искать в том доме господ и прислугу,

Все-то хозяйство – в двоих; все сами: прикажут – исполнят.

Лишь подошли божества под кров неприметных пенатов,

Только успели главой под притолкой низкой склониться,

Старец придвинул скамью, отдохнуть предлагая пришельцам.

Грубую ткань на нее поспешила накинуть Бавкида.

Теплую тотчас золу в очаге отгребла и вечерний

Вновь оживила огонь, листвы ему с сохлой корою

В пищу дала и вздувать его старческим стала дыханьем.

Связки из прутьев она и сухие сучки собирает

С кровли, ломает в куски, – котелочек поставила медный.

Вот с овощей, стариком в огороде собранных влажном,

Листья счищает ножом; супруг же двузубою вилой

Спинку свиньи достает, что коптилась, подвешена к балке.

Долго ее берегли, – от нее отрезает кусочек

Тонкий; отрезав, его в закипевшей воде размягчает.

Длинное время меж тем коротают они в разговорах, —

Времени и не видать. Находилась кленовая шайка

В хижине их, на гвозде за кривую подвешена ручку.

Теплой водой наполняют ее, утомленные ноги

В ней отдохнут. Посредине – кровать, у нее ивяные

Рама и ножки, на ней – камышовое мягкое ложе.

Тканью покрыла его, которую разве лишь в праздник

Им приводилось стелить, но была и стара, и потерта

Ткань, – не могла бы она ивяной погнушаться кроватью.

И возлегли божества. Подоткнувшись, дрожащая, ставит

Столик старуха, но он покороче на третью был ногу.

Выравнял их черепок. Лишь быть перестал он покатым —

Ровную доску его они свежею мятой натерли.

Ставят плоды, двух разных цветов, непорочной Минервы,

Осенью сорванный терн, заготовленный в винном отстое,

Редьку, индивий-салат, молоко, загустевшее в творог,

Яйца, легко на нежарком огне испеченные, ставят.

В утвари глиняной всё. После этого ставят узорный,

Тоже из глины, кратер и простые из бука резного

Чаши, которых нутро желтоватым промазано воском.

Тотчас за этим очаг предлагает горячие блюда.

Вскоре приносят еще, хоть не больно-то старые, вина;

Их отодвинув, дают местечко второй перемене.

Тут и орехи, и пальм сушеные ягоды, смоквы,

Сливы, – немало плодов благовонных в разлатых корзинах,

И золотой виноград, на багряных оборванный лозах.

Свежий сотовый мед посередке; над всем же – радушье

Лиц, и к приему гостей не худая, не бедная воля.

А между тем, что ни раз, опоро́жненный вновь сам собою, —

Видят, – наполнен кратер, вино подливается кем-то!

Диву дивятся они, устрашились и, руки подъемля,

Стали молитву творить Филемон оробелый с Бавкидой.

Молят простить их за стол, за убогое пира убранство.

Гусь был в хозяйстве один, поместья их малого сторож, —

Гостеприимным богам принести его в жертву решили.

Резов крылом, он уже притомил отягченных летами, —

Все ускользает от них; наконец случилось, что к самым

Он подбегает богам. Те птицу убить запретили.

«Боги мы оба. Пускай упадет на безбожных соседей

Кара, – сказали они, – но даруется, в бедствии этом,

Быть невредимыми вам; свое лишь покиньте жилище.

Следом за нами теперь отправляйтесь. На горные кручи

Вместе идите». Они повинуются, с помощью палок

Силятся оба ступать, подымаясь по длинному склону.

Были они от вершины горы в расстоянье полета

Пущенной с лука стрелы, назад обернулись и видят:

Все затопила вода, один выдается их домик.

И, меж тем как дивятся они и скорбят о соседях,

Ветхая хижина их, для двоих тесноватая даже,

Вдруг превращается в храм; на месте подпорок – колонны,

Золотом крыша блестит, земля одевается в мрамор,

Двери резные висят, золоченым становится зданье.

Ласковой речью тогда говорит им потомок Сатурна:

«Праведный, молви, старик и достойная мужа супруга,

Молви, чего вы желали б?» – и так, перемолвясь с Бавкидой,

Общее их пожеланье открыл Филемон Всемогущим:

«Вашими быть мы жрецами хотим, при святилищах ваших

Службу нести, и, поскольку ведем мы в согласии годы,

Час пусть один унесет нас обоих, чтоб мне не увидеть,

Как сожигают жену, и не быть похороненным ею».

Их пожеланья сбылись: оставались стражами храма

Жизнь остальную свою. Отягченные годами, как-то

Став у святых ступеней, вспоминать они стали событья.

Вдруг увидал Филемон: одевается в зелень Бавкида;

Видит Бавкида: старик Филемон одевается в зелень.

Похолодевшие их увенчались вершинами лица.

Тихо успели они обменяться приветом. «Прощай же,

Муж мой!» – «Прощай, о жена!» – так вместе сказали, и cразу

Рот им покрыла листва. И теперь обитатель Тианы

Два вам покажет ствола, от единого корня возросших.

Это не вздорный рассказ, веденный не с целью обмана,

От стариков я слыхал, да и сам я висящие видел

Там на деревьях венки; сам свежих принес и промолвил:

«Праведных боги хранят: почитающий – сам почитаем».

Кончина Геракла

Больше обычного вздут был поток непогодою зимней,

В водоворотах был весь, прервалась по нему переправа.

Неустрашим за себя, за супругу Геракл опасался.

Тут подошел к нему Несс – и могучий, и знающий броды.

«Пусть, доверившись мне, – говорит, – на брег супротивный

Ступит она, о Алкид! Ты же – сильный – вплавь переправься».

Бледную, перед рекой и кентавром дрожавшую в страхе,

Взял калидонку герой-аониец и передал Нессу.

Сам же, – как был, отягчен колчаном и шкурою львиной, —

Палицу, также и лук, на берег другой перекинул, —

«Раз уж пустился я вплавь, – одолею течение!» – молвил.

Смело поплыл; где тише места на реке, и не спросит!

Даже не хочет, плывя, забирать по теченью потока.

Только он брега достиг и лук переброшенный поднял,

Как услыхал вдруг голос жены и увидел, что с ношей

Хочет кентавр ускользнуть. «На ноги надеясь напрасно,

Мчишься ты, дерзкий, куда? – воскликнул он. – Несс двоевидный,

Слушай, тебе говорю, – себе не присваивай наше!

Если ты вовсе ко мне не питаешь почтенья, припомнить

Мог бы отца колесо и любви избегать запрещенной.

Но от меня не уйдешь, хоть на конскую мощь положился.

Раной настигну тебя, не ногами!» Последнее слово

Действием он подтвердил: пронзил убегавшего спину

Острой вдогонку стрелой, – и конец ее вышел из груди.

Только он вырвал стрелу, как кровь из обоих отверстий

Хлынула, с ядом смесясь смертоносным желчи лернейской.

Несс же ту кровь подобрал: «Нет, я не умру неотмщенным!» —

Проговорил про себя и залитую кровью одежду

Отдал добыче своей, – как любовного приворот чувства.

Времени много прошло, и великого слава Геракла

Землю наполнила всю и насытила мачехи злобу.

Помня обет, Эхалию взяв, победитель собрался

Жертвы Кенейскому жечь Юпитеру. Вскоре донесся

Слух, Деянира, к тебе – молва говорливая рада

К истине ложь примешать и от собственной лжи вырастает, —

Слышит и верит жена, что Амфитрионида пленила

Дева Иола вдали. Потрясенная новой изменой,

Плакать сперва начала; растопила несчастная муку

Горькой слезой; но потом, – «Зачем я, однако, – сказала, —

Плачу? Слезы мои лишь усладой сопернице будут.

Скоро прибудет она: мне что-нибудь надо придумать

Спешно, чтоб ложем моим завладеть не успела другая.

Плакать ли мне иль молчать? В Калидон ли вернуться, остаться ль?

Бросить ли дом? Иль противиться, средств иных не имея?

Что, если я, Мелеагр, не забыв, что твоею сестрою

Я рождена, преступленье свершу и соперницы смертью

Всем докажу, какова оскорбленной женщины сила!»

В разные стороны мысль ее мечется! Все же решенье

Принято: мужу послать напоенную Нессовой кровью

Тунику, чтобы вернуть вновь силу любви ослабевшей.

Лихасу дар, неизвестный ему, снести поручает, —

Будущих бедствий залог! Несчастная ласково просит

Мужу его передать. Герой принимает, не зная;

Вот уж он плечи облек тем ядом Лернейской Ехидны.

Первый огонь разведя и с мольбой фимиам воскуряя,

Сам он из чаши вино возливал на мрамор алтарный.

Яд разогрелся и вот, растворившись от жара, широко

В тело Геракла проник и по всем его членам разлился.

Сколько он мог, подавлял привычным мужеством стоны, —

Боль победила его наконец, и алтарь оттолкнул он

И восклицаньями всю оглашает дубравную Эту.

Медлить нельзя: разорвать смертоносную тщится рубаху,

Но, отдираясь сама, отдирает и кожу. Противно

Молвить! То к телу она прилипает – сорвать невозможно! —

Или же мяса клоки обнажает и мощные кости.

Словно железо, когда погрузишь раскаленное в воду,

Кровь у страдальца шипит и вскипает от ярого яда.

Меры страданию нет. Вся грудь пожирается жадным

Пламенем. С тела всего кровяная испарина льется.

Жилы, сгорая, трещат. И, почувствовав, что разъедает

Тайное тленье нутро, простер к небесам он ладони.

«Гибелью нашей, – вскричал, – утоляйся, Сатурния, ныне!

О, утоляйся! С небес, о жестокая, мукой любуйся!

Зверское сердце насыть! Но если меня пожалел бы

Даже и враг, – ибо враг я тебе, – удрученную пыткой

Горькую душу мою, для трудов порожденную, вырви!

Смерть мне будет – как дар, и для мачехи – дар подходящий!

Некогда храмы богов сквернившего путников кровью,

Я Бузирида смирил; у Антея свирепого отнял

Я материнскую мощь; не смутил меня пастырь иберский

Тройственным видом, ни ты своим тройственным видом, о Цербер!

Руки мои, вы ль рогов не пригнули могучего тура?

Ведомы ваши дела и Элиде, и водам Стимфалы,

И Партенийским лесам. Был доблестью вашей похищен

Воинский пояс с резьбой, фермодонтского золота; вами

Взяты плоды Гесперид, береженые худо Драконом.

Противостать не могли мне кентавры, не мог разоритель

Горной Аркадии – вепрь, проку в том не было Гидре,

Что от ударов росла, что мощь обретала двойную.

Разве фракийских коней, человечьей насыщенных кровью,

Я, подойдя, не узрел у наполненных трупами яслей,

Не разметал их, узрев, не пленил и коней и владельца?

В этих задохшись руках, и Немейская пала громада.

Выей держал небеса. Утомилась давать приказанья

В гневе Юнона; лишь я утомленья не знаю в деяньях!

Новая ныне напасть, – одолеть ее доблесть бессильна,

Слабы копье и броня; в глубине уж по легким блуждает,

Плоть разъедая, огонь и по всем разливается членам.

Счастлив меж тем Эврисфей! И есть же, которые верят,

В существованье богов!» – сказал, и по верху Эты

Вот уже шествует он, как тур, за собою влачащий

В тело вонзившийся дрот, – а метавший спасается бегством.

Ты увидал бы его то стенающим, то разъяренным,

Или стремящимся вновь изорвать всю в клочья одежду,

Или валящим стволы, иль исполненным гнева на горы,

Или же руки свои простирающим к отчему небу.

Лихаса он увидал трепетавшего, рядом в пещере

Скрытого. Мука в тот миг все неистовство в нем пробудила.

«Лихас, не ты ли, – вскричал, – мне передал дар погребальный?

Смерти не ты ли виновник моей?» – а тот испугался,

Бледный, дрожит и слова извинения молвит смиренно.

Вот уж хотел он колена обнять, но схватил его тут же

Гневный Алкид и сильней, чем баллистой, и три и четыре

Раза крутил над собой и забросил в Эвбейские воды.

Между небес и земли отвердел он в воздушном пространстве, —

Так дожди – говорят – под холодным сгущаются ветром,

И образуется снег, сжимается он от вращенья

Плавного, и, округлясь, превращаются в градины хлопья.

Так вот и он: в пустоту исполинскими брошен руками,

Белым от ужаса стал, вся влажность из тела исчезла,

И – по преданью веков – превратился в утес он бездушный.

Ныне еще из Эвбейских пучин выступает высоко

Стройной скалой и как будто хранит человеческий облик.

Как за живого – задеть за него опасается кормщик, —

Лихасом так и зовут. Ты же, сын Юпитера славный,

Древ наломав, что на Эте крутой взрасли, воздвигаешь

Сам погребальный костер, а лук и в уемистом туле

Стрелы, которым опять увидать Илион предстояло,

Сыну Пеанта даешь. Как только подбросил помощник

Пищи огню и костер уже весь запылал, на вершину

Груды древесной ты сам немедля немейскую шкуру

Стелешь; на палицу лег головой и на шкуре простерся.

Был же ты ликом таков, как будто возлег и пируешь

Между наполненных чаш, венками цветов разукрашен!

Стало сильней между тем и по всем сторонам зашумело

Пламя, уже подошло к его телу спокойному, он же

Силу огня презирал. Устрашились тут боги, что гибнет

Освободитель земли; и Юпитер с сияющим ликом

Так обратился к богам: «Ваш страх – для меня утешенье,

О небожители! Днесь восхвалять себя не устану,

Что благородного я и отец и правитель народа,

Что обеспечен мой сын благосклонностью также и вашей.

Хоть воздаете ему по его непомерным деяньям,

Сам я, однако, в долгу. Но пусть перестанут бояться

Верные ваши сердца: презрите этейское пламя!

Все победив, победит он огонь, созерцаемый вами.

Частью одной, что от матери в нем, он почувствует силу

Пламени. Что ж от меня – вековечно, то власти не знает

Смерти, и ей непричастно, огнем никаким не смиримо.

Ныне его, лишь умрет, восприму я в пределах небесных

И уповаю: богам всем будет подобный поступок

По сердцу. Если же кто огорчится, пожалуй, что богом

Станет Геракл, то и те, хоть его награждать не желали б,

Зная заслуги его, поневоле со мной согласятся».

Боги одобрили речь, и супруга державная даже

Не омрачилась лицом, – омрачилась она, лишь услышав

Самый конец его слов, и на мужнин намек осердилась.

А между тем что могло обратиться под пламенем в пепел,

Мулькибер все отрешил, и обличье Гераклово стало

Неузнаваемо. В нем ничего материнского боле

Не оставалось. Черты Юпитера в нем сохранились.

Так змея, обновясь, вместе с кожей сбросив и старость,

В полной явясь красоте, чешуей молодою сверкает.

Только тиринфский герой отрешился от смертного тела,

Лучшею частью своей расцвел, стал ростом казаться

Выше и страх возбуждать величьем и важностью новой.

И всемогущий отец в колеснице четверкой восхитил

Сына среди облаков и вместил меж лучистых созвездий.

Ифис

Феста земля, что лежит недалеко от Кносского царства,

Некогда произвела никому не известного Лигда,

Был из простых он людей, отличался богатством не боле,

Чем благородством. Зато незапятнаны были у Лигда

И благочестье и жизнь. К супруге он, бремя носившей,

Так обратился, когда уж родить подходили ей сроки:

«Два пожеланья тебе: страдать поменьше и сына

Мне подарить: тяжела была бы мне участь иная.

Сил нам Фортуна не даст. Тогда, – пусть того не случится! —

Если ребенка родишь мне женского пола, хоть против

Воли, но все ж прикажу: – прости, благочестье! – пусть гибнет!»

Вымолвил, и по лицу покатились обильные слезы

И у того, кто приказ отдавал, и у той, кто внимала.

Тщетно тут стала молить Телетуза любезного мужа,

Чтоб надеждам ее он подобной не ставил препоны.

Но на решенье своем тот твердо стоял. И созревший

Плод через силу уже Телетуза носила во чреве.

Вдруг, среди ночи явясь ей видением сонным, однажды

Инаха дочь у постели ее в окружении пышном

Будто стоит, – иль привиделось. Лоб украшали богини

Рожки луны и колосья, живым отливавшие златом,

И диадема; при ней – Анубис, что лает по-песьи,

Апис, с окраской двойной, Бубастида святая и оный,

Кто заглушает слова и перстом призывает к молчанью.

Систры звучали; тут был и вечно искомый Озирис

Вместе с ползучей змеей, смертоносного полною яда.

И, отряхнувшей свой сон, как будто все видящей ясно,

Шепчет богиня: «О ты, что присно при мне, Телетуза!

Тяжкие думы откинь, – обмани приказанья супруга.

Не сомневайся: когда облегчит твое тело Луцина, —

То и прими, что дано: я богиня-пособница, помощь

Всем я просящим несу; не будешь пенять, что почтила

Неблагодарное ты божество». Так молвив – исчезла.

Радостно с ложа встает и к созвездьям подъемлет критянка

Чистые руки, моля, чтобы сон ее сделался явью.

Муки тогда возросли, и само ее бремя наружу

Выпало: дочь родилась, а отец и не ведал об этом.

Девочку вскармливать мать отдает, объявив, что родился

Мальчик. Поверили все. Лишь кормилица знает про тайну.

Клятвы снимает отец и дает ему дедово имя,

Ифис – так звали того. Мать рада: то имя подходит

И для мужчин и для женщин; никто заподозрить не может.

Так незаметно обман покрывается ложью невинной.

Мальчика был на ребенке наряд, а лицо – безразлично

Девочки было б оно или мальчика – было прекрасно.

А между тем уж тринадцатый год наступает подростку.

Тут тебе, Ифис, отец белокурую прочит Ианту.

Между фестийских девиц несравненно она выделялась

Даром красы, рождена же была от диктейца Телеста.

Годами были равны и красой. От наставников тех же

Знанья они обрели, возмужалости первой начатки.

Вскоре любовь их сердца охватила. И с силою равной

Ранила сразу двоих: но различны их были надежды!

Срока желанного ждет и обещанных светочей свадьбы,

Мужем считает ее, в союз с ней верит Ианта.

Ифис же любит, сама обладать не надеясь любимым,

И лишь сильнее огонь! Пылает к девице девица.

Слезы смиряя едва, – «О, какой мне исход, – восклицает, —

Если чудовищной я и никем не испытанной новой

Страстью горю? О, когда б пощадить меня боги хотели,

То погубили б меня, а когда б и губить не хотели,

Пусть бы естественный мне и обычный недуг даровали!

Ибо коровы коров и кобылы кобыл не желают,

Любят бараны овец, и олень за подругою ходит;

Тот же союз и у птиц; не бывало вовек у животных

Так, чтобы самка у них запылала желанием к самке.

Лучше б мне вовсе не жить! Иль вправду одних лишь чудовищ

Крит порождает?.. Быка дочь Солнца на Крите любила, —

Все-таки был он самец. Но моя – если только признаться

В правде – безумнее страсть: на любовь упованье питала

Та. Ухищреньем она и обличьем коровьим достигла,

Что испытала быка. Для обмана нашелся любовник.

Тут же, когда бы весь мир предложил мне услуги, когда бы

Вновь на вощеных крылах полетел бы по воздуху Дедал,

Что бы поделать он мог? Иль хитрым искусством из девы

Юношей сделать меня? Иль тебя изменить, о Ианта?

Что ж не скрепишь ты души, в себе не замкнешься, о Ифис,

Что не отбросишь своих безнадежных и глупых желаний?

Кем родилась ты, взгляни, и себя не обманывай доле.

К должному только стремись, люби, что для женщины любо.

Все от надежды: она и приводит любовь, и питает.

А у тебя ее нет. Отстраняет от милых объятий

Вовсе не стража тебя, не безмолвный дозор господина

И не суровость отца; и сама она просьб не отвергла б,

Все ж недоступна она; когда б и всего ты достигла, —

Счастья тебе не познать, хоть боги б и люди трудились.

Из пожеланий моих лишь одно остается напрасным;

Боги способствуют мне, – что могут – все даровали.

Хочет того же она, и родитель, и будущий свекор,

Только природа одна, что всех их могучее, – против.

Против меня лишь она. Подходит желанное время,

Свадебный видится свет, и станет моею Ианта, —

Но не достигнет меня: я, водой окруженная, жажду!

Сваха Юнона и ты, Гименей, для чего снизошли вы

К таинствам этим, где нет жениха, где мы обе – невесты!»

И замолчала, сказав. Но не в меньшем волненье другая

Девушка; молит тебя, Гименей, чтоб шел ты скорее.

Просит она, – но, боясь. Телетуза со сроками медлит.

То на притворный недуг ссылается; то ей приметы

Доводом служат, то сны; но средства лжи истощила

Все наконец. И уже подступает отложенной свадьбы

Срок; уже сутки одни остаются. Тогда Телетуза

С дочки своей и с себя головные срывает повязки

И, распустив волоса, обнимает алтарь, – «О Изида, —

Чьи Паретоний, Фарос и поля Мареотики, – молит, —

Вместе с великим, на семь рукавов разделяемым Нилом!

Помощь подай мне, молю, о, избавь меня ныне от страха!

В день тот, богиня, тебя по твоим угадала я знакам,

Все я признала: твоих провожатых, светочи, звуки

Систров, и все у меня отпечаталось в памяти крепко.

Если она родилась, если я не стыдилась обмана, —

Твой то совет, поощренье твое! Над обеими сжалься,

Помощью нас поддержи!» – слова тут сменились слезами.

Чудится ей, что алтарь колеблет богиня, – и вправду

Поколебала! Врата задрожали у храма; зарделись

Лунным сияньем рога; зазвучали гремящие систры.

Верить не смея еще, но счастливому знаменью рада,

Мать из храма ушла. А за матерью вышла и Ифис, —

Шагом крупней, чем обычно; в лице белизны его прежней

Не было; силы ее возросли; в чертах появилось

Мужество, пряди волос свободные стали короче.

Более крепости в ней, чем бывает у женщин, – и стала

Юношей, девушка, ты! Приношенья несите же в храмы!

Радуйтесь, страх отрешив, – и несут приношения в храмы.

Сделали надпись, – на ней был коротенький стих обозначен:

«Юноша дар посвятил, обещанный девушкой, – Ифис».

Вскоре лучами заря мировые разверзла просторы,

Вместе Венера тогда и Юнона сошлись с Гименеем

К общим огням. И своей господином стал Ифис

Ианты.

Орфей

После, шафранным плащом облаченный, по бездне воздушной

Вновь отлетел Гименей, к брегам отдаленным киконов

Мчится – его не к добру призывает там голос Орфея.

Все-таки бог прилетел; но с собой ни торжественных гимнов

Он не принес, ни ликующих лиц, ни счастливых предвестий.

Даже и светоч в руке Гименея трещит лишь и дымом

Едким чадит и, колеблясь, никак разгореться не может.

Но тяжелей был исход, чем начало. Жена молодая,

В сопровожденье наяд по зеленому лугу блуждая, —

Мертвою пала, в пяту уязвленная зубом змеиным.

Вещий родопский певец, обращаясь к Всевышним, супругу

Долго оплакивал. Он обратиться пытался и к теням,

К Стиксу дерзнул он сойти, Тенарийскую щель миновал он,

Сонмы бесплотных теней, замогильные призраки мертвых,

И к Персефоне проник и к тому, кто в безрадостном царстве

Самодержавен, и так, для запева ударив по струнам,

Молвил: «О вы, божества, чья вовек под землею обитель,

Здесь, где окажемся все, сотворенные смертными! Если

Можно, отбросив речей извороты лукавых, сказать вам

Правду, дозвольте. Сюда я сошел не с тем, чтобы мрачный

Тартар увидеть, не с тем, чтоб чудовищу, внуку Медузы,

Шею тройную связать, с головами, где вьются гадюки.

Ради супруги пришел. Стопою придавлена, в жилы

Яд ей змея излила и похитила юные годы.

Горе хотел я стерпеть. Старался, но побежден был

Богом Любви: хорошо он в пределах известен наземных, —

Столь же ль и здесь – не скажу; уповаю, однако, что столь же.

Если не лжива молва о былом похищенье, – вас тоже

Соединила Любовь! Сей ужаса полной юдолью,

Хаоса бездной молю и безмолвьем пустынного царства:

Вновь Эвридики моей заплетите короткую участь!

Все мы у вас должники; помедлив недолгое время,

Раньше ли, позже ли – все в приют поспешаем единый.

Все мы стремимся сюда, здесь дом наш последний; вы двое

Рода людского отсель управляете царством обширным.

Так и она: лишь ее положенные годы созреют,

Будет под властью у вас: возвращенья прошу лишь на время.

Если же милость судеб в жене мне откажет, отсюда

Пусть я и сам не уйду: порадуйтесь смерти обоих».

Внемля, как он говорит, как струны в согласии зыблет,

Души бескровные слез проливали потоки. Сам Тантал

Тщетно воды не ловил. Колесо Иксионово стало.

Птицы печень клевать перестали; Белиды на урны

Облокотились; и сам, о Сизиф, ты уселся на камень!

Стали тогда Эвменид, побежденных пеньем, ланиты

Влажны впервые от слез, – и уже ни царица-супруга,

Ни властелин преисподних мольбы не исполнить не могут.

Вот Эвридику зовут; меж недавних теней пребывала,

А выступала едва замедленным раною шагом.

Принял родопский герой нераздельно жену и условье:

Не обращать своих взоров назад, доколе не выйдет

Он из Авернских долин, – иль отымется дар обретенный.

Вот уж в молчанье немом по наклонной взбираются оба

Темной тропинке, крутой, густою укутанной мглою.

И уже были они от границы земной недалеко, —

Но, убоясь, чтоб она не отстала, и в жажде увидеть,

Полный любви, он взор обратил, и супруга – исчезла!

Руки простер он вперед, объятья взаимного ищет,

Но понапрасну – одно дуновенье хватает несчастный.

Смерть вторично познав, не пеняла она на супруга.

Да и на что ей пенять? Иль разве на то, что любима?

Голос последним «прости» прозвучал, но почти не достиг он

Слуха его; и она воротилась в обитель умерших.

Смертью двойною жены Орфей поражен был, – как древле

Тот, устрашившийся пса с головами тремя, из которых

Средняя с цепью была, и не раньше со страхом расстался,

Нежель с природой своей, – обратилася плоть его в камень!

Или как оный Олен, на себя преступленье навлекший,

Сам пожелавший вины; о Летея несчастная, слишком

Ты доверяла красе: приникавшие прежде друг к другу

Груди – утесы теперь, опорой им влажная Ида.

Он умолял и вотще переплыть порывался обратно, —

Лодочник не разрешил; однако семь дней неотступно,

Грязью покрыт, он на бреге сидел без Церерина дара.

Горем, страданьем души и слезами несчастный питался.

И, бессердечьем богов попрекая подземных, ушел он

В горы Родопы, на Гем, поражаемый северным ветром.

Вот созвездием Рыб морских заключившийся третий

Год уж Титан завершил, а Орфей избегал неуклонно

Женской любви. Оттого ль, что к ней он желанье утратил

Или же верность хранил – но во многих пылала охота

Соединиться с певцом, и отвергнутых много страдало.

Стал он виной, что за ним и народы фракийские тоже,

Перенеся на юнцов недозрелых любовное чувство,

Краткую жизни весну, первины цветов обрывают.

Кипарис

Некий был холм, на холме было ровное плоское место;

Все зеленело оно, муравою покрытое. Тени

Не было вовсе на нем. Но только лишь сел на пригорок

Богорожденный певец и ударил в звонкие струны,

Тень в то место пришла: там Хаонии дерево было,

Роща сестер Гелиад, и дуб, вознесшийся в небо;

Мягкие липы пришли, безбрачные лавры и буки,

Ломкий пришел и орех, и ясень, пригодный для копий,

Несуковатая ель, под плодами пригнувшийся илик,

И благородный платан, и клен с переменной окраской;

Лотос пришел водяной и по рекам растущие ивы,

Букс, зеленый всегда, тамариск с тончайшей листвою;

Мирта двухцветная там, в плодах голубых лавровишня;

С цепкой стопою плющи, появились вы тоже, а с вами

И винограда лоза, и лозой оплетенные вязы;

Падубы, пихта, а там и кусты земляничника с грузом

Алых плодов, и награда побед – гибколистная пальма;

С кроной торчащей пришли подобравшие волосы сосны, —

Любит их Матерь богов, ибо некогда Аттис Кибелин,

Мужем здесь быть перестав, в стволе заключился сосновом.

В этом же сомнище был кипарис, похожий на мету,

Деревом стал он, но мальчиком был в то время, любимцем

Бога, что лука струной и струной управляет кифары.

Жил на картийских брегах, посвященный тамошним нимфам,

Ростом огромный олень; широко разветвляясь рогами,

Голову сам он себе глубокой окутывал тенью.

Златом сияли рога. К плечам опускалось, свисая

С шеи точеной его, ожерелье камней самоцветных.

А надо лбом его шар колебался серебряный, тонким

Был он привязан ремнем. Сверкали в ушах у оленя

Около впадин висков медяные парные серьги.

Страха не зная, олень, от обычной свободен боязни,

Часто, ничуть не дичась, и в дома заходил, и для ласки

Шею свою подставлял без отказа руке незнакомой.

Боле, однако, всего, о прекраснейший в племени Кеи,

Был он любезен тебе, Кипарис. Водил ты оленя

На молодые луга и к прозрачной источника влаге.

То оплетал ты цветами рога у животного или,

Всадником на спину сев, туда и сюда направляя

Нежные зверя уста пурпурной уздой, забавлялся.

Знойный был день и полуденный час; от горячего солнца

Гнутые грозно клешни раскалились набрежного Рака,

Раз, притомившись, лег на лужайку со свежей травою

Чудный олень и в древесной тени наслаждался прохладой.

Неосторожно в тот миг Кипарис проколол его острым

Дротом; и, видя, что тот умирает от раны жестокой,

Сам умереть порешил. О, каких приводить утешений

Феб не старался! Чтоб он не слишком скорбел об утрате,

Увещевал, – Кипарис все стонет! И в дар он последний

Молит у Вышних – чтоб мог проплакать он целую вечность.

Вот уже кровь у него от безмерного плача иссякла,

Начали члены его становиться зелеными; вскоре

Волосы, вкруг белоснежного лба ниспадавшие прежде,

Начали прямо торчать и, сделавшись жесткими, стали

В звездное небо смотреть своею вершиною тонкой.

И застонал опечаленный бог. «Ты, оплаканный нами,

Будешь оплакивать всех и пребудешь с печальными!» – молвил.

Гиацинт

Так же тебя, Амиклид, Аполлон поселил бы в эфире,

Если б туда поселить разрешили печальные судьбы.

Выход дозволен иной – бессмертен ты стал. Лишь прогонит

Зиму весна и Овен водянистую Рыбу заступит,

Ты появляешься вновь, распускаясь на стебле зеленом.

Более всех ты отцом был возлюблен моим. Понапрасну

Ждали владыку тогда – земли средоточие – Дельфы.

Бог на Эвроте гостил в то время, в неукрепленной

Спарте. Ни стрелы уже у него не в почете, ни лира;

Сам он себя позабыл; носить готов он тенета

Или придерживать псов, бродить по хребтам неприступным

Ловчим простым. Свой пыл питает привычкою долгой.

Был в то время Титан в середине меж ночью грядущей

И отошедшей, – от них находясь в расстоянии равном.

Скинули платье друзья и, масляным соком оливы

Лоснясь, готовы уже состязаться в метании диска.

Первый метнул, раскачав, по пространству воздушному круг свой

Феб, и пред ним облака разделились от тяжести круга;

Времени много спустя, упадает на твердую землю

Тяжесть, паденьем явив сочетанье искусства и силы.

Неосторожный тогда, любимой игрой возбуждаем,

Круг подобрать поспешил тенариец. Но вдруг содрогнулся

Воздух, и с крепкой земли диск прянул в лицо тебе прямо,

О Гиацинт! Побледнели они одинаково оба —

Отрок и бог. Он в объятия взял ослабевшее тело.

Он согревает его, отирает плачевные раны,

Тщится бегство души удержать, траву прилагая.

Все понапрасну: ничем уж его исцелить невозможно.

Так в орошенном саду фиалки, и мак, и лилея,

Ежели их надломить, на стебле пожелтевшем оставшись,

Вянут и долу свои отягченные головы клонят;

Прямо держаться нет сил, и глядят они маковкой в землю.

Так неподвижен и лик умирающий; силы лишившись,

Шея, сама для себя тяжела, к плечу приклонилась.

«Гибнешь, увы, Эбалид, обманутый юностью ранней! —

Феб говорит. – Эта рана твоя – мое преступленье.

Ты – моя скорбь, погублен ты мной; с моею десницей

Смерть да свяжут твою: твоих похорон я виновник!

В чем же, однако, вина? Так, значит, виной называться

Может игра? Так может виной и любовь называться?

О, если б жизнь за тебя мне отдать или жизни лишиться

Вместе с тобой! Но меня роковые связуют законы.

Вечно ты будешь со мной, на устах незабывших пребудешь;

Лиры ль коснется рука – о тебе запоют мои песни.

Будешь ты – новый цветок – мои стоны являть начертаньем.

После же время придет, и славный герой заключится

В тот же цветок, и прочтут лепестком сохраненное имя».

Так говорят Аполлона уста, предрекая правдиво, —

Кровь между тем, что разлившись вокруг, мураву запятнала,

Кровью уже не была: блистательней червени тирской

Вырос цветок. У него – вид лилии, если бы только

Не был багрян у него лепесток, а у лилий – серебрян.

Мало того Аполлону; он сам, в изъявленье почета,

Стоны свои на цветке начертал: начертано «Ай, ай!»

На лепестках у него, и явственны скорбные буквы.

Спарте позора в том нет, что она родила Гиацинта;

Чтут и доныне его; что ни год, по обычаю предков

Славят торжественно там Гиацинтии – праздник весенний.

Пигмалион

Все же срамных Пропетид смел молвить язык, что Венера

Не божество. И тогда, говорят, из-за гнева богини,

Первыми стали они торговать красотою телесной.

Стыд потеряли они, и уже их чело не краснело:

Камнями стали потом, но не много притом изменились.

Видел их Пигмалион, как они в непотребстве влачили

Годы свои. Оскорбясь на пороки, которых природа

Женской душе в изобилье дала, холостой, одинокий

Жил он, и ложе его лишено было долго подруги.

А меж тем белоснежную он с неизменным искусством

Резал слоновую кость. И создал он образ, – подобной

Женщины свет не видал, – и свое полюбил он созданье.

Было девичье лицо у нее; совсем как живая,

Будто с места сойти она хочет, только страшится.

Вот до чего скрывает себя искусством искусство!

Диву дивится творец и пылает к подобию тела.

Часто протягивал он к изваянию руки, пытая,

Тело пред ним или кость. Что это не кость, побожился б!

Деву целует и мнит, что взаимно; к ней речь обращает,

Тронет – и мнится ему, что пальцы вминаются в тело,

Страшно ему, что синяк на тронутом выступит месте.

То он ласкает ее, то милые девушкам вещи

Дарит: иль раковин ей принесет, иль камешков мелких,

Птенчиков, или цветов с лепестками о тысяче красок,

Лилий, иль пестрых шаров, иль с дерева павших слезинок

Дев Гелиад. Он ее украшает одеждой. В каменья

Ей убирает персты, в ожерелья – длинную шею.

Легкие серьги в ушах, на грудь упадают подвески.

Все ей к лицу. Но не меньше она и нагая красива.

На покрывала кладет, что от раковин алы сидонских,

Ложа подругой ее называет, склоненную шею

Нежит на мягком пуху, как будто та чувствовать может!

Праздник Венеры настал, справляемый всюду на Кипре.

Возле святых алтарей с золотыми крутыми рогами

Падали туши телиц, в белоснежную закланных шею.

Ладан курился. И вот, на алтарь совершив приношенье,

Робко ваятель сказал: «Коль все вам доступно, о боги,

Дайте, молю, мне жену (не решился ту деву из кости

Упомянуть), чтоб была на мою, что из кости, похожа!»

На торжествах золотая сама пребывала Венера

И поняла, что таится в мольбе; и, являя богини

Дружество, трижды огонь запылал и взвился языками.

В дом возвратившись, бежит он к желанному образу девы

И, над постелью склонясь, целует, – ужель потеплела?

Снова целует ее и руками касается груди, —

И под рукой умягчается кость; ее твердость пропала.

Вот поддается перстам, уступает – гиметтский на солнце

Так размягчается воск, под пальцем большим принимает

Разные формы, тогда он становится годным для дела.

Стал он и робости полн, и веселья, ошибки боится,

В новом порыве к своим прикасается снова желаньям.

Тело пред ним! Под перстом нажимающим жилы забились.

Тут лишь пафосский герой полноценные речи находит,

Чтобы Венере излить благодарность. Уста прижимает

Он наконец к неподдельным устам, – и чует лобзанья

Дева, краснеет она и, подняв свои робкие очи,

Светлые к свету, зараз небеса и любовника видит.

Гостьей богиня сидит на устроенной ею же свадьбе.

Девять уж раз сочетавши рога, круг полнился лунный, —

Паф тогда родился, – по нему же и остров был назван.

Был от нее же рожден и Кинир, и когда бы потомства

Он не имел, почитаться бы мог человеком счастливым.

Мирра

Страшное буду я петь. Прочь, дочери, прочь удалитесь

Вы все, отцы! А коль песни мои вам сладостны будут,

Песням не верьте моим, о, не верьте ужасному делу!

Если ж поверите вы, то поверьте и каре за дело.

Ежель свершенье его допустила, однако, природа, —

За исмарийский народ и за нашу я счастлив округу,

Счастлив, что эта земля далеко от краев, породивших

Столь отвратительный грех. О, пусть амомом богаты,

Пусть и корицу, и нард, и из дерева каплющий ладан,

Пусть на Панхайской земле и другие родятся растенья,

Пусть же и мирру растят! Им дорого стала новинка!

Даже Эрот объявил, что стрелой не его пронзена ты,

Мирра; свои он огни от греха твоего отвращает.

Адской лучиной была ты овеяна, ядом ехидны,

Ты из трех фурий одна: преступленье – отца ненавидеть,

Все же такая любовь – преступленье крупней. Отовсюду

Знатные ищут тебя домогатели. Юность Востока

Вся о постели твоей соревнуется. Так избери же,

Мирра, себе одного, но, увы, все в одном сочетались.

Все понимает сама, от любви отвращается гнусной

Мирра, – «Где мысли мои? Что надо мне? – молвит, – о боги!

Ты, Благочестье, и ты, о право священное крови,

Грех запретите, – молю, – преступлению станьте препоной,

Коль преступленье в том есть. Но, по правде сказать, Благочестье

Этой любви не хулит. Без всякого выбора звери

Сходятся между собой; не зазорно бывает ослице

Тылом отца приподнять; жеребцу его дочь отдается,

Коз покрывает козел, от него же рожденных, и птицы

Плод зачинают от тех, чьим семенем зачаты сами.

Счастливы те, кто запретов не знал! Дурные законы

Сам себе дал человек, и то, что природа прощает,

Зависть людская клеймит. Говорят, что такие, однако,

Есть племена, где с отцом сопрягается дочь, или с сыном

Мать, и почтенье у них лишь растет от любви их взаимной.

Горе мое, что не там привелось мне родиться! Вредят мне

Здешних обычаи мест! Но зачем возвращаюсь к тому же?

Прочь, запрещенные, прочь, надежды! Любви он достоин, —

Только дочерней любви! Так, значит, когда бы великий

Не был отцом мне Кинир, то лечь я могла бы с Киниром!

Ныне ж он мой, оттого и не мой. Мне сама его близость

Стала проклятием. Будь я чужой, счастливей была бы!

Лучше далеко уйду и родные покину пределы,

Лишь бы греха избежать. Но соблазн полюбившую держит:

Вижу Кинира я здесь, прикасаюсь к нему, говорю с ним,

Для поцелуя тянусь, – о, пусть не дано остального!

Смеешь на что-то еще уповать, нечестивая дева?

Или не чувствуешь ты, что права и названья смешала?

Или любовью отца и соперницей матери станешь?

Сыну ли старшей сестрой? Назовешься ли матерью брата?

Ты не боишься Сестер, чьи головы в змеях ужасных,

Что, беспощадный огонь к очам и устам приближая,

Грешные видят сердца? Ты, еще непорочная телом,

В душу греха не прими, законы могучей природы

Не помышляй загрязнить недозволенным ею союзом.

Думаешь, хочет и он? Воспротивится! Он благочестен,

Помнит закон. О, когда б им то же безумье владело!»

Молвила так. А Кинир, посреди женихов именитых,

В недоумении, как поступить, обращается к Мирре,

По именам их назвав, – чтоб себе жениха указала.

Мирра сначала молчит, от отцова лица не отводит

Взора, горит, и глаза обливаются влагою теплой.

Но полагает Кинир, – то девичий стыд; запрещает

Плакать, и щеки ее осушает и в губы целует.

Рада она поцелуям его. На вопрос же, – который

Был бы любезен ей муж, – «На тебя, – отвечала, – похожий!»

Он же не понял ее и за речь похваляет: «И впредь ты

Столь же почтительной будь!» И при слове «почтительной» дева,

С мерзостным пылом в душе, головою смущенно поникла.

Ночи средина была. Разрешил и тела и заботы

Сон. Но Кинирова дочь огнем неуемным пылает

И не смыкает очей в безысходном безумье желанья.

Вновь то отчается вдруг, то готова пытаться; ей стыдно,

Но и желанья кипят; не поймет, что ей делать, так мощный

Низко подрубленный ствол, последнего ждущий удара,

Пасть уж готов, неизвестно куда, но грозит отовсюду.

Так же и Мирры душа от ударов колеблется разных

Зыбко туда и сюда, устойчива лишь на мгновенье.

Страсти исход и покой в одном ей мерещится – в смерти.

Смерть ей любезна. Встает и решает стянуть себе петлей

Горло и, пояс уже привязав к перекладине, молвив, —

«Милый, прощай, о Кинир! И знай: ты смерти виновник!» —

Приспособляет тесьму к своему побелевшему горлу.

Ропот ее, – говорят, – долетел до кормилицы верной,

Что по ночам охраняла порог ее спальни. Вскочила

Старая, дверь отперла и, увидев орудие смерти

Подготовляемой, вдруг завопила; себя ударяет

В грудь, раздирает ее и, питомицы вызволив шею,

Рвет тесьму на куски. Тут только слезам отдается;

Мирру она обняла и потом лишь о петле спросила.

Девушка молча стоит, недвижно потупилась в землю.

Горько жалеет она, что попытка нарушена смерти.

Молит старуха, своей сединой заклинает; раскрыла

Ныне пустые сосцы, колыбелью и первою пищей

Молит довериться ей и поведать ей горе; девица

Стонет молящей в ответ. Но кормилица вызнать решила, —

Тайну сулит сохранить и не только – взывает: «Откройся,

Помощь дозволь оказать, – моя не беспомощна старость.

Если безумье в тебе, – исцелят заклинанье и травы;

Если испорчена ты, обрядом очистим волшебным;

Если же гнев от богов, – умиряется жертвами гнев их.

Что же полезней еще предложу? И участь и дом твой

Счастливы, все хорошо; мать здравствует, жив и родитель!»

Лишь услыхав об отце, испустила глубокие вздохи

Мирра. Кормилица все ж и теперь греха никакого

Не заподозрила, но о какой-то любви догадалась.

Крепко решив разузнать, что б ни было, – молит поведать

Все, на старую грудь привлекает льющую слезы

Деву, сжимает в руках своих немощных, так говоря ей:

«Вижу я: ты влюблена; но – откинь опасенья! – полезной

Буду пособницей я в том деле. Отец не узнает

Тайны!» Но злобно она отскочила от старой, припала

К ложу лицом, – «Уйди, я прошу, над стыдом моим горьким

Сжалься, – сказала, – уйди, – настойчивей молвила, – или

Спрашивать брось, отчего я больна: лишь грех ты узнаешь».

В ужасе та, от годов и от страха дрожащие руки

К ней простирает с мольбой, питомице падает в ноги.

То ей пытается льстить, то пугает на случай, коль тайны

Та не откроет, грозит ей уликой тесьмы и попытки

Кончить с собой; коль откроет любовь, обещает ей помощь.

Голову та подняла, и внезапные залили слезы

Старой кормилицы грудь; и, не раз порываясь признаться,

Речь пресекает она; застыдившись, лицо закрывает

Платьем и молвит, – «О, как моя мать осчастливлена мужем!»

Смолкла и стон издала. Кормилица похолодела,

Чувствует – ужас проник до костей в ее члены. Поднявшись,

Волосы встали торчком на ее голове поседелой.

Много добавила слов, чтобы та – если сможет – извергла

Злую любовь. Хоть совет и хорош, повторяет девица,

Что не отступит, умрет, коль ей не достанется милый!

Та же в ответ ей, – «Живи, овладеешь своим…» – не решилась

Молвить «отцом» и молчит; обещанья же клятвой скрепляет.

Праздник Цереры как раз благочестные славили жены,

Тот, ежегодный, когда, все окутаны белым, к богине

Связки колосьев несут, своего урожая початки.

Девять в то время ночей почитают запретной Венеру,

Не допускают мужчин. Кенхреида, покинув супруга,

Вместе с толпою ушла посетить тайнодейства святые.

Благо законной жены на супружеском не было ложе,

Пьяным Кинира застав, на беду, расторопная нянька,

Имя другое назвав, неподдельную страсть описала

Девы, красу расхвалила ее; спросил он про возраст.

«С Миррой, – сказала, – одних она лет». И когда приказал он

Деву ввести, возвратилась домой. «Ликуй, – восклицает, —

Доченька! Мы победили!» Но та ощущает неполной

Эту победу свою. Сокрушается грудь от предчувствий.

Все же ликует она: до того в ней разлажены чувства.

Час наступил, когда все замолкает; промежду Трионов,

Дышло скосив, Боот поворачивать начал телегу.

И к преступленью она подступила. Златая бежала

С неба луна. Облаков чернотой закрываются звезды.

Темная ночь – без огней. О Икар, ты лицо закрываешь!

Также и ты, Эригона, к отцу пылавшая свято!

Трижды споткнулась, – судьба призывала обратно. Три раза

Филин могильный давал смертельное знаменье криком.

Все же идет. Темнота уменьшает девичью стыдливость.

Левою держит рукой кормилицы руку; другая

Ищет во мраке пути; порога уж спальни коснулась.

Вот открывает и дверь; и внутрь вошла. Подкосились

Ноги у ней, колена дрожат. От лица отливает

Кровь, – румянец бежит, сейчас она чувства лишится.

Чем она ближе к беде, тем страх сильней; осуждает

Смелость свою и назад возвратиться неузнанной жаждет.

Медлит она, но старуха влечет; к высокому ложу

Деву уже подвела и вручает, – «Бери ее! – молвит, —

Стала твоею, Кинир!» – и позорно тела сопрягает.

Плоть принимает свою на постыдной постели родитель,

Гонит девический стыд, уговорами страх умеряет.

Милую, может быть, он называет по возрасту «дочка»,

Та же «отец» говорит, – с именами страшнее злодейство!

Полной выходит она от отца; безбожное семя —

В горькой утробе ее, преступленье зародышем носит.

Грех грядущая ночь умножает, его не покончив.

И лишь когда наконец пожелал, после стольких соитий,

Милую он распознать, и при свете внесенном увидел

Сразу и грех свой и дочь, разразился он возгласом муки

И из висящих ножен исторг блистающий меч свой.

Мирра спаслась; темнота беспросветная ночи убийство

Предотвратила. И вот, пробродив по широким равнинам,

Пальмы арабов она и Панхаи поля покидает.

Девять блуждает потом завершающих круг полнолуний.

И, утомясь наконец, к земле приклонилась Сабейской.

Бремя насилу несла; не зная, о чем ей молиться,

Страхом пред смертью полна, тоской удрученная жизни,

Так обратилась к богам, умоляя: «О, если признаньям

Верите вы, божества, – заслужила печальной я казни

И не ропщу. Но меня – чтоб живой мне живых не позорить,

Иль, умерев, мертвецов – из обоих вы царств изгоните!

Переменивши меня, откажите мне в жизни и смерти!»

Боги признаньям порой внимают: последние просьбы

Мирры нашли благосклонных богов: ступни у молящей

Вот покрывает земля; из ногтей расщепившихся корень

Стал искривленный расти, – ствола молодого опора;

Сделалась деревом кость; остался лишь мозг в сердцевине.

В сок превращается кровь, а руки – в ветви большие,

В малые ветви – персты; в кору – затвердевшая кожа.

Дерево полный живот меж тем, возрастая, сдавило;

Уж охватило и грудь, закрыть уж готовилось шею.

Медлить не стала она, и навстречу коре подступившей

Съежилась Мирра, присев, и в кору головой погрузилась.

Все же, хоть телом она и утратила прежние чувства, —

Плачет, и все из ствола источаются теплые капли.

Слезы те – слава ее. Корой источенная мирра

Имя хранит госпожи, и века про нее не забудут.

Адонис

А под корою меж тем рос грешно зачатый ребенок,

Он уж дороги искал, по которой – без матери – мог бы

В мир показаться; живот бременеющий в дереве вздулся.

Бремя то мать тяготит, а для мук не находится слова,

И роженицы уста обратиться не могут к Луцине.

Все-таки – словно родит: искривленное дерево частый

Стон издает; увлажняют его, упадая, слезинки.

Остановилась тогда у страдающих веток Луцина;

Руки приблизила к ним и слова разрешенья сказала.

Дерево щели дает и вот из коры выпускает

Бремя живое свое. Младенец кричит, а наяды

В мягкой траве умащают его слезами родимой.

Зависть сама похвалила б дитя! Какими обычно

Голых Амуров писать на картинах художники любят,

В точности был он таким. Чтоб избегнуть различья в наряде,

Легкие стрелы ему ты вручи, а у тех отними их!

Но неприметно бежит, ускользает летучее время,

Нет ничего мимолетней годов. Младенец, зачатый

Дедом своим и сестрой, до этого в дереве скрытый,

Только родиться успел, красивейшим слыл из младенцев.

Вот он и юноша, муж; и себя превзошел красотою!

Вот и Венере он мил, за огни материнские мститель!

Мать как-то раз целовал мальчуган, опоясанный тулом,

И выступавшей стрелой ей нечаянно грудь поцарапал.

Ранена, сына рукой отстранила богиня; однако

Рана была глубока, обманулась сначала Венера.

Смертным пленясь, покидает она побережье Киферы.

Ей не любезен и Паф, опоясанный морем открытым,

Рыбой обильнейший Книд, Амафунт, чреватый металлом.

На небо тоже нейдет; предпочтен даже небу Адонис.

С ним она всюду, где он. Привыкшая вечно под тенью

Только лелеять себя и красу увеличивать холей,

С ним по горам и лесам, по скалам блуждает заросшим,

С голым коленом, подол подпоясав по чину Дианы;

Псов натравляет сама и, добычи ища безопасной,

Зайцев проворных она, иль дивно рогатых оленей

Гонит, иль ланей лесных; но могучих не трогает вепрей,

Но избегает волков-похитителей, также медведя,

С когтем опасным, и львов, пресыщенных скотнею кровью.

Увещевает тебя, чтоб и ты их, Адонис, боялся, —

Будь в увещаниях прок! «Быть храбрым с бегущими должно, —

Юноше так говорит, – а со смелыми смелость опасна.

Юноша, дерзок не будь, над моей ты погибелью сжалься!

Не нападай на зверей, от природы снабженных оружьем,

Чтобы не стоила мне твоя дорого слава. Не тронут

Годы, краса и ничто, чем тронуто сердце Венеры,

Вепрей щетинистых, львов, – ни взора зверей, ни души их».

. . . . .

Тут из берлоги как раз, обнаружив добычу по следу,

Вепря выгнали псы, и готового из лесу выйти

Зверя ударом косым уязвил сын юный Кинира.

Вепрь охотничий дрот с клыка стряхает кривого,

Красный от крови его. Бегущего в страхе – спастись бы! —

Гонит свирепый кабан. И всадил целиком ему бивни.

В пах и на желтый песок простер обреченного смерти!

С упряжью легкой меж тем, поднебесьем несясь, Киферея

Не долетела еще на крылах лебединых до Кипра,

Как услыхала вдали умиравшего стоны и белых

Птиц повернула назад. С высот увидала эфирных:

Он бездыханен лежит, – простертый и окровавленный.

Спрянула и начала себе волосы рвать и одежду,

Не заслужившими мук руками в грудь ударяла,

Судьбам упреки глася, – «Но не все подчиняется в мире

Вашим правам; – говорит, – останется памятник вечный

Слез, Адонис, моих; твоей повторенье кончины

Изобразит, что ни год, мой плач над тобой неутешный!

Кровь же твоя обратится в цветок. Тебе, Персефона,

Не было ль тоже дано обратить в духовитую мяту

Женщины тело? А мне позавидуют, если героя,

Сына Кинирова, я превращу?» Так молвив, душистым

Нектаром кровь окропила его. Та, тронута влагой,

Вспенилась. Так на поверхности вод при дождливой погоде

Виден прозрачный пузырь. Не минуло полного часа, —

А уж из крови возник и цветок кровавого цвета.

Схожие с ними цветы у граната, которые зерна

В мягкой таят кожуре, цветет же короткое время,

Слабо держась на стебле, лепестки их алеют недолго.

Их отряхают легко названье им давшие ветры.

Пелей и Фетида

Есть Гемонийский залив, закругленный в подобие лука:

В море уходят концы. Будь глубже вода, там была бы

Гавань. Но море едва на поверхность песка набегает.

Берег же – твердый, на нем от ноги отпечатка не видно,

Не замедляется шаг, не тянется поросль морская.

Сверху – миртовый лес с изобилием ягод двухцветных:

Есть там пещера; сказать, природа она иль искусство, —

Трудно. Искусство скорей. Нередко, Фетида, нагая,

Ты приплывала сюда, на взнузданном сидя дельфине.

Там ты, окована сном, лежала; Пелей же тобою

Там овладел: поскольку мольбы ты отвергла, прибег он

К силе и шею тебе обеими обнял руками.

Тут, не воспользуйся ты для тебя обычным искусством, —

Свойством обличья менять, – тобой овладел бы наверно.

Птицею делалась ты, – он тотчас же схватывал птицу;

Корни пускала в земле, – Пелей уж на дереве виснул.

В третий ты раз приняла пятнистой тигрицы обличье,

И, устрашен, Эакид разомкнул вкруг тела объятье.

Вот он морским божествам, вино возливая на волны,

Жертвы приносит, и скот приводя, и куря фимиамы.

И из морской глубины наконец вещун карпатийский

Молвил ему: «Эакид, ты желанного брака достигнешь!

Только лишь дева уснет, успокоясь в прохладной пещере,

Путы накинь на нее и покрепче свяжи незаметно.

Да не обманет тебя она сотнями разных обличий, —

Жми ее в виде любом, доколь не вернется в обычный».

Молвил Протей и лицо скрыл вновь в пучину морскую,

Волнам нахлынуть велел и залил окончание речи.

Мчался к закату Титан и дышлом касался наклонным

Вод гесперийских. Краса Нереида покинула море

И, как обычно, вошла в знакомую опочивальню.

Только лишь девичий стан обхватили объятья Пелея,

Стала та виды менять. Но чувствует, крепко он держит

Тело; туда и сюда пришлось ей протягивать руки —

И застонала: «Твоя не без помощи божьей победа!» —

Стала Фетидою вновь и открылась; герой ее обнял.

Взял, что желал, и могучий Ахилл был Фетидою зачат.

Заключение

Вот завершился мой труд, и его ни Юпитера злоба

Не уничтожит, ни меч, ни огонь, ни алчная старость.

Пусть же тот день прилетит, что над плотью одной возымеет

Власть, для меня завершить неверной течение жизни.

Лучшею частью своей, вековечен, к светилам высоким

Я вознесусь, и мое нерушимо останется имя.

Всюду меня на земле, где б власть ни раскинулась Рима,

Будут народы читать, и на вечные веки, во славе —

Ежели только певцов предчувствиям верить – пребуду.

Примечания

1

Греческая лирика почти до середины XIX в. была известна неспециалистам лишь в считаных образцах.

2

В настоящем издании, где помещены только переводы С. В. Шервинского, этой элегии нет.

3

Нами по традиции принят перевод «Любовные элегии».

4

Сам поэт говорит, что несколько женщин в Риме притязали на честь быть ею.

5

Под этим именем дошло несколько элегий в книге Тибулла.

6

Термин античной риторики: «общими местами» назывались сентенции, краткие отступления в историю, мифологию и т. п.; они кочевали из речи в речь для ее украшения.

7

Вот известная нам тема, на которую декламировал Овидий: «Муж и жена поклялись, что, если с одним что-нибудь случится, второй умрет. Муж, уехав, послал жене вестника, который сказал, что муж умер. Жена бросилась с высоты. Поправившись, она получает приказ отца оставить мужа, но не хочет. Отец от нее отрекается» (Сенека Старший. Суазории, X, 2). Понятно, что Овидий произнес речь в защиту женщины, отстаивая права любви.

8

Например, описывая похищение Прозерпины, поэт сообщает и о том, к кому в гости привела ее в Сицилию Церера, и увлекается идиллической картиной сбора цветов девушками; если самому похищению посвящено 6 строк, то сбору цветов – 10, и в них 11 ботанических названий. Ничего подобного в соответствующем эпизоде «Метаморфоз» нет и в помине.

9

«…Боги, ведь вы превращения эти вершили!» – гласит вторая строка поэмы.

10

В этом ему опять-таки помогла риторика. Среди декламаций были и такие: «Что сказал бы такой-то герой в заданной, известной из мифа, ситуации». Речи этого рода назывались «этопеями» (от «этос» – нрав, характер и «пойео» – делаю). Образец таких этопей в стихах – речи Аянта и Улисса в споре за оружие.

11

Недаром европейское изобразительное искусство начиная с Ренессанса обязано «Метаморфозам» даже не сюжетами, а разработанными сценариями множества картин.

12

В ссылке Овидий узнает, что так инсценировали и «Метаморфозы».

13

Первым прецедентом этого рода Тацит назвал приговор историку Кремуцию Корду, вынесенный уже Тиберием («Анналы», IV, 34).

14

Как и в случае с «Любовными элегиями», наш перевод – «Скорбные элегии» – следует условной традиции.

15

Кроме названных произведений, Овидий писал в ссылке небольшие поэмы и доработал готовую часть «Фастов».

16

Стилизованная даже по сравнению с более близкими к действительности описаниями из «Писем с Понта».

17

Автомедонт – возница Ахилла.

18

Сын Филиры – кентавр Хирон.

19

Клио и восемь сестер. – Гесиод рассказывает о том, как девять Муз посвятили его в поэты, во вступлении в «Феогонию».

20

Ленты, сдерживавшие прическу, и расшитый подол столы (женского верхнего платья) – знак свободнорожденных женщин, законных жен.

21

Гаргарская гора – в Малой Азии; как плодородное место она упомянута в «Георгиках» Вергилия; Метимна славилась своим вином.

22

Помпеева тень – портик при театре, построенном в Риме Помпеем. Солнце в созвездии Льва стоит в июле.

23

Чертог – портик Октавии при театре Марцелла (сына Октавии, племянника Августа); колоннады – портик Ливии (жены Августа) при палатинском храме Аполлона.

24

Венерин храм – храм Венеры Прародительницы на форуме Юлия (форум был обычным местом судебных разбирательств), перед которым был устроен «Аппиев фонтан», украшенный статуями нимф.

25

…потянутся лики богов… – Цирковые зрелища открывались торжественной процессией, направлявшейся с Капитолия, которая обходила цирк, неся на носилках и в колесницах изваяния богов.

26

Песчаные арены – в амфитеатрах, где устраивались бои гладиаторов.

27

Морская битва между флотилиями, изображавшими корабли персов и афинян (кекропийские), была устроена Августом 12 мая 2 г. до н. э. на играх в честь открытия храма Марса Мстителя.

28

Цезарь – здесь приемный сын Августа Гай Цезарь, двадцатилетний юноша, в 1 г. до н. э. назначенный командовать в начинавшейся войне против парфян, прославлявшейся как месть за поражение Красса в 53 г. до н. э., когда орлы, служившие знаменами римским легионам, достались в добычу парфянам. Военные действия не развернулись, и через два года война была закончена мирными переговорами.

29

Тирс – палка, увитая плющом, листьями винограда и увенчанная сосновой шишкой; жезл Диониса и его спутников.

30

Враг – парфянский царь Фраат IV, который (по крайней мере, в это верили римляне) захватил царскую власть, убив своего отца.

31

Персы, потомки Данаи. – По ложной этимологии персы считались потомками Персея, сына Данаи.

32

Ахемениды – династия персидских царей VI–IV вв. до н. э.

33

Байи – модный курорт с горячими водами у берега Неаполитанского залива.

34

Роща Дианы – храм в Ариции у озера Неми, жрецом в котором мог быть только беглый раб, своей рукой убивший своего предшественника.

35

Неровные колеса – неравные строки элегического дистиха.

36

Ида – здесь гора на Крите

37

Кносс и Кидония – города на «стоградном» Крите

38

Лживым Крит назван по известному софизму: «Все критяне лжецы, – сказал критянин; правду он сказал или ложь?»

39

Пасифая, воспламененная любовью к быку, попросила Дедала сделать деревянную корову. От любовной связи появился Минотавр.

40

Критянка – Аэропа, жена Атрея; обольстившего ее Фиеста Атрей накормил мясом его детей, и Солнце повернуло с неба вспять, чтобы не видеть этого пира.

41

Дочь Ниса – Сцилла.

42

Феникс отверг любовь своей матери Фтии, она оболгала его перед отцом, и отец его ослепил.

43

Финей ослепил по наговору жены своих сыновей от первого брака и был за это сам наказан слепотой и голодом.

44

Праздник Венеры – женский праздник 1 апреля.

45

Или когда напоказ… – На декабрьский праздник Сатурналий, когда в древности продавались и дарились глиняные фигурки богов, а в позднейшее время устраивались пышные распродажи. Все это – дни, когда красавица получает подарки со всех сторон и не оценит среди них подарка влюбленного.

46

Восхождение Козлят (октябрь) и захождение за горизонт Плеяд (ноябрь) считалось началом опасных зимних бурь.

47

День Аллии – память о поражении римлян от галлов 16 июня 390 г. до н. э.: этот день считался траурным, и дарение в этот день было необычным.

48

Сто языков и гортаней – реминисценция из «Илиады», II. 489.

49

Вот задача, вот труд – пародическая реминисценция из «Энеиды», VI, 129, где речь идет о спуске Энея в Аид.

50

Кидиппа – героиня стихов Каллимаха; влюбленный Аконтий подбросил Кидиппе яблоко с надписью: «Клянусь Артемидой, что выйду за Аконтия», – и она, прочитав эти слова вслух, оказалась невольно давшей клятву.

51

Корибанты (галлы) – оскопленные жрецы малоазиатской богини Кибелы, которую в Риме смешивали с Исидой.

52

Кносская дева – Ариадна, покинутая на Дии (Наксосе).

53

Мималлониды – македонские вакханки.

54

Эвий – одно из имен Вакха; отсюда «эвоэ!» – экстатический крик вакханок.

55

Никтелийские святыни – от имени Вакха Никтелия («ночного бога»).

56

Евритион – кентавр, попытавшийся в опьянении похитить невесту на празднике свадьбы Пирифоя и Гипподамии, царицы лапифов; с этого началась битва лапифов с кентаврами.

57

Бусирид, расправившийся с кипрским прорицателем Фрасием, и акрагантский тиран Фаларид (VI в. до н. э.), которому Перилл изготовил медного быка, чтобы сжигать в нем врагов, и сам стал первой его жертвою.

58

Феба и Гилаира, дочери Левкиппа, похищенные Кастором и Поллуксом.

59

Ликомедова дочь – Деидамия, родившая Ахиллу Неоптолема.

60

Дафнис – сицилийский влюбленный пастух, воспетый Феокритом (идиллия 7).

61

Амиклы – древний пригород Спарты, «копьеносного» города.

62

Тегейская дева – нимфа Каллисто, превращенная в созвездие Большой Медведицы (см. «Метаморфозы», II, 401–533).

63

Марсы – италийское племя, известное ведовством.

64

Хаонийский летун – голубь, названный так, потому что он был священной птицей при додонском оракуле Зевса в Эпире (Хаония).

65

Длинные кости – кости с очками только на четырех сторонах; худший бросок, при котором все кости показывали одно и то же число очков, назывался «псом».

66

В «разбойники» играли стеклянными шашками.

67

День Фортуны – 24 июня

68

Праздник служанок – 7 июля, в память о том, как после галльского нашествия латины (а не галлы) подступили к Риму и потребовали в жены римлянок; вместо римских гражданок к ним вышли переодетые рабыни, справили с ними свадьбу, и после этого в свадебную ночь на латинов врасплох напали римляне и перебили их.

69

Амариллида – пастушка из «Буколик» Вергилия, II, 52; Овидий жалеет, что с буколических времен женщины стали требовательней к подаркам.

70

Тирийское платье – то есть крашенное финикийским пурпуром

71

Косское – из тонкой шелковой ткани.

72

Сера и яйца – традиционные средства очищения и отвращения бед.

73

Ласточка – Прокна.

74

Хрисова дочь – Хрисеида

75

Лирнессийская дева – Брисеида

76

Фиестов сын – Эгисф.

77

Алкафой – мифический царь Мегары (греческой, пеласгийской, а не сицилийской), где рос отличный чеснок.

78

Всяк да познает себя – знаменитая надпись на дельфийском храме «Познай самого себя».

79

Гибла в Сицилии славилась пчелиным медом.

80

Древо Минервы – олива.

81

Додонское древо – дуб, по шелесту которого жрецы Зевса давали предсказания.

82

Мульцибер – одно из имен Вулкана.

83

Лемнос – место культа Вулкана, Кипр – Венеры, Фракия – Марса.

84

Огонь и вода вручались при официальной брачной церемонии невесте, вступающей в дом жениха.

85

В заповедных ларцах хранились символы тайных культов, звоном меди сопровождались некоторые обряды в восточных мистериях.

86

Цензор в Риме – высшее должностное лицо, составляющее списки полноправных граждан.

87

Горга – дочь Алфеи, сестра Мелеагра, упоминается в «Метаморфозах».

88

Пентесилея – царица амазонок, пришедших на помощь Трое.

89

Оиклид – Амфиарай, поглощенный землей после поражения в походе семерых против Фив.

90

Феретов сын – Адмет, фессалийский царь (Пагасы – гавань в Фессалии), которого заменила в смерти его жена Алкестида.

91

Ифиада – Евадна, дочь Ифиса, жена Капанея, одного из «семерых против Фив».

92

Древний певец – лирик VI в. до н. э. Стесихор; он написал песнь, оскорбившую Елену, и был наказан слепотой; тогда он написал другую песнь, «палинодию», и прозрел.

93

Палатин – холм в Риме, где Августом в ознаменование победы при Акции был построен храм Аполлона Палатинского; там же находился императорский дом.

94

Киллена – аркадская гора, где младенец Гермес из черепахового панциря сделал первую лиру.

95

…у Геркулеса и Муз. – Римский храм Геркулеса и Муз находился близ Фламиниева цирка.

96

Ткань cumatile (от греческого слова «волна») упоминается еще у Плавта.

97

Пафосские мирты. – Пафос – центр культа Афродиты на Кипре.

98

Кефеева дочь – Андромеда, привезенная Персеем из Эфиопии на остров Сериф.

99

Мизийский Каик – река в Малой Азии.

100

Киднийский шафран. – Кидн – река там же.

101

Особая книга – «Притиранья для лица», поэма Овидия, начало которой сохранилось.

102

Благодатная Богиня – божество римского культа, к которому мужчины не имели доступа.

103

Сидонянка – Европа, дочь финикийского царя Агенора.

104

Фарос – остров в александрийском порту; о какой рыбке идет речь, неизвестно.

105

Умбрская баба. Умбрия – горная область в средней Италии.

106

С нильских берегов – из Александрии – города, устанавливавшего моды.

107

Сын, отомстивший за мать… – музыкант Амфион, сын Антиопы, с братом своим Зетом укрепивший Фивы.

108

Набла – многострунный восточный инструмент, на котором играли двумя руками.

109

Косский певец – Филет, обычно упоминаемый вместе с Каллимахом как зачинатель эллинистической поэзии; муза теосских пиров – поэзия теосца Анакреонта (VI в. до н. э.); Гета – хитрый раб, традиционный персонаж эллинистической и римской комедии.

110

Три книги – «Любовные элегии», послания – «Героиды».

111

Вода с девственных гор – из водопровода Aqua Virgo (Вода-Дева), ведшего к Риму с Апеннин.

112

Строй колоннад – портик Октавии, Ливии и Агриппы (зятя Августа) в честь побед над Антонием и Секстом Помпеем.

113

Три театра в Риме – Помпея, Марцелла и Бальба; затем речь идет об амфитеатре и о цирке.

114

Амебей – афинский кифаред III в. до н. э.; Фамир – фракийский певец, ослепленный Музами, с которыми он осмелился состязаться.

115

Апеллес – великий живописец, автор Афродиты Анадиомены (Встающей из волн).

116

Этнейский перун – по культу Зевса при Этне в Сицилии.

117

Паллада изобрела флейту (античная флейта имела вид гобоя), но отбросила ее, увидев, как раздутые щеки искажают лицо.

118

Текмесса – пленная наложница Аянта.

119

Кинфию воспел в стихах Проперций, Немесиду – Тибулл, Ликориду – Корнелий Галл, Коринну – сам Овидий.

120

Иберийское (испанское) вино считалось третьесортным.

121

Киллений – Меркурий, рожденный на горе Киллене в Аркадии.

122

За обедом ели руками; пища подавалась к столу, нарезанная на мелкие кусочки.

123

Аталанта-охотница славилась быстротой бега, а стало быть, и красотой ног.

124

Филлейская матерь – не вполне понятное обозначение вакханки.

125

Аммон – оракул Зевса Аммона в Ливийской пустыне.

126

…на лебединых крылах… – лебеди были посвящены Венере.

127

Геркулесов потомок – Телеф (см. прим. к «Любовным элегиям», II, IX, 7–8).

128

Рожденный Пеантом – Филоктет, из-за зловонной язвы на ноге брошенный греками в пути к Трое, но через десять лет возвращенный к войску и исцеленный.

129

Неритийские суда – суда Одиссея (по названию островка близ Итаки).

130

Вождь дулихийцев – Одиссей (по такой же метонимии).

131

Финеева снедь – пищу царя Финея (см. прим. к «Науке любви», I, 339) расхищали и портили нечистотами хищные гарпии.

132

Зоил – софист IV в. до н. э., прославившийся книгой «Бич на Гомера».

133

Котурны – высокая обувь трагических актеров

134

Сокки – плоская обувь комических актеров.

135

Хромыми назывались ямбы с ритмическим перебоем в конце, употреблявшиеся в сатирических и шуточных стихах.

136

Таида – обычное имя гетеры в эллинистической комедии.

137

Прокрида, по малоизвестному мифу, спасаясь от ревности Кефала, бежала к Миносу, а оттуда, спасаясь от ревности Пасифаи (идейской жены), бежала обратно к Кефалу.

138

Брат Амфилоха – Алкмеон, сын Амфиарая, Фегида – Алфесибея, дочь Фегия, первая его жена.

139

Эдонийский (фракийский) тиран – Терей, муж Прокны.

140

У Коллинских ворот в Риме находился храм Венеры Эрицинской, который описывается в «Фастах». IV, 863 сл.

141

Летейский Амур (от подземной реки забвения, Леты) – изобретение Овидия.

142

Палинур – кормчий Энея, погибший в море.

143

…похищать… стрелы… – О том, как Одиссей, вернувшийся домой, хитростью получил свой лук для расправы с женихами, рассказывается в «Одиссее», XXI.

144

Амиклейская шерсть. – В Амиклах близ Спарты был центр выделки лаконского пурпура, который, однако, не мог соперничать с финикийским.

145

Дочь Фестия – Алфея, мать Мелеагра.

146

У Кафарейских скал на Эвбее ложными маяками погубил возвращавшихся из-под Трои ахейцев Навплий, отец Паламеда.

147

Кноссянка – критянка Федра.

148

Гекала – бедная крестьянка, у которой ночевал Тесей накануне охоты на марафонского быка, героиня знаменитых стихов Каллимаха, сохранившихся лишь в отрывках. Ир – итакийский нищий, с которым боролся Одиссей.

149

В «Науке любви» Овидий пишет: «Есть у меня о средствах для лиц особая книга – хоть небольшая, она стоила многих трудов…» Это указывает, что «Притиранья для лица» были написаны не позднее завершения «Науки любви», т. е. 1 г. н. э. Художественный интерес такой темы для автора был тот же, что и в позднейшей «Науке рыболовства», – переложить в стихи как можно менее поэтический материал, воспользовавшись этим для игры в перифразы и т. п. От поэмы сохранилось только 100 строк в сильно испорченном тексте. Римские меры веса, которыми пользуется Овидий: фунт (327,5 г) делится на 12 унций (27,3 г), унция – на 24 скрупула (1,14 г).

150

…из тирских котлов – Тир в Финикии славился пурпурными красками для тканей.

151

Татий – древний сабинский царь, союзник Ромула; о сабинянках его времени Овидий сходно пишет в «Любовных элегиях» (I, 8, 39).

152

Павлин был птицей, посвященной Юноне.

153

Яд… от кобыл – яд из выделений кобыл в период случки упоминается в качестве зелья и Вергилием («Георгики», III, 280–284). О других приворотных зельях Овидий говорит с таким же осуждением в «Науке любви» (II, 99–102).

154

… в темесскую медь… – в медные сосуды (в Темесе, в Южной Италии, находились медные рудники) ударяли колдуньи, «сводя с неба» Луну-Гекату; ср. «Метаморфозы», VII, 207.

155

Камедь – перевод по рукописному чтению.

156

Плаксивые птицы – зимородки; миф об Алкионе-зимородке, оплакивающей Кеика, рассказан в «Метаморфозах» (XI).

157

Аммонова соль (из Аммонова оазиса в Ливии) упоминается и Плинием Старшим (XXXI, 78).

158

Важным стихом – гекзаметром, состоящим из шести стоп дактиля

159

…похитил стопу – то есть превратил каждую вторую строку в пятистопный пентаметр, а произведения Овидия – в элегию, размером которой был элегический дистих – чередование гекзаметра с пентаметром.

160

Аония – область в Греции, где находилась гора Геликон – обиталище Муз.

161

Голуби были посвящены Венере.

162

Отчим – очевидно, Марс, возлюбленный Венеры.

163

Цезарь – Октавиан Август, принадлежавший к дому Юлиев, ведших свой род от Энея и его матери Венеры.

164

Лаида – имя двух знаменитых гетер (IV в. до н. э.).

165

Денница – утренняя звезда, Венера.

166

Аянт в безумии перебил стадо, которое он принял за ненавистных ему ахейских вождей.

167

Менал – горная цепь в Аркадии.

168

Схенеева дочь – мифическая охотница Аталанта.

169

Критянка – Ариадна.

170

Диомед ранил в одном из сражений под Троей Венеру.

171

Рес – фракийский царь, союзник троянцев; Диомед и Одиссей напали ночью врасплох на его лагерь, убили его и захватили его коней.

172

Марс и его возлюбленная Венера попались в сети, расставленные на их ложе Вулканом (см. «Одиссея», VIII, 266–366).

173

Увезенная вдаль – Елена. Эврот – река в Спарте.

174

Амимона – одна из Данаид, возлюбленная Нептуна, который создал для нее в безводной Арголиде источник, названный ее именем.

175

Жрица – Тарпея, весталка, предательски открывшая врагам – сабинянам – ворота Капитолия. Сабиняне, подкупившие Тарпею золотыми запястьями, ворвавшись в крепость, забросали предательницу щитами.

176

Сын – Алкмеон; он убил свою мать Эрифилу, мстя за отца, которого та послала на войну, подкупленная золотым ожерельем, хотя и знала, что ему суждено погибнуть.

177

Светловолосая – Аврора, престарелый муж – Тифон, которому полюбившая его богиня дала бессмертие, но забыла дать вечную юность.

178

Сын – Мемнон, царь эфиопов.

179

Кефал – муж афинской царевны Прокриды, похищенный полюбившей его Авророй.

180

Юноша – Эндимион, возлюбленный Селены-луны, которого она погрузила в вечный сон.

181

…слил две ночи в одну… – Юпитер, зачиная с Алкменой Геркулеса, запретил солнцу всходить.

182

…гемонийской струе… – Гемония – Фессалия, прославившаяся в древности своими колдуньями.

183

Овидий перечисляет наиболее прославленных греческих и римских поэтов: меонийский певец – Гомер (Меония здесь – Малоазиатская Греция); аскреец – Гесиод, уроженец беотийского города Аскра; Баттов сын – Каллимах; Арат (III в. до н. э.) – греческий поэт и ученый, автор астрономической поэмы «Небесные явления»; Акций (II–I вв. до н. э.) – римский драматург, чье творчество считалось высшим достижением римской трагедии; Энний (III–II вв. до н. э.) – римский поэт и драматург, автор эпической поэмы «Анналы» – стихотворной истории Рима со дня его основания; Варрон (I в. до н. э.) – римский поэт, перевел «Аргонавтику» Аполлония Родосского – поэму о походе Ясона (Эсонида – сына Ясона) на первом в мире корабле Арго за золотым руном; Титир. земные плоды и Энеевы брани – намек на три произведения Вергилия: «Буколики», герой первой из которых – Титир, «Георгики» – поэму о земледелии, и «Энеиду»; Тибулл, Галл – современники Овидия, считавшиеся мастерами жанра элегии.

184

Таг (ныне Тахо) – река в Испании, считавшаяся золотоносной.

185

…прославлять небесные брани… – написать мифологическую поэму о борьбе детей земли – гигантов – с богами.

186

Гигес – один из сторуких исполинов, союзников богов. Во время битвы гиганты взгромоздили Пелион и Оссу (горы в Фессалии) на Олимп, но боги ниспровергли эту громаду.

187

Приап – божество плодородия; его статуи с огромным фаллосом ставились в садах.

188

Элегия является вариацией на тему стихотворения Катулла на смерть воробья его возлюбленной.

189

Филомела – свояченица фракийского царя Терея, обесчещенная им. Мстя Терею, его жена Прокна и Филомела убили сына Терея и Прокны Итиса и накормили отца его мясом. Боги превратили Прокну в ласточку, а Филомелу в соловья.

190

…перепелки… дерутся… – перепелиные бои были любимой забавой римлян.

191

Ворона донесла Минерве о проступке афинских царевен, нарушивших запрет богини.

192

Филакиец – царь города Филаки Протесилай, первый ахеец, высадившийся на Троянский берег и павший от руки Гектора.

193

Птица Юноны – павлин.

194

Фессалиец – Ахилл.

195

Фебова жрица – Кассандра.

196

Вождь микенский, Тантала отпрыск – Агамемнон.

197

Гемонийский герой – Ахилл, по ошибке ранивший царя Телефа и вылечивший его рану ржавчиной своего копья – единственным лекарством от нанесенных этим копьем ран.

198

Гладиатору, выслужившему срок, вручался деревянный меч – знак освобождения от обязанности сражаться на арене.

199

Грецин, Помпоний – друг юности Овидия, к которому обращено несколько писем с Понта (I, 6; II, 6; IV, 9).

200

Эрицина – Венера, названная так в честь своего святилища на сицилийской горе Эрике.

201

…чей край… – Египет, города которого перечисляются далее.

202

Седмица ворот – семь устьев Нила.

203

Змея – атрибут Исиды, Апис – священный бык, считавшийся воплощением Осириса.

204

Илифия – богиня, помогающая при родах.

205

…каменья бросать… – намек на миф о Девкалионе и Пирре.

206

Илия – весталка, зачавшая от Марса Ромула и Рема.

207

Колхидянка – Медея.

208

Дева Ээи – Цирцея, превращавшая людей в животных; старец Карпафских пучин – Протей, обладавший даром превращения. Карпаф – остров в Средиземном море.

209

Макр, Помпей – римский поэт-эпик, друг Овидия; его поэму о Трое Овидий упоминает в письмах с Понта (IV, 16).

210

Трагедия – очевидно, трагедия Овидия «Медея», не дошедшая до нас.

211

Иль сочиняю… – Имеются в виду «Героиды».

212

Сабин – поэт, подражатель Овидию. Написал «ответы» мифических героев на послания героинь Овидия, а также «календарную поэму» по образцу «Фастов».

213

…вдохновляться вакхическим тирсом… – Намек на первоначальную связь трагедии с культом Вакха.

214

Фемий – певец, упоминаемый в «Одиссее»

215

Всадник… достигнувший ценза – то есть по своему богатству получивший право перейти во всадническое сословие.

216

Золотой перстень на левой руке – отличительный знак всадника.

217

Первая сотня – подразделение легиона, в котором служили самые опытные и отличившиеся воины.

218

В век, когда… Сатурн господствовал… – Золотой век.

219

Либер (Вакх), Ромул, Алкид (Геркулес), Цезарь – обожествленные смертные.

220

Курия – сенат.

221

Сабинка – женщина из племени сабинян; Ромул и его воины похитили сабинских женщин во время игр и сделали своими женами. По представлению эпохи Овидия, женщины в Риме отличались в старину строгостью нравов.

222

Элегия написана на смерть Тибулла.

223

Мемнон, как и Ахилл, погиб под Троей.

224

…имя свое – буквальное значение слова «элегия» – «скорбная песнь».

225

Юноша – Адонис, возлюбленный Венеры.

226

Мать Орфея – муза Каллиопа, отец – речной бог Эагр. Исмарийцем он назван по имени фракийской горы Исмар. По другой версии мифа, которой, очевидно, придерживается Овидий, Орфей был сыном Аполлона.

227

Лин – погибший в юности певец, сын Аполлона.

228

Аверн – сернистое озеро в Италии, близ которого якобы находился вход в Аид.

229

Немесида, Делия – вымышленные имена воспетых Тибуллом возлюбленных.

230

На Феакийских брегах… – Тибулл заболел, находясь на острове Керкира, отождествлявшемся с мифическим островом феаков, описанным в «Одиссее».

231

Кальв, Гай Лициний (I в. до н. э.) – римский оратор и поэт, друг Катулла, принадлежавший к той же поэтической группе «неотериков».

232

…в предательстве друга… – Галл, будучи наместником Египта, неожиданно подвергся опале, причины которой неизвестны. В Риме ходили слухи о «предательстве» Галла по отношению к его «другу» Августу.

233

Марон – Вергилий, уроженец Мантуи.

234

Пелигны – италийское племя, в области которого находился родной город Овидия Сульмон.

235

…Рим трепетал, рати союзной страшась. – Имеется в виду Союзническая война, в которой народы Италии пытались освободиться из-под власти Рима. Римляне вынуждены были дать восставшим права римских граждан.

236

Аматусия – Венера, названная так по имени храма в Аматунте на Кипре.

237

Лиэй – Вакх.

Content

Овидий
Наука любви (сборник)

Лирика и эпос Овидия

Наука любви

Книга I

Почему любовь – наука

Особенности науки любви

Выбор предмета любви

Женщины Рима. Похищение сабинянок

Первое знакомство

Зрелища. Благословение императора

Триумф Императора

Любовь на пиру

Другие места для знакомств

Покорение женщины. Мифологические примеры

Покорение всех окружающих женщин

Путь к госпоже через служанку

Начинать ли с госпожи или со служанки

Всё нужно делать вовремя. Уловки женщин

Нужно давать больше обещаний

Красноречие любовной записки

Неизбежность победы

Нужно не отступать, а всегда оказываться рядом с возлюбленной

Как нужно выглядеть

Мифологический пример: Вакх и Ариадна

Как вести себя на пиру

Ухаживание после пира. Комплименты

Боги-покровители

Худшее преступление – вероломство

Слезы

Поцелуи

Счастливое насилие

Почему начинает мужчина

Не нужно быть навязчивым

Признаки влюбленности

Друг – соперник

Заключение: многочисленность любовных путей

Книга II

Победа влюбленного

Удержать труднее, чем завоевать

Мифологический пример: Минос. Дедал и Икар

Нужны ли приворотные зелья?

Любезность и ум важнее красоты

Красноречие и образованность. Одиссей у Калипсо

Вежливость

Богатство

Непреклонность подруги

Нужно угождать возлюбленной

Любовь – воинская служба

Как общаться с рабами возлюбленной

Подарки

Писать ли стихи возлюбленной?

Можно ли привлекать подругу к участию в делах

Лесть

Ухаживание за больной подругой

Привычка и разлука

Почему невиновна Елена

Женщина всегда мстит за измену

Что делать, чтобы отвести подозрения

Что делать, если твоя измена доказана

Возбуждающие средства

Возможен такт и в изменах

Изначальный хаос в мире

Речь Аполлона

Бедствия любви

Нужно терпеть соперника

Мифологический пример: Марс и Венера

Искусство любви не для замужних женщин. Стыдливость любви

Изъяны внешности подруги

Зрелый возраст. Сладострастье для обоих

Прикосновения

Соитие

Величие победы

Книга III

Женская добродетель

Женщины не знают науки любви

Главный урок: время бежит

От вольного поведения ничего не убудет

Уход за собой. Современная цивилизация

Вкус

Женщина может украшать себя и в старости

Одежда

Уход за телом, косметика

При этом нужно выглядеть естественно

Уход за волосами

Как скрывать телесные недостатки

Как улыбаться и смеяться

Речь

Поступь, обнажение рук

Пение, музыка и чтение вслух

Танец

Азартные игры

Прогулки

Известность поэтов

Появление в людных местах

Нужно беречься обманщиков

Не сразу нужно давать ответ

Переписка

Приветливость

Как использовать любовников

Как удержать мужчину

Как обмануть мужа

Не следует доверять подругам

Как изобразить любовь

Судьба Прокриды

Застолье

Позы

Лекарство от любви

Лекарство от любви

Если же правду сказать, были они хороши

Притиранья для лица

Любовные элегии

Книга первая

I

II

V

VI

VII

IX

X

XIII

XIV

XV

Книга вторая

I

IV

VI

VII

VIII

IX

IXa

X

XIII

XIV

XV

XVIII

XIX

Книга третья

I

IV

VII

VIII

IX

XI

XIV

XV

Метаморфозы

Вступление

Аполлон и Дафна

Арахна

Марсий

Прокна и Филомела

Дедал

Калидонская охота

Филемон и Бавкида

Кончина Геракла

Ифис

Орфей

Кипарис

Гиацинт

Пигмалион

Мирра

Адонис

Пелей и Фетида

Заключение

Примечания