Энн Жирар

Мадам Пикассо

Стивену Роберту

Anne Girard

Madame Picasso

Copyright © 2014 by Diane Haeger

© Кирилл Савельев, перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО Издательство «Э», 2015

Часть I

Страсть, честолюбие, искусство

Глава 1

Париж, Франция, май 1911 года

Ева миновала фонтан на площади Пигаль и свернула за угол ровно в половине третьего. Безнадежно опаздывая, она приподняла подол синего клетчатого платья и пробежала оставшуюся часть пути по оживленному бульвару Клиши, заслоненному сумрачной тенью красной ветряной мельницы «Мулен Руж». Прохожие оборачивались на стройную девушку с раскрасневшимися щеками, широко распахнутыми тревожными голубыми глазами и темно-каштановыми волосами, развевавшимися на бегу и цеплявшимися за вишневую ленту на соломенной шляпке, которую она придерживала на голове рукой. Она так торопилась, что под подолом платья были заметны ее длинные, почти до колен, панталоны, но она не обращала на это внимания. Другого такого шанса могло уже не выпасть.

Она проскользнула мимо двух безукоризненных экипажей, соперничавших за пассажиров с автомобилями, и свернула в узкую аллею между галантерейной лавкой и кондитерской, украшенной опрятным навесом в белую и розовую полоски. Да, это был тот самый короткий путь, о котором рассказывала Сильветта, но по булыжной мостовой трудно было бежать быстро. Серые камни, еще не просохшие от утреннего солнца, были скользкими и замшелыми, и дважды девушка едва не упала. Потом она миновала черную маслянистую лужу, забрызгав чулки и черные сапожки на пуговицах, но вот, наконец, она на месте.

– Ты опоздала! – громыхнул голос, как только она остановилась, тяжело дыша и пытаясь собраться с мыслями.

Пожилая костюмерша, выросшая перед ней, казалась угрожающе огромной в арочном проеме задней двери. Костлявые руки мадам Люто со старческими пятнами на кистях упирались в широкие бедра, обтянутые платьем из черного вельвета. Высокий кружевной воротник полностью скрывал ее горло, а кружевные манжеты закрывали запястья. Черты ее широкого лица под грифельно-серым шиньоном искажались от нескрываемого презрения.

Грудь Евы тяжело вздымалась от бега, и она чувствовала, как пылают ее щеки. Всю дорогу она проделала пешком.

– Прошу прощения, мадам! Действительно, я обещала вам быть вовремя, но я очень торопилась! – выпалила она, стараясь перевести дыхание и понимая, что выглядит испуганной.

– Здесь не может быть никаких оправданий, понимаете? Люди платят за представление, и они хотят его увидеть, мадемуазель Умбер. Вы не должны позволять себе задерживаться. А для первого раза это и вовсе не годится, особенно теперь, когда у меня полно дел перед премьерой.

Именно в этот момент Сильветта, делившая комнату с Евой, появилась рядом с ней, она была одета в зеленый костюм с оборками и толстые черные чулки. Ее лицо напоминало кукольное, с большими черными ресницами и вишневыми губами, а волосы цвета древесной коры были сложены в аккуратный узел на затылке.

Должно быть, одна из других девушек рассказала ей о случившемся, поскольку Сильветта даже не успела оставить дома открытую баночку с белой пудрой для лица – так она торопилась выручать Еву.

– Этого больше не случится, мадам! – горячо заверила она и дружески положила руку на узкие плечи Евы.

– К счастью для вас, одна из танцовщиц порвала на репетиции чулки и панталоны, а наша швея как раз куда-то исчезла, иначе я вообще не стала бы тратить на вас время. Все вы, юные девицы с большими глазами, приходите сюда и думаете, что ваши хорошенькие мордашки будут открывать вам двери, пока вы не найдете что-нибудь получше или не подцепите состоятельного господина из публики, чтобы поскорее уйти отсюда.

– Я хорошо работаю. Правда, мадам. И со мной такого больше не случится, – с горячностью ответила Ева, глядя на мадам Люто огромными голубыми глазами. – Мне не нужен мужчина, который станет для меня благодетелем.

Однако мадам Люто не приветствовала наивность, честолюбие или красоту, и отчасти искренний протест Евы остался без внимания. Сегодня утром Сильветта предупредила Еву, что она может потерпеть фиаско и вернуться в их маленькую комнату в Ларуш (получивший свое название из-за того, что дом имел форму улья), если не сможет убедить пожилую женщину в своей искренности. Сильветта проработала здесь уже больше года и до сих пор выступала лишь в двух номерах в кордебалете – иными словами, оставалась лишь безликой фигурой на заднем плане, не имевшей возможности приблизиться к ярким огням рампы.

Между тем три танцовщицы в более пышных костюмах, чем у Сильветты, вошли в дверь, привлеченные громким голосом костюмерши; им явно не терпелось полюбоваться на очередной разнос. Неожиданно воцарилась напряженная тишина, и Ева заметила, что каждая из них оценивающе смотрит на нее, а их хорошенькие накрашенные лица исполнены снисходительности. Одна девушка уперлась руками в бедра и насмешливо приподняла брови; две другие шептались друг с другом. Это сразу же напомнило Еве о жестоких соперницах из Венсенна во времена ее ранней юности – девушках, для которых она тоже была недостаточно хороша. Это стало одной из причин, заставивших ее переехать в большой город.

На мгновение все мысли покинули ее хорошенькую головку, а сердце ухнуло вниз. Если она упустит эту возможность…

Покинув пригород, она рискнула многим, в том числе и неодобрением со стороны своей семьи. Теперь ей хотелось лишь как-то устроить свою жизнь здесь, в Париже, но до сих пор ее устремления ограничивались малым. Ева отвернулась от танцовщиц, когда почувствовала, как к ее глазам подступают слезы. Она не хотела, чтобы девушки заметили ее слабость. Ей было двадцать четыре года, и она не могла позволить себе выплеснуть свои девические чувства на всеобщее обозрение. Продемонстрировать свою уязвимость после неудачного года, прожитого в Париже, было слишком большой оплошностью даже для нее.

– Наверное, не терпится стать танцовщицей, как вот эти? – язвительно поинтересовалась мадам Люто, резким кивком указав на других девушек. – Но они годами работали и тренировались, чтобы попасть сюда, а ты, если и собираешься стать танцовщицей, только впустую тратишь и мое, и свое время.

– Я хорошо умею чинить кружева, – Ева постаралась ответить без запинки.

Это была правда. С самого детства она видела, как ее мать создает замечательные вещи. Некоторые из них она привезла с собой во Францию в качестве фамильного наследства. Мадам Гуэль научила свою дочь шить маленькими, аккуратными стежками, чтобы та всегда могла найти работу и помогать с оплатой счетов после того, как выйдет замуж за добропорядочного местного уроженца и станет вести вполне предсказуемый образ жизни. Во всяком случае, ее родители надеялись на это до тех пор, как их дочь уехала в Париж сразу же после своего двадцать третьего дня рождения. Это была первая возможность получить настоящую работу, ведь деньги у нее уже почти закончились.

Сильветта предпочитала молчать, опасаясь поставить под угрозу собственное непрочное положение, если выступит в поддержку подруги. Она и так помогла Еве – сообщила, что в «Мулен Руж» не хватает швей, потому что из-за частых прыжков и падений танцовщицы то и дело рвали или распарывали те или иные детали своего туалета. Насколько Ева могла понять, как раз сейчас появилась такая потребность.

– Хорошо, я проверю, на что ты способна, – снизошла до ответа мадам Люто. – Но лишь потому, что нахожусь в сложном положении. Пойдем со мной. Посмотрим, как ты починишь нижнюю юбку Аурелии. Постарайся сделать это побыстрее. А потом покажешь мне свою работу, пока остальные будут репетировать.

– Да, мадам, – кивнула Ева. От благодарности у нее закружилась голова, но она совладала с собой и натянуто улыбнулась.

– Ты и правда такая миниатюрная, просто как маленькая нимфа. И, должна признать, не совсем уродина. Еще раз, как тебя зовут? – спросила мадам Люто, словно припомнив реплику Сильветты.

– Марсель. Марсель Умбер, – ответила Ева, призвав на помощь все свое мужество, чтобы произнести новое, парижское имя, которое, как она надеялась, принесет ей удачу.

Сразу же после прибытия в город со всеми пожитками, умещавшимися в старой ковровой сумке, в большом, не по размеру, холщовом плаще и черной фетровой шляпе, Ева Гуэль была настроена весьма решительно. Она твердо намеревалась каким-то образом покорить Париж, несмотря на иллюзорность столь высоких упований. Возможно, эта первая работа будет началом чего-то удивительного. В конце концов, думала Ева, в мире случались и более странные вещи.

Мадам Люто вздернула подбородок, упиравшийся в черный кружевной воротник, повернулась и сделала несколько шагов к открытой двери сцены, жестом пригласив Еву следовать за ней. Именно тогда девушка увидела первый проблеск тайной мечты – интерьер знаменитого кабаре «Мулен Руж».

Стены за дверью были выкрашены в черный цвет, с золотыми цветочными узорами и завитушками. Тяжелые красные бархатные портьеры свисали вдоль стен, так что помещение напоминало чудесную экзотическую пещеру. Ева вступила в неведомый и соблазнительный мир, и в тот момент ее сердце гулко стучало в груди не только от восторга, но и от страха.

Она старалась не слишком отвлекаться на происходящее вокруг, пока следовала за мадам Люто, и держала руки за спиной. Ева была слишком взволнована и боялась, что в таком состоянии не сможет продеть нитку в иголку.

Помещение за сценой было сумрачным, хотя в него и проникал дневной свет. Ева различала запахи пролитого алкоголя и старых духов. Ей показалось, что обстановка выглядит немного угрожающе, но от этого становилось еще интереснее. По мере того как танцовщицы в костюмах проходили мимо, устремляясь на сцену и возвращаясь обратно, она начала узнавать их лица благодаря афишам, расклеенным по всему городу. Вот Маришка, мастерица балетной пантомимы, главная танцовщица Мадо Минти и очаровательная комедиантка Луиза Балти, исполнявшая роли Негритянки и Тирольской куколки Каролины. А вот и дрессировщик Романус, мсье Тул со своими комическими куплетами и труппа испанских танцоров в коротких красных жакетах-болеро и черных шляпах с бахромой.

Ева не представляла, что она будет делать, если окажется рядом с одним из этих прославленных исполнителей, а тем более познакомится с ними. Эта перспектива была пугающей и одновременно восхитительной.

Что, если мадам Люто откажет ей сейчас, когда она уже на пороге успеха? Что, если она будет вынуждена вернуться в пригород? Нет, она этого не допустит. Она не вернется в Венсенн. Но если Ева останется без работы в Париже, то надеяться будет уже не на что. В таком случае предложение Луи стать ее любовником и позаботиться о ней может остаться единственным выходом из положения.

Бедный Луи. Он был ее вторым другом в Париже. Их познакомила Сильветта. Поскольку он был поляком, как и мать Евы, и все они жили в Ларуш, их дружба быстро окрепла, и они стали неразлучны.

Ева виделась сегодня с Луи, а потом ей пришлось отлучиться на собеседование в «Мулен Руж». Перед уходом она придумала слабое оправдание, и вернулась, якобы забыв взять с собой что-то важное. Он стоял с папкой акварелей перед дверью магазина Воллара и едва заметил ее из-за беспокойства о собственной судьбоносной встрече. Амбруаз Воллар был знаменитым галеристом, чья резиденция находилась на крутом подъеме булыжной мостовой улицы Лаффит. После нескольких обращений он наконец согласился посмотреть на работы Луи.

Луи, которого на самом деле звали Лодвицем, учился в Юлианской академии, рисуя по вечерам и продавая шаржи для публикации в журнале «Парижская жизнь»[1], чтобы иметь возможность платить за арендованное жилье. К сожалению, его замечательные акварели в импрессионистском стиле совсем не продавались, в отличие от шаржей и карикатур, и Луи сильно переживал из-за этого.

В прошлом году Луи ссужал Еву деньгами и регулярно оплачивал ее обеды. Она не желала видеть его своим любовником, но ей не хотелось и отказываться от него. Преданность значила для нее очень многое, если не все.

Теперь же Ева стояла перед мадам Люто в костюмерном помещении за сценой, пока та изучала заштопанный ею подол.

– Такая тонкая работа, что я даже не могу различить стежки! – воскликнула она со смесью восхищения и раздраженного удивления. – Можешь приступать к своим обязанностям с этого вечера. Приходи в шесть часов, и ни секундой позже. На этот раз не опаздывай.

– Спасибо, мадам. – Ева позволила себе лишь скромный намек на уверенность в голосе. Несколько театральных техников и рабочих сцены прошли мимо, беседуя друг с другом.

– Во время представления ты будешь оставаться за кулисами. Сильветта покажет место, где ты не будешь никому мешать. Если одной из танцовщиц понадобится починить костюм, у тебя будут считаные секунды, чтобы сделать свою работу: заштопать подол, пришить пуговицу, манжету или воротничок. Никаких задержек, понятно? Зрители щедро платят не для того, чтобы видеть рваные костюмы танцовщиц, но им совсем не нравятся паузы между актами.

Потом мадам Люто наклонилась поближе и прошептала:

– Видишь ли, наша очаровательная комедиантка мадемуазель Балти немного набрала вес в последнее время. Мы, конечно, затягиваем потуже ее корсет, но она должна быть уверена, что ее панталоны не разойдутся по швам во время одного из «случайных» падений, – она хитро улыбнулась и подмигнула.

Минуту спустя Ева снова оказалась в темной аллее, впервые в жизни ощущая полный восторг победы. Когда она спешила обратно на улицу Лаффит, чтобы встретиться с Луи, то подумала, что это ощущение немного похоже на полет.

Ева поднялась по склону холма на фуникулере и как можно быстрее вернулась к магазину мсье Воллара. В последние месяцы своего пребывания в Париже она была особенно рада знакомству с Луи, он понимал ее без всяких парижских условностей. Девушка ценила их дружбу и не хотела ставить ее под угрозу, особенно в такой важный момент.

Луи был ей как брат, хотя Ева знала, что он хочет быть больше, чем братом. Но они были слишком похожи друг на друга – вряд ли это помогло бы им в близких отношениях. Луи был добрым и надежным человеком, а после переезда в Париж Ева нуждалась в этом гораздо больше, чем в романтике.

Бедный Луи, высокий и бледный, со светло-голубыми глазами, живущий в тени заветных мечтаний Евы… Он так и не избавился от сильного польского акцента и не стремился усвоить городской стиль Парижа, впрочем, как и она. Луи по-прежнему аккуратно вощил кончики светлых усов и нахлобучивал громоздкий цилиндр, когда выходил на улицу, а его любимая визитка на одной пуговице и двухцветные ботинки вышли из моды десять лет назад.

Тем не менее именно Луи придумал для нее имя Марсель, и она была ему благодарна, поскольку это имя явно приносило удачу. За бокалом вина в маленькой пивной «Шустрый кролик», уютно примостившейся на маленьком холме на Монмартре, Луи шутливо провозгласил ее настоящей парижанкой, нареченной теперь истинно французским именем.

Тогда Ева посмеялась над этим, но имя сразу же ей понравилось. От него будто веяло свободой и отрешенностью, оно было исполнено восхитительной силой. Марсель удавалось создавать вокруг себя атмосферу, недоступную для Евы. Ева была благоразумной и робкой; Марсель же – беззаботной и уверенной в себе, даже немного соблазнительной. Она мастерски владела певучим городским говором и вносила в свой гардероб маленькие штрихи, отражавшие некоторые новомодные веяния, например, юбки до середины икры и высокие пояса.

Луи сказал, что ее нос похож на маленькую кнопку, вздернутую на конце. Ева знала, что ее большие голубые глаза с длинными темными ресницами выглядят очень привлекательно. Она была маленькой и стройной, и Луи говорил, что она производит впечатление очаровательной невинности. Но Ева вовсе не чувствовала себя невинной. Внутри она ощущала себя как бочонок с порохом, ожидающий испытания жизнью.

Она жаждала стать частью новой блестящей парижской эпохи, где царствовали «Мулен Руж» и «Фоли-Бержер». Знаменитые Сара Бернар и Айседора Дункан собирали огромные толпы неподалеку от площади Трокадеро, а два года назад известная танцовщица Колетт так страстно поцеловала другую женщину на сцене, что это едва не вызвало бунт. Ах, только бы увидеть это! Несомненно, Париж был живым существом, наполненным самоуверенными молодыми художниками, писателями и танцовщицами, которые не меньше ее хотели оставить свой след в истории.

Все читали Мопассана и Рембо, увлекаясь их натуралистичными жизнеописаниями, или же погружались в радикальные сочинения молодых парижских поэтов – Макса Жакоба и Гийома Аполлинера. Ева безумно любила стихи Аполлинера за смелость и бескомпромиссность, что было вполне оправданно для консервативной девушки из пригорода. Фрагмент его стихотворения «Цыганка» долго будоражил ее грезы о бурной и безумной жизни в Париже.

Знают люди, что время их судит.

Но надежда любить по пути

Нам позволила руки сплести.

Что сулила цыганка, то будет.

Несмотря на крутой подъем к Монмартру, Ева легко пробежала мимо ряда маленьких лавок на улице Лаффит, и когда она появилась у магазина Воллара, то сияла, как ребенок. Луи увидел ее через окно парадной витрины. Колокольчик мелодично звякнул, когда он открыл дверь и вышел на улицу.

– Моя встреча уже закончилась, и я даже не успел представить тебя в качестве счастливого талисмана. Ты знаешь, как много это значило для меня. Но какого же черта ты убежала?

– Я нашла себе настоящую работу! Пока лишь белошвейкой, но это уже что-то. Мне хотелось удивить тебя.

Досадное непонимание мгновенно рассеялось, когда он обхватил ее за плечи длинными тонкими руками и закружил так, что клетчатая юбка вздулась колоколом за ее спиной.

– О, я знал, что ты в конце концов что-нибудь найдешь!

Когда Луи отпустил Еву, он привлек ее к себе и тесно прижал к костлявой груди. Но юноша тут же опустил руки и отступил назад, вспомнив о границах их дружбы. Его бледные щеки залились румянцем.

– Это замечательная новость. Так получилось, что у меня тоже есть сюрприз для тебя, и мы должны отпраздновать удачу! – Луи улыбнулся, обнажив неровные желтые зубы, и помахал конвертом. – У меня есть два билета в салон Общества независимых художников на завтрашний вечер, – с гордостью добавил он.

– Как ты умудрился их достать? Весь Париж туда стремится!

Заветные билеты было почти невозможно найти. Ева была слишком бедной и недостаточно образованной, чтобы участвовать в большей части парижских светских мероприятий, которые оставались лишь фантазией, смутным представлением о светской жизни, бурлившей где-то рядом. Хотя ее не слишком радовала перспектива провести целый вечер вместе с Луи, зато появилась возможность посетить знаменитый салон. Это была одна из главных ежегодных художественных выставок, и молодые живописцы соперничали друг с другом за участие в ней наряду с признанными мастерами, которые уже сделали себе имя. Любой уважающий себя парижанин непременно должен был побывать там.

– Мой шеф из газеты достал билеты для своей жены. Но, как выяснилось, некоторые художники оказались слишком вульгарны для ее утонченного вкуса.

Ева ухмыльнулась. Сильветта будет жутко завидовать ей, да что там Сильветта – и все остальные в «Мулен Руж». Она просто не могла отказаться от этого предложения.

Они прошли по аллее, змеившейся вокруг дальней оконечности Монмартра, минуя дома с серыми шиферными крышами и облупившейся краской на стенах. Сгущался туман. Радостно шагая бок о бок, они миновали лоток, заставленный коробками со свежими фруктами и овощами. Нежные запахи смешивались с ароматом свежеиспеченного хлеба, доносившимся из соседней булочной. Ева посмотрела на Мулен де ла Галетт[2]. Да, на Монмартре повсюду можно было видеть живописные ветряные мельницы и тайные аллеи, где укрывались танцевальные залы и бордели этого богемного района, делившие место с виноградниками, садами и стадами коз и овец. На другой стороне находилась площадь Равиньян, которая стала довольно известной благодаря многочисленным художникам и поэтам, жившим и работавшим в обветшавшем старом здании под названием Бато-Лавуар.

Ева передернула плечами, стараясь отогнать восторженное предчувствие.

– Может быть, зайдем в «Розовый дом» и немного отметим наши успехи, прежде чем идти домой? – спросил Луи. – А потом, возможно, ты подаришь мне маленький поцелуй?

– Мы уже обсуждали это. А теперь вообще пора отказаться от подобных мыслей, – Ева рассмеялась, чтобы смягчить резкость своих слов, пусть даже произнесенных нежным тоном.

– По крайней мере, ты можешь стать моей музой, если не любовницей, – улыбнулся юноша. Ничто, даже отказ Евы, не могло испортить впечатления от двух личных побед, одержанных сегодня молодым художником. – Мне нужна муза, потому что сегодня Воллар наконец купил одну из моих картин. Это еще один большой сюрприз.

– Прекрасно! – воскликнула Ева. – Тогда тебе лучше подойдет французская муза, а не польская, – добавила она с лукавой улыбкой.

– Tak, piekna dziewczyno, – ответил он по-польски. (Да, красавица.) – Французская муза… она нужна каждому хорошему художнику для вдохновения.

Вечером «Мулен Руж» выглядел совсем другим миром по сравнению с тем, который Ева видела раньше: блеск ярких огней, сильный запах духов и грима, оживленный гул и ропот. Было восхитительно даже находиться в небольшом алькове за кулисами.

Стараясь держаться в стороне от рабочих сцены и актеров, носившихся туда-сюда мимо вешалок с костюмами, Ева стояла за кулисами с широко распахнутыми глазами. Она была поражена пестрой толпой участников представления, болтавших, перешептывавшихся и сплетничавших друг с другом. Многие пили вино, чтобы избавиться от лишнего волнения, о чем они сами заявляли с деланым смехом.

Ева обратила внимание, что их яркие костюмы с близкого расстояния кажутся удивительно вульгарными. Они явно были изготовлены из дешевых материалов и плохо пошиты. Мать уже давно научила ее отличать хорошую работу от плохой. Вблизи она могла разглядеть заплатки и неровные швы, засаленные воротники и грязные чулки. Это было разочарованием, но восторг от пребывания в этом волшебном месте все равно брал верх. Здесь все было таким удивительным и волнующим!

Ева пыталась быть незаметной, ожидая вызова. Она сцепила руки, чтобы унять дрожь, но сердце громко стучало в груди. Она узнавала всех актрис и танцовщиц. Мадо Минти первой проскользнула мимо нее в костюме из изумрудной тафты с раздутыми бедрами, зауженной талией и туго зашнурованным корсажем. Напротив, возле вешалки с шляпами и головными уборами, стояла знаменитая комедиантка Луиза Балти с характерным длинным лицом и темными глазами. Она ела пирожное.

Как и предсказала мадам Люто, Еву несколько раз вызвали во время представления, чтобы поработать с иглой и нитью. Внезапно она почувствовала, как кто-то споткнулся о ее ногу.

– Эй, что ты себе позволяешь! Или не знаешь, кто я такая?

Ева вздрогнула при звуках резкого голоса, когда поняла, что слова обращены к ней. Она оторвалась от корзинки с шитьем и увидела красивую женщину в элегантном костюме с большим количеством мелких деталей. Женщина выглядела точно так же, как на афишах, и Ева узнала бы ее где угодно. Это была Мистангет, нынешняя звезда «Мулен Руж».

– Я… мне очень жаль, – пробормотала Ева, пока высокая, с роскошными формами актриса продолжала сердито смотреть на нее.

– Где только находят таких дурочек? – молодая женщина фыркнула, выпрямилась и смахнула воображаемую пушинку со своего корсажа.

– Две минуты, Мистангет! Две минуты до вашего следующего выхода! – крикнул кто-то.

– Сильветта! Куда ты запропастилась?

Несколько человек обернулись на ее пронзительный голос, а мгновение спустя подруга Евы выбежала вперед. Она еще не закончила переодеваться, но держала в руке бокал с темно-красным вином.

– Извините, мадемуазель, я как раз заканчивала…

– Мне не нужно знать, что ты там заканчивала.

Ева не шевелилась и молча наблюдала за хамским обращением примы к своей подруге, которая, впрочем, сохраняла вполне невозмутимое выражение лица. Когда гнев звезды угас, Ева опустила глаза и вернулась к работе с иглой и нитью.

Представление продолжалось, и девушка продолжала чинить костюмы. Оторванный рукав, отвалившаяся пуговица. В итоге именно Мистангет, а не Луиза Балти, порвала свои панталоны, когда высоко выбросила ногу. Она выбежала со сцены и гневно уставилась на Еву.

– На что ты смотришь?

Неожиданный вопрос повис между ними, как обвинение. О Господи, она же вроде бы никуда не смотрела! Мистангет продолжала сверлить ее взглядом, когда юная ассистентка протянула руку, чтобы актриса могла снять панталоны через черные туфли со шнуровкой.

– Прошу прощения, я всего лишь ждала, – тихо ответила Ева.

– Чего ждала?

– Ваши панталоны, мадемуазель. Я должна починить их.

– Ты? Раньше я тебя здесь не видела!

– Возможно, я недавно работаю здесь, мадемуазель, но я опытная швея.

Темно-карие глаза Мистангет опасно расширились.

– Ты смеешься надо мной?

– Конечно же нет, мадемуазель Мистангет.

Ева ощущала на себе тяжелые взгляды других актрис в красочных костюмах и роскошных головных уборах, когда они проходили мимо нее. Впрочем, они хорошо знали, что лучше не останавливаться, когда темпераментная звезда выходит из себя.

– Смотри, не вздумай мне перечить! – Мистангет резко отвернулась. – И давай побыстрее, у меня большой номер во втором акте.

Ева на мгновение подумала, что она может зашить панталоны кое-как, чтобы они разошлись по шву сразу же после следующего выхода на сцену. Но она быстро отказалась от этой коварной тактики. Ей была слишком нужна эта работа, так что с возмездием можно было помедлить.

Когда кризис миновал, Мистангет ушла с высоким блондином с длинными густыми волосами, волнами ниспадавшими ему на плечи.

– Кто это? – спросила Ева Сильветту, дожидавшуюся своего второго номера.

– Его зовут Морис Шевалье. Он танцует с ней танго в конце второго акта, но определенно получил эту работу не из-за своих талантов, – она подмигнула, и Ева с трудом удержалась от улыбки.

Так много всего интересного происходило в этом прекрасном месте! Столько выступлений, столько номеров, столько громких имен, которые нужно запомнить. Пока что Еве удавалось держать себя в руках. Все мелкие неприятности с костюмами исправлялись в должное время.

Когда артисты собрались за кулисами, чтобы отдохнуть во время антракта, Ева осмелилась выглянуть наружу из-за тяжелого бархатного занавеса.

Ее сердце заколотилось в груди, когда она увидела огромный зал, заполненный людьми. Она смотрела на море шляпок с шелковыми лентами, жестких цилиндров и мягких фетровых шляп. В зале не было ни одного пустого места.

Пока Ева рассматривала элегантно одетых мужчин, ее взгляд привлекла группа элегантных темноволосых молодых людей экзотической внешности, одетых в одежду разных оттенков черного и серого цветов. Они сидели за столиком перед самой сценой, который был заставлен бутылками вина и виски с разнообразными бокалами. Судя по оживленной беседе, они говорили по-испански. Они сидели в расслабленных позах, периодически шептались, много пили и, словно нашкодившие дети, старались вести себя прилично, когда представление возобновлялось. От них исходил горячий дух мятежности.

Но один из мужчин ярко выделялся даже на фоне остальных. Он производил очень сильное впечатление: длинные, спутанные угольно-черные волосы, то и дело спадавшие на черные глаза, пронзительно сверкающие из-под челки. Он был крепко сбитым, с широкими плечами, и носил плотные бежевые брюки и мятую бежевую рубашку с рукавами, закатанными до локтей и обнажавшими смуглые мускулистые руки. Его пиджак висел на спинке стула. Он был невероятно привлекательным.

Несомненно, это был какой-то важный человек, поскольку он сидел перед самой сценой. Когда Ева отвернулась от занавеса, то подумала, как интересно, что рядом с ним нет красивой женщины. Человек, обладавший столь мощной чувственной аурой и таким пронизывающим взглядом, непременно должен иметь жену или, по крайней мере, любовницу.

Ева уже почти решила спросить Сильветту, знает ли она, кто это такой, но неожиданно звуки оркестровой музыки возвестили о начале второй части представления, и она услышала голос мадам Люто: она звала ее. С посторонними мыслями придется подождать до конца рабочего дня, а Ева была уверена, что добьется успеха на этой работе.

Глава 2

Он стоял перед мольбертом с кистью в руке, босиком и без рубашки, оставшись лишь в бежевых брюках, завернутых до лодыжек и забрызганных краской. Утренний свет вливался в студию художника на верхнем этаже обветшавшего дома Бато-Лавуар. Мольберт располагался перед окном, выходившим на виноградник и склон холма, где паслись овцы. За ним расстилалась широкая равнина с серыми шиферными крышами домов, утыканных каминными трубами.

На холодном кафельном полу маленькой студии царил беспорядок: тряпки, банки с красками, кисти. Оштукатуренные стены были покрыты рисунками. Здесь Пабло Пикассо чувствовал себя кем-то гораздо более значительным, чем просто художник. Здесь он являл собой великого испанского матадора, а влажный холст был быком, которого предстояло усмирить.

Сама его живопись воплощала искусство соблазнения и подчинения.

Теперь, когда личные мысли были отодвинуты в сторону, на холсте, наконец, отразились его усилия. Как только Пикассо понял, что одержал верх, он успокоился. Картина открылась перед ним, как любовница, и овладела им, как чувственная женщина. Эти сравнения всегда присутствовали в его разуме. Работа, бросавшая ему вызов и сдававшаяся на его милость, становилась его самой экзотичной любовницей.

Пятна краски остались на его штанах, завитках темных волос на груди, руках и подошвах ног. Одна алая полоса наискось пересекала его щеку, а другая запуталась в длинной гриве черных волос.

В этот ранний час в студии царила тишина, и все вокруг казалось погруженным в легкую дымку. Пикассо любил и ценил такие моменты. Он посмотрел на влажное полотно, на кубы и линии, говорившие с ним, словно стихи. Однако тишина наводила его на мысли и о других вещах.

Фернанда опять слишком много выпила после очередной ссоры, поэтому ему пришлось отправиться в «Мулен Руж» и обратиться за утешением к предсказуемой компании своих испанских приятелей. Растущая парижская слава немного облегчала его беспокойство, но он знал, что после сегодняшней ночи Фернанда будет дома, в их новой квартире, а вчера вечером он был слишком рассержен для того, чтобы возвратиться к ней. Поэтому он пришел в свою студию.

Пикассо любил Фернанду и не сомневался в своих чувствах. До него ей выпала непростая жизнь вместе с грубым мужем, от которого она сбежала и с которым даже теперь боялась развестись, и Пикассо всегда испытывал непреодолимую потребность защищать ее хотя бы поэтому. Они вместе пережили голодные годы, когда он был неизвестным художником, боровшимся за выживание в Париже, и это укрепило их связь, несмотря на взаимное нежелание становиться мужем и женой.

Однако в последнее время он начал сомневаться, что таких неофициальных отношений было достаточно для них, тем более, что неопределенность в личной жизни распространилась и на многое другое. В преддверии своего тридцатого дня рождения он остро ощущал, что ему чего-то не хватает. Возможно, это чувство относилось только к нему самому.

Пикассо окунул маленькую кисть в баночку с желтой краской. За грязными окнами уже сияло солнце. Он на мгновение сосредоточился на пасущихся овцах, которые делали этот уголок Монмартра похожим на сельский луг. Внезапно он подумал о Барселоне, где осталась мать, постоянно беспокоившаяся за него.

Мысли о семье и о простом детском счастье разматывались, словно клубок, перед его мысленным взором. Он думал о своей младшей сестре Кончите, о ее широко распахнутых голубых глазах и очаровательной невинности. Даже после всех этих лет в Париже Пикассо сильно тосковал о ней, но отгонял воспоминания усилием воли и заставлял себя думать о чем-то другом. Он не мог изменить произошедшего. Любые попытки что-то изменить в своей жизни причиняли ему боль, омраченную гнетущим чувством вины.

Стук в дверь окончательно развеял воспоминания, отступившие в дальний уголок его разума. Дверь распахнулась, и двое молодых людей ввалились в студию. Это были его добрые друзья, Гийом Аполлинер и Макс Жакоб. Они смеялись, по-братски обнимая друг друга за плечи, и от них разило спиртным.

– Вот чего стоят обещания Пабло, – заплетающимся языком произнес Аполлинер и обвел комнату широким жестом. – Вчера вечером ты обещал встретиться с нами в «Шустром кролике» после представления в «Мулен Руж».

– Я много чего говорю, амиго, – проворчал Пикассо и вернулся к своей картине. Но даже раздосадованный этим неожиданным вторжением, он был рад, что пришли его друзья, а не Фернанда.

Пикассо любил этих неприкаянных поэтов, как собственных братьев. Они поддерживали его интерес к разным идеям, к поэзии и философии – ко всему, что привлекало его в живописи. Они беседовали, напивались, жарко спорили и испытывали глубокое доверие друг к другу, которое Пикассо особенно ценил теперь, когда перед ним забрезжили первые проблески настоящей славы. Сейчас он был не вполне уверен, на кого из друзей можно положиться и кто любит его такого, как он есть. Но Макс Жакоб и Гийом Аполлинер были выше любых подозрений.

Макс был небольшого роста, аккуратный, начитанный и необыкновенно остроумный сын портного из Кемпера. Он стал первым другом Пикассо в Париже. Той зимой, десять лет назад, Пикассо находился в таком отчаянном положении, что ему пришлось использовать собственные картины в качестве топлива, чтобы хоть как-то согреться. Макс дал ему койку для сна, и они поочередно делили узкую кровать, договорившись о восьмичасовых сменах. Макс спал по ночам, пока художник работал, а Пикассо отсыпался днем. Юный литератор мало что мог предложить, но всегда делился с другом тем, что имел.

Раньше считалось, что Макс опережает Аполлинера в полете фантазии, но теперь это было не так. Пристрастие Макса к опиуму и эфиру поставило его в невыгодное положение по сравнению с умным и обаятельным Гийомом Аполлинером, который заправлял распорядком их светской жизни.

– Где твой виски? – спросил Макс.

– У меня его нет, – фыркнул Пикассо.

– Фернанда все выпила? – поинтересовался Аполлинер.

– В общем-то, да.

– Святые яйца, но как это может быть? – воскликнул Макс. – Она редко приходит сюда после того, как ты поселил ее в шикарной квартире на бульваре Клиши, и мы об этом знаем.

– Так вот, вчера она пришла. Мы поссорились, и она выпила виски, потому что у меня не было вина, – ответил Пикассо по-французски, но с сильным андалузским акцентом, выдававшим его происхождение. Все говорили, что его французский ужасен из-за неправильного употребления времен и глаголов, но это его не беспокоило.

– Ага, – нейтральным тоном протянул Аполлинер и легко прикоснулся длинным пальцем к холсту с еще влажной краской. Он не всегда верил историям Пикассо. – Это многое объясняет.

– Ну, что бы она ни сделала, ты простишь ее, – сказал Макс. – Ты всегда так поступаешь.

Пикассо ощутил приступ беспокойства, сжавший его грудь, как тугой узел. Это становилось похожим на бег по кругу без возможности свернуть в сторону. Лучше заняться работой и ни о чем не думать. О Фернанде, о тщете любых чувств и о неуемном безрассудстве, все сильнее вторгавшемся в его сердце с каждым следующим днем. Он должен похоронить это чувство так же, как мысли о своей сестре и ее смерти.

Макс осмотрелся по сторонам и оценил новые холсты художника. Он помедлил у двух голов, грубо высеченных из иберийского камня и стоявших перед занавеской, скрывавшей узкую постель художника.

– Ты по-прежнему хранишь их?

– Почему бы и нет? Это подарок, – Пикассо покосился на антикварные бюсты, которые он использовал в этюдах для некоторых своих работ.

– Довольно необычный подарок, – сухо заметил Макс. – Они всегда казались мне похожими на музейные экспонаты.

Он провел пальцем по горлу одного бюста и прикоснулся к голове другого.

– И где только находят подобные вещи?

– Откуда мне знать? – отозвался Аполлинер. – Я получил их от своего секретаря, который пытался подкупить меня, чтобы я представил его моим знакомым в Париже. Очевидно, он думал, что они произведут на меня сильное впечатление. Я подарил Пабло пару штук, только и всего. У меня нет привычки спрашивать, откуда появляются подарки.

– Или женщины, – добавил Макс с пьяной ухмылкой, довольный своей остротой. – Тем не менее они откуда-то берутся для нашего дорогого Пикассо, и в весьма щедром количестве.

– Вы оба закончили? – проворчал Пикассо, когда непокорная прядь черных волос упала ему на глаза.

– Послушай, а это что такое? – спросил Аполлинер, чтобы сменить тему. Он смотрел на влажный холст на мольберте Пикассо.

Художник закатил глаза.

– Почему искусство всегда должно быть чем-то? – резко спросил он.

– Вон тот круг напоминает виолончель, – шутливо заметил Макс. Он потеребил аккуратную бородку большим и указательным пальцами и обменялся взглядами с Аполлинером.

– Мне это больше напоминает женскую задницу, – отозвался Аполлинер с озорной улыбкой, приподнявшей кончики губ.

– Но на самом деле это не значит, что ты видел хотя бы одну, мой друг Апо, – сострил Макс, воспользовавшись уменьшительным прозвищем, которым они называли Аполлинера.

– Ну, ты-то уж точно не видел!

– Вы когда-нибудь чувствуете вещи, когда смотрите на картину, или просто видите ее глазами? – спросил Пикассо, недовольный тем, что его покой оказался нарушенным в этот священный час, и раздраженный насмешками над своей работой. – Dios mio[3], иногда мне кажется, что меня окружает толпа идиотов!

– Я вот что-то не совсем понимаю… – признался Аполлинер, сделавший вид, что продолжает изучать картину. – Пабло, твой разум – это великая загадка.

– А я испытываю жажду, даже когда говорю об этом. Может быть, пойдем выпьем? – предложил Макс.

– Еще даже не полдень, – отрезал Пикассо.

– Утро – прекрасное время для пива. Оно задает правильный настрой на весь день, – сказал Аполлинер, нависая над друзьями, как дружелюбный великан с покатыми плечами.

– Вы можете идти, а я собираюсь еще немного поработать, а потом поспать, – Пикассо кивнул в сторону небольшой железной кровати в углу студии. Она была накрыта яблочно-зеленым одеялом с бахромой и вышитыми красными розами, которое его мать прислала из Испании.

– Поспать здесь? – с ноткой удивления спросил Макс, поскольку Пикассо уже давно оставил позади свои голодные годы на Монмартре. У него не было причин проводить больше времени в обветшавшем холодном доме, чем требовалось для работы. – А как же la belle Fernande[4] в ее уютной квартире?

– У нас с Фернандой все будет в порядке, – заверил Пикассо, взял кисть и отвернулся от них. – Давайте, отправляйтесь. Увидимся в субботу вечером у Гертруды, как обычно, – добавил он и начал размешивать краску.

Пикассо действительно с нетерпением ожидал субботние вечерние салоны у Гертруды Стайн, проходившие каждую неделю. Ему нравились юные умы и интеллектуальные беседы с самой Гертрудой, которая всегда была открыта для дискуссий. Она бросала ему вызов. Она заставляла его думать и ставила под сомнение любую общественную норму, которая считалась аксиомой. Эта женщина воплощала настоящую силу природы! Если бы только она привлекала его физически…

– Дайте мне, наконец, поработать!

– Ты не забыл? Ты обещал, что завтра придешь на чтения Апо в Салоне независимых художников, – шепотом напомнил Макс, когда они направились к двери.

– Я не забыл, – отозвался Пикассо.

На самом деле он совершенно забыл об этом.

…В какой-то момент, пока ее глаза были еще закрыты и сонный туман только-только начал рассеиваться, Фернанда увидела своего мужа, человека, который бил ее. Она в панике открыла глаза, но перед ней сидела лишь маленькая коричневая обезьянка-капуцин, одетая в красивую красную курточку с шейным галстуком, пришитым к лацканам. Зверек наблюдал за ней бусинками черных глаз, а Пикассо, улыбаясь, возвышался за ней.

– Обезьянка из кафе? – спросила Фернанда, пытаясь понять причину появления маленького существа, которое теперь сидело у нее на груди и деловито умывалось. Момент казался абсурдным, особенно из-за отголосков кошмара, все еще маячившего на границе ее сознания.

– Я купил ее по дороге домой из студии сегодня утром. Согласен, это довольно необычно, но лучше пусть она будет здесь, в нашем маленьком зверинце, чем терпеть такое обращение с собой.

Фернанда обвела взглядом их лохматую собаку Фрику, помесь огромной пастушеской овчарки, сиамского кота Бижу и белую мышь, которую они держали в деревянной клетке у окна. Да, это становилось похоже на зверинец.

Она села, и одеяло упало с ее обнаженной груди. Ее длинные темно-рыжие волосы рассыпались по плечам, контрастируя с зелеными глазами. Зверек ловко перескочил с кровати на туалетный столик, потом спрыгнул на пол.

– Но обезьянка, Пабло!

Он опустился на край кровати рядом с ней.

– Ее били и обижали. Ты же меня знаешь; я не мог не прийти на помощь. У меня было слишком мало денег, поэтому я сделал эскиз для шарманщика, и он был только рад такому обмену.

Яркий свет утреннего солнца затопил квартиру, и Фернанда посмотрела на всех спасенных животных, которых Пикассо непременно хотел обагодетельствовать.

– Кроме того, это выгодное капиталовложение, – продолжал он. – Я могу использовать ее в своей студии для новых этюдов. Обезьяны символизировали живопись в Средние века, так что она может оказаться полезной.

– Если не будет портить полы и мебель, – Фернанда вздохнула, когда маленькое существо оставило лужицу на ковре и побежало к секретеру.

Пикассо достал кусочек круассана из кармана пиджака и протянул обезьянке. Бижу и Фрика вместе лежали на коврике и с легким интересом наблюдали за происходящим.

Фернанда снова вздохнула и наконец выбралась из постели, чтобы одеться. Нежность больше всего привлекала ее в характере Пикассо. Возможно, если она будет достаточно сильно любить его, Бог однажды наградит их настоящим ребенком. Она знала, что ему больше всего хочется иметь такую же семью, какая была у него в детстве в Барселоне.

Когда она надела сорочку и застегнула поверх нее блузку, то увидела, как его глаза сузились. Заглянув за подушку, он обнаружил карандашный эскиз, для которого она позировала вчера, пока он был на Монмартре. Она знала, как Пикассо относится к ее позированию для других художников, но все равно пошла на это. Дни в ее уютной квартире тянулись долго, и Пикассо был не единственным, кто заслуживал славы. Его успехи начинали тяготить ее.

– Что это такое?

– Ты знаешь, что это такое.

Она понимала, что он сразу же узнал стиль.

– Ты позировала для Ван Донгена?

– Пабло, будь благоразумен. Большую часть времени тебя нет дома, а Кеес – один из наших старых друзей. Ради бога, ты же знаешь его жену и маленькую дочь!

– Тем не менее он мужчина, а ты позировала ему обнаженная, – Пикассо двинулся к ней через комнату, пока она застегивала длинную черную юбку, схватил ее запястья и с силой привлек к себе. В этом жесте читалось какое-то абстрактное отчаяние. – Разве я не дал тебе все, о чем ты просила? Эта квартира, модная одежда, гардероб, набитый шляпами, туфлями и перчатками, свободный вход в любой парижский ресторан – все ради того, чтобы тебе больше не приходилось заниматься этой унизительной работой!

– Для меня это не работа, а проявление свободы.

Тяжелое молчание повисло между ними. Фернанда выпятила нижнюю губу, а ее зеленые глаза обиженно распахнулись.

– Значит, сегодня мы снова поссоримся? – спросила она.

– Это разногласие, не более того. Боюсь, мы слишком часто ссоримся, – Пикассо поцеловал ее в щеку и отпустил ее руки. Потом он обнял ее и снова привлек к себе. «Он хороший соблазнитель», – подумала Фернанда, стараясь не вспоминать об ошеломительном количестве женщин, на которых он оттачивал свое мастерство. Она умела манипулировать другими людьми, но оба знали, что он делал это лучше.

Он приподнял ее подбородок большим пальцем, чтобы она не могла отвести взгляд.

– Да, мы всегда миримся, и это приятнее всего.

Было трудно сопротивляться его напору, особенно сейчас, когда она чувствовала, как желание овладевает ею. Она хотела оказаться в большой теплой постели вместе с ним, несмотря на то что в их отношениях появился элемент предсказуемости. В конце концов, они любили друг друга, и этого для нее было достаточно. Раньше этого всегда было достаточно и для него.

– Я хочу, чтобы ты сказала Ван Донгену, что ты не можешь позировать для его картин.

– Ты не доверяешь мне?

– Это не вопрос доверия.

Фернанда услышала внезапную резкость в голосе Пабло и гадала о том, как много ему известно о том, чем она занималась в те долгие часы, пока он работал на Монмартре.

– Разумеется, все дело в доверии.

– Я не говорю о своих попытках защитить тебя все эти годы после того, что твой муж делал с тобой. Ты заслуживала гораздо лучшего обращения.

Фернанда едва не ответила, что не заслуживала места на таком высоком пьедестале, куда он вознес ее пять лет назад. Но она не могла заставить себя сделать это, поскольку какая-то часть ее существа еще нуждалась в его обожании. Вместо этого она прижала ладонь к его груди, зная каждый изгиб его тела и понимая, как оно должно отреагировать на ее прикосновения. Ее удивило, когда он ласково отвел ее руку в сторону и оглянулся на маленькую обезьянку, которая угнездилась на широкой лохматой спине собаки. Глядя на Пикассо, Фернанда ощутила внезапную тяжесть на сердце, сама не зная, почему.

– Давай позавтракаем в кафе «Эрмитаж» напротив, – игривым тоном проворковала она. – Только мы с тобой, хорошо?

Она ощутила появление нового барьера между ними, и это ей не нравилось.

– Хорошо. Только не устраивай сцен, если мне захочется принести объедки для Фрики.

– Иногда мне кажется, что ты любишь эту собаку больше, чем меня.

– Dios mio, Фернанда! Ведь я же еще здесь, не так ли?

Глава 3

«Я не могу и не буду этого делать!»

Сначала она услышала свой голос, когда вспомнила, что произошло последний раз перед отъездом из дома, и эта сцена ярко разыгралась перед ее мысленным взором.

Родители Евы не реагировали на ее протесты. Мать молча стояла у плиты, помешивая борщ в железном котелке. Отец сидел напротив нее за маленьким кухонным столом, упершись локтями в крышку, и сжимал в мясистой руке полупустую кружку с вином. Он всегда становился раздражительным, когда пил дешевое кислое вино, но никто не осмеливался говорить ему об этом.

«Kochany tata»[5], – упорствовала Ева в надежде, что ласковые слова на родном языке смягчат его. Но она понимала, что ее голос звучит слишком резко, и не могла скрыть этого. Он непременно услышал ее тон, потому что хорошо знал свою дочь.

Запах свинины, имбиря и кислого вина казался еще более сильным из-за напряжения, сгустившегося в воздухе.

«Что не так с мсье Фиксом? – спросил ее отец. Он сгорбился и смотрел в кружку стеклянным взглядом, с полузакрытыми веками, как будто жизнь стала для него такой же обременительной, как и для ее матери. Ему еще не исполнилось сорока лет. – Ты слишком хороша для него, да?»

«Я не люблю его, папа».

«Пф, любовь! – проворчал он и махнул рукой. – Мы уже обо всем договорились. Такой девушке, как ты, нужен муж, дом, полный детей, и надежная жизнь рядом с родителями».

Ева отпрянула, как будто услышала смертный приговор. «Такой девушке, как ты». Он имел в виду провинциальную простушку, все еще незамужнюю в двадцать три года, не знакомую с мужчинами, отношениями и окружающим миром. Ева не знала, как ей следует ответить, чтобы не разгневать отца, поскольку она еще недостаточно отчаялась для такого брака. Единственное, чего она страстно желала, – добиться чего-то стоящего в жизни. Ее мать продолжала размешивать суп.

«Я не выйду за него замуж, даже если он будет единственным мужчиной, который захочет быть со мной».

«Нет, выйдешь».

«Ты не понимаешь меня, папа. Такая жизнь убьет меня, я знаю это!»

«Это первое серьезное предложение, которое ты получила. Богом клянусь, ты выйдешь за него».

«Я взрослая женщина! Ты слишком много просишь от меня».

«Ты всегда будешь моим ребенком, Ева Селеста Гуэль. Ты поступишь, как тебе говорят, и понимать здесь больше нечего», – объявила ее мать, наконец нарушив молчание. Она отбросила деревянную ложку, загремевшую по кафельному полу.

«Нет! Говорю тебе, этого не будет!»

Внезапно отец влепил ей пощечину, так что голова Евы откинулась в сторону от удара. Первый шок она испытала от изумления, потому что раньше отец никогда не бил ее. Родители ее любили. Когда она медленно повернулась к отцу, то ощутила вкус крови, стекавшей из разбитой губы.

«Ты наша дочь, и клянусь Господом Всевышним, ты будешь женой мсье Фикса, даже если это убьет тебя!»

«Пожалуйста, Ева, – заговорила мать. В ее глазах блестели слезы. – Он достаточно надежный человек и не бросит тебя, если ты заболеешь. Пневмония едва не погубила тебя прошлой зимой. У тебя всегда было слабое здоровье, особенно легкие. С тобой обязательно случится что-то плохое, если ты будешь там, где мы не сможем защитить тебя. Что-то ужасное, я знаю!»

– Ева! Ты меня слушаешь?

Воспоминание по-прежнему не хотело отпускать ее. Оно отступило, как темный фантом, в дальний уголок ее разума, когда она наконец расслышала голос Сильветты. В комнате было темно, поэтому Сильветта не могла видеть в ее глазах слезы. Из-за открытого окна доносились звуки игры в крикет, и Ева поняла, что Сильветта рассказывает ей историю, которую она не слушала.

– Ты снова думала о том, что случилось с твоими родителями? – осторожно спросила Сильветта.

– Это всего лишь яркое воспоминание, которое приходит по ночам… А так я в порядке.

– Хочешь поговорить об этом?

– Это не поможет. – Ева чувствовала, как слезы высыхают у нее на щеках. Она не потрудилась вытереть их. На какое-то время в комнате воцарилась тишина.

Маленькая комната, которую они делили друг с другом, была залита призрачным лунным светом. Обе девушки лежали на спине, глядя в потолок, и Ева слышала ритмичное дыхание Сильветты. Глубокое и ровное, оно успокаивало ее. Она посмотрела на маленькую деревянную тумбочку с фарфоровыми ручками, разделявшую их кровати. Секунду спустя Сильветта попыталась поднять ей настроение.

– Ты видела лицо Мистангет, когда ты сказала, что собираешься зашить ее панталоны? – Сильветта тихо рассмеялась. Звук ее смеха напомнил Еве перезвон колокольчиков. Она сама не сумела удержаться от улыбки, а потом обе рассмеялись в полный голос.

– Она ненавидит меня, – простонала Ева.

– Она ненавидит всех женщин, которые представляют для нее угрозу.

– Я вовсе не так уж красива, и у меня нет ее талантов, поэтому я не могу быть угрозой.

– Но у тебя есть определенное достоинство. Люди чувствуют это. И мужчины смотрят на тебя не так, как на женщин вроде нее. Ты очаровательная и невинная. Им хочется защитить тебя.

– Я не такая уж невинная и определенно не очаровательная.

Сильветта хихикнула.

– О, поверь мне, так оно и есть.

Воспоминания об отъезде из дома снова прокрались в мысли Евы. Собственная дерзость по отношению к близким не давала ей покоя. Через неделю после ссоры с родителями Ева набралась храбрости, купила билет до Парижа и даже не сказала родителям, куда она направляется. Она слишком боялась, что они не отпустят ее.

Ее родители вовсе не были ужасными людьми. Она знала, что мать изо всех сил старалась найти выход из бедности, которую в полной мере изведала в Варшаве, и мечтала выйти замуж и родить ребенка в мирном французском пригороде. Но Ева не разделяла эту мечту. Как только она вошла в вагон поезда в своих единственных сапожках на пуговицах, она тут же вытерла слезы. Ева понимала, какую боль она причиняет родителям, но она жаждала новизны и была исполнена надежд на нечто большее, чем могла найти дома.

– Сильветта?

– Хм-мм?

– Что случилось со швеей, которая работала до меня?

– Она не понравилась Мистангет, – ответила Сильветта после небольшой паузы.

– Она такая грозная!

– Наверное, мне следовало бы промолчать, но это может утешить тебя. На самом деле Мистангет зовут Жанной, но никто не осмеливается называть ее так.

– Почему?

– Потому что ее собственная мать была швеей. Думаю, она так же хочет расстаться со своим прошлым, как и ты. Властные манеры помогают ей в этом, но это и одна из ее слабостей. Прошлое до сих пор ранит ее, и в ответ она начинает бросаться на людей.

– Сильветта?

– Что?

– Спасибо, что помогла мне получить работу, – сказала Ева после очередной небольшой паузы.

– Не за что. Я лишь рассказала тебе об открытии сезона, а работу ты получила сама, – ответила Сильветта и зевнула. – Кроме того, однажды ты сможешь отблагодарить меня. Я уверена в этом.

На следующий день Ева и Луи вместе шли по оживленной набережной Орсэ под удивительно теплым весенним солнцем. Казалось, все парижане радуются хорошей погоде: они гуляли с раскрытыми летними зонтиками и в шляпах с широкими полями и перьями, колышущимися от легкого ветерка. Тротуары были украшены шаткими книжными прилавками, заполненными потрепанными сокровищами, переплетенными в кожу. Ярко раскрашенные лодки покачивались на блестящей ряби Сены.

Это была ее любимая часть города, и сегодня, с солнечным светом, проглядывавшим из-за Эйфелевой башни и парижских крыш на горизонте, все казалось по-настоящему волшебным.

Ах, как она любила дух этого города!

Потом они срезали путь через тенистую роскошь Люксембургского сада, с широкими песчаными дорожками и ровно подстриженными лужайками, греческими урнами, великолепными фонтанами и манящими пышными кронами деревьев. Буржуазные парочки неторопливо прогуливались рука об руку мимо фонтана Медичи: дамы вертели свои зонтики, а мужчины расхаживали в высоко повязанных шейных галстуках и котелках или соломенных шляпах с жесткими полями и модными тросточками в руках. Другие пары сидели на зеленых парковых скамьях, расположенных вдоль дорожек; некоторые кормили голубей.

На ходу они обсуждали последние новости. Все говорили о том, что газетчики называли «самым большим в мире океанским лайнером», готовившимся к спуску на воду в Ирландии. Его собирались назвать «Титаником» и гордо провозглашали, что он будет непотопляемым.

По словам Луи, путешествовать на этом судне означало искушать судьбу. Перспектива путешествия из Англии в Америку во время первого плавания выглядела абсолютно ужасающей. Однако разве жизнь не состоит в том, чтобы совершать поступки, которые когда-то пугали больше всего?

Чем выше риск, тем больше награда. Как ни странно, именно ее отец всегда говорил об этом.

– А ты отправился бы в плавание, если бы у тебя были деньги?

– Ни за что на свете! – Луи рассмеялся. – Я ненавижу океан. Он слишком большой, темный и неизвестный.

– Неизвестность иногда бывает лучшей частью жизни, – с широкой улыбкой парировала Ева.

Она была рада наконец смешаться с толпой, двигавшейся мимо Гран-Пале по широкому проспекту Николая II и вверх по величественной лестнице к белокаменному Пти-Пале[6], где проходила выставка. Ева временно отложила в сторону сомнения в лучших намерениях Луи и позволила себе восхищаться художественными произведениями, о которых говорили все вокруг. Она гордо вскинула подбородок, когда он вручил билеты привратнику у входа.

Само здание было великолепным, а стены внутри были расписаны огромными фресками с витражной ротондой на потолке. Там было множество залов, посвященных разным стилям живописи, и Ева с Луи целенаправленно продвигались через толпу к одному из них. Там Ева заметила группу мужчин и женщин, прижимавших к губам руки в перчатках. Она быстро поняла, почему, и захихикала от смущения. Они попали в зал с картинами Анри Матисса. Чувства Евы подверглись испытаниям многообразием ярких красок, грубых линий и первобытных форм, которые она раньше не могла себе даже вообразить. Она не имела представления, что нужно думать или чувствовать по этому поводу, но некоторые полотна были шокирующими, поскольку работы художника были лишены любых условностей. Несколько людей открыто смеялись и указывали на портрет «Женщина в шляпе». Ева подумала, что эта картина похожа на бурный поток со смелыми цветовыми мазками, впечатанными в холст, словно здесь поработал мастерок штукатурщика. Она казалась запретной и необузданной.

Ева была зачарована обнаженными женщинами на других картинах: тела выглядели как огромные чувственные комки масляной краски на холсте. Ей нужно было перевести дыхание.

«Так вот чем занимаются современные художники?» – подумала она, глядя на обнаженные груди, ноги и туловища, изображенные почти на всех картинах.

– Этот стиль был популярен несколько лет назад. Они пишут такие вещи и гораздо чаще, чего не осмеливаются выставлять здесь. Многие картины гораздо более откровенны и эротичны, чем эта обнаженная натура.

Луи укоризненно фыркнул.

– Ты видел что-то похуже? – спросила она.

– Разумеется. Но теперь в моду вошло новое веяние, которое называют кубизмом, и вся эта плоть отправилась в ретроспективную коллекцию по сравнению с чем-то еще более разнузданным. Пойдем, тебе нужно это увидеть! Экспозиция в соседнем зале.

Луи взял ее за руку и повел сквозь толпу. Все-таки он был ужасно нудным человеком, и его описание лучше всего свидетельствовало об этом. Она ненавидела прикосновение его влажной руки почти так же сильно, как и его предсказуемость. Но даже это не могло рассеять ее блаженство. Находиться здесь, на модной выставке, вместе с цветом парижского общества, было просто восхитительно, ее сердце просто пело от восторга.

– В прошлом году они заставили осла помахать хвостом, и получилась картина. Ее выставили здесь. Этот хлам продали за четыреста франков, а художник вроде меня едва может заработать на жизнь, – бубнил Луи, не оставлявший тщетных попыток утешить свое самолюбие и испортить настроение Еве.

Когда они вошли в следующий зал, Ева не знала, чего ей следует ожидать, но новый удар по чувствам еще сильнее потряс ее. Огромное пространство с игрой красок и света, заполненное множеством людей, бросило ее в жар. Там было много больших полотен, покрытых углами и линиями, с мертвенно-бледными кубами и запертыми внутри человеческими силуэтами, которые как будто пытались вырваться на свободу. При виде этих тревожных картин Еву охватила дрожь; она гадала, что пытались сказать художники. Вокруг толпилось слишком много людей, невозможно было сделать паузу и хотя бы немного подумать, но каждая картина как-то странно волновала ее.

– Этих проклятых художников следовало бы называть дикими зверями, а не фовистами, – проворчал Луи. – Для них в искусстве нет ничего священного. Только посмотри на эти бессмысленные формы! – Он тяжело вздохнул и добавил: – Один из них и впрямь заработал себе некоторое имя, хотя теперь уже ясно, что он на голову выше всех остальных. Какой-то испанец по фамилии Пикассо. Чертовы испанцы!

Он потер подбородок, глядя на огромный холст с серыми и бежевыми кубами.

– Но мне хотелось бы познакомиться с ним. Быть может, частичка его тупой испанской удачи перейдет и на меня. По крайней мере, я умею рисовать лучше, чем осел.

Разумеется, Ева слышала фамилию Пикассо. Все, кто что-то значил в Париже, говорили о нем и называли его настоящим ренегатом. Недавно она читала, что он прославился после того, как оставил стиль Матисса и стал основателем этого нового линейного стиля, презираемого Луи. Ева не разбиралась в живописи, но понимала, что эти картины буквально завораживают ее.

Когда Луи отвлекся на разговор с двумя своими знакомыми, Ева одна вернулась в предыдущий зал и подошла к углу, украшенному большим холстом с изображением обнаженной полулежащей женщины. Она наклонилась ближе. Анри Матисс, «Голубая обнаженная». В этой эротичности не было никакой фальши. В пяти футах за ней располагалось панно «Радость жизни», тоже подписанное Матиссом. На этом полотне были изображены обнаженные люди, отдыхавшие и гулявшие повсюду, тела которых были окрашены в сочные оттенки желтого, красного, розового и голубого цветов. Одна пара даже… о боже! Ева постаралась удержаться от изумленного вскрика.

Именно в этот момент она увидела его.

Он смотрел на огромный холст, висевший на стене перед ним, и выглядел довольно грубым субъектом. «Похож на хулигана, – подумала она. – Настоящий цыган из трущоб». Он выглядел опасным и чувственным, а не приличным и аккуратным, как Луи. Он носил черный вельветовый пиджак явно непарадного вида, черный свитер с высоким воротом, мятые бежевые брюки, потрепанный синий берет и обшарпанные туфли. Его толстые пальцы были запятнаны краской. Он был плотно сложенным и дюжим, как призовой борец.

А потом она вспомнила.

Это был мужчина, которого она видела в «Мулен Руж» вчера вечером. Эти глаза не могли принадлежать никому другому; они были черными, как полночь, и горели так ярко, как будто он хотел прожечь взглядом картину на стене. Его окружала аура угрюмой чувственности, и она невольно вздрогнула. Он смотрел на то же самое полотно Матисса с обнаженными людьми. К ее ужасу, он резко повернулся и перехватил ее взгляд.

Сердце Евы подпрыгнуло, и она внезапно почувствовала себя глупо. Потом, как будто они были единственными двумя людьми в зале, уголки его губ слегка приподнялись в небрежной улыбке, и он кивнул ей.

Время растянулось, и как будто разряд тока проскочил между ними. Воображение обмануло ее, и пока они смотрели друг на друга, она словно почувствовала, как его руки гладят ее спину и привлекают к себе. Потом его взгляд переместился ниже, и Ева поняла, что их мысли зеркально отражают друг друга. Его оценивающий взгляд, как у опытного любовника, сместился от шеи к бюсту. К счастью, никто в многолюдном зале вроде бы не заметил, как они заинтересовались друг другом, а Луи по-прежнему оставался в зале с работами кубистов.

Ева храбро ответила на улыбку художника. Она чувствовала себя такой отчаянной! Она хорошо понимала, что совсем не красавица и совсем не похожа на танцовщиц из «Мулен Руж», но во взгляде этого незнакомца явно читалось желание.

– Любопытная вещь, – заметил он, кивком указав на картину, которую они оба недавно рассматривали. Он говорил с таким сильным акцентом, что сначала она не вполне разобрала слова.

– Я этого не понимаю.

– А вы думаете, художник понимает?

– Ну, мсье Матисс написал эту картину, поэтому он должен понимать.

– Как вы думаете, что он пытается передать?

– Хаос. Дерзость и бесстрашие. Несомненно, бурные чувства, – задумчиво ответила она. – Должно быть, у него неистовый характер.

– Под стать его любовной жизни, – отозвался он и снова посмотрел на картину.

Ева была одновременно смущена и заинтригована, когда он обхватил подбородок большим и указательным пальцами, и тоже посмотрел на холст со сдержанной улыбкой.

– Что, если его душа управляет им, когда он рисует, а вовсе не его разум?

Она не вполне понимала, что он имеет в виду, и немного помедлила с ответом.

– Я просто не понимаю, почему он не может писать картины так же, как все остальные. Даже как Тулуз-Лотрек или мсье Сезанн. Они создали новые стили, но при этом были мастерами своего дела.

– Только не при своей жизни. Но, может быть, мсье Матисс жаждет свободы, чтобы быть откровенным в своем видении мира.

– Что вы имеете в виду?

– Возможно, он хочет изображать вещи так, как он чувствует их, а не так, как все остальные видят их.

Внезапно Ева поняла, о чем он говорит. Именно поэтому она сбежала из Венсенна – потому, что хотела освободиться и увидеть мир не так, как ее родители. Потому, что она хотела чувствовать. Она хотела быть похожей на цыганку из стихотворения Аполлинера.

– Ужасно, когда мир проглатывает тебя, и ты вынуждена видеть мир так же, как другие, – наконец сказала Ева, когда их взгляды снова встретились. – Когда ты не можешь поступать в соответствии со своими чувствами, это просто ужасно.

– Не могу не согласиться, сеньорита. Для многих из нас конформизм невозможен.

– Пикассо. Aqui![7] – чей-то голос вмешался в разговор, и молодой темноволосый человек подошел к ним из толпы. – Тебя искали, и фотограф уже спешит к тебе!

Ева почувствовала, как краска заливает ей щеки, когда они быстро вышли из зала. Это был Пабло Пикассо? Она только что флиртовала со знаменитым художником.

Нуждаясь в глотке свежего воздуха, она выбралась наружу и прислонилась к белой каменной колонне. Короткая игра в соблазнение ошеломила ее. Хотя Ева всегда утверждала, что не считает себя невинной девочкой, она оставалась наивной и чувствовала себя не в своей тарелке в обществе такого мужчины.

Она стояла неподвижно и старалась перевести дыхание, а ее голова кружилась от мощной смеси возбуждения и неуверенности. Ева никогда не чувствовала себя такой живой, как в этот момент. Это действительно были два самых необыкновенных дня в ее жизни, и она не смела вообразить, что ждет ее впереди.

Глава 4

Загадочная и одухотворенная незнакомка из музея захватила воображение Пикассо, и он не мог избавиться от мыслей о ней. Через два дня после выставки в Салоне независимых художников он стал одержим ею. Он не позаботился спросить ее имя, но ее лицо и изящная фигурка так глубоко врезались в его память, как будто он уже уложил ее в постель. Или написал ее портрет.

Он стоял там, глядя на нее, а она смотрела в ответ простодушными голубыми глазами. Ее маленький ротик был таким соблазнительным, что ему хотелось съесть ее.

Но хватит думать об этом! Он не одинокий мужчина. Пикассо любил Фернанду и старался хранить ей верность. Так или иначе, эта девушка была не в его вкусе. Фернанда была статной и элегантной, мифически красивой женщиной с роскошной гривой темно-рыжих волос. Она привлекала всеобщее внимание, куда бы ни приходила, и пробуждала страсть в каждом мужчине. Пышная, зрелая, искушенная.

Маленькая нимфа из музея была ее полной противоположностью.

Мысль о том, какой сладостно-неуклюжей была встреча на выставке, вызывала у него улыбку. Она явно не была искушенной в мирских делах. Судя по ее дешевому платью, она скорее всего приехала из провинции. Ее глаза, смотревшие на него, были такими же яркими и безыскусными, как голубое сентябрьское небо. Эта простота, казалось, освежала его чувства в этом сложном мире, в котором он жил вместе с Фернандой. В настоящий момент он сомневался во всем, что происходило в его жизни.

Пикассо стоял босой и без рубашки; он всегда так делал, когда работал. Он с отсутствующим видом смотрел на незавершенную картину на мольберте, а в воздухе висел запах сырой краски и скипидара.

Перед ним лежала обнаженная Фанни Телье, позировавшая на кровати у мольберта. Она была профессиональной моделью и уже почти целый час сохраняла неподвижность. С таким хорошим материалом он должен был бы уже закончить картину, но не мог отвлечься от мыслей о девушке. Пикассо уже несколько недель хандрил и был не в состоянии с головой окунуться в работу, а эти новые мысли совсем не помогали ему.

Как хорошо, что его абстрактный стиль хорошо скрывал вещи, которые он рисовал на самом деле, потому что сегодня та девушка вмешивалась в каждый мазок его кисти.

Кубизм сделал его мастером и наделил силой изображать людей и предметы как сумму отдельных частей, располагая их в любом порядке по своему усмотрению. Пикассо находил эту силу почти божественной. Он мог бы сохранить статус-кво, придерживаясь своих меланхолических голубых полотен или своего увлечения арлекинами. Это было бы гораздо проще. В художественном отношении он, безусловно, знал, как дать людям то, чего они хотят получить. Он мог рисовать красивые картины, которых от него ожидали, словно ребенок, повторяющий букварь, а затем пожинать плоды успеха. Он имитировал масляные полотна из лучших музеев. Его картина «Наука и милосердие» была выставлена рядом со старыми шедеврами, самодовольно подумал он. А ведь он создал ее в возрасте пятнадцати лет. Но с тех пор реализм казался ему пустой тратой времени. В эти дни он испытывал потребность в исследовании, творчестве, поиске и хотел что-то значить для самого себя, а не для критиков.

Тени на стене удлинились, когда первые косые лучи утреннего солнца окрасили комнату алыми, а потом золотистыми тонами рассвета. Все как будто засияло, когда свет продвинулся дальше, мало-помалу заполняя комнату и затопляя ее. Огарки свеч мигали в лужицах расплавленного воска, все еще отбрасывая отблески на горшочки с красками, кисти и коврики. «Ma jolie femme»[8], — подумал он о загадочной девушке. Какой невинной она казалась, какой неискушенной в сложностях жизни, осаждавших его.

За окном Пикассо мог видеть, что свет над Монмартром уже изменился. Утро вступило в свои права. Стальное парижское небо грозило дождем, и облака то и дело наползали на солнце. Покрытая тонкой пленкой испарины от углей, мерцавших в горелке рядом с ней, Фанни, наконец, шевельнула рукой на подушках, разбросанных под ее головой. Это движение отвлекло Пикассо и раздосадовало его. Он просто не мог отобразить на холсте то, что чувствовал в данный момент.

– На сегодня достаточно?

– Тогда перейдем к чему-то еще? – спросила она, встав с кровати и приблизившись к нему.

По-прежнему обнаженная и соблазнительная, она провела длинными пальцами по плечу Пикассо, потом скользнула вниз по его руке. Фанни имела репутацию натурщицы, которая спит с художниками, и он знал это на личном опыте. Эта встреча была далеко не первой для них.

Она поцеловала его, и он отозвался на ее поцелуй. В какой-то момент, пробуя на вкус ее теплые губы, он рассматривал возможность переспать с ней. По своим формам и возрасту она почти не отличалась от девушки на выставке. У них были похожие волосы и одинаковые ярко-голубые глаза, но интуиция подсказывала ему, что на этом сходство заканчивалось. Пикассо мягко отвел ее руку и протянул ей халат.

– Не сегодня.

– В самом деле, Пабло? – с нотками оскорбленного достоинства воскликнула она. – Это совсем не похоже на тебя.

– Ты права, не похоже. Но сегодня это так, – он бережно завязал шелковый пояс у нее на талии.

– Ты отказался от женщин?

– Возможно, на какое-то время, – он пожал плечами. – Видно будет.

– А Фернанда знает об этом? – спросила она, пересекая захламленную студию, чтобы забрать свою одежду.

– От нее я не отказался, если ты это имеешь в виду. Я слишком многим обязан ей за годы бедности, когда заставлял ее терпеть нужду вместе со мной. Во всяком случае, она часто напоминает мне об этом.

– Ты остаешься со своей любовницей из преданности? Как это буржуазно, – с лукавой улыбкой произнесла модель и начала одеваться. – Только любовь может быть настоящей причиной для совместной жизни. Иначе, дорогой Пабло, ты будешь обманывать себя.

– Я очень люблю Фернанду и всегда буду любить.

– Тогда почему она не позирует тебе, как раньше? Мы с тобой старые друзья, и ты можешь сказать мне правду. Вероятно, тебе будет лучше, если ты это сделаешь. Пока я была здесь, ты все время хмурился, значит, тебя явно что-то угнетает. Почему бы не снять с себя это бремя?

– Ну, хорошо. По правде говоря, я не уверен, что мне суждено навеки остаться с ней.

– А что изменилось после нашего прошлого разговора?

– Точно не знаю, просто есть такое ощущение. Мы слишком часто ссоримся, и моих денег никогда не бывает достаточно, чтобы она чувствовала себя счастливой, – он провел пальцами по волосам. – Скоро мне исполнится тридцать лет, и иногда мне кажется, что мы с ней хотим получить от жизни разные вещи. Она сильно изменилась с тех пор, как мы познакомились.

Фанни кивнула. Уголки ее губ приподнялись в слабом намеке на улыбку.

– Ты удивляешь меня. Ты более серьезный мужчина, чем я думала. Это не похоже на прежнюю браваду… и мне это нравится.

После того как Фанни надела пальто и шляпку, она вернулась туда, где Пикассо мыл свои кисти. Приблизившись к нему, она натянула черные перчатки.

– Послушай, Пабло. Возможно, это не мое дело, но в Париже ходят слухи, что она вовсе не так уж предана тебе.

Он улыбнулся и чмокнул ее в щеку, мягко отказываясь заглотить приманку, потому что странным образом заботился о репутации своей женщины.

– Я ценю твои попытки помочь, но у нас сложные отношения. Мы оба изменяли друг другу за эти годы, – сказал он и достал несколько франков из керамического кувшина на своем рабочем столе, где стоял глиняный горшок с чистыми кистями.

– Имей в виду, что ты тоже сложный человек, Пабло Пикассо, хотя это и не делает тебя менее привлекательным, – с легкой улыбкой произнесла Фанни.

– К сожалению, дорогая, ты не знаешь даже половины, – отозвался он, провожая ее до двери; ему не терпелось остаться в одиночестве.

После ее ухода Пикассо уставился на незавершенный холст с еще не просохшей краской. Ему нужно было побыть одному, чтобы превратить эту картину во внешнее подобие своих чувств и желаний. В нем поселилась тяжесть, и он долго стоял там, купаясь в тишине, которая, наконец, вернулась к нему.

Слишком много голосов раздавалось у него в голове. Слишком много прошлого.

Его сердце недостаточно сильно откликалось на работу, стоявшую на мольберте, как это было необходимо. Он оказался в тупике. Пикассо знал, что для завершения работы ему необходимо вдохновение. Ему была нужна новая муза.

Глава 5

Субботним вечером в «Мулен Руж» Еве пришлось заниматься починкой еще чаще, чем в первый вечер. Она ждала с ниткой и иголкой в дрожащих пальцах – прямо за сценой, у края тяжелого занавеса из красного бархата. Ей нужно было все сделать правильно.

– Зашей побыстрее, чем вчера вечером! – проворчала Мистангет, швырнув ей порванный чулок, когда ассистентка костюмера подошла к ней с гребнем на длинной ручке и стала зачесывать волосы актрисы назад со лба плотной рыжей волной.

– На что ты смотришь, дура? Шей! – рявкнула она, когда увидела, что Ева так и не двинулась с места.

Ева потрясенно осознала, что была зачарована видом модной звезды. Она даже не замечала, что открыто глазеет на Мистангет, пока не поймала взгляд Сильветты, стоявшей за ней и скорбно качавшей головой. Ева быстро опустила глаза и приступила к работе. Было достаточно легко починить распоротый шов, и она быстро вернула чулок Мистангет, которая выхватила его без ответного взгляда или благодарности.

После того как музыка снова заиграла и актрисы высыпали на сцену под гром аплодисментов, Ева сунула иголку и нитки в карман юбки и выглянула из-за тяжелого занавеса.

Его не было там во время первого акта, но теперь он появился. Пикассо сидел за столиком у сцены с той же группой шумных испанцев, но она заметила, что сегодня вечером мсье Оллер, тучный владелец «Мулен Руж», с величественным видом восседал рядом с художником. Он носил строгий черный костюм и галстук-бабочку, а тяжелая золотая цепочка от часов висела у него на груди над жилетным карманом. Сейчас они с Пикассо оживленно беседовали, сдвинув головы. Это произвело должное впечатление на Еву, но она понимала, что ей не следует удивляться близкому знакомству этих двух людей.

Ева снова обвела взглядом соседние столики в поисках женщины, которая могла бы быть спутницей Пикассо. Ей пришло в голову, что это может оказаться мадам Пикассо, и от такой мысли ее передернуло. Она осознала, как мало ей известно о нем, кроме того, что его новый и непривычный стиль живописи наделал много шума в столице Франции. Пикассо считали диссидентом даже среди богемных художников, о нем говорили по всему городу. Хотя в следующем ряду Ева заметила нескольких молодых женщин, хихикавших и указывавших на скандально известного художника, ни одна женщина не сидела так близко к нему, чтобы это бросалось в глаза. Ева покачала головой и улыбнулась, укоряя себя. Такой человек, как Пикассо, выходил далеко за пределы ее досягаемости, даже в мечтах.

Вскоре Еву окликнули, и она вернулась к работе, а к тому времени, когда ей удалось бросить следующий взгляд на сцену и в зрительный зал, Пикассо со своими друзьями уже ушел.

Около полуночи, когда представление закончилось и они вернулись в свою комнату, Сильветта, расчесывая свои длинные волосы, вздохнула. Ева откинулась на подушку, укутавшись в ярко-желтое кимоно своей матери – единственное напоминание о родителях, которое она увезла с собой из Венсенна. Она наблюдала за ежевечерним ритуалом и думала о прошедшем вечере.

– Она и меня тоже уволит, правда? – спросила Ева, имея в виду Мистангет. Страх перед таким исходом не покидал ее весь день.

Сильветта перестала расчесывать волосы и посмотрела на подругу через отражение в зеркале.

– Нет, если она почувствует твою преданность.

– Каким образом я могу добиться этого?

– Может быть, ей что-нибудь подарить?

– У меня нет ничего, что могло бы показаться ей интересным.

– Откуда у тебя это кимоно?

– Мама привезла его с собой из Польши. Оно было сшито моей бабушкой.

Сильветта повернулась на табурете.

– Оно действительно чудесное. И как раз того экзотического вида, который обожает Мистангет. Вот его и подари.

– Это единственная мамина вещь, которая у меня осталась. – Ева вновь ощутила, что предает своих родителей. Те дни, которые она провела вместе с ними, – хорошие и гораздо меньше плохих – теперь более четко проступали в памяти, потому что их больше не было рядом. У матери она взяла кимоно, а у отца – щепотку трубочного табака, который зашила в обшлаге рукава кимоно, чтобы помнить о них обоих, когда будет носить эту вещь.

– Что ж, очень жаль, – отозвалась Сильветта. – Но другого способа я придумать не могу. Но ведь ты сказала, что для тебя нет ничего важнее, чем жить в Париже, поэтому стоит задуматься о своем будущем.

– Это правда.

– Ты сошьешь себе другое кимоно. Но тебе не выпадет другого такого шанса, как в «Мулен Руж».

Разумеется, сравнение было неравнозначным, Сильветта попала в точку. Это всего лишь халат, и Ева могла пожертвовать им ради того, чтобы гарантировать себе место в кабаре. Она начала понимать, что быть по-настоящему взрослым на самом деле означает отказ от множества вещей из времен беззаботной юности. Париж не сможет защитить ее от этой грубой правды.

На следующий вечер Ева и Сильветта были в костюмерной, когда актрисы и танцовщицы одна за другой проходили мимо рядов вешалок и захламленных гримерных столиков. Их лица еще предстояло загримировать, и они все еще были в уличной одежде. Все девушки, украшавшие сцену «Мулен Руж», лучились уверенностью и с благоговением смотрели на них.

Ева сказала мадам Люто, что не имеет видов на сценическую карьеру, но это лишь наполовину было правдой. Какой девушке не нравится быть в центре внимания, чувствовать себя обожаемой и желанной в зрительном зале, наполненном красивыми молодыми мужчинами? Ева подумала о Пикассо и почувствовала, как кровь прихлынула к ее щекам. Он зачаровывал ее. Разумеется, своей известностью, но также и своей бравадой и чувственностью, которая как будто пульсировала в нем, даже когда она видела его издалека. Она не знала никого, кто был бы похож на этого мужчину. И она не могла рассказать Сильветте об их мимолетной встрече. В любом случае, Сильветта бы не поверила ей. Кроме того, такой мужчина, как Пикассо, – пусть даже незнаменитый, – никогда не обратил бы внимания на такую девушку, как она, – по крайней мере, так думала Ева. Надежный и предсказуемый Луи был лучшей партией, на которую она могла рассчитывать.

Бедный дорогой Луи. Ева никогда не полюбит его, даже если он останется последним мужчиной на свете. Если она хотела бы согласиться на такую жизнь, то осталась бы в Венсенне и согласилась бы выйти за пожилого мсье Фикса.

– Какого черта вы здесь делаете?

Резкий тон Мистангет ошеломил Еву, и дверь захлопнулась, как восклицательный знак в конце предложения. Мистангет ворвалась в костюмерную и направилась к Еве, которая пришла, чтобы составить компанию Сильветте, пока та готовилась к представлению. Ева оторвала взгляд от гримерного столика Сильветты и посмотрела на актрису, стоявшую с полупустым бокалом шампанского в одной руке и бутылкой в другой. Сильветта побледнела и вскочила на ноги.

– И что за дьявольщину ты носишь? – спросила Мистангет, окинув Сильветту взглядом с головы до ног.

Ева принесла кимоно в «Мулен Руж», и, пока они ожидали прибытия актеров, Сильветта в шутку примерила его.

– Это кимоно, – с невинным видом ответила Сильветта, когда Мистангет налила еще вина из бутылки. – Разве не чудесное? Оно с Востока. Такое экзотичное, сшито японскими монахами. Оно долгие годы принадлежало членам семьи Марсель.

– Эта правда? – недоверчиво спросила Мистангет у Евы и отпила глоток из бокала.

– Разумеется, – поспешно вставила Сильветта.

– Как твои родственники достали такую редкую ткань? – спросила она и поставила бутылку, а потом потянулась, чтобы пощупать шелк, словно это была какая-то драгоценность.

– Мой дед привез его из Осаки.

– Хотелось бы мне отправиться в такое дивное место, – Мистангет вздохнула, и ее губы изогнулись в обворожительной улыбке.

– Мне тоже, – искренне отозвалась Ева, поскольку никогда не уезжала дальше Парижа.

– Можно мне его примерить? – спросила Мистангет. Ее тон неожиданно стал дружелюбным.

– Конечно же, – снова вмешалась Сильветта, снимая кимоно и предлагая его звезде.

Мистангет запахнулась в роскошное одеяние с изяществом танцовщицы и опустилась в свое гримерное кресло. Помяв пальцами ткань, она взглянула на Еву.

– Сколько ты хочешь за него?

– О, это не для продажи, но…

– Все имеет свою цену, милочка. И люди тоже.

– Я так не думаю, – храбро ответила Ева.

– Когда ты поживешь в Париже достаточно долго, тебе придется так думать. Тебя зовут Мартина, верно?

– Марсель. Но на самом деле меня зовут Ева. Ева Гуэль.

Ева сама не знала почему, но она чувствовала себя обязанной сказать правду. Возможно, потому что Мистангет тоже взяла себе новое имя. Это сближало их.

Мистангет улыбнулась в ответ.

– Я тоже сменила имя, когда впервые приехала сюда. Мое настоящее имя – Жанна Буржуа. Моя мать работала швеей на Иль-де-Франс, но я буду отрицать это до самой смерти, если ты расскажешь кому-то. Вероятно, поэтому ты мне нравишься. Тебе нужно подумать о том, чтобы сохранить свое настоящее имя. Оно красиво звучит. Ты и сама восхитительное создание, с таким точеным личиком. Словно маленькая гейша, – она улыбнулась Еве, когда начала наносить грим на свое лицо. – Да, загадочная гейша из Осаки, которая прячется за своей застенчивостью. И кимоно здесь очень кстати. Будь осторожнее здесь, Ева… или Марсель, если не хочешь оказаться съеденной заживо.

– Я буду помнить об этом, – Ева робко улыбнулась.

– Смотри, не забывай.

– Мадемуазель Мистангет, пять минут! – крикнул из-за закрытой двери работник сцены, предупреждавший о начале преставления. – Пять минут до вашего выхода!

– Вы можете брать его в любое время, когда захотите, – сказала Ева.

Актриса медленно встала и выскользнула из кимоно так же грациозно, как и надела его. Пока они говорили, она превращалась в Титину, комичную сценическую бродяжку, – персонаж, который придумала сама.

– Может быть, в таком наряде Морис наконец-то заметит меня.

Обе знали, что она имеет в виду смазливого молодого певца Мориса Шевалье, завладевшего вниманием Мистангет, однако до сих пор ускользавшего от ее чар.

– Кроме того, я не беру вещи взаймы, cherie[9], – лишь иногда одалживаю мужчин у других женщин. Так или иначе, я до сих пор не нашла никого, кого стоило бы сохранить для себя.

Несколько секунд спустя Мистангет выбежала на сцену в роли бродяжки Титины, в разномастных сапожках, плаще и берете. Когда она ушла, Ева и Сильветта переглянулись, и Ева осмелилась сделать глоток шампанского из бокала Мистангет. Сильветта отпила прямо из дорогой бутылки, а потом обе залились смехом.

Еву ничуть не удивило, что Мистангет, закутанной в складки полупрозрачного персикового шифона, понадобилась помощь после ее финального номера. Она слишком много выпила в антракте и в промежутках между выходами на сцену. Еве и Сильветте оставалось лишь гадать, как ей удалось исполнить номер бродяжки, а потом еще станцевать танго с Морисом.

Ева и Сильветта наблюдали из-за кулис за финальным канканом, исполняемым под выкрики и гиканье зрительного зала. Они надеялись, что смогут перехватить Мистангет у выхода со сцены до того, как мадам Люто – или, хуже того, мсье Оллер – увидит, как она спотыкается. Ева сама не понимала, почему, но она начала проникаться теплыми чувствами к темпераментной звезде, которая оказалась более сложным и интересным человеком, чем можно было судить по первому впечатлению.

После ухода со сцены Мистангет тяжело опустилась на плюшевый диван напротив своего гримерного столика и откинулась назад, после чего ее сразу же стошнило. Сильветта бросилась на помощь и наклонила актрису вперед, но тонкая юбка танцевального костюма Мистангет уже пострадала.

– Pour l’amour de Dieu![10] – воскликнула Ева.

– Быстро найди ей какую-нибудь другую одежду! – крикнула Сильветта, лихорадочно вытирая шарфом брызги рвоты. – Мсье Оллер всегда выходит за кулисы, чтобы поблагодарить актрис после представления, и обычно приводит гостей. Нас всех могут уволить за такой позор!

Ева запаниковала. Она не могла потерять работу, только что получив ее.

– Возьми свое кимоно, пока я буду раздевать ее. И побрызгай духами, чтобы заглушить этот ужасный запах.

Мистангет стонала и как будто не понимала, где она находится.

– Мне нужно еще шампанского, – пробормотала она.

– Что вам нужно, так это чашка кофе и хорошая ванна, – отрезала Сильветта. – Ева, скажи ассистенту, чтобы он как можно скорее принес кофе. А я пока помогу ей переодеться.

Ева убежала и через несколько минут вернулась с чашкой кофе. Мистигнет немного пришла в себя и теперь сидела, облаченная в ее желтое кимоно. Ткань волнами облегала ее тело и сидела на броской фигуре звезды гораздо лучше, чем на бывшей хозяйке. У Евы сжалось сердце от тоски и раскаяния за все, что она оставила позади. В этот момент ей особенно не хватало присутствия матери.

– Марсель, можно будет очистить костюм? – грустно спросила Мистангет, потирая висок. – Этот шифон такой тонкий.

– Я швея, а не прачка.

– Работа есть работа, – жестко отрезала актриса, тоже поддавшись влиянию паники.

Ева знала, как можно очистить костюм, поскольку мать терпеливо втолковывала ей, что сочетание пекарского порошка и французской жавелевой воды действует даже на самые деликатные ткани. При этом воспоминании к ее глазам подступили слезы, но она понимала, что заслуживает этой грусти. Чего она не заслуживала – это любви своих близких, которых она бросила без предупреждения. Возможно, когда-нибудь ей удастся загладить свою вину.

– Перед завтрашним представлением костюм будет как новый, – пообещала она, пока Мистангет прихлебывала кофе, а ее бледное лицо постепенно оживлялось.

– Ева, ты просто чудо. Жаль, что я плохо думала о тебе. Ну вот, я сказала это, – пробормотала Мистангет, и в этот момент дверь гримерной распахнулась.

Окутанная клубами сигарного дыма, группа молодых темноволосых молодых людей вошла в комнату вместе с дородным седым Жозефом Оллером, сжимавшим сигару в зубах. Хотя визит владельца заведения после представления был событием предсказуемым, сегодня вечером девушки были особенно взволнованы. Ева и Сильветта отступили назад, когда Мистангет поднялась с дивана. Длинное тяжелое кимоно волнистыми складками ниспадало вокруг нее, не скрывая волнующие изгибы ее фигуры.

– Я пригласил нескольких джентльменов, которых хотел познакомить с вами. Мистангет, позвольте представить известного поэта Гийома Аполлинера, его друга Рамона Пишо и нашу сегодняшнюю знаменитость, художника Пабло Пикассо.

Ева вздрогнула от удивления, когда увидела художника. Она стояла в задней части гримерки, и ее не было видно из-за груды костюмов, туфель и шляп. Тем не менее она затрепетала и протянула руки назад, опершись на гримерный столик. Момент был слишком неподходящим, чтобы изображать беспомощность.

Пикассо был таким же привлекательным, и в сочном желтом свете газовых ламп он казался еще более экзотичным, с большими угольно-черными глазами и загадочной полуулыбкой.

В отличие от их прошлой встречи, сегодня вечером Пикассо выглядел совершенно уверенным в себе знаменитым художником. На нем были отутюженные черные брюки, черный свитер, плотно облегавший его широкую грудь и спину, и начищенные черные туфли. Непокорная прядь волос, падавшая на лоб, была единственным фрагментом, подчеркивающим его темперамент и непредсказуемость.

– Очень приятно, мсье Пикассо, – игриво произнесла Мистангет.

Когда она протянула ему тонкую руку, широкий рукав кимоно скользнул вниз, обнажив изящное бледное предплечье. Ева не верила, что человек имеет право быть таким красивым.

– Что за ерунду вы носите? – с преувеличенным раздражением поинтересовался Оллер. – Нельзя принимать гостей в ночном халате. Мсье Пикассо, мсье Аполлинер, мсье Пишо, примите мои извинения. Очевидно, наша звезда…

– Я подгоняла для нее новый сценический костюм, – выпалила Ева, услышав свой голос как будто со стороны, как будто это говорил другой человек.

Пока Оллер хмуро смотрел на нее, в комнате повисла зловещая тишина.

– Костюм? Это?

– Да, для номера гейши, над которым я работаю, – с непринужденной улыбкой ответила Мистангет, умело воспользовавшись паузой.

Ева почувствовала, как вспыхнуло ее лицо, и отступила назад, наткнувшись на гримерный столик. Она услышала звон бутылок за спиной и снова ухватилась за крышку стола, чтобы ничего не упало.

– Неплохая творческая идея, – наконец провозгласил Оллер. Он крепче сжал сигару в зубах и широко улыбнулся.

Наконец Ева встретилась взглядом с Пикассо, стоявшим на другом конце комнаты. Все разговоры о номере гейши сразу же отступили на задний план; она смотрела, как Пикассо приближается к ней.

– Итак, мы снова встретились, – сказал он с соблазнительной полуулыбкой, от которой у нее едва не подкосились ноги. – Это явно судьба.

– Но мы на самом деле так и не познакомились, ведь так?

– С моей стороны было большой ошибкой не поинтересоваться вашим именем.

– Меня зовут Марсель.

– А я Пикассо.

– Да, я знаю, – сказала она и улыбнулась неуместности своего ответа.

– Но знаете ли вы, мадемуазель, что я собираюсь написать ваш портрет?

– В самом деле? – смущенно спросила Ева, пока остальные продолжали беседовать и смеяться, что служило прикрытием для их тихого разговора. Смелое заявление Пикассо выбило ее из равновесия, и девушка изо всех сил старалась не показывать виду.

– Определенно, это так.

– И когда это может случиться, мсье Пикассо? – Ева сдержала улыбку, внезапно начиная получать удовольствие от невинного флирта.

– Сегодня вечером, с вашего разрешения, – ответил он. – Ваша красота слишком вдохновляет меня, чтобы ждать дольше.

Ева мельком увидела очень высокого мужчину за спиной Пикассо, которого представили как Гийома Аполлинера, – человека, с которым она давно хотела познакомиться из-за его волнующих стихов. Но на самом деле для нее в тот момент в комнате никого больше не существовало, кроме Пабло Пикассо, хотя его заигрывания были немного похожи на фразы из бульварного романа.

– Тогда скажите мне, Марсель – это ваше настоящее имя или это ваш парижский псевдоним? – по-прежнему тихо, несмотря на шум, поинтересовался Пикассо. – Многие люди, с которыми я знаком в Париже, изображают из себя кого-то другого.

Его протяжный испанский акцент и магнетический взгляд быстро сметали ее защитные барьеры. Как он смог догадаться?

– Я еще не решила, – ответила она, понадеявшись на то, что ее голос звучит беззаботно.

– Благоразумие – это хорошо… в отличие от скрытности.

– Вы имеете в виду только имена, когда говорите о скрытности? – робко поинтересовалась она.

– Я имею в виду любые шаги, которые вы предпринимаете, чтобы не выглядеть заинтересованной нашим знакомством, – хрипло ответил он. – Возможно, мне следовало спросить имя, которое вам дали при крещении.

Святые угодники, как быстро он соображает! Умный, откровенный и к тому же красивый. Ева была вовсе не уверена, что ей стоило пускаться в эту авантюру, но попробовать было интересно. Особенно под пронизывающим взглядом огромных черных глаз, властно привлекавших ее внимание и заставлявших краснеть.

– Если вам так нужно знать, меня зовут Ева, – призналась она. – Всего лишь Ева Селеста Гуэль.

Пикассо мягко положил ладонь ей на поясницу. Никто из присутствующих не заметил этого жеста, что делало момент еще более интимным.

– Когда я выйду из гримерной, подождите несколько секунд, а потом следуйте за мной, – произнес он настолько деловито, что не имело смысла возражать. Эта опасная просьба вызвала у девушки лишь сладостную дрожь предвкушения.

Казалось, прошло лишь мгновение, а Пикассо уже крепко сжимал ее руку, и они бежали вместе как дети к подножию Монмартра, а величественные огни Парижа ярко сияли вокруг них.

Смеясь и держась за руки, они поднимались по многочисленным крутым лестницам на улице Фуатье. Потом пересекли улицу Лепик и спустились по булыжной мостовой улицы Равиньян[11] к анклаву художников в Бато-Лавуар. Пикассо сжал руку Евы, когда они подошли к обветшавшему зданию в центре покатой площади, заросшей шелестящими каштанами. Она знала этот старый дом с просевшей крышей и множеством световых люков с грязными стеклами, который служил гаванью для бедных художников, воров и натурщиц. Они с Луи много раз проходили мимо него по пути к «Шустрому кролику» или к кафе «Розовый дом». Строение казалось ей необычным и даже немного чарующим, потому что оно всегда было усеяно голубями, золотистыми листьями, а вокруг бродили десятки кошек.

Обычно рядом с домом собиралась толпа испанцев, сидевших на перевернутых ящиках и табуретах, и один из них непременно перебирал струны потрепанной гитары, но сегодня вечером они были здесь одни. Лишь свет газовых фонарей составлял им компанию.

– Вы потрясающая женщина, – сказал Пикассо.

Ева с трудом удержалась, чтобы не потупиться, как девочка, под его властным взглядом. От Пикассо слабо пахло трубочным табаком, вином и мужским потом. Эта смесь была странно опьяняющей, и у Евы пересохло в горле. Он выжидающе смотрел на нее. Его взгляд не был грубым и высокомерным, но в нем ощущалась неизбежность.

– Вы умеете польстить девушке, – сказала она, ощущая слабость в коленях. – Многим парижским мужчинам стоило бы поучиться у вас.

– Уверяю вас, мадемуазель, это исключительно испанская черта, – отозвался он и заключил Еву в объятия. Потом он потянул ее за собой к облупленной стене дома и прижался к ней. Ева ахнула, когда он впился в ее губы.

Он слегка застонал, и Ева прикрыла глаза. Она боролась с головокружением, охватившим ее, пока они целовались, и чувствовала, что его напряженное тело жаждет большего. Ее защита рухнула, но секунду спустя он снова крепко взял ее за руку и повел внутрь.

Очевидно, в одной из верхних студий кто-то занимался стряпней, и сильный аромат пряностей был чувственным и манящим. Ступени и половицы скрипели у них под ногами, когда они пробирались через звуки гитарной музыки и болтовни за закрытыми дверями. Все это – незнакомое место, ее невинность и желание – сливалось в ее сознании вместе с восторгом и страхом перед чем-то неизведанным. Словно почувствовав это, он еще крепче сжал ее руку, властно и нежно увлекая за собой. Его прикосновение успокоило девушку. Ева позволила ему вести себя. В конце концов, она хотела оказаться здесь, напомнила она себе. Она добровольно пошла с ним.

Студия Пикассо находилась в дальнем конце коридора. Он повернул ручку и открыл тихо скрипнувшую дверь. Потом он протянул руку галантным жестом, приглашая ее войти.

Ева сделала два шага и остановилась, пораженная обилием картин, разбросанных и расставленных повсюду. Комната с большими окнами и облупившейся штукатуркой была усеяна большими и малыми полотнами, покрывавшими стены в буйном беспорядке. Мешанина цветов и оттенков заставила ее от изумления открыть рот. Она поднесла руку к губам, но не удержалась от невольного восклицания. Пикассо с довольным видом улыбнулся.

– Bienvenida[12], – сказал он и закрыл за ними дверь.

Запах краски и скипидара в замкнутом пространстве был особенно острым.

Пыльные окна студии, густо заляпанные брызгами краски, впускали в комнату мерцающий серебристый свет полной луны. Пикассо зажег масляную лампу на столе в центре комнаты, озарившую многочисленные полотна теплым желтым сиянием.

Некоторые картины висели ровно, другие – не очень, но в помещении явно не хватало свободного места для всех холстов. Кое-какие из них в несколько рядов были прислонены к стенам или сложены на столах вперемешку с листами эскизов. А несколько картин даже валялись на полу, словно мусор, вместе с коробками, склянками, тюбиками с красками и тряпками. Объем работы поражал воображение. Еве показалось, что комната символизировала мощный взрыв творческой энергии.

Но были и более мелкие детали, которые Ева смогла разглядеть, когда отдышалась. На полу стояла маленькая деревянная клетка, а рядом с ней располагались две грубо высеченных каменных головы на деревянных пьедесталах, явно древнего происхождения. Единственным настоящим предметом обстановки, кроме мольберта, была узкая кровать на металлической раме, закрытая красивым яблочно-зеленым одеялом с вышитыми красными розами и алой бахромой.

– Вы… живете здесь? – спросила она, повернувшись к художнику.

– Когда-то жил, теперь нет. Но моя душа до сих пор живет здесь.

Не вполне понимая, что он имеет в виду и как вообще следует реагировать на события этого вечера, Ева взяла эскиз, лежавший на столе. Он был откровенно эротичным: две женщины, раскрывавшие объятия перед звероподобной фигурой с локоном темных волос. Она еще никогда не видела таких чувственных рисунков и пришла в легкое замешательство. Пикассо невозмутимо смотрел на нее.

– Это сатир и его нимфы, – объяснил он.

Ева смотрела на него, борясь с наивным потрясением.

– Предполагается, что сатир – это вы?

– Если угодно.

– Я не понимаю.

Пикассо пожал плечами и обезоруживающе улыбнулся. Его реакция была уклончивой.

– Я смотрю на жизнь не так, как другие, – небрежно бросил он.

– Очевидно, это так.

«Господи, я не должна здесь находиться», – подумала Ева, несмотря на свои предыдущие рассуждения. Это место было чуждым, холодным и, скорее всего, опасным. Ева внезапно устрашилась своей неопытности и, более того, возможного недовольства Пикассо. Но у каждого бывает свой первый раз, пришел безмолвный ответ, и ее сердце забилось чаще. Ее первый раз, здесь, с великим художником – это будет нечто такое, о чем она не забудет никогда. Ева дрожала, хотя изо всех сил старалась выглядеть зрелой женщиной. Она чувствовала, что ее мощно влечет к нему, и не могла противиться этому желанию, даже если бы захотела.

Ева отстранилась от мыслей, беспорядочно проносившихся в ее сознании. Пытаясь выиграть время и прийти в себя, она сосредоточилась на стопке больших холстов, сложенных на полу под окном. Это собрание картин было выполнено в глубоких темно-синих и серых тонах, и образы в центре каждого полотна выглядели угрюмыми, истощенными, лишенными всякой надежды. Они ничем не напоминали обаятельного и беззаботного мужчину, который привел ее сюда. За каждым персонажем как будто стояла скорбная и ужасная история, и в каждом из них Ева ощущала человеческую трагедию.

Ева совершенно не разбиралась в живописи, но она хорошо понимала, что трогает ее душу. Это были мощные образы, грубые и совершенно не похожие на кубистские полотна на выставке, тоже написанные его кистью. Ее тело откликалось на их внутреннюю драму, опережая разум. Почему он работал в двух таких разных стилях? Что это означало? Было ли это связано с его личной жизнью? Вопросы и эмоции теснились в ее голове, но она не осмеливалась строить догадки или спрашивать вслух. Пикассо явно был более глубоким человеком, чем показывал на людях.

Рядом со стопкой холстов находился портрет молодого темноволосого мужчины на голубом фоне, одетого в черное. Его бледное лицо было обращено к зрителю, в широко распахнутых черных глазах застыло жалобное выражение. Лицо было исполнено пронзительной печалью, которая привлекала ее почти так же сильно, как женские портреты.

– Да, как и сатир, это тоже я, – сказал Пикассо, нарушив молчание. Его тон вдруг стал сдержанным и застенчивым. Ева почувствовала в нем неожиданную уязвимость. – Это моя другая сторона.

«Две совершенно разных стороны одного и того же человека», – подумала Ева, пока сравнивала прихотливо-эротичный эскиз на столе с этим автопортретом, – уверенный молодой человек, красивый и чувственный, но вместе с тем чрезвычайно уязвимый.

Пикассо терпеливо ожидал ее реакции, но вместо этого она отвела взгляд и вернулась к остальным полотнам, расставленным вдоль стен. На последней картине в большой стопке была изображена в профиль голова мужчины с закрытыми глазами. Ее освещал желтый огонек единственной свечи. На виске можно было заметить темное отверстие от пули. Потрясенная, Ева повернулась к Пикассо. Его лукавая улыбка исчезла, лицо стало задумчивым и угрюмым. Боль, отражавшаяся в черных глазах, говорила о том, что он не хотел показывать эту картину. Возможно, он забыл, что она находится там.

– Кто это? – осторожно спросила Ева.

– Его звали Карлос Касагемас, – мрачно ответил Пикассо, приблизившись к ней. – Мы вместе приехали в Париж из Барселоны. Он был моим лучшим другом… пока не покончил с собой.

Он сменил тему, положив руки ей на плечи и крепко сжав их. В его хватке чувствовалась огромная сила. Теперь он держал ее, как хозяин, а его лицо дышало задумчивой чувственностью. Ева больше не могла думать, потому что стук сердца заглушал все мысли и чувства.

Пикассо освободил одну руку и начал медленно расстегивать ее белую блузку, не сводя глаз с ее лица. Он был совершенно не похож на мальчишек, которых она знала в Венсенне. Совершенно не похож на Луи. Потом он прижался к ней всем телом, как делал на улице. Его дыхание обжигало ей кожу, а теплые пальцы гладили кожу на груди. Она слегка отодвинулась и заставила себя оторваться от его взгляда.

– У меня не так уж много опыта, но то, как вы смотрите на меня сейчас, не похоже на взгляд художника на натурщицу, – нервно пробормотала она, ощущая бесполезность этих слов. – В конце концов, вы же пригласили меня сюда позировать для вас, не так ли?

Она тщетно пыталась подавить растущее возбуждение и мельком взглянула на кровать в алькове за занавеской. Когда она обернулась, Пикассо страстно поцеловал ее, и Ева с готовностью растворилась в его объятиях. Он снова поцеловал ее, заполнив ее рот своим языком, а потом его пальцы пробежались по затвердевшему соску, потом по другому.

– Я хочу видеть тебя всю, – произнес он с горловым испанским придыханием.

Что было самым желанным: его слава, непреодолимая привлекательность или властная манера? Ева не могла представить ничего подобного еще час назад, когда она стояла в актерской гримерной. Происходило нечто запретное и, несомненно, греховное. Это было неправильно, однако она хотела этого ничуть не меньше, чем он. Они двигались как единое целое – целуясь, прикасаясь друг к другу, обнимая друг друга, – к узкой кровати в углу комнаты. Их поцелуи становились все более настойчивыми, и Ева забыла о картине, об их разговоре, о любых сознательных мыслях. Грубая страсть, мелькавшая за поцелуями Пикассо, совершенно овладела ею. Она почувствовала, как ее тело раскрывается перед ним еще до того, как они разделись. Она ощущала потребность в нем глубоко внутри себя, когда он снимал ее юбку, чулки, лифчик и панталоны, когда он ласкал ее тело, умело задерживаясь на каждом изгибе и выпуклости. Пожалуйста, пусть я ему понравлюсь.

Пикассо на мгновение отпустил ее, чтобы раздеться самому. Потом он выпрямился, залитый лунным светом, обнаженный и ничуть не стыдящийся этого.

Они молчали. В словах не было необходимости.

Через минуту Пикассо нагнулся над ней, но, оставаясь по-прежнему сдержанным, с аккуратностью скульптора провел рукой по изгибам гибкого тела девушки. Его пальцы были инструментом художника, проворно двигавшимся по линиям ее тела. Рука продолжала двигаться до тех пор, пока все чувства Евы не обострились до крайности. Она вздрогнула, когда обнаружила нетронутое место между ногами. Когда он снова поцеловал ее, Ева услышала глубокий стон, зародившийся глубоко в ее горле.

В мигающем свете масляной лампы Пикассо заставил ее лежать под ним неподвижно. После поцелуев и томно-длительных ласк его язык отправился по следу, проложенному его пальцами, и желание окончательно вытеснило все остатки рассудка. Он ласкал ее в таких местах, о чем она не могла подумать даже в своих самых смелых фантазиях.

Наконец он приподнял руками ее бедра и вошел в нее. Удовольствие сменилось мгновенной резкой болью где-то глубоко внутри. Лишь тогда она поняла, какой хрупкой бывает невинность. Он торопился и стремился удовлетворить собственную нужду, так и не распознав ее девственности в момент страсти. Ева старалась открыться его движениям, но ее тело сопротивлялось, и она изогнула спину, когда он снова резко вошел в нее. Секунду спустя, когда он что-то простонал ей в ухо, боль исчезла, и она закачалась вместе с ним на волнах наслаждения, забыв обо всем остальном на свете, кроме этого темноглазого незнакомца, который только что навсегда изменил ее жизнь.

Глава 6

– Марсель Умбер, это был абсолютно блестящий ход! – драматично воскликнула Сильветта после того, как Ева на следующее утро попыталась незаметно проскользнуть в комнату.

Она не могла думать ни о чем, кроме Пикассо: о теплоте его тела, о вкусе его губ. Ее кожа до сих пор звенела от его ласк. Не желая расставаться со сказкой, она покинула Монмартр, пока он еще спал. Она ушла до рассвета, поскольку не могла вынесли мысли о том, что Пикассо проснется и попросит ее покинуть студию. Он был слишком знаменит, Ева ему не пара.

Она знала, что так будет лучше.

Сильветта опустилась на колени рядом с кроватью Евы. Ее глаза сияли от восторга.

– Мистангет собирается подготовить номер гейши, и мсье Оллер считает эту идею великолепной. После вчерашнего вечера она называет тебя своей спасительницей. Она даже пригласила нас на ланч сегодня перед выступлением. Ты можешь представить, она хочет познакомить нас со своей подругой! И все из-за твоего чудесного маленького кимоно. Какое впечатление ты уже произвела в «Мулен Руж»!

Ева снова подумала о матери, подарившей ей кимоно, и на миг ее охватило раскаяние. Папа, мама, мне очень жаль, что я расстроила вас обоих, – подумала она со сжавшимся сердцем. Казалось, целая жизнь прошла с тех пор, как она видела родителей. Но как она могла вернуться к ним теперь? Что они подумают о ней, особенно после того, что она совершила вчера ночью?

Сильветта прервала свой монолог и пристально посмотрела на Еву.

– Кстати, где ты была вчера ночью? Ты не возвращалась домой. Может быть, ты наконец уединилась с Луи?

Ева не знала, почему, но ей не хотелось рассказывать Сильветте правду о Пикассо. Так или иначе, подруга бы не поверила ей. Она сама с трудом могла поверить в случившееся.

Ева застенчиво улыбнулась и опустилась на край кровати.

– Ах ты, маленькая шалунья! – Сильветта захихикала, и Ева не стала разубеждать ее. – Ты придешь на ланч, хорошо? Ну пожалуйста! Мистангет собирается привести подругу, и будет очень неловко, если мы окажемся там втроем, без тебя.

– Хорошо, я приду, если это так много для тебя значит, – Ева сощурила глаза и улыбнулась. – Но лишь потому, что ты помогла мне получить эту работу.

– Вот и чудесно! – Сильветта с победным видом приподнялась на корточки. – И знаешь, теперь ты действительно нравишься ей. Ты просто спасла ее с этой идеей о номере гейши. А я так и не спросила, как ты до этого додумалась.

– Я росла в бедной семье и научилась быть изобретательной, – ответила Ева, сняв сапожки и разминая пальцы ног, натруженные после прогулки по Монмартру. Ей не хотелось садиться на трамвай, а остановка подземки находилась довольно далеко.

– Все будет замечательно, – Сильветта уперлась локтями в покрывало и опустила подбородок на ладони. – Может случиться что угодно, когда такая женщина, как Мистангет, хорошо к тебе относится и предлагает познакомиться с ее Парижем!

У Евы не было подходящей одежды для ланча с важными людьми, и в других обстоятельствах она непременно бы начала переживать из-за этого. Но она до сих пор была поглощена мыслями о близости с Пикассо, и ей было не до беспокойства о платьях, шляпках или перчатках. Она начинала сожалеть о том, что ушла так быстро и не дала ему возможности сказать, испытывает ли он к ней какие-то чувства. Оставалось лишь гадать, что он подумает об их связи. Разве не так поступают распутные женщины – уходят до рассвета? Вероятно, он привык к такому поведению, ведь многие женщины готовы упасть к его ногам. Разумеется, так оно и было. Он был молодым, красивым и почти знаменитым. Скорее всего, он уже забыл о ней.

– Почему у тебя на глазах слезы? – спросила Сильветта, вернув Еву к действительности. – Ох, я убью Луи, если он обидел тебя!

– Он не обижал, – фыркнула Ева, смахнув слезы тыльной стороной ладони. Она едва не добавила, что Луи тут ни при чем, но вовремя спохватилась. – И я буду благодарна, если ты не станешь упоминать при нем о сегодняшней ночи. Уверена, он будет смущен, если узнает, что я рассказала тебе.

– Ваш секрет, дорогая мадемуазель Умбер, останется в неприкосновенности. Ведь я твоя лучшая подруга, – торжественно пообещала Сильветта.

Ева встала, ощущая потребность освежиться и привести себя в порядок. Внезапно ей стало не по себе от того, что она сделала. Как бы она ни наслаждалась близостью, ей было немного стыдно. Несмотря на все попытки бесстрастного – и зрелого, как ей казалось, – отношения к случившемуся, в конечном счете, Ева не могла не понимать, что она отдала свою девственность почти незнакомому человеку. Маленькая девочка, по-прежнему жившая в ее сердце, оплакивала эту утрату, хотя если сама Ева улыбалась и смеялась вместе с Сильветтой.

Может быть, он снова придет в «Мулен Руж»? В конце концов, существуют же тайные романы. Но она чувствовала себя глупой и беззащитной, даже когда думала об этом.

Ева взяла мыло и полотенца, собираясь пойти в ванную, которая находилась дальше по коридору. Прежде чем Сильветта успела что-либо сказать, в дверь постучали. Сама не зная почему, она немного помедлила, прежде чем повернуть ручку. На пороге стоял юный посыльный с веснушчатым лицом и в форменной фуражке, он серьезно смотрел на нее. «Немногие люди отправляют посылки в такое скромное место, как Ларуш», – подумала она.

– Мадемуазель Гуэль? – спросил он ломающимся мальчишеским голосом.

Он держал в руках книгу в красном кожаном переплете. Название было вытиснено жирными золотыми буквами: «Сатиры, Пан и Дионис: дискуссии о мифологии».

Она кивнула, и посыльный вручил ей книгу. Сопроводительной записки не было, но она знала, кто отправил посылку. Осознание того, что Пикассо считает ее кем-то большим, нежели подругой на одну ночь, наполнило Еву восторгом и сомнениями в том, что делать дальше. Она на мгновение прижала книгу к груди, потом закрыла дверь и неохотно повернулась к подруге. Она знала, что сияет от удовольствия.

– Что это такое? – спросила Сильветта.

– Так, ничего особенного. Сегодня тебе нужно надеть то фиолетовое платье с маленькими перламутровыми пуговицами. Ткань подчеркивает цвет твоих глаз.

– Ты в самом деле так думаешь?

– Ну конечно. Кстати, а кто присоединится к нам сегодня?

Сильветта разложила на кровати два платья и оценивающе посмотрела на них, упершись руками в бедра.

– Я точно не знаю, – рассеянно ответила она. – Но Мистангет сказала, что ее зовут Фернанда Оливье.

Кафе «Купол» было лучшим из четырех заведений, расположенных на перекрестке оживленных бульваров Монпарнас и Распай. Оно находилось в тени широких крон конских каштанов и скрывалось под элегантным навесом сливочно-желтого цвета. Внутри было немного тесно от расставленных столиков со стульями, часть из них были вынесены на тротуар. Повсюду сидели молодые парижане, без устали рассуждавшие о политике, живописи и литературе. Недавно открытое кафе «Ротонда» на другой стороне улицы быстро становилось главным соперником «Купола», и среди пьющих, курящих, смеющихся и дискутирующих посетителей всегда можно было увидеть какого-нибудь известного человека. Все это создавало ощущение прогресса и новых возможностей, витавших в воздухе.

Однажды Ева мимоходом увидела Айседору Дункан, красавицу и прославленную танцовщицу. Она находилась от нее не более чем в двух футах, неправдоподобно красивая в белом тюрбане, белом платье и мужском шейном шарфе из черного шелка. Она сидела за столиком, ее длинные ноги были скрещены, а в пальцах она сжимала сигарету в мундштуке из слоновой кости, подчеркивая ее движениями глубокомысленный диалог с группой молодых мужчин, собравшихся вокруг нее.

Ева втайне желала когда-нибудь оказаться в этом кафе среди знаменитостей. Слава и впрямь была опьяняющей, и звезды непреодолимо влекли ее к себе. Сидеть там, потягивая аперитив, и слушать разговоры вокруг было все равно, что впитывать чистую магию этого города.

Сегодня Ева чувствовала себя почти уверенно в голубом платье, украшенном ниткой мелкого жемчуга, в бежевой шляпке-колоколе и коротких бежевых сапожках на пуговицах. Она шла к кафе по бульвару вместе с Сильветтой, надевшей по ее совету фиолетовое платье. А Еве пришлось позаимствовать свой наряд у девушки, жившей дальше по коридору в доме Ларуш, которая часто позировала для художника Мориса Утрилло. К счастью, одежда подошла ей идеально. В ней она впервые чувствовала себя более хорошенькой, чем ее высокая, гибкая соседка по комнате.

Заметив их приближение, Мистангет встала и помахала им. Она сидела на банкетке в задней части кафе, у стены с зеркальным стеклом. Официанты, одетые в черное и белое и носившие длинные белые передники, сновали по шумному залу с высоко поднятыми заполненными подносами. Спутница Мистангет сидела спиной к двери. Судя по отражению в зеркале, Ева видела, что она была высокой, а ее осанка говорила о спокойной уверенности в себе. На девушке была надета большая шляпа, украшенная розовой лентой, а длинные серьги с жемчугом и гранатами удачно дополняли наряд. При виде обеих подруг она подняла глаза, но не стала вставать, пока Мистангет тепло обнимала их.

– Как я рада, что вы пришли! Это девушки, о которых я говорила; они просто спасли меня от мсье Оллера.

Ева увидела лицо женщины, когда та повернула голову, увенчивавшую длинную стройную шею. Она была экзотически красивой, с огромными глазами оливкового цвета, чувственными губами и длинными темно-рыжими волосами, волнами ниспадавшими из-под шляпы. Она протянула Еве руку, обтянутую шелковой перчаткой, и их взгляды встретились.

– Ах, да, белошвейка с кимоно, – произнесла она глубоким воркующим голосом.

– Меня зовут Марсель Умбер.

– А я мадам Пикассо, – ответила женщина. Сдержанная улыбка мелькнула на ее лице и тут же исчезла. Эта особа была исполнена необыкновенной грации.

Ева почувствовала, что у нее подгибаются колени. В желудке поднялась волна тошноты, которая на мгновение показалась непреодолимой. Это жена брата Пикассо, надеялась она. О, пожалуйста, пусть будет так! Или, может быть, это двоюродная сестра художника? Но нет, эта женщина – Фернанда Оливье – никогда не стала бы произносить свое имя с такой хвастливой гордостью, если бы не была женой художника. Почти бездыханная, Ева опустилась на стул рядом с Фернандой, которая тем временем пожала протянутую руку Сильветты.

– Мадам Пикассо, это большая честь для меня, – выдохнула Сильветта и широко распахнула глаза. – Я видела вашего мужа в «Мулен Руж». Он невероятно талантливый человек. Говорят, что его работы гениальны.

– Да, в самом деле, – Фернанда безучастно кивнула, постукивая пальцем по своему бокалу.

Выражение лица Мистангет внезапно стало более сдержанным, и Ева увидела, как женщины обменялись взглядами. Видимо, Мистангет хотела что-то сказать, но тут подошел официант, чтобы налить вино. Фернанда откинулась на спинку стула.

– Приятно познакомиться с находчивым человеком, – обратилась она к Еве. – Я уважаю это качество в женщинах. Оно, безусловно, необходимо, если хочешь чего-то добиться в этом ненасытном городе.

– Merci[13], – только и смогла пробормотать Ева. Происходящее все еще не укладывалось у нее в голове. Значит, он женат? Она почувствовала себя полной дурой. Почему она даже не заподозрила этого? Почему не догадалась? Такая мысль даже не пришла ей в голову. И, разумеется, жена великого художника должна выглядеть именно так: высокая, элегантная, уверенная в себе.

Ева внезапно возненавидела эту женщину. Но еще больше она возненавидела саму себя. Ей хотелось расплакаться и выбежать из кафе, но тогда все будет раскрыто, включая ее глупость. Пикассо воспользовался ею в большей степени, чем она могла вообразить. Красавец или нет, но Пабло Пикассо был негодяем. Ева одним глотком наполовину осушила бокал.

– Значит, вы уже давно женаты? – с неожиданным любопытством поинтересовалась она.

Мистангет и жена Пикассо снова обменялись взглядами.

– Официально мы не женаты, мадемуазель Умбер. Тем не менее я достаточно долго прожила с ним и разделила столько лишений и неудач, что имею право называться его женой.

Ева покосилась на Сильветту, которая казалась совершенно зачарованной этим объяснением.

– Женщины имеют право кое-что требовать от мужчин. Иначе мы вообще ничего не получим.

– В конце концов, рано или поздно мы все обретем свободу, – согласилась Мистангет. – Суфражистское движение набирает силу. Важно напоминать нашим мужчинам, что у них нет пути для отступления. Это веяние будущего.

Фернанда изящно пригубила вино.

– Вообще-то Пабло, то есть мсье Пикассо, имеет довольно традиционные убеждения. Как известно, он испанец и чтит обычаи, несмотря на свой темперамент. Из-за этого мы иногда ссоримся.

– Но зато он новатор в своей манере живописи, – заметила Мистангет. – В искусстве он не слишком заботится о традициях.

Вспомнив эскиз с улыбающимся сатиром, Ева подумала о том, как это верно. Пикассо был скотиной. Он обманул ее, а потом использовал. Теперь ей в первую очередь следует помнить об этом.

– Расскажите мне о себе, – предложила Фернанда. – Откуда вы родом?

Ева начала свой рассказ и одновременно рассматривала собеседницу: матовая кожа, практически лишенная изъянов, густые темно-рыжие волосы, экзотические миндалевидные глаза, низкий чувственный голос… Эта женщина производила магическое впечатление. Было легко понять, почему Пикассо увлекся ею.

Да и какой бы мужчина устоял перед такой красавицей?

Внешность Фернанды и внешность Евы представляли собой разительный контраст: Ева с ее маленькой стройной фигурой, тонкими чертами лица, большими голубыми глазами и каштановыми волосами, ровно зачесанными на обе стороны, неожиданно почувствовала себя подростком по сравнению с этой ослепительной обольстительницей.

– Я выросла в Венсенне, – наконец ответила она с идеально отточенным столичным выговором. Никто не должен был заподозрить скромное польское происхождение ее матери.

– А как насчет вас? – спросила Фернанда, посмотрев на Сильветту. – Вы танцуете в кордебалете?

– Да, но надеюсь когда-нибудь достичь большего. Мне хочется стать актрисой.

Улыбка Фернанды напомнила улыбку Чеширского кота. Ева ощутила странный холодок и поторопилась обратиться к меню.

– Здесь я рекомендую фрикасе из цыпленка. Хотя сама я преданная поклонница местного ассорти из йоркширской ветчины и сыра с пинтой темного пива. Боюсь, наши голодные времена, проведенные вместе с Пабло, так и не ушли в прошлое, и сейчас мы с теплотой вспоминаем о них.

«Как я могла быть такой наивной?» – лихорадочно думала Ева. Ее желудок сжимали спазмы, сердце колотилось. Этот мужчина, которому она так бездумно отдала свою невинность, принадлежал другой женщине. Как она могла подумать, что он влюбится в нее?

Тем не менее ланч прошел в теплой обстановке. Ева старалась принимать участие в разговоре, чтобы никакие подозрения не коснулись ее. Она предпочла бы ненавидеть Фернанду Оливье, но обнаружила, что не может этого сделать. По большей части, если не обращать внимания на ее тон, Фернанда казалась умной и приятной, хотя и странноватой молодой женщиной с некоторой склонностью к драматизму. Ближе к концу ланча Ева без труда представляла, как Пикассо – или любой другой мужчина – мог безнадежно влюбиться в нее.

После ланча женщины вышли на бульвар и стали дожидаться экипажа. Теперь Ева обратила внимание на узкую юбку Фернанды с перехватом ниже колена. Она видела рекламные объявления с такими юбками от модного дома Пуаре. Это был самый современный фасон.

– Вам правда не нужно платить за нас, – сказала Ева, когда мимо проехала угольная повозка, за которой выстроились в ряд несколько блестящих черных автомобилей.

– Я так хочу, – ответила Фернанда. – Любой, кто рискует своей работой ради того, чтобы помочь моей подруге, заслуживает моего доброго отношения.

– Мы с Сильветтой отправляемся в театр на репетицию, – сказала Мистангет. – А вы куда?

– Я в проезд Данциг, – ответила Ева, не хотевшая, чтобы Фернанда узнала о скромной колонии художников и натурщиц в доме Ларуш, где они делили комнату с Сильветтой.

– Мне в ту же сторону, – сказала Фернанда. – прошу в мой экипаж.

У Евы не было удобного предлога отклонить предложение, да ей и не хотелось этого делать. Интерес к молодой женщине, так отличавшейся от нее, но владевшей чувствами мужчины, с которым она недавно провела ночь, стал почти непреодолимым.

Еве впервые предстояла поездка в автомобиле, поэтому она осторожно ступила на подножку, опасаясь, что машина внезапно тронется с места и увезет ее. Автомобили казались очень шумными и немного пугающими, когда они оживленно сновали взад-вперед по оживленным французским бульварам. Но они олицетворяли будущее, и она желала разделить ощущение, уже испытанное многими горожанами. Ева, когда устроилась внутри, подумала, что автомобиль – самое роскошное транспортное средство в мире.

– Когда вы видите меня сейчас, во всей этой красоте, то не догадываетесь, что я тоже выросла в banlieue[14], – внезапно призналась Фернанда, когда автомобиль тронулся с места. – Когда Пабло нашел меня, я позировала за два франка по восемь часов в день, а он был голодным художником и едва говорил по-французски. А когда он пытался что-то сказать, то это выглядело комично. Мне он казался кем-то вроде пещерного человека.

Ева молча смотрела на Фернанду, пока та говорила. Она все равно не знала, что сказать. Никогда раньше она не пребывала в таком смятении от всего, что творилось вокруг.

– Не знаю, почему я рассказываю об этом, – продолжала Фернанда, заполнив неловкую паузу.

– Я тоже могу кое в чем признаться, – сказала Ева, удивляясь себе. – Я сбежала из дома.

– И я тоже.

– На самом деле, Марсель – даже не мое настоящее имя, – продолжала Ева, как будто ей была необходима эта откровенность после признаний Фернанды. Она надеялась, что Фернанда расскажет ей что-то еще о себе и Пикассо.

– Меня зовут Ева Гуэль. Я наполовину полячка, наполовину француженка и определенно не парижанка.

Фернанда улыбнулась ей, и между ними пробежала искра взаимопонимания.

– А мое настоящее имя – Амели Ланг, но я стала называть себя Фернандой Оливье с тех пор, как приехала в Париж. Я пользуюсь тем или иным именем в зависимости от обстоятельств. Мне нравится звучание каждого имени, хотя и по разным причинам… Думаю, у нас с вами много общего.

– Похоже на то, – согласилась Ева.

Когда они подъехали к Данцигскому проезду недалеко от дома Ларуш, автомобиль притормозил, звякнув ветровым стеклом. Секунду спустя водитель обошел вокруг и открыл для нее дверь. Ева была рада, что неказистое здание в форме пчелиного улья оставалось скрытым за увитой плющом каменной стеной.

– Вам нравится цирк? – спросила Фернанда, когда она выходила из автомобиля. Ева обернулась.

– Даже не знаю. Я там ни разу не была.

– Вы никогда не были в цирке? О боже, а мы регулярно ходим в цирк Медрано. Какое-то время Пабло был без ума от него, постоянно рисовал артистов, клоунов и арлекинов. Он говорил, что весь этот сброд кажется ему трагически беззащитным. Для меня все они были мимолетным увлечением, и признаюсь, я устала от этого. Зато вы могли бы насладиться цирком, если бы присоединились к нашей небольшой компании.

«Да, я насладилась бы этим больше, чем ты можешь представить», – подумала Ева и невинно улыбнулась Фернанде.

– У вас есть джентльмен, который мог бы составить вам компанию? Может быть, ваш поклонник?

Ева сразу же подумала о Луи. Она понимала, что просто не может присоединиться к Пикассо и его любовнице без сопровождавшего ее мужчины. По крайней мере, Луи придаст ей силы, чтобы принять такое нелепое предложение и все, что последует за ним. Она по-прежнему злилась на Пикассо за его обман, но не могла отклонить приглашение, которое позволит ей снова увидеть его… и посмотреть на его реакцию.

– Думаю, да, – наконец ответила она.

– Похоже, вы не слишком увлечены своим кавалером? – поинтересовалась Фернанда.

– Это всего лишь мой друг, – ответила Ева, остановившись у распахнутой дверцы. Она знала, что слишком часто изображает из себя наивную простушку, но делала это специально. Театр уже многому научил ее.

– Хорошо, что вы открыты для новых поклонников, потому что мы обычно приводим с собой друзей. Мы с Пабло уже давно пытаемся наставить на путь истинный нашего друга Гийома Аполлинера, который недавно расстался со своей любовницей. Вы ему понравитесь, потому что ваша внешность определенно в его вкусе. Кстати, он известный поэт. Вы уже слышали о нем?

– Имя звучит знакомо, – уклончиво ответила Ева, не желая признаваться в том, что давно любит его стихи.

– Он поляк, как и вы, поэтому у вас будет, о чем поговорить.

– Спасибо за приглашение, мадам Пикассо.

Ева едва не подавилась при последних словах, но поскольку они познакомились лишь недавно, ей казалось уместным обращаться к Фернанде таким образом. Ева определенно не могла называть ее «мадам Оливье», особенно после разговора о давней связи Фернанды и Пикассо.

Фернанда потянулась и взяла ее за руку.

– Значит, решено: встречаемся в понедельник вечером. Будет очень весело. И, кстати, вы можете называть меня Фернандой, как делают мои настоящие друзья. Я оставлю вам два билета на входе, там будет человек, который проводит вас. А потом, может быть, мы все немного выпьем и поговорим.

– Буду ждать с нетерпением, – ответила Ева, продолжая невинно улыбаться. Девушка с нетерпением ожидала посещения цирка только ради того, чтобы снова встретиться с Пикассо и уличить его в обмане.

– Поверь мне, Фернанду Оливье гораздо больше заботит ее титул, чем сам мужчина. Со временем они с Пикассо отдалились друг от друга. К тому же она уже замужем, поэтому не может стать настоящей мадам Пикассо. Впрочем, это не мешает ей выставлять себя так, как если бы она на самом деле была его женой.

Мистангет заговорщическим шепотом делилась с Евой своими откровениями. Оставался еще час до пятничного вечернего представления, и они болтали в костюмерной. Мистангет величаво возвышалась в желтом кимоно, которое она надела для примерки, и шелковая ткань соблазнительно облегала ее формы. Ее волосы были убраны под черный парик, лицо загримировано и напудрено, а губы накрашены в ярко-красный цвет в соответствии с расхожими представлениями о гейшах. Она собиралась представить новый номер уже сегодня, во время первого акта.

Но в кимоно чего-то не хватало. Отсутствовала какая-то деталь, придающая драматический эффект, необходимый для соперничества с другими блестящими костюмами. Но какая? Ева молча разглядывала свое любимое кимоно, выпрямившись перед актрисой. Она оценила подол, потом длинные расклешенные рукава. Воспоминания о щепотке отцовского табака, зашитого в манжету, снова кольнуло ее в сердце.

Потом она поняла.

Она подошла к большой коробке со старыми костюмами, отрезами ткани и тряпками в закоулке за сценой, и достала длинную ленту ярко-алого шелка, которую видела там раньше. Секунду спустя она представила блестящую ткань на одобрение Мистангет.

– Что, если мы обошьем манжеты рукавов и воротник чем-то более ярким, вроде этого? Контраст между тканями в огнях рампы будет выглядеть очень эффектно.

– Блестяще! – с довольной улыбкой воскликнула Мистангет.

– Спасибо, – кивнула Ева.

– Я понятия не имела, что ты еще и портниха.

– Я тоже.

– Ну, теперь ты знаешь. Давай сделаем это!

Преисполненная новым ощущением успеха, Ева осмелилась сменить тему. Но она все равно боялась задать вопрос, ответ на который мог оказаться совсем не таким, как она надеялась.

– Почему же Пикассо до сих пор живет с Фернандой, если она так настроена против его испанских корней?

– Уверяю тебя, это великая тайна для всего Парижа. У него репутация дамского угодника, и он обзавелся новой студией в ветхом доме на Монмартре, где когда-то пробовал себя в живописи после приезда в Париж. Говорят, он сделал это для того, чтобы избавиться от притязаний Фернанды. Лично я готова поспорить, что он приводит туда женщин.

– Я считала ее вашей подругой, – сказала Ева, подумав о том, что с такими друзьями Фернанде Оливье не нужны никакие враги.

– Ее влияние в городе растет благодаря успехам Пабло, поэтому с моей стороны было бы глупо отвергать ее дружбу, – ответила Мистангет. – Но в Фернанде есть какое-то отчаяние, которое обескураживает меня. Думаю, она будет сражаться до смерти за все, что для нее важно. Со стороны это выглядит так, словно она никогда не знает: счастлива ли она или находится на краю какой-то ужасной трагедии.

Ева согласно кивнула, хотя ей Фернанда показалась спокойной и уверенной в своей красоте.

– И будь осторожна в отношении Пикассо, – добавила Мистангет, пропустив длинную шелковую ленту между пальцами. – Он разбил сердце не одной юной девушке, которые думали, что у них есть шансы противостоять Фернанде.

– Буду помнить об этом, – ответила Ева таким тоном, словно ей и в голову не могло прийти что-то подобное.

Потом она забрала у Мистангет кимоно и начала аккуратно отпарывать манжеты с рукавов, втайне желая, чтобы она с такой же легкостью могла расстроить связь Пикассо и Фернанды, если, конечно, представится такая возможность.

Еве по-прежнему хотелось обо всем рассказать Сильветте. Она уже несколько раз едва не проговорилась, пока собиралась в цирк Медрано в понедельник вечером. Она выбрала то же голубое платье, которое позаимствовала для ланча с Фернандой, потому что чувствовала себя в нем уверенно. Сегодня вечером ей определенно понадобится самообладание, и чем больше, тем лучше.

«Мулен Руж» по понедельникам не работал, так что это была единственная возможность для вечернего выхода в свет. Умом она понимала, что ей следует радоваться этому любезному приглашению, но вместе с тем нервничала от предстоящей встречи с Пикассо.

Луи подал ей руку, когда они приблизились к толпе, собравшейся перед зданием цирка. Никто из них толком не знал, чего ожидать.

– Я до сих пор не понимаю, как тебе удалось получить такое приглашение, – взволнованно проговорил он, жадно вбирая в себя гул толпы и звуки бравурной цирковой музыки, доносившиеся изнутри.

– После выставки у меня остался должок перед тобой. Ты же сказал, что будешь рад познакомиться с таким известным художником, как Пикассо, вот я и подумала, что это будет интересно. Все в Париже только и говорят о нем.

– Конечно, я рад. Надеюсь, он сможет дать мне кое-какие дельные советы, ведь говорят, что, несмотря на сегодняшний успех, ему тоже сначала приходилось нелегко.

Ева внутренне поморщилась, услышав нотки отчаяния в голосе Луи. Молодой человек рисовал красивые акварели, но его работа не имела той страсти, которой дышали произведения Пикассо. И в нем определенно не было никаких задатков будущей знаменитости. Луи был человеком, который играл в искусство, а Пикассо в нем жил.

Когда Ева назвала их имена у билетной кассы, к ним подошел юноша в красно-черном костюме арлекина. Пробираясь внутрь, они миновали клоуна, жонглера и двух девушек в обтягивающих трико и с огромными колышущимися перьями, прикрепленными к головным уборам. Судя по выражению их лиц, Ева пришла к выводу, что работники цирка сопровождали только важных гостей.

Ее сердце забилось сильнее, когда они приблизились к первому ряду. Она заметила Пикассо, Фернанду и группу их друзей, занимавших лучшие места. Внезапно ей показалось, что она не сможет этого вынести. Ее желудок свело спазмом, к горлу подкатил комок. Фернанда встала, широко улыбнулась и помахала, подзывая их к себе.

– Я так рада, что вы пришли! Вот увидите, вам понравится представление, – сказала она и обняла Еву, как будто они были знакомы уже целую вечность. – Пабло, это Марсель Умбер и ее друг. Разрешите представить: Пабло Пикассо.

Ева испытала мгновенный прилив отваги и едва не заявила, что они уже встречались, но нервы подвели ее, и она просто кивнула под суровым пристальным взглядом Пикассо.

– Меня зовут Луи Маркус, – дружелюбно сообщил Луи.

– А это наши добрые друзья: очаровательная Жермена и ее муж Рамон Пишо, сам замечательный художник, – Фернанда указала на привлекательную молодую пару, сидевшую рядом с ней. – А это, разумеется, Гийом Аполлинер.

Аполлинер встал, чтобы поприветствовать их. Он был необыкновенно высоким, с тяжелым длинным подбородком и покатыми плечами. Читая его стихи в Венсенне, Ева всегда представляла себе гораздо более франтоватого и не такого огромного мужчину. Тем не менее он обладал дружелюбной аурой и восхитительно теплой улыбкой. Он был похож на ласкового великана.

– Какой у вас интересный тип красоты, – Аполлинер заметно шепелявил, и она могла расслышать за его словами знакомый польский акцент. Он как будто не помнил, что они уже встречались за кулисами в «Мулен Руж».

– Не слушайте его россказней. Он любит пофлиртовать и сейчас находится в расстроенных чувствах, потому что подруга отвергла его. Но они, конечно же, помирятся, как и все остальные в нашей маленькой компании. Мы навсегда связаны друг с другом, – сказала хорошенькая молодая женщина по имени Жермена, протянув руку Еве. Ее волосы были такого же оттенка, как у Фернанды, а зеленые глаза сияли счастьем. Ева подумала, что они могли бы оказаться сестрами. – Я рада познакомиться с любой подругой Фернанды.

– Спасибо, – сказала Ева. Потом она украдкой взглянула на Пикассо и заметила, что он по-прежнему смотрит на нее. Она не знала, что он хочет сообщить ей своим тяжелым взглядом, но радовалась тому, в каком неловком положении он оказался. Это было единственным оружием, которым она располагала, и ей хотелось воспользоваться своим преимуществом. Разве не так поступают светские дамы в подобных ситуациях?

– О, начинается! Мсье Маркус, садитесь рядом со мной. Пабло любит болтать во время представления, а я, разумеется, уже слышала все это раньше, – Фернанда отдавала распоряжения, как будто управляла слугами на званом обеде. – Мне говорили, что вы художник. Луи Маркус, хм-мм… А вы не думали о том, чтобы сменить имя? Если вы собираетесь стать знаменитым художником здесь, в Париже, ваше имя должно звучать более величественно, чтобы его лучше помнили.

Ева услышала, как он хмыкнул, поскольку однажды уже сменил имя. По парижским меркам, имя «Луи Маркус» было для него огромным достижением.

– У вас уже есть предложение?

– Пока нет, но обязательно будет, – пообещала Фернанда.

Ева неуклюже опустилась на единственное свободное место рядом с Пикассо. Перед ними находились перила ограды; запах стружек и конского навоза бил в ноздри. Прозвучала труба, объявлявшая о начале представления, и Пикассо наклонился ближе к Еве.

– Нам нельзя встречаться таким образом, – прошептал он ей на ухо.

– Буду рада последовать совету, если вы любезно перестанете появляться повсюду, где оказываюсь я.

Фернанда продолжала весело болтать с Луи и указывала на слонов, которые разбрелись по центральной арене под звуки фанфар.

– Я ничего специально не предпринимал.

– В самом деле? – резко спросила Ева, придерживаясь уже выбранного надменного тона.

– И дня не прошло, чтобы я не думал о вас.

– Уверена, что мадам Пикассо не понравились бы такие признания.

– Я не женат.

Ева кинула быстрый взгляд на Фернанду.

– Она называет себя вашей женой, так что не вижу особой разницы.

– Возможно, это правда, – признал Пикассо, неловко пожав плечами. Два огромных серых слона в красно-золотых воротниках прошли перед ними вслед за дрессировщиком в красном плаще и черном цилиндре. Он щелкнул длинным кнутом. – Клянусь вам, когда мы встретились, у меня и в мыслях не было обманывать вас.

В его словах, произнесенных шепотом, Ева расслышала слабый намек на раскаяние.

– Что сделано, то сделано.

Повисло молчание. Наконец конферансье объявил следующий номер громким, хорошо поставленным баритоном. Пикассо козырьком приставил ладонь ко лбу. Он вдохнул, медленно выдохнул и обвел взглядом арену, засыпанную опилками.

– Не ожидал от вас такой резкости.

Она застыла, тоже глядя на арену и на двух полуобнаженных акробаток с длинными перьями на головных уборах, которые выбежали для того, чтобы покататься верхом на слонах.

– Это не просто слова, мсье. И другим тоном я не могу с вами разговаривать, потому что мои мысли идут от сердца, какими бы глупыми и наивными они ни казались для такого человека, как вы.

– Они трогают меня. Ты трогаешь меня так, как не случалось уже очень давно.

– А ты оскорбляешь меня, когда сидишь здесь в присутствии твоей жены.

– Dios, она мне не жена!

– Конечно, такое сравнение ниже твоего достоинства.

– Откуда тебе знать, что ниже моего достоинства и на что я способен? – отрезал он.

Фернанда мгновенно отреагировала на повышение тона Пикассо и посмотрела на них. Ева почувствовала, как заливается краской. Ее сердце забилось с угрожающей частотой. Возможно, она была не готова к этому. Она еще никогда не чувствовала себя такой беззащитной и униженной. Если бы она могла вернуть ту ночь, ах, если бы… Но в тот момент, когда эта мысль пришла ей в голову, она поняла, что даже если бы та ночь повторилась тысячу раз, она бы все равно отдалась Пикассо. Это была самая восхитительная ночь в ее жизни.

Никто из них больше не произнес ни слова до конца представления. Наконец они вышли на оживленный бульвар Рошешуар вместе с остальными зрителями. Уже горели уличные фонари, и каждый отбрасывал конус янтарного света, через который они проходили. Вечер был теплым, и парижане неторопливо прогуливались. Луи как будто случайно положил руку на плечо Евы, когда они шли по улице Мортир, но в этом жесте было что-то собственническое, а вовсе не дружеское. Впрочем, она заставила себя не отстраняться от нее, потому что вдруг захотела, чтобы Пикассо приревновал ее.

– Приглашаю всех зайти к нам и немного выпить, – объявила Фернанда, шагавшая впереди, облокотившись на руку Аполлинера. – Теперь мы живем в прекрасном месте, и я обожаю принимать гостей. Вы знаете, что Пабло снял мне квартиру на бульваре Клиши. Все, кто что-то значит в Париже, живут именно там.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– О, мастер наконец-то сказал свое слово! – воскликнула Фернанда с драматическим жестом. – Пикассо так не думает. Что само по себе есть утверждение, не слишком далекое от истины.

– Полегче, Фернанда, – предупредила Жермена.

Ева встряла в пикировку между двумя женщинами, хотя понимала, что они гораздо лучше знают особенности характера Пикассо.

– Все нормально… может быть, в другой раз.

– По́лно вам, мадемуазель Умбер. Нет другого времени, кроме настоящего. В Париже нужно хвататься за любую возможность, и Пабло отлично умеет это делать. Расскажи им, Пабло! Поведай, каково быть мастером!

– Перестань, Фернанда, – простонал он в ответ.

– Con calma, mi amigo[15], – произнес муж Жермены. Даже не зная испанского, Ева понимала, что друг Пикассо просит его не устраивать сцен, свидетелями которых они не раз становились раньше.

– Мастер портить настроение другим людям, – сквозь зубы прошипела Фернанда.

– Не стоит его подзуживать, – убеждала Жермена, и Еве вдруг захотелось немедленно сбежать отсюда.

Положение становилось все более напряженным. Луи еще крепче вцепился в плечо Евы. Оба чувствовали, что назревает ссора.

– Стоит ли говорить о том, как он подзуживает меня? – горячо прошептала в ответ Фернанда.

– Тебя? – выкрикнул Пикассо, быстро приблизившись к ним сзади. – Я дал тебе все, о чем ты когда-либо просила!

– Давайте-ка все успокоимся, пока еще не поздно, – предложил Рамон, пытаясь сгладить неловкую ситуацию. – Думаю, нам нужно выпить.

– Блестящая идея, – одобрил Аполлинер.

– Я бы предпочла опиум, – шаловливо заметила Фернанда.

– Тебе прекрасно известно, что этому больше не бывать.

– Не решай за меня, Пабло, – парировала Фернанда.

– Я могу сказать тебе то же самое, mi сorazón?[16] – резко бросил он.

Вместо квартиры Фернанды они отправились в кафе «Сиреневый хуторок»[17] на бульваре Монпарнас, модное заведение, где по вечерам собирались молодые интеллектуалы. Они собрались у длинной стойки бара из красного дерева, где молодые парижане в белых фраках и галстуках и женщины в элегантных платьях дегустировали разные напитки. Скорее всего, эти посетители собирались в оперу или недавно пришли оттуда.

Пикассо наклонился к Еве.

– Я начал рисовать тебя сразу же после твоего ухода, – сказал он, нарушив трескотню разговоров и звяканье тарелок.

– Ты зря тратишь время, – ответила она, пряча взгляд.

– О, я очень ценю свое время, – заверил он и мгновенно стал серьезным. Потом, оглянувшись по сторонам, спросил: – Тебе понравилась книга?

Фернанда уже открыто флиртовала с Луи, и Еве показалось, что она довольно пьяна.

– Сильветта использует ее в качестве подпорки для двери.

– О, Сильветта.

– Ты ее тоже соблазнил, да? – дерзко поинтересовалась Ева в тот момент, когда к ним подошел Аполлинер.

– Я слышал, вам нравятся мои стихи, – добродушно заявил он, непринужденно втиснувшись между ними, как человек, разделяющий двух незнакомцев посреди толпы.

– Да.

– А есть ли среди них те, которые нравятся больше других?

«Знают люди, что время их судит, / Но надежда любить по пути /Нам позволила руки сплести. / Что сулила цыганка, то будет». Эти стихи всегда казались мне очень личными.

Ева заметила искру ревности в глазах Пикассо и втайне порадовалась этому.

– Вы помните наизусть?

– Лишь несколько строф. «Срываю вереск… Осень мертва… / На земле – ты должна понять – / Мы не встретимся больше. Шуршит трава… / Аромат увядания… Осень мертва… / Но встречи я буду ждать»[18].

– Я поражен, мадемуазель.

– Посмотри, Апо, готов ли наш столик, – требовательно проворчал Пикассо. Казалось, он совершенно не обращал внимания на Фернанду и на то, что происходило между ней и Луи на дальнем конце барной стойки.

– Я должен снова встретиться с вами. Позвольте мне написать ваш портрет.

– Стать вашей натурщицей, как в прошлый раз? Думаю, нет.

– Неужели это действительно было так плохо, мадемуазель Гуэль? – настаивал Пикассо, наклонившись так близко, что она ощущала его дыхание у своей шеи, как и прилив теплого, первобытного влечения, тут же возникшего между ними.

Ева подняла бокал и сделала глоток. Когда она увидела, как дрожит ее рука, то медленно опустила бокал на стол в надежде, что он ничего не заметил.

– Я ведь не знала, что вы с кем-то живете, – наконец сказала она.

– А я не знал о вашей невинности и неопытности, так что мы оба находились в невыгодном положении.

Ева не ожидала, что он окажется настолько хитроумным, а его присутствие будет таким обворожительным, особенно в толпе людей, когда его любовница находилась лишь в нескольких шагах. В обществе Пикассо Ева чувствовала себя стесненно, но сейчас она была достаточно рассержена, чтобы не поддаваться на его изощренные уловки.

– Извините, но я не хочу играть с вами, – сказал Пикассо и накрыл ладонью ее пальцы под стойкой бара. – Только скажите, что вы позволите мне снова увидеть вас.

– А как же мадам Пикассо?

– Как выяснилось, у Фернанды появился новый любовник, юный хлыщ из Германии. Мои друзья думают, что я ничего не знаю. Они пытаются оградить меня от переживаний и хотят лишь одного: чтобы я и дальше занимался живописью. Все, что угодно, лишь бы сохранить мир и выгодно продавать мои картины. Но я-то знаю обо всех приключениях Фернанды!

– Это слишком опасно для меня, – Ева покачала головой. – Я действительно не хочу вмешиваться в ваши отношения.

– Увы, mi belleza[19], но мне кажется, что вы уже это сделали.

Когда их столик наконец был готов, Аполлинер настоял на том, чтобы Ева села рядом с ним, и они еще немного побеседовали о поэзии и поэтах, которые ей нравятся. Потом, в свою очередь, он собирался раскрыть ей, как ему удалось написать некоторые самые загадочные и часто трудные для понимания стихи. По словам Аполлинера, разговор с человеком, который понимает его искусство, доставит ему огромное удовольствие. Пикассо сидел напротив нее между Жерменой и Рамоном. В течение всего обеда, несмотря на разделявшее их расстояние, он почти не сводил глаз с Евы. Она ощущала его взгляд даже в те моменты, когда Аполлинер делился своими откровениями о поэзии и наркотиках.

– Вы когда-нибудь писали о любви? – спросила она, после того как официант принес блюдо с террином[20].

– Я никогда не был влюблен, – он вздохнул. – Только похоть, не более того. А я взял за правило писать лишь о том, что хорошо знаю.

– Это выглядит благоразумно. Думаю, я тоже никогда не была влюблена, – Ева тихо рассмеялась, понимая, что это не так.

– По словам Фернанды, вы тоже родом из Польши, мадемуазель Умбер?

– Там познакомились мои родители. Мой отец француз, а мать – полячка. Мы жили там, когда я была ребенком, а потом отец привез нас во Францию.

Разговор был удивительно непринужденным, если принять во внимание, что она беседовала с человеком, чьими стихами так давно восхищалась.

– На самом деле, меня зовут Ева Гуэль, но здесь, в Париже, я отказалась от этого имени. Хочу посмотреть, что может предложить жизнь парижской девушке, которую зовут Марсель Умбер.

– О да, такое имя гораздо ближе для парижан. Впрочем, оно кажется не вполне настоящим из-за вашей чудесной польской улыбки. А мое настоящее имя совсем не поэтично: Вильгельм Костровицкий, но как собрат по крови буду надеяться, что вы не станете рассказывать об этом, – он добродушно рассмеялся.

– Фернанда сказала, что она тоже называла себя разными именами после приезда в Париж.

– Включая мадам Пикассо.

– Вы этого не одобряете? – спросила Ева.

– Если и не одобряю, то не смею говорить об этом. Фернанда Оливье – это сила, с которой следует считаться. И она определенно не из тех, кому можно перечить.

С другой стороны стола внезапно донесся чарующий голос Фернанды. Она говорила Луи, что придумала ему имя, и с завтрашнего дня он должен называть себя Маркуссисом. Она считала, что это превосходное имя обязательно принесет ему удачу.

– Буду считать, что вы меня предупредили, – обратилась Ева к Аполлинеру.

– Вы ее новая подруга, поэтому вам не о чем беспокоиться, – с тихим горловым смешком произнес он и взялся за нож и вилку. – До тех пор, пока вы ей нравитесь.

Глава 7

– Ну, Пабло Диего Руис-и-Пикассо, что за дьявол в тебя вселился? Будь я проклят, если ты не пьян в стельку! – проворчал Макс Жакоб, отступив от распахнутой двери своего кирпичного дома на бульваре Барбес.

– Я в порядке, – пробормотал в ответ Пикассо, пока коляски и автомобили проносились на улице за его спиной. Его глаза налились кровью и как будто смотрели в разные стороны. – Где у тебя вино?

– Боюсь, у меня его нет, старина. Звучит знакомо? – поддразнил Макс. Он никогда не упускал возможности поговорить со старым другом на равных. Макс дал Пикассо первую крышу над головой в Париже, одолжил ему несколько сантимов, когда тот нуждался в деньгах, покупал ему еду. Теперь он считал, что это давало ему право на вольности, которое имели лишь немногие другие знакомые художника.

– Тогда где твой эфир? Я знаю, это у тебя есть, – речь Пикассо была невнятной.

– Каким бы другом я был, если бы сказал тебе? – Макс перехватил руку Пикассо, когда тот потянулся к ящику секретера. – В последний раз я хватил через край, амиго. Два дня назад я очнулся перед домом в луже собственной рвоты, а бродячая кошка вылизывала меня. Такое поэтичное переживание наставляет на путь истинный. Клянусь тебе, я навсегда отказался от этой дряни.

Макс говорил об этом как о пустяке, но на самом деле он уже давно вел тщетную борьбу с наркотиками. Два года назад, когда Фернанда и Пикассо перестали курить опиум, Макс, как будто наперекор им, добавил к растущему списку своих вредных привычек еще и эфир.

– Мне нужно поговорить о Фернанде, а из всех наших друзей ты меньше всего расположен к ней, поэтому будешь со мной честен.

– Ты хочешь сказать, что я меньше всего подвержен ее соблазнам, – Макс фыркнул и закрыл дверь.

– Да, если хочешь.

– Пожалуй, это имеет большее отношение к моим сексуальным предпочтениям, чем к моему благоразумию, non ami. Она никогда не имела чувственной власти надо мной. Впрочем, как и все остальные, я признаю ее неопровержимую красоту.

– Я не уверен, что теперь она владеет моими чувствами.

Макс отступил на шаг, словно получил пощечину, и опустился в обшарпанное кресло возле угольного камина.

– Вот дерьмо. Право же, не ожидал услышать это от тебя.

– Я тоже.

Пикассо провел ладонью по лицу и горестно застонал. Он устал, запутался и определенно был недоволен собой. Все эти чувства были ему отвратительны из-за их патетичности. Только внутренняя сила имела значение и возбуждала его как в отношениях с женщинами, так и в живописи.

– Фанни Телье снова позировала тебе? – с подозрением в голосе спросил Макс, когда они устроились рядом в старой гостиной, изобиловавшей декоративными папоротниками. Окна были закрыты тяжелыми бахромчатыми занавесками, а вдоль стен выстроились книжные полки.

– Дело не в ней и не в ком-то еще, – солгал Пикассо. Упоминание о Еве казалось ему предательством в отношении неопытной девушки, впрочем, не лишенной соблазнительного темперамента. – И не в Фернанде, а в предсказуемости нашей жизни, в наших постоянных метаниях, – он вздохнул. – На самом деле, я не знаю. К тому же речь идет о моей работе. Никто, кроме Канвейлера, не понимает мои новые картины. Все хотят урвать кусочек моего успеха, но никому нет дела до того, что стоит за ним.

– Тебе двадцать девять лет, mon ami. Рано предаваться таким мрачным раздумьям. И перестань жалеть себя.

– В последнее время я чувствую себя таким старым… Я так устал, как будто прошел уже свой путь до конца.

– Боже милостивый, Пабло, что за дьявол в тебя вселился? Фернанда всегда была твоей музой, любовью твоей жизни.

– В том-то и дело! – Пикассо вскинул руки в умоляющем жесте. Его лицо внезапно покраснело от раздражения. – Но что, если она не моя муза? Что, если кому-то другому суждено вдохновлять и поддерживать меня? Что, если я останусь запертым в этой клетке, если не освобожусь и не найду ее, другую женщину? Dios mio, ayudame[21], где твой эфир?

Макс с силой выдохнул и покачал головой.

– Это тот немец, верно? Апо советовал ей быть осторожнее, но она никогда не слушает… Не знаю, кто из вас хуже. Может быть, вам обоим нужно куда-нибудь уехать. Скоро лето… Почему бы не смыться из Парижа на какое-то время? Отправляйтесь на юг, подышите свежим воздухом, а? Возьмите ваших животных. Ты же знаешь, этот маленький зверинец всегда поднимает тебе настроение. Занимайся живописью, занимайся любовью, и этот мальчишка быстро исчезнет из вашей жизни.

Но исчезнет ли интерес Пикассо к Еве? Преодолеет ли он эту тягу к чему-то иному, от которой никак не мог избавиться? Почему он позволил себе так увлечься ею?

Чем больше Пикассо думал о Еве, тем больше ему хотелось быть с ней.

– Подумай как следует, Пабло. Фернанда – одна из нас. Предупреждаю, наша компания едва ли примет новую женщину после всех этих лет, проведенных вместе. Если подумать, то я тоже вряд ли смогу видеть кого-нибудь другого рядом с тобой. Сейчас Фернанда может казаться несносной, но она одна из нас, mon ami, помни об этом.

Глава 8

– Этому костюму как раз не хватало ярко-красных манжет, чтобы зрители могли следить за моими движениями без слов; именно так я буду удерживать их внимание. Марсель, как я тебе обязана! – Мистангет повернулась и драматическим жестом обняла Еву. Представление вот-вот должно было начаться.

– Кто бы мог подумать, что наша маленькая фея станет костюмером в «Мулен Руж»! – проворковала Луиза Балти, направляясь к ним через гримерную.

– Вообще-то я не придумала этот костюм, – возразила Ева, покраснев от похвал, к которым она не привыкла и которым не вполне доверяла. – Я лишь немного улучшила его.

– Скромность в Париже не приветствуется, – заявила пышнотелая комедиантка. – Все мы должны пользоваться своим положением. Ради всего святого, посмотри на меня!

– Она совершенно права, – заметила Мистангет. – Ты уже показала свои лучшие качества.

– И спасла меня: вовремя починила рваные чулки и панталоны на прошлой неделе, поэтому моя верность не знает границ, – горячо поддержала Луиза.

– Рада слышать это, – Ева улыбнулась. – Но создание одного костюма еще не делает меня настоящей портнихой. Пожалуй, рановато награждать меня высокими званиями, особенно без одобрения мадам Люто.

– Это верно. Но ты заставила всех обратить на себя внимание, так что новая должность – это лишь вопрос времени, – предсказала Луиза.

– Когда мне заглянуть за тобой, чтобы отправиться в субботний салон Гертруды Стайн? – спросила Мистангет. – Ты ведь собираешься составить мне компанию, не так ли?

Глубоко запустив руку в карман юбки, Ева прикоснулась к мешочку с трубочным табаком, который всегда носила с собой в этом новом тайнике. Теперь он казался надежным якорем, когда многое в ее жизни начало быстро меняться.

Она понимала, что будет выглядеть подозрительно, если не пойдет сейчас, после официального приглашения. К тому же, Ева просто не могла обидеть Мистангет, поэтому она испытала облегчение, когда Луи тоже попал в число приглашенных. Она боялась оказаться одна рядом с Пикассо.

Все это скоро закончится – по крайней мере, так она внушала себе, когда началось представление, хотя не могла удержаться от искушения выглянуть из-за кулис и посмотреть на столик, где обычно сидел Пикассо с друзьями. Но девушка, не увидев его на привычном месте, была смущена и разочарована. Вместо Пикассо за столиком восседала дородная седая женщина в широкополой шляпе со страусиным пером, в руке она держала раскрытый веер. Рядом с ней расположился мужчина с рыжеватой козлиной бородкой, который выглядел откровенно скучающим.

«Ну и хорошо», – решительно подумала Ева. Подглядывать за Пикассо было все равно, что играть с огнем.

Она посмотрела на номер гейши и на испанский танец Луизы, последовавший за ним. Танец оказался серьезным испытанием для комедиантки, кружившейся в яркой бахромчатой шали и черном болеро под гром аплодисментов. Как ни удивительно, но сегодня не случилось никаких мелких неприятностей, требовавших внимания Евы. Она испытывала нечто вроде облегчения, рассеянно щупая мешочек, лежавший в кармане юбки. Завтра уже суббота. Выходные подкрались незаметно, и она была вовсе не уверена, что готова к новой встрече с Пикассо. Она до сих пор не могла решить, что ей надеть.

– Тебя что-то беспокоит? – спросила Мистангет, когда Ева в антракте помогала ей снять головной убор и кимоно.

– Не знаю.

– Вы поссорились с Луи?

– Я же говорила, мы просто друзья.

– Ага, но ему хотелось бы стать для тебя более близким человеком. Это написано у него на лбу. Мальчик без ума от тебя. Но, увы, насколько я понимаю, его чувства не встречают взаимности.

Ева покачала головой.

– Я просто не хочу его обижать.

– Но сердцу-то не прикажешь.

– Луи не имеет к этому никакого отношения, – вздохнула Ева.

– Что ты наденешь завтра, когда мы отправимся в салон?

– Если серьезно, то понятия не имею, – Ева натянуто улыбнулась. – У меня нет ничего достойного для такого случая.

– Ты просто не знаешь Гертруду! Это настоящее воплощение авангардизма. Большую часть времени она расхаживает в простом черном кафтане и в сандалиях с открытыми мысками, словно монашенка. Когда познакомишься с ней, то поймешь.

– Как вы думаете, мсье и мадам Пикассо обязательно пойдут туда?

– Несомненно. Пабло был первым другом Гертруды в Париже, и без ее покровительства или горячего интереса ее брата к его картинам вполне возможно, что Пикассо сейчас стоял бы на перекрестке в Барселоне и рисовал портреты за горстку песет.

Ева очень мало знала о Гертруде Стайн, кроме того, что она была богатой американкой и пользовалась огромным влиянием в Париже. Раньше она еще не знакомилась с американцами, но время от времени видела их в городе. Ей они казались плохо воспитанными, вульгарными, с плохим вкусом. Но все говорили, что Стайны не похожи на обычных американцев. Их любовь к живописи и культуре граничила с одержимостью. Еве нравилась идея одержимости, потому что за этим стояло сильное чувство. Вопрос заключался в том, сможет ли она испытать такое чувство, которое целиком поглотит ее, – чувство, пережитое ею в ту ночь, о которой она теперь боялась вспоминать.

Большая студия на улице Флерю уже была полна гостей ко времени их прибытия. Всевозможные картины почти целиком скрывали беленые стены, и в помещении, обставленном тяжелой мебелью из красного дерева, было почти не продохнуть от сигаретного дыма. Мужчина у входа тепло приветствовал Мистангет и пропустил Еву и Луи вместе с ней мимо толпы американских туристов, жаждавших попасть внутрь. Она видела, как Луи гордо расправил плечи, когда взял ее за руку и двинулся вперед. Ее сердце колотилось, хотя и по совершенно другой причине. Она запретила себе открыто глазеть на гостей, чтобы не показаться недалекой мещанкой.

Оказавшись внутри, Ева с головой окунулась в атмосферу вечера, стараясь запомнить все, до мельчайшей подробности. Она видела Аполлинера и Сару Бернар, оживленно споривших о чем-то за большим столом в центре комнаты. Благодаря афишам, развешанным по всему городу, Ева узнала бы великую актрису в любой обстановке. Она носила ярко-зеленое платье с буфами на рукавах, а ее волосы выглядели такими же необузданными, как и ее репутация.

Кто-то рядом с ними с драматическим придыханием читал стихи Верлена, а другой отстаивал ценность поэзии Бодлера. Многие гости рассматривали картины, развешанные на стенах, а из невидимой виктролы[22] лилась мелодия «Регтайм бэнд Александра» популярного молодого композитора Ирвинга Берлина.

Ева не могла поверить, что находится здесь, среди ярчайших представителей современного поколения. Она, казалось, парит над привычным миром, оставшимся дома. Здесь могли осуществиться любые желания!

А потом, в другом конце комнаты, она увидела его. Он появился там как будто внезапно.

Пикассо сидел в углу студии один, однако для нее он был центром многолюдного салона. Художник устроился на оттоманке, плечи его были сгорблены, а подбородок тяжело упирался в кулак. Стена за его спиной была покрыта картинами всевозможных форм и размеров. По крайней мере, это было что-то новое. Не остроумный и обаятельный художник, а просто мужчина, который выглядел так, словно ему хотелось поскорее уйти отсюда.

«Сумрачный гений», – подумала она. Ее так же влекло к нему, как и раньше.

К нему подошла женщина. Она была одета в черный кафтан и сандалии. Шею украшало тяжелое ожерелье из янтарных бусин. Ее светло-каштановые волосы были небрежно откинуты со лба, а на щеках играл молодой румянец. Разумеется, это Гертруда Стайн. Описание Мистангет было абсолютно точным.

Женщина уселась на оттоманку рядом с Пикассо и положила руку ему на плечо. Секунду спустя они начали о чем-то беседовать друг с другом, не обращая внимания на остальных.

– Они похожи на заговорщиков.

Голос раздался прямо у нее за спиной. Ева вздрогнула и обернулась.

– Лео Стайн, – представился стройный, но уже лысеющий молодой человек. Он покачивался на каблуках и добродушно смотрел на Еву. Одет он был в коричневый сюртук, а на переносице плотно сидели очки. В руке мужчина держал бокал. – Я брат мисс Стайн. С кем имею честь беседовать?

– Марсель Умбер.

– Очередная подруга Пикассо?

– Мы здесь вместе с Мистангет.

Он улыбнулся еще шире.

– А, из «Мулен Руж»! Я заметил, как вы смотрите на него, поэтому осмелился высказать свою догадку. Впрочем, не вы первая так смотрите на нашего художника. Пабло такой обаятельный и талантливый…

– И женатый, – с улыбкой добавила она, стараясь выглядеть уверенно. Для нее было важно дать понять, что она знает о подруге Пикассо, чтобы собеседник не заблуждался на ее счет. – Мне очень жаль, если показалось, будто я подглядываю.

Лео Стайн наклонил голову и оценивающе посмотрел на нее через узкие линзы очков в золотой оправе.

– В строгом смысле слова, они не совсем женаты. Но вы правы: он с успехом может считаться семейным человеком. У этой пары прелюбопытная история. Они цапаются друг с другом, словно кошка с собакой. Иногда кажется, будто они готовы убить друг друга. Все слышат, что они собираются расстаться после скандала, а на следующий день он появляется с ней под ручку, как если бы ничего не случилось.

Ева почувствовала, как у нее сводит живот при мысли о непростых отношениях Пабло и Фернанды. Лишь тогда она заметила, что Луи, стоявший рядом с ней, внимательно слушает их разговор. Она выпрямила спину и с улыбкой посмотрела на него.

– Пикассо женат на мадемуазель Оливье? – с интересом спросил Луи. – Мне никто не говорил об этом.

– Но она повсюду называет себя мадам Пикассо. Полагаю, она считает, что заслужила этот титул, – заметил Лео. – Впрочем, она мне нравится, так что я вынужден согласиться.

– Но если они на самом деле не женаты, это лишь для показухи, разве не так? – Луи неожиданно увлекся скандальной темой.

– Ерунда, – вмешался женский голос с американским акцентом. – Партнер есть партнер, а закон может катиться куда подальше.

Когда Ева повернулась, то увидела необычную миниатюрную женщину с угольно-черными волосами, длинным носом и совершенно не женственными усиками над верхней губой.

– Ева, это Алиса Токлас, – объявил Лео Стайн. – Она… спутница моей сестры.

– Какая у вас история? – спросила Алиса.

– История?

– Что привело вас сюда? Всегда есть какая-то история. Кто-то хочет стать художником или танцовщицей… Все приходят к Гертруде в надежде, что их талант где-нибудь пригодится. Каждый чего-то хочет.

Я хочу отобрать любовника у другой женщины, – промелькнул мгновенный ответ в голове у Евы, но она прикусила язык и промолчала.

Хотя ее разум громко протестовал против этого, что-то заставило Еву бросить быстрый взгляд на Пикассо, пока Лео Стайн смотрел в другую сторону. Пикассо встал с оттоманки и медленно направился к ней сквозь толпу. Стук собственного сердца эхом отдавался в ее ушах. Руки он засунул в карманы брюк, а огромные черные глаза не отрывались от ее лица.

– Заговоришь о черте, и он тут как тут, – с усмешкой произнес Лео. – Мадемуазель Умбер, это Пабло Пикассо. Еще год назад я бы представил тебя как мастера, Пабло, но эти кубистские выкрутасы, на которых ты теперь настаиваешь, заставили меня серьезно усомниться в твоем здравомыслии… и в твоем таланте.

– Друг мой, мы уже обсуждали это, – проворчал Пикассо и вежливо кивнул Еве.

– Очевидно, вы настоящий диссидент, мсье Пикассо, – сказала она с уверенной улыбкой, удивившей ее саму.

– Все мы здесь немного диссиденты, – добавила Алиса. – Просто Гертруда и Лео так любили твои предыдущие работы, Пабло, что им трудновато принять новый этап твоего творчества.

Лео приподнял брови и пожал плечами в знак согласия.

– Я где-то слышала, что повторение – это первый гвоздь в крышку гроба художника, – заметила Ева.

– Вот именно, – Пикассо улыбнулся ей.

– Ладно, пока вы оба наслаждаетесь своим остроумием, я собираюсь представить Лео Саре Бернар, – сказала Алиса. – Ваш друг может присоединиться ко мне, если хочет познакомиться с живой легендой. Она сама так себя называет.

Алиса жестом пригласила Луи следовать за ней; тот не нуждался в повторном приглашении и отошел в сторону.

– Рад тебя видеть, – тихо сказал Пикассо, когда их собеседники смешались с толпой.

– Я тоже рада, – ответила Ева. Ее сердце выпрыгивало из груди.

– Я сожалею обо всем, что случилось, – продолжал он, и Ева видела, что он искренен.

Она пожала плечами и слабо улыбнулась, уверенная в том, что любые ее слова в этой ситуации прозвучат глупо.

– Девушки часто увлекаются известными художниками. Для тебя это, наверное, не редкость.

– Зато ты – настоящая редкость. Такая же редкая, как сапфиры, которые я вижу в твоих глазах.

Ева фыркнула от смеха, когда услышала избитый комплимент, но напряжение между ними немного смягчилось.

– Кто сказал про первый гвоздь в крышку гроба художника? – спросил он.

– Точно не знаю, но уверена, что кому-то это пришло в голову.

– А ты быстро соображаешь.

– Это моя мать быстро соображает, а не я. Мне до нее далеко.

– Если ты хоть в чем-то похожа на нее, то она незаурядная женщина.

– Да, это так, – согласилась Ева и услышала печаль в собственном голосе. Она все сильнее тосковала о родителях каждый раз, когда думала о них.

– Твои родители живут в Париже? – он незаметно придвинулся к ней поближе.

– В Венсенне.

– И они позволили такой красивой юной девушке одной приехать сюда?

– Нет. Я убежала из дома. И, как видишь, я оказалась не такой уж юной.

– Dios mio, – искренним тоном произнес он. – Они плохо с тобой обращались?

– Это я ужасно обошлась с ними. Я знала, что они не разрешили бы мне уехать, поэтому, как ребенок, сбежала из дома без их благословения.

– Умная, красивая и решительная?

– Мне больше подойдет слово «самовлюбленная».

– Не будь так сурова к себе, ma jolie. Честолюбие – это мощная сила. Благодаря ему я приехал сюда из Барселоны. Это случилось десять лет назад, и моя мать потратила все свои сбережения, чтобы я смог заниматься живописью в одном городе с великим Сезанном.

– Ты и мсье Касагемас?

Ева заметила боль, промелькнувшую на лице Пикассо при упоминании о друге, который покончил жизнь самоубийством.

– Да.

– Уверена, что теперь ты с лихвой отплатил матери своими успехами, – добавила, стараясь как можно скорее сменить тему.

– Со временем ты сделаешь то же самое. Мистангет рассказала нам, как ты спасла ее своей уловкой с костюмом гейши. Вчера вечером я смотрел представление, и оно было изумительным. Она в большом долгу перед тобой.

– Теперь уже я в долгу перед ней. Но я не видела тебя в зрительном зале.

Он приподнял брови и почувствовал себя увереннее.

– Приятно знать, что ты решила поискать меня.

– Я не искала… то есть это было не специально. Ты обычно сидишь впереди, правда? – спросила Ева, хорошо понимая, что ее слова выглядят попыткой оправдаться.

– Почти всегда, за исключением прошлого вечера. Мы пришли слишком поздно.

– Там сидела пожилая пара, больше никого не было.

К ее глазам внезапно подступили слезы. Ева не ожидала этого и часто заморгала, но она понимала, что Пикассо все видит.

– Тебя что-то печалит.

– Всего лишь подумала о родителях. Теперь я часто вспоминаю их.

– Это я могу понять, – с сочувствием произнес он. – Я часто возвращаюсь мыслями к своей семье в Барселоне. А ты пробовала позвонить родителям и извиниться перед ними с тех пор, как приехала в Париж?

Ева покачала головой. Она не понимала, что он имеет в виду.

– Позвонить?

– Да, по телефону.

– По правде говоря, я никогда не видела телефона, – призналась Ева. Хотя она слышала о новом изобретении, признание заставило ее почувствовать себя ужасно невежественной. Пикассо снова получил перед ней преимущество.

– Это легко исправить, – сказал Пикассо и взял ее за руку. Его пожатие было теплым и крепким, даже немного властным. – Давай встретимся.

Ева нервно огляделась по сторонам. Что, если кто-то их увидит? Она уже многим пожертвовала ради приезда в Париж и теперь не могла рисковать.

– Где?

– Так уж вышло, что в вестибюле отеля «Морис» есть телефонный аппарат.

– Так уж вышло, – повторила Ева. – Ты хочешь, чтобы мы встретились в гостинице при свете дня?

– Да, чтобы позвонить по телефону, – он серьезно кивнул, не сводя глаз с лица Евы, отчего ей стало совсем не по себе. Она понимала, что ее холодный фасад быстро растает под лучами желания к этому недостижимому мужчине. От этого у нее снова началась паника. Она не знала, стоит ли верить его словам или нет.

– Ты что же, совсем мне не доверяешь? – шепотом спросил Пикассо.

– Нет, не доверяю, – искренне ответила Ева. – Но ценю твое желание помочь. Это очень любезно с твоей стороны.

– Разумеется, у меня есть мотив, ma jolie, – снова признался он.

Еве очень хотелось, чтобы он перестал называть ее так по-французски, с горловым испанским акцентом. Возможно, она бы все сделала для него, если бы они остались наедине, но она боялась этого теперь, когда ей стало так много известно о Фернанде.

– Провести хотя бы несколько минут рядом с тобой…

– А что об этом подумает мадам Пикассо?

– Она не моя жена, maldita sea![23] – заявил он с нотками гнева в голосе.

– Однако она принадлежит тебе в истинном смысле этого слова, – Ева знала, что говорит как обиженная девочка, но у нее не оставалось другого оружия.

– Si. Es verdad[24], – признал Пикассо, потирая шею и озираясь вокруг. Казалось, он вдруг тоже вспомнил, что находится среди толпы, где большинство гостей знали о его отношениях с Фернандой. – Но ее счастье больше не зависит от моей опеки.

– Тем не менее, что она подумает обо мне? О нас обоих?

– Я лишь предлагаю услугу своей знакомой, не более того, – с растущим раздражением ответил Пабло, как будто ему бросили вызов. Ева подумала о том, что, наверное, нечасто кто-то осмеливается бросать вызов такому могущественному человеку. – Так ты хочешь позвонить в Венсенн или нет?

– У моих родителей нет телефона, мсье Пикассо. Они простые люди.

– Но рядом с вашим домом есть почтовое отделение?

– Да, довольно близко.

– Тогда мсье Пабло из Парижа попросит оказать ему услугу.

Ева не знала, имеют ли жители Венсенна хоть малейшее представление о знаменитом художнике из Парижа. Тем не менее она не могла игнорировать такую редкую возможность, а Пикассо казался абсолютно искренним.

– Встретимся перед отелем «Морис» на улице Риволи в понедельник после полудня. Ты знаешь, где это находится?

– Конечно, я знаю этот район, но никогда не была…

– Значит, в два часа дня, – сказал художник, пресекая ее возражения.

В этот момент Фернанда положила руку на плечо Пикассо и погладила его легким, но властным жестом. Ева даже не заметила ее приближения. При виде высокой красавицы с темно-рыжими волосами в дорогом шелковом платье персикового оттенка, она внезапно испытала мучительную неловкость.

– Ах, Пабло, вот ты где! Пойдем, cherie; я снова защищаю твою работу перед Лео и Гертрудой, но без тебя это очень утомительно. Добрый день, Ева. Как хорошо, что вы пришли, – она немного помедлила, глядя на Еву. – Знаете, не могу поверить, что я до сих пор не обращала внимания, какое у вас удивительно приятное лицо. Глаза большие и ярко-голубые, словно кукольные. Пикассо любит такие характерные черты, и они часто вдохновляют его к работе. Если подумать, Пабло, стоит предложить Еве позировать для тебя. Тебе всегда были нужны новые натурщицы, и я уверена, что ей не помешают карманные деньги.

Голос Фернанды был теплым и тягучим, как мед.

Единственным, что помешало Еве чувствовать себя перед ней вполне комфортно, были разногласия, которые она наблюдала между Фернандой и Пикассо в цирке Медрано. К тому же сегодня вечером Пикассо тоже не выглядел довольным. Вероятно, Мистангет была права в том, что Фернанду больше заботил титул мадам Пикассо, чем мужчина, который предоставлял его ей.

Ева выдумывала всевозможные причины, которые позволили бы ей отказаться от посещения отеля «Морис» в понедельник, но в конце концов любопытство одержало верх. Независимо от истинных намерений Пикассо, она чувствовала его доброе отношение и не забывала об этом. Она лишь надеялась, что Пикассо не снимает номер в гостинице, где может соблазнять благодарных девушек и развращать их. Разумеется, она не исключала такой возможности и для себя и была не вполне уверена, что ответит отказом на его просьбу.

Ева позаимствовала у Сильветты красивое желтое платье с зауженной талией и аппликацией из розовых цветов и понадеялась, что оно придаст ей уверенности. Она нервно ждала у входа в отель, расхаживая между двумя швейцарами с каменными лицами, одетыми в красные сюртуки и черные цилиндры.

Минуту спустя на улицу вышел Пикассо, облаченный в хорошо подогнанный черный костюм, начищенные до блеска туфли и дорогую темную шляпу. Он был как никогда похож на знаменитого человека, которому подобает находиться в таком месте. Он взял руку Евы и поднес ее к губам.

– Ma jolie, вы прекрасно выглядите, – сказал он, одарив ее чарующей лукавой улыбкой. – Очень рад, что вы пришли.

– Я сомневалась, стоило ли мне приходить.

– Но я рад, что вы все-таки сделали это.

– Нас не увидят? Я не хочу давать повод для сплетен.

Ева, как только увидела Пикассо, сразу же поняла, что хотела этого. Она хотела его. Пора становиться взрослой и не бояться трудностей. В конце концов, разве не для этого она приехала в Париж?

– В отеле «Морис» очень тактично относятся к клиентам, – сказал Пикассо, и Ева задалась вопросом, откуда он это знает, но решила промолчать.

Он крепко взял ее за руку и провел внутрь. Они прошли по толстому турецкому ковру с рубиново-изумрудным узором, расстеленному во всю ширину под блистающей хрустальной люстрой. Ева старалась не глазеть на роскошные золоченые кресла в стиле Людовика XIV и гобеленовые портьеры, перехваченные золотыми кистями. Они миновали статуи из позолоченной бронзы на мраморных пьедесталах по пути к лестнице, поднимавшейся к высокому сводчатому коридору. Девушка подумала, уж не ведет ли он к номеру Пикассо, и ощутила дрожь предвкушения, когда они свернули за угол к алькову с бархатным диваном и столом, накрытым парчовой тканью с причудливой вышивкой. На столе стоял аппарат, в котором она узнала телефон: массивная металлическая коробка, выкрашенная в зеленый цвет и расписанная золотистыми цветами. Большая трубка лежала не на рычаге, а на столе рядом с телефоном, соединенная с ним черным шнуром.

Пикассо посмотрел на нее. Ева понимала, что он сделал звонок еще до того, как вышел на улицу, чтобы встретить ее. Связь уже была установлена, поэтому ей не придется долго ждать, а тем более попрощаться с надеждой, едва успевшей возникнуть. Теперь отступать уже было поздно.

– Почему ты это делаешь? – тихо спросила она. У нее пересохло в рту. Ощущение зрелости, которое она пыталась призвать на помощь, куда-то исчезло.

– Не знаю. Наверное, я пытаюсь быть лучше, чем есть на самом деле. Твоя мать на линии, cherie. Возьми трубку и поговори с ней.

У нее больше не осталось вопросов, да это и не имело значения.

– Было нетрудно найти родителей Евы Гуэль в таком городке, как Венсенн. Давай же, – мягко настаивал он. – Можешь не торопиться. Я буду ждать в коридоре.

К ее глазам подступили слезы, сердце гулко забилось в груди.

– Теперь, когда я здесь, то не знаю, смогу ли…

– Разумеется, сможешь. Судя по голосу, она чудесная женщина. Но у нее такой же сильный акцент, как у меня, поэтому нам понадобилось время, чтобы понять друг друга, – он улыбнулся.

Слезы текли по лицу Евы, когда она взяла тяжелую черную трубку и оглянулась на Пикассо, словно неуверенный ребенок. Она испытывала страх и раскаяние. Бегство от родителей в этот момент казалось чем-то совершенно непростительным.

– Ты не узнаешь, пока не попробуешь, ma jolie, – сказал Пабло и исчез за углом, оставив ее одну с трубкой в руке.

– Алло?

– Ох, Ева! – произнес голос на другом конце линии. – Czy to naprawde ty? Неужели это ты?

Пикассо ждал Еву в коридоре, как и сказал ей. Судя по сочувственному выражению его лица, она понимала, что выглядит зареванной.

– Спасибо, мсье Пикассо, – официальным тоном произнесла Ева в тщетной попытке сохранить между ними дистанцию, хотя уже в следующий момент он заключил ее в объятия. Ее голос все еще дрожал от слез, когда она обняла его за шею и с благодарностью привлекла к себе.

– Мсье Пикассо – это отец моей матери. Надеюсь, теперь ты можешь называть меня Пабло? – с хитрой улыбкой поинтересовался он. – Ты же знаешь, мне еще не исполнилось тридцати лет, и глядя на тебя сейчас, я вовсе не чувствую себя древним старцем.

– Сейчас я чувствую себя глупой девчонкой, – призналась Ева, вытирая глаза и нос носовым платком, который достала из кармана платья. – Но это было очень великодушно с твоей стороны.

– Чтобы подкрепить твою благодарность, мне даже хочется сказать, что это было очень непросто сделать. Но самом деле это было легче легкого, – сказал он и нежно поцеловал ее в щеку. – Кроме того, ты мне нравишься.

– Я честно не знаю, что и думать, – созналась Ева, ощущая огонек страсти, снова промелькнувший между ними.

Пикассо поцеловал ее в другую щеку. Его губы были теплыми и чувственными и задержались на ее коже немного дольше, чем следовало.

– Не думай. Чувствуй. Только так нужно жить, рисовать… и любить.

– Ты не свободен, чтобы говорить со мной о любви.

– Любовь – это понятие, а эмоция – это вдохновение. Разумеется, я говорю лишь в абстрактном смысле, – ответил он голосом, ласковым и соблазнительным одновременно, ему трудно было скрыть свои истинные желания.

Они стояли так близко друг к другу, а в коридоре было так тихо, что Ева могла слышать стук его сердца. Она чувствовала, как поднимается и опадает его грудь, и понимала, что теперь может произойти все, что угодно.

– Я благодарю тебя от всего сердца и всегда буду благодарна тебе, – тихо сказала она и отстранилась от него за мгновение до того, как он успел снова поцеловать ее. – Но теперь мне нужно идти.

Девушка отвернулась, но художник взял ее за руку.

– Пожалуйста, Ева, не уходи.

Огонек между ними снова ярко вспыхнул, и взгляд его темных глаз приковал ее к месту.

– Мне очень жаль, мсье Пикассо, но я в самом деле должна уйти. Ради нас обоих.

Она понимала, что это правда. Ей пора идти. Но, отдаляясь от него, Ева ощущала мучительную тоску по чему-то настолько глубокому и постоянному, что ей хотелось плакать. Пабло Пикассо был такой же могучей силой, как ураган, и сегодня она приблизилась к величественному центру идеального шторма, после которого наступает полный штиль и ярко светит солнце.

В своей квартире на бульваре Клиши Пикассо посмотрел в окно на кроны деревьев, снял шляпу и темный плащ, повесил их на крючок и тяжело вздохнул. Фрика приветствовала его на паркетном полу, мотая головой и махая хвостом. Когда Пикассо увидел лужицу, то понял, что Фернанда забыла выгулять собаку.

Он вернулся домой с тяжелым сердцем. Ему не хотелось отпускать Еву, но он знал, что должен это сделать. Как ему хотелось, чтобы она осталась… О, эти глаза! Он мог плавать в их синеве. Он мог рисовать ее и тонуть в ней. Но он не заслуживал ее преданности или восхищения. В конце концов, она отвергла его. Он долго жил с Фернандой и собирался продолжать в том же духе, что бы это ни означало. Она не была дурной женщиной; просто их отношения в последнее время осложнились, но они несли на себе отпечаток стольких шрамов и травм, что он был не в состоянии устранить ее из своей жизни.

«Ах ты, эгоистичный ублюдок», – подумал он, перебирая почту, кучей лежавшую на столе красного дерева в прихожей. Он понимал, что часть его существа желала обеих женщин.

Метания между верностью традиции и тягой к новизне всегда были его недостатком.

Он увидел письмо от своего агента Канвейлера, где, несомненно, находился контракт на продажу «Девушки с мандолиной», для которой Фани Телье позировала несколько месяцев назад. Два письма пришли из Барселоны. Один конверт был подписан аккуратным наклонным почерком его матери, а второе письмо написал его друг Хуан Грис. Он отложил конверты в сторону и взял газету с самого низа. Под сгибом бумаги он прочитал заголовок, набранный жирным шрифтом. Американский магнат Джон Джейкоб Астор скандально женился на молоденькой любовнице под рев всеобщего неодобрения. «Хорошо тебе, Астор, – подумал он. – Тебя не заботит, что подумают другие люди». В другой статье говорилось о том, что новый премьер-министр Франции Эрнест Монис был вынужден отказаться от предстоящего отпуска из-за ухудшающегося политического кризиса в отношениях с Германией. Третья статья провозглашала, что Мария Кюри только что получила вторую Нобелевскую премию. «Вот это настоящий успех», – подумал он.

Пикассо бросил газету на стопку писем и похлопал Фрику по голове.

– De nada[25], – нежно обратился он к собаке. – Я заставлю ее убрать за тобой. В следующий раз будет знать.

Он прошелся по комнатам с высокими потолками и панорамными окнами, выходившими на зеленый бульвар. Фернанда изысканно обставила их, в основном используя выручку от продаж его нескольких последних картин. Пол был устлан толстым красно-синим турецким ковром, каминная полка сверкала черным мрамором, книжные шкафы из красного дерева возвышались почти до потолка. Стена за диваном была увешана его картинами и эскизами, которые Фернанда особенно любила. На многих портретах и этюдах она позировала обнаженной. В свою новую студию в Бато-Лавуар он перевез только самые ранние работы.

Пикассо обвел взглядом роскошную комнату, вспоминая их первую студию. Она была голой – без ковров и стульев, с единственной кроватью на железной раме. У них не было отопления, и вечно не хватало еды.

– Фернанда! – позвал он. Он вдруг обрадовался своему возвращению домой, несмотря на прежние сомнения.

Она спала обнаженной на их супружеской кровати, рядом пристроилась сиамская кошка, свернувшаяся клубком у нее под боком. Когда-то Пикассо думал, что пышные формы Фернанды были самыми совершенными во всем мире. Он был просто одержим ими. Сейчас он уже не помнил, сколько раз писал с нее картины и делал этюды, с одеждой и без нее, когда она была одной из самых прославленных парижских натурщиц. Боже, как он любил ее тогда…

Пикассо приблизился к кровати, и Фернанда, ощутив его близость, потянулась к нему и обвила его шею гладкими руками. Они уже много раз повторяли фигуры этого танца. Простой физический контакт быстро воспламенил его желание. Он схватил ее руку и поднес к губам, целуя тонкую кожу от предплечья к запястью. Они снова вместе? Возможно ли это?

Когда Пикассо опустился на кровать и изогнулся над ней, целуя ее шею и плечи, он обнаружил что-то невероятно эротичное в странном полусне Фернанды. Ее густые темно-рыжие волосы, разбросанные по подушке, обрамляли ее лицо, глаза оставались полузакрытыми. Лишь тогда, в приливе растущей страсти, он оглянулся и увидел пустую чашечку из-под опиума на полу рядом с кроватью. Трубка валялась рядом. Тяжкое разочарование быстро погасило пламя его желания, и он опустился на спину рядом с ней. Пикассо только что осознал, что не почувствовал сладковатый, обволакивающий запах опиумного дыма, когда вошел в квартиру, потому что не хотел этого делать. Большая часть его существа все-таки хотела, чтобы у них с Фернандой все было хорошо.

Когда она снова погрузилась в сон, Пикассо молча смотрел на нее, с грустью вспоминая старые добрые дни. Он ощущал нежность, смутное томление и сожаление. Возможно, так будет всегда. Секунду спустя он встал, взял одеяло, сбившееся на край постели, аккуратно накрыл Фернанду и поцеловал ее шелковистую щеку. Потом он улегся рядом и крепко обнял ее, словно каким-то образом мог преодолеть судьбу, ожидавшую их. Хотя он уже понимал, что это невозможно.

На следующее утро Пикассо сидел за столом с раскрытой газетой в руках, когда Фернанда вышла на кухню. Она проснулась, укрытая одеялом, увидев пустую чашечку из-под опиума, по-прежнему валявшуюся на полу. Ей понадобилось лишь мгновение, чтобы понять, в каком состоянии она находилась вчера вечером, когда Пабло вернулся домой и увидел ее.

Глядя на Пабло и не обращая внимания на кошку, отиравшуюся у ее ног, Фернанда внутренне содрогнулась. Она плотнее запахнула халат на груди, когда он оторвал взгляд от газеты. Между ними повисло напряженное молчание.

– Хорошо выспалась? – наконец спросил он.

– Вчера ты сказал, что придешь поздно.

– В последнее время я часто меняю планы, – сухо отозвался он.

– Я думала, тебя не будет весь вечер.

– Я тоже так думал. – Он наконец отложил газету и внимательно посмотрел на нее. – Откуда ты его взяла, Фернанда?

Она понимала, что он имеет в виду опиум.

– Сам знаешь, откуда.

– Проклятье, Макс! Cabron![26] Я убью его!

– Он не виноват. Я устала, и он пожалел меня. Ты же знаешь, как я умею выпрашивать, – она широко распахнула глаза и улыбнулась той застенчивой улыбкой, которой когда-то завоевала его сердце. На этот раз Пикассо не отреагировал, поэтому Фернанда подошла поближе, опустилась ему на колени и обвила руками его шею.

– Давай уедем на лето куда-нибудь подальше от Парижа и от искушений Макса, – предложила она.

– Мне нужно какое-то время побыть одному.

Фернанда была потрясена.

– Пабло, мы не расставались уже почти четыре года, – умоляюще произнесла она.

– Знаю. Но мой друг Маноло из Барселоны, ты же помнишь его? Сейчас он работает над скульптурами в небольшом южном городке Сере. Он считает, что местные краски вдохновляюще подействуют на меня, а сейчас я нуждаюсь как раз в этом. Мне нужен новый источник вдохновения.

Она встала и провела рукой по волосам, откинув их со лба и распустив волной по спине, обтянутой шелковым халатом.

– Ты у нас всегда на первом плане, не так ли?

– Нам нужно расстаться на несколько недель, вот и все. Мы оба знаем, что у тебя здесь еще есть дела. Возможно, их будет легче закончить, если меня не будет в Париже.

Фернанда заметила странный блеск в его глазах и едва не отвела взгляд, прочитав там горькую правду.

– Он ничего не значит для меня, Пабло. Это всего лишь маленькая игра, ты же знаешь!

– Знаю. Но поживи здесь несколько недель, ладно? Потом я пошлю за тобой.

– Ты не оставляешь мне выбора. Я хорошо знаю этот твой взгляд.

Мучительное ощущение разлуки с новой силой нахлынуло на нее.

– Пожалуйста, не уезжай, – прошептала она.

Пикассо медленно встал и повернулся к ней.

– Мне нужно время.

– А мне нужен ты.

Он ласково погладил ее по щеке большим и указательным пальцами, и Фернанда закрыла глаза от его прикосновения. «Не умоляй, – подумала она. – Это всегда плохо кончается».

Ей хотелось плакать, но это не имело смысла. Она вернет его, как это бывало всегда, подумала Фернанда, когда Пикассо вышел из кухни, а потом из квартиры, захлопнув за собой дверь.

Часть II

Слава, любовь, величие

Глава 9

Сере, июль 1911 года

«О, это страна, благословенная Богом, – с довольной улыбкой подумал Пикассо, – el pais de Dios!» Его друг Маноло был прав, когда убеждал его приехать на юг Франции, чтобы немного отдохнуть от Парижа. Маленький, безыскусный городок Сере в летнее время всегда был наполнен сладким ароматом созревающих вишен и мерным стрекотом цикад.

Прошло уже довольно много времени с тех пор, как он расстался с Фернандой. Он не привык к миру, где терпкий аромат ее духов не следовал за ней шлейфом.

Сидя под навесом уличного кафе, Пикассо глубоко затянулся сигаретой, наполнив легкие горячим дымом. Ему нравилось это ощущение и возможность свободно курить без постоянных жалоб Фернанды. Он достаточно мало пил, чтобы не страдать от похмелья, и уже давно не употреблял опиума. И это было истинным удовольствием.

По сути дела, Сере был каталонским городком, находившимся в считаных милях от границы с Испанией. Старые платаны затеняли дворы и булыжные мостовые. Недалеко от него двое пожилых мужчин по-испански беседовали о политике. Их выговор звучал как музыка для Пикассо, смаковавшего звуки родного языка после одиннадцати лет жизни в Париже.

Он посмотрел на недоеденное блюдо с рисом и свининой и еще раз глубоко затянулся. Здесь даже готовили замечательные испанские бокадильоc[27], несмотря на тот факт, что городок находился во Франции, а не в Испании.

Теплый летний ветерок шелестел в кронах деревьев, возвещая о предстоящей жаре. Пикассо собирался уйти, но это место было похоже на райский уголок. Укромное. Тихое. Спокойное.

С тех пор как он приехал сюда, он снова стал использовать свои прежние художественные приемы и был рад им, как старым друзьям. Он вновь вместе с Маноло занимался лепкой, чего не делал уже несколько лет. Глина была приятной на ощупь – мягкой, податливой и почти чувственной.

Даже его стиль живописи изменился и определенно стал более энергичным. Местная цветовая палитра отражала настроение его сердца. Если Париж заставлял его обращаться к приглушенным оттенкам серого, коричневого, бежевого и голубого цветов, здесь он выбирал сочные краски, полные света. Пикассо также начал экспериментировать с формами, а однажды, послушав вечерний квартет на площади и тронутый душевной мелодией, он также начал проводить опыты с музыкальными инструментами – кларнетами и гитарами, – используя их в качестве натуры для своих холстов. Он включал в этюды музыкальные ноты, а потом и газетные вырезки с отдельными словами и обрывками фраз, которые ему особенно нравились. Для этого ему не нужна была ни натурщица, ни любовница. Таким образом он освобождался от лишних обязательств.

Да, творческий отпуск вдали от городской суеты, транспорта и отвлечений благотворно повлиял на него. Но, вместе с тем, он находился вдали от Евы.

Пикассо со вздохом посмотрел на улицу Сан-Ферре, по которой тащилась старая телега. Какого дьявола он не может забыть эту девушку? Миновал всего лишь месяц, но казалось, будто после разлуки с ней прошла целая вечность. В ней было тихое очарование, которое сочеталось с пьянящей жизненной энергией. Расстроенный, он бросил окурок на мостовую и встал.

Пытаясь избавиться от мыслей о ней, Пикассо направился по пыльной аллее, ведущей к старинному монастырю капуцинов на окраине города. Покровитель Маноло, богатый молодой американец Берти Хэвиленд, предложил им обоим там поработать. Это был один из соблазнов, выманивших Пикассо из Парижа: старое каменное здание с терракотовыми крышами и высокими оштукатуренными стенами, выглядело строгим и уединенным. Оно стояло на небольшой возвышенности над городом. Ему нравилось это место, особенно потому, что здесь почти ничто не отвлекало его от работы.

Размеренное существование, свободное от тревог и забот личной жизни, позволяло ему сосредоточиться только на работе и на людях из своего творческого круга, разделявших эту страсть. Он не испытывал такого вдохновения со времен своих первых опытов в кубистском стиле. Это всегда наводило его на мысли о Жорже Браке, друге и соратнике по стилю, – единственном художнике, который умел говорить на его творческом языке.

Пикассо все чаще думал о Браке за прошедшие недели и чувствовал, что его творческая энергия достигла вершины. Как они спорили, дискутировали и сравнивали свои картины, когда встречались друг с другом! Только истинный соперник пробуждал его лучшие качества, и Пикассо тосковал по этому вызову. Теперь, после смерти его кумира Поля Сезанна, Брак был единственным, кто мог претендовать на этот титул, кроме Матисса. Он был не менее одаренным, чем Пикассо, и оба знали об этом.

«Приезжай в Сере», – написал Пикассо Браку, хорошо понимая, что эти слова очень похожи на мольбу.

Но он не брезговал любыми средствами ради достижения цели. В сущности, он был мастером своего дела. Он уже давно осознал, что положение единственного сына в доме, полном женщин и при отсутствующем отце, имело свои преимущества. Но самое главное, если он какое-то время не поддавался соблазнам секса, то ощущал мощную тягу к соперничеству, смирявшую его пыл.

Брак ответил, что приедет в конце июля, сможет приехать лишь на две недели, и что у него есть сюрприз. Пикассо не был большим любителем сюрпризов, если сам не устраивал их.

Когда он приблизился к концу бульвара, квартет возле кафе «Гранд» завел новую мелодию. Это была чрезвычайно популярная «Последняя песня» Гарри Фрагсона. Мелодия донеслась до Пикассо сквозь шелест листвы. К своему неудовольствию, он хорошо помнил ее. Знакомые слова ma jolie, звучавшие в песне, когда он находился так далеко от Парижа, мгновенно рассердили его.

Ну конечно, ma jolie. Она больше не принадлежала ему, но это был ее выбор.

Пикассо закурил очередную сигарету и постарался забыть о Еве.

«Приезжай поскорее, Брак! – подумал он. – Мне нужно отвлечься!»

Глава 10

Теперь Мистангет и Морис Шевалье официально стали «ведущими исполнителями». Звезда сцены, сиявшая от удовольствия, с готовностью сообщала всем, кто был готов слушать ее, что своей удачей она обязана идее Евы с номером гейши. Это действительно был самый популярный номер представления, а также любимый номер Мистангет. Морис наконец обратил на нее внимание. Кроме того, именно Ева помогла ей найти алиби для мсье Оллера, когда ей стало плохо в тот вечер. Теперь несколько других актрис обратились к Еве за советом по усовершенствованию их костюмов. Это сделало ее еще более известной и укрепило ее дружбу с Мистангет.

– Дай мне знать, как я могу отплатить тебе за услугу, я сделаю это без задержек, – часто провозглашала Мистангет с оттенком драматизма в голосе.

Ева обычно кивала и улыбалась, не в силах представить тот момент, когда прославленная актриса сможет реально помочь ей. Они по-прежнему существовали в разных мирах. Еве было достаточно того, что она зарабатывает себе хорошую репутацию и находит свой путь в Париже. Она была в фаворе у танцовщиц, работников сцены и даже у мадам Люто, поэтому в конце концов могла рискнуть и попросить отлучки на один день ради короткой поездки в Венсенн для встречи с родителями.

Пикассо помог наладить отношения с ними, и Ева была безмерно благодарна ему. Непринужденная легкость, с которой он организовал телефонный звонок, смягчила горечь его отъезда из Парижа и внезапного отсутствия в ее жизни.

Она узнала от Мистангет, что он уехал куда-то на юг Франции для занятий живописью. Чувство утраты стало менее острым, когда до нее дошли слухи, что Фернанда Оливье осталась в Париже. Значит, их пути с Пикассо тоже разошлись.

– Странно представить их порознь, – заметила Мистангет, когда одевалась перед вечерним представлением.

Завтра Ева собиралась поехать в Венсенн, поэтому уже теперь сгорала от нетерпения. Даже упоминание о Пикассо могло лишь ненадолго отвлечь ее.

– Что вы имеете в виду? – спросила она, штопая носок красного шелкового чулка, который Мистангет предстояло носить во втором акте. Актриса наклонилась к зеркалу над гримерным столиком.

– Только то, что Фернанда уже больше пяти лет имеет власть над ним. Они ссорятся как кошка с собакой, но всегда находят способ помириться.

– Значит, он уже оставлял ее одну в Париже и уезжал писать картины в другое место?

Мистангет повернулась на табурете, прикрепляя жемчужную сережку к мочке уха.

– То-то и оно. Ты умеешь хранить тайны? – она понизила голос. – На прошлой неделе Фернанда сказала мне за завтраком, что он впервые не захотел взять ее собой. Впервые за долгие годы он заявил, что им нужно пожить отдельно. Она была безутешна. Титул мадам Пикассо очень дорог Фернанде, и полагаю, она совсем не готова им поступиться.

– Но что, если они разлюбили друг друга? Или, может быть, мсье Пикассо заинтересовался кем-то еще? – Ева старалась говорить безразличным тоном, опустив голову и глядя на свою работу.

– Нет такой женщины, которая могла бы соперничать с ней в красоте или обаянии, – Мистангет ухмыльнулась. – Если Фернанда захочет вернуть Пабло, она эта сделает. Ты встречалась с ней и знаешь, что я имею в виду. В конце концов, она заманит его в свои сети, как это происходило всегда. Поверь мне, все члены их маленькой компании уже не раз видели, как она это делает.

Еву передернуло от презрения. Это было настоящее осиное гнездо. То, что она позволила себе впутаться в эту историю, оставалось лишь списать на собственную глупость. Нравится ей это или нет, пора избавиться от навязчивых мыслей о Пабло Пикассо. В Париже есть и другая жизнь, не имеющая отношения к роману с чужим любовником.

На следующее утро Ева, одетая в легкое черное пальто, черную шляпу и высокие сапожки на пуговицах, вошла в поезд подземки, отправлявшийся в Венсенн. Луи отправился с ней для поддержки, так как Сильветте пришлось отправиться в «Мулен Руж» на репетицию. «Лучше с другом, чем одной», – думала Ева, когда они молча сидели рядом, слушая ритмичный перестук колес на рельсах.

Еве не терпелось попасть домой, хотя бы на несколько часов. Она так хотела посидеть на простой материнской кухне и впитывать знакомые ароматы вместе со сладостными воспоминаниями о детстве. Сейчас она особенно нуждалась в тех вещах, от которых когда-то бежала в столицу.

Через некоторое время Луи потянулся и взял ее за руку, слегка дрожавшую от напряжения, хотя до сих пор она не сознавала этого. Вопреки своим чувствам, Ева не стала отстраняться от него. Луи был верным другом и добрым человеком, и какая-то часть ее души радовалась его присутствию, потому что ей не пришлось проделать этот путь в одиночестве.

Когда она вошла в родительский дом, отец сначала долго сердился. А мать много плакала. Но они, конечно же, радовались возвращению Евы в маленький семейный дом с выцветшими розовыми обоями, разномастной мебелью и занавесками, привезенными из Варшавы. Как обычно, Адриен Гуэль сидел за маленьким кухонным столом, обхватив рукой полупустой стакан с красным вином, пока его жена вытирала слезы краем фартука.

– Значит, ты вернулась домой, или как? – спросил отец. Он не поднимал головы от стакана. Ева обменялась быстрым взглядом с матерью, которая тут же отвела глаза. Она слышала тиканье дедовских часов в соседней комнате.

– Я ненадолго, папа.

– Обращайся к нему уважительно, Ева, – прошептал Луи.

Тогда Еве стало понятно, что Париж изменил ее. Она больше не была застенчивой и послушной девочкой. Несомненно, Пикассо тоже изменил ее. Но, кроме того, теперь она имела работу, цели, устремления и определенное будущее – и всего этого она добилась самостоятельно.

Ее мать приготовила ароматную баранью ногу, и они неловко расселись вокруг стола. Мелкие банальности, которыми они обменивались друг с другом, прерывались долгими напряженными паузами.

– У тебя очень красивое платье, – по-польски заметила мать Евы.

Ситцевое платье с короткими рукавами и узким поясом, которое она надела под пальто, было украшено цветочным орнаментом.

– Ева сама сшила его, – с нотками гордости произнес Луи. – А еще она сделала костюм для одной известной актрисы, и другие тоже стали обращаться к ней за помощью.

– В этом твоем кабаре, – проворчал Адриен Гуэль.

– Это не просто кабаре, папа, а знаменитый «Мулен Руж».

– Если они показывают свои подштанники и дрыгают ногами, то это кабаре.

Ева вскочила на ноги и бросила на стол свою салфетку. Луи уставился на нее.

– Как видно, ничего не изменилось.

– А чего ты ожидала? – оборвал ее отец.

– Может быть, немного радости за меня, потому что я чего-то добилась самостоятельно? Я собиралась подождать еще, чтобы доказать это вам обоим, но судя по всему, ожидание будет долгим.

Она достала несколько франков из кармана платья, положила их на стол и вышла из кухни. Секунду спустя мать догнала ее на парадном крыльце.

– Ты же знаешь, он не изменится, – обратилась она к Еве.

– А я изменилась. Париж изменил меня так, что ты и представить себе не можешь.

– Тогда расскажи мне об этом. Каково это, жить в Париже? Ты встречалась со знаменитыми людьми? – спросила ее мать с нотками зависти в голосе, которые Ева никогда не слышала раньше. Обе смотрели через двор на улицу. Для Евы эта улица всегда выглядела так, как будто вела в никуда.

– С несколькими, – наконец ответила она и внезапно подумала о Пикассо. – Мистангет тоже стала моей подругой.

– Актриса? – воскликнула ее мать и удивленно улыбнулась. – Я видела ее фотографию в газете.

Ева поняла, что произвела впечатление, и ее сердце наполнилось гордостью.

– Да. С ней произошел неприятный случай, и я сумела отчистить ее костюм. С тех пор она регулярно благодарит меня. Один раз она даже отвела нас с Луи в вечерний салон Гертруды Стайн.

– Гертруда Стайн, американская покровительница изящных искусств, о которой все говорят?

– Я и понятия не имела, что ты знаешь это имя, мама, – Ева улыбнулась от удивления.

– Я все-таки читаю газеты. Я же не полная pequenaud[28].

Обе рассмеялись, подставляя лица свежему ветру. Шелест листвы заполнял паузы в разговоре.

– Я скучала по тебе, kochany[29], – тихо сказала мать, перейдя на родной язык.

– Знаю. Я тоже скучала по тебе.

– Тогда расскажи мне о Пабло, о том испанце, с которым я говорила по телефону на почте. Бог ты мой, это было нечто!

Ева изумилась тому, как просто Пикассо представился ее матери, хотя мог бы произвести гораздо более сильное впечатление. У нее защемило сердце. Ева покосилась на мать, сидевшую на крыльце рядом с ней. Ей не хотелось бы походить на тот образ женщины, который являла собой ее мама. Хотя она и немного располнела, но по-прежнему оставалась достаточно изящной и напоминала Еве о том кружеве, которое создавала из ничего. Ее глаза были такими же ярко-голубыми, как у дочери, а рот – таким же маленьким. Но ее лицо было отмечено следами жизненных невзгод, которые ничто не могло скрыть.

– Это всего лишь знакомый, который сказал мне, что знает, где найти телефон, – солгала она.

– Значит, между вами ничего нет? Ничего такого, о чем мог бы беспокоиться Луи?

– Я же говорю, Пабло – мой хороший знакомый. Кроме того, его любовница очень красива.

– Его… kurwa[30]? – она произнесла последнее слово по-польски, подчеркивая свое презрение. – Ты встречалась с ней?

– Да, мама, в салоне у Стайнов. Так уж принято в Париже, если не сказать больше.

– Что ж, мне нравится твой Луи. Ты приехала в большой город и все-таки нашла поляка, к тому же художника.

– Он рисует шаржи и карикатуры для газеты. Его вряд ли можно сравнить с Пикассо.

– Пикассо?

– Это замечательный художник-авангардист.

– Насколько я понимаю, avant-garde по-французски означает отказ от условностей.

– Отказ от условностей нельзя назвать оскорбительным, мама.

– Тогда, как ты это называешь? Я читала о некоторых из этих художников. Мне кое-что известно, Ева. Теперь ты знакома с известными людьми, и рядом с тобой чудесный юноша из родной страны, с которым можешь разделить свою жизнь.

– Но так ты смотришь на вещи, мама.

– Но в моем видении нет ничего плохого.

Еве хотелось сказать, что она не любит Луи. Она жаждала поведать матери, что всецело увлечена другим мужчиной, – одним из знаменитых художников, отвергавших условности, который зарабатывал много денег, рисуя кубы и треугольники, – но она не смела быть откровенной даже с ней. Мария-Луиза Гуэль не могла понять, что Париж на самом деле изменил ее дочь. Кроме того, ее чувства к Пабло Пикассо так или иначе были фантазией. А фантазии, как и сны, – слишком личные и хрупкие вещи.

Глава 11

Пикассо обнял Жоржа Брака и был раздосадован собственной слабостью: к его глазам подступили слезы. Он ненавидел слезливость и, громко кашляя, постарался сделать так, чтобы друг не заметил его слез.

– Как славно видеть тебя, дружище, – сказал он.

Лишь тогда он понял, что Брак приехал не один. Мгновенное ощущение, которое он испытал, было странно похожим на ревность. Молодая женщина, словно тень, стояла рядом с его другом.

– Ты помнишь Марсель? – с гордой улыбкой спросил Брак.

Пикассо внутренне содрогнулся от этого имени, прозвучавшего как злая насмешка судьбы. Он уже встречался с возлюбленной Брака, но забыл, что ее тоже зовут Марсель… как будто на свете не было других имен.

«Неужели нужно каждый раз швырять прошлое мне в лицо, чтобы доказать, что бог существует?» – подумал он. Разумеется, теперь он вспомнил Марсель – высокую и немного отчужденную, элегантную и голубоглазую, с прямыми светлыми волосами и россыпью веснушек на носу. Марсель идеально дополняла грубоватую внешность и дородную фигуру Жоржа. Брак тоже был высоким, с густыми темными волосами и яркими глазами сапфирового оттенка. Он легко мог бы подавить своим присутствием любую другую женщину, но она была не такой, как остальные.

– Теперь мы женаты. Марсель мне законная жена, чего нельзя сказать о твоей Фернанде.

Пикассо знал, что Фернанда недолюбливает Брака. Она находила его откровенно вульгарным, хотя такие же черты у самого Пикассо были для нее привлекательными. По крайней мере, так она говорила раньше. Но независимо от мнения Фернанды, Пикассо наслаждался обществом Брака. В спорах и беседах с ним он чувствовал, что живет полноценной жизнью.

– Мои поздравления, – сказал Пикассо, пожимая руку Марсель. Он подумал, что обнять ее будет не совсем уместно. Она была слишком красива, а ее имя навевало слишком много воспоминаний. Марсель. Ева. Как бы она себя ни называла, ее лицо снова и снова возникало перед мысленным взором Пикассо, несмотря на упорные попытки забыть о нем. Он соблазнял других женщин и забывал их, как однажды забудет и эту… если только приведет мысли в порядок.

Фрика потерлась о его ногу и помахала лохматым рыжим хвостом, равнодушно глядя на Брака.

– Как я посмотрю, ты привез свою зверюгу, – сказал Брак, и солнце заиграло на его кудрявых черных волосах через открытое окно светового люка.

– Я всегда вожу ее с собой. Она моя любимица.

– И ты не забываешь напоминать об этом.

Марсель наклонилась и погладила собаку по голове.

– Кстати, у меня есть и другая зверушка.

– Ну, и как ее зовут? – Брак улыбнулся.

– Избавь меня от твоего нормандского юмора и прибереги его для жены, – пошутил Пикассо и кивнул Марсель. – На самом деле, это не «она», а «он» и принадлежит к обезьяньему племени.

– Ты серьезно… обезьяна? – повторил Брак по-французски, как будто испанский язык, на котором говорил Пикассо, скрывал истинное положение вещей.

– Я купил обезьянку у шарманщика возле кафе «Ротонда». Мне не понравилось, как с ней обращаются, поэтому я предложил взамен эскиз, нарисованный на салфетке. Можно не сомневаться, что шарманщик продал его гораздо дороже, чем стоила обезьяна, но мне совсем не жаль. Так или иначе, мой новый знакомец ведет себя интереснее, чем большинство женщин.

Брак от души рассмеялся, и в звуке его смеха было что-то теплое и земное, напомнившее Пикассо о семье и о прошлой жизни в Барселоне. Марсель тоже улыбнулась, и Пикассо заметил, как она потянулась к руке мужа. Этот жест заставил его поморщиться. Он знал, что Марсель любит Брака со всеми его недостатками – действительно любит, а не делает вид. Ему оставалось лишь гадать, обретет ли он когда-нибудь такую любовь.

– Ну ладно, тогда покажи мне свои работы, – предложил Брак. – Я побывал в Нормандии и переполнен идеями.

Они провели несколько часов в старинном монастыре, где в XVII веке жили монахи, давшие обет восстановления католической веры. Теперь они беседовали о картинах Пикассо, сравнивая свои представления о формах и цветах. Марсель тихо сидела в сторонке, и время от времени Пикассо думал о том, как грустно, что они с Фернандой никогда не появлялись вместе в этом странном и волнующем мире, объединявшем людей, которым выпала нелегкая судьба любить художников.

В тот вечер, когда Марсель легла спать, художники остались одни в просторной студии, освещенной множеством свечей. Их голоса эхом раздавались в помещении. Оба пили вино, курили, смеялись и спорили до тех пор, пока их мысли не начали путаться. Пикассо устал строить из себя знаменитого художника. В конце концов, когда творческий порыв миновал и страсти улеглись, он на самом хотел побыть просто Пабло Диего Руисом-и-Пикассо – сыном человека, который умел хорошо рисовать только голубей, но желал лучшей судьбы для своего сына.

Это было частью семейного наследия, всегда остававшегося с ним.

– Мне нравится твоя обезьянка, – с усталой улыбкой заявил Брак.

– Ты ей тоже нравишься.

– Ты больше не с Фернандой?

– Мы решили немного отдохнуть друг от друга.

Брак почесал отросшие бакенбарды, темные и кустистые на фоне бледного подбородка.

– Я слышал, это из-за немецкого парня.

– Слухи разносятся быстро.

– Все хотят, чтобы ты был счастлив, Пабло.

– Все хотят, чтобы я был успешным художником, а это совсем другое. Впрочем, я и так уже добился успеха.

– Успеха и счастья?

Пикассо посмотрел на влажный холст с недавно завершенной композицией: гитара и музыкальная нота. Это сочетание напомнило ему «Последнюю песню» Гарри Фрагсона, и воспоминание снова привело его к Еве.

– Я доволен, если не счастлив.

– Но ты даже не выглядишь довольным.

– Пока мы с тобой не виделись, произошло много разных вещей, амиго. Посмотри на себя: ты женат!

– Давай выкурим по сигаре, – предложил Брак и вывел Пикассо во двор, усыпанный гравием, где благоухали глицинии, а цикады пели так громко, что они едва могли расслышать друг друга. Художники уселись в крашеные металлические кресла и стали наблюдать за последними лучами заката, догоравшего на горизонте.

– Digame[31], – произнес Брак по-испански. Это слово он давно усвоил от самого Пикассо и теперь побуждал своего друга к откровенности. Пикассо глубоко затянулся сигарой, хотя предпочитал сигареты.

– Есть другая женщина.

– Неудивительно, – отозвался Брак. – Ты уже рисовал ее?

– Я нечаянно похитил ее невинность.

Брак посмотрел на холмы и глубоко затянулся. Между ними повисло молчание. Дым витал над их головами.

– Фернанда знает об этом?

– Я сказал, что поеду один. На этот раз она поняла, что я говорю серьезно, и оставила меня в покое.

– Думаешь, она поверила тебе?

– Думаю, да.

– Значит, тебе не безразлична та, другая женщина?

– В данный момент я просто одержим ею.

– О Господи.

Огоньки свечей мигали в лунном свете.

– Все слишком осложнилось, поэтому я уехал.

– Возможно, это было неблагоразумно с твоей стороны.

– Да, может быть.

– Как ее зовут, если не секрет?

– Ее зовут Ева, но так получилось, что в Париже она называет себя Марсель Умбер.

– Бог ты мой! – Брак покачал головой.

– Да.

Пикассо закрыл лицо ладонями и какое-то время молчал.

– Я дал обещание Фернанде, – наконец добавил он с тяжелым вздохом. – Я стараюсь выполнить его, но Dios mio, это так трудно!

– Ты не женат. Вас ничто не связывает.

– Она называет себя мадам Пикассо, и весь Париж об этом знает.

– Желания не всегда совпадают с действительностью.

– Но я мог все разрушить. Поэтому я уехал из Парижа, надеясь, что мое желание пройдет само собой.

– Ты решил, что можешь забыть о нем здесь, где тебя ничего не отвлекает.

– Если бы все было так просто…

– Эта девушка – Марсель или Ева – ты на самом деле чувствуешь, что она отличается от остальных? В прошлом ты далеко не всегда хранил верность Фернанде.

– Это самая странная вещь, Жорж. Ее настоящее имя – Ева, и мне иногда кажется, что она самая первая женщина в мире. С ней я чувствую себя по-другому, как будто могу стать первым мужчиной. Вернее, как будто я могу стать новым человеком, не похожим на предыдущего.

Пикассо провел ладонью по лицу, понимая, что не смог как следует объяснить свои чувства. Фрика вышла из студии и начала бегать кругами, а потом улеглась у его ног.

– Это нехорошо, – сказал Брак, покачав головой.

– И что мне теперь делать?

– Мы будем рисовать.

– До каких пор? – спросил Пикассо, подавив очередной тяжкий вздох.

– До тех пор, пока не пройдут самые острые симптомы. А потом мы снова начнем рисовать.

После этого они вместе писали картины и сравнивали полотна весь следующий день, пока Марсель приносила им чай и фрукты и опустошала пепельницы. Их горячие дискуссии о формах и структурах наполняли студию на холме над городком Сере.

Вид от монастыря, с пологим склоном и вишневым садом на переднем плане и городскими крышами в отдалении, был для них превосходным сюжетом. Они решили изобразить одну и ту же сцену, каждый в своей творческой манере и в кубистском стиле, а на исходе дня открыть бутылку вина и сравнить результаты.

В пять часов вечера Пикассо дожидался один на каменной террасе, пока Брак и Марсель не спустятся вниз после дневного отдыха. Марсель нравилась Пикассо, но его немного раздражало, с какой легкостью Жорж был готов уединиться со своей новой женой. Это отвлекало его. В конце концов, Пикассо пригласил друга, чтобы рисовать картины, а не отдыхать со своей женщиной.

Он прекрасно понимал, что завидует. Было ясно, что эту пару объединяет нечто большее, чем слова и жесты. Но это лишь подчеркивало, чего ему не хватало в собственной жизни, и заставляло его вспоминать некоторые собственные связи с женщинами в прошлой жизни, прежде чем он получил какое-то представление о настоящей любви.

Он закурил очередную сигарету и вспомнил, как его отец дон Хосе впервые привел его в бордель. Тогда он был всего лишь подростком.

– Вымещай свои желания здесь, сынок, а не на соседских девушках, – посоветовал отец, высокий и суровый, с темной бородой, обрамлявшей выступающие скулы. – Так твое искусство останется чистым, как и твоя репутация.

Дон Хосе положил руку на узкие плечи Пикассо, когда представлял сына местным проституткам. Он делал это, исходя из лучших побуждений.

К несчастью для Пикассо, переполненного юношескими впечатлениями, опыт той ночи не укротил его фантазии, а лишь разжег его интерес к женщинам. Следующим вечером он продал два эскиза на перекрестке, чтобы самостоятельно отправиться в бордель. Тем временем его младшей сестре Кончите, которая уже давно и тяжело болела, становилось все хуже, и поздним вечером, в алом свете угольной печи, его мать заставила всех молиться за здоровье девочки, подчеркнув связь между распущенностью сына, состоянием Кончиты и Божьей волей. Так в нем зародилось чувство вины, которое с тех пор не покидало его.

Потом была последняя ночь, когда Пикассо вышел на улицу, окутанный запахом дешевых духов и под руку с девушкой, прильнувшей к нему. Старшая сестра Лола поджидала его, прямая как палка, разгневанная и убитая горем. Пикассо посмотрел на нее и устыдился. Он попался, как заяц в силки.

– Если ты закончил, пора идти домой. Ты нужен маме. Кончите стало хуже. Очень жаль, что вы с отцом выбрали разные бордели, и мне понадобилось много времени, чтобы найти вас обоих.

Горькая желчь подступила к его горлу вместе со смесью стыда, ужаса и горя. Лола отвесила ему легкую пощечину.

– Ты уже стал похож на отца.

Эти два образа слились в его сознании и превратились в пугающее, искаженное целое. Целомудренность и похоть: его невинная младшая сестра, лежавшая при смерти, и юная проститутка, густо размалеванная помадой и оставившая тошнотворное красное пятно на его члене, как будто она решила заклеймить его. Когда Лола ушла, он согнулся пополам и сблевал на каменную стену в круге желтого света, под звуки музыки и света из распахнутой двери борделя за спиной.

Затем последовал странный момент, до сих преследовавший его, – яркие образы шлюхи и девственницы – его похоть, презрение к себе и двойственное отношение к тому и другому.

– Давай посмотрим, что у тебя получилось, – звучный баритон Брака оторвал Пикассо от его воспоминаний.

Он вздрогнул и отогнал мысли в темный закоулок своего прошлого.

– Мой холст стоит внутри.

Пикассо поднялся со скамьи.

– А мой здесь, – обратился он к другу и указал на мольберт, стоявший на другой стороне террасы. Брак подошел туда и стал осматривать картину в лучах заходящего солнца.

– Zut! C’est ne folie! Incroyable![32] Они почти одинаковые, – провозгласил он и издал победный клич. – Правда, у меня есть нюансы, которых здесь явно не хватает, – с ухмылкой добавил он.

– Дьявольщина! – проворчал Пикассо, когда Брак положил руку ему на плечо. – Боже, как хорошо заниматься этим вместе с тобой.

Он глубоко вздохнул.

– Мне нравится твоя передача игры света вот здесь, – Брак указал, где именно. – И вот этот цвет, который ты смешал для крыши. Выглядит необычно.

– Разумеется, я же Пикассо! – он криво улыбнулся, радуясь тому, что может думать о чем-то еще.

– А я Жорж Брак. Когда-нибудь мы увидим, чье имя запомнили лучше.

– Посмотрим, – отозвался Пикассо и закурил очередную сигарету.

Глава 12

Ева расстелила ткань для кройки и шитья рядом со своей кроватью, разгладила согнутые уголки и начала понемногу ровнять края. Одна из актрис, Мадо Минти, попросила ее помочь в изготовлении нового костюма. Сначала Ева с осторожностью отнеслась к этой сверхурочной работе. Она была рада дополнительному заработку и растущему уважению членов труппы, но понимала, что до сих пор никогда не создавала костюм с нуля. Тем не менее честолюбие вскоре укрепило ее решимость. Ей нравилось ощущение свободы и продвижение по карьерной лестнице без чьей-либо помощи. Она все еще тосковала о Пикассо и думала о возможности более серьезных отношений с ним. Но сейчас она была рада самостоятельно взяться за дело. Ева понимала, что скорее навсегда потеряет его, чем будет вести праздную жизнь, как Фернанда.

Сильветта Сида, прислонясь к изголовью кровати, подпиливала ногти, пока наблюдала за работой Евы. Летний дождик на улице стучал по стеклу, словно пригоршня камешков, брошенных в окно.

– Что это будет? – спросила Сильветта.

Она была босой и одета сегодня в фиолетовое платье. Она только что покрасила ногти на ногах, а руки ожидали своей очереди. Ева склонилась на полу над разложенной тканью.

– Не имею ни малейшего представления, – со вздохом призналась она и отвела волосы с лица тыльной стороной ладони.

– А ей что ты сказала?

– Сказала, что я что-нибудь придумаю.

– О Господи. Это очень рискованно.

– Мой отец всегда говорил: чем выше риск, тем больше награда.

У Евы болезненно сжалось сердце, когда она подумала об отце. Это ощущение удивило ее. Они с отцом уже долго не ладили, но она помнила лучшие времена из своего детства. Ее вновь обретенная решимость явно передалась от него.

– Ты так и не рассказала, как съездила к родителям, – заметила Сильветта, открывая флакон с красным лаком для ногтей.

Действительно, Ева не говорила об этом даже с Луи во время обратной поездки в Париж. Они сидели рядом в неловком молчании. Когда она вернулась в дом Ларуш, то открыла маленькую сумку, которую ей дала мать на крыльце во время прощания. Внутри лежали две пары удобных чистых панталон и десяток перников, ее любимых польских пирожных из заварного теста. Даже сейчас, при воспоминании об этом, у нее на глаза навернулись слезы.

Ева Гуэль и Марсель Умбер были очень разными людьми, а теперь это стало еще более заметно, чем раньше.

– Мама считает, что мне нужно выйти замуж за Луи.

– Ты не согласна?

Ева знала, что он хороший человек, и на мгновение задумалась о такой перспективе.

– Хотелось бы… если бы я могла.

– А что думает твой отец? – спросила Сильветта.

– Он думает, что я должна вернуться в Венсенн.

– А как же твои отношения с Пикассо?

Ева резко выпрямилась и выронила ножницы, упавшие на разложенную ткань.

– Только не говори, будто ты думала, что я ни о чем не догадывалась, – хихикнула Сильветта.

Ева пришла в ужас.

– Он сам сказал тебе? Или это была Мистангет? О Господи, что со мной будет!

– Никто мне ничего не говорил, но я вижу то, что вижу. Я была рядом в тот вечер, когда он пришел в гримерную вместе с мсье Оллером. Я видела вас обоих, а потом снова видела у Стайнов. Такие искры не летали в воздухе даже в день штурма Бастилии.

Ева покраснела, но не от смущения.

– Пикассо – настоящий бонвиван, – продолжала Сильветта.

– Я знаю.

– У него есть Фернанда.

– Это мне тоже известно.

– Луи был бы гораздо более надежным выбором.

– Но мне не нужен Луи, – с болью ответила Ева.

– Что же ты будешь делать?

– Сейчас он уехал на юг, и я в любом случае ничего не могу поделать.

– По словам Мистангет, Фернанда отправила Пикассо покаянное письмо, и они снова начали разговаривать друг с другом. Только вчера он ответил ей, и подозреваю, она вскоре отправится к нему.

Образ Пикассо ярко возник перед мысленным взором Евы. Запах лака для ногтей так напоминал его студию, пропахшую краской и скипидаром… Ева все помнила. Она знала, что вела себя наивно, но было трудно представить, что случившееся между ними ничего не значило для него. Она снова посмотрела на разложенную ткань для костюма.

– Это будет птица.

– Что?

– Костюм для мадемуазель Минти. Я нашла решение. Но я обошью его лентами, а не перьями. Они будут развеваться вокруг нее во время ее танца. Сейчас мне нужно думать о работе, а не о романах, которые ни к чему не приводят. По крайней мере, сценический костюм – это нечто такое, что может занять мысли хоть на какой-то срок.

Ева решила стараться не думать больше о Пикассо, но совсем забыть о нем у нее не получалось. Она обдумывала идею костюма со вчерашнего дня, и наконец все встало на свои места. Сама идея была позаимствована из воспоминаний о польском празднике, который она видела в детстве, – яркие цветные ленты, обвивавшие бедра танцовщиц. Уже тогда ей казалось, что они двигаются с птичьим изяществом. Они выглядели свободными и воздушными, особенно в сочетании с чарующими народными мелодиями. Несомненно, Мадо Минти представит эту концепцию в наилучшем свете, когда предложит ее мсье Оллеру и мадам Люто как собственную выдумку.

Ева подумала, что если бы она на самом деле превратилась в птицу, то взлетела бы над Парижем и вместе с ветром унеслась на юг, где смогла бы отыскать Пикассо. А когда они увидят друг друга, связь между ними вспыхнет так же ярко, как в тот вечер, когда он привел ее в Бато-Лавуар. Там не будет ни Сильветты, ни Луи и уж точно никакой Фернанды.

– Ты никому не расскажешь, правда? – спросила Ева, когда Сильветта закончила красить ногти.

– Про Пикассо? Зачем это мне? Так или иначе, между вами все равно не было ничего серьезного.

– Нет, конечно, нет, – пожалуй, слишком поспешно согласилась Ева. Идея костюма приобретала все более завершенную форму, она торопливо достала из-под кровати коробку с лентами и начала выбирать самые яркие.

Глава 13

«Мона Лиза» украдена! Объявлен поиск подозреваемых!

Пикассо скомкал газету, разложенную на коленях, и со свистом втянул воздух в легкие. Жара, уже который день стоявшая на юге Франции, становилась нестерпимой. На смену легкому дыханию весны пришли жаркие летние ветры, и Пикассо, Брак, Марсель и Маноло были вынуждены покинуть столики на улице и сидеть внутри оживленного кафе «Гранд», где потолочные вентиляторы лишь слегка перемешивали нагретый воздух.

На какой-то момент, словно напроказивший школьник, он подумал о возможности спрятать газету, чтобы никто не увидел заголовок… как будто новость могла от этого исчезнуть. В его нагрудном кармане лежало последнее умоляющее письмо от Фернанды, но даже она не понимала всех последствий кражи знаменитой картины. Никто не знал о том, что было известно ему самому.

В глубине души Пикассо не сомневался, что секретарь Аполлинера украл из Лувра две иберийские головы, которые теперь находились в его студии. Он просто не хотел этому верить. Какое-то время он убеждал себя, что головы были всего лишь похожими на луврские статуи, потому что хотел иметь их у себя.

Он эгоистично желал пользоваться ими для своей работы, но теперь «Мона Лиза» тоже исчезла из Лувра. Это было неслыханно громкое преступление, и если в ходе расследования полиция дернет за другую ниточку, то и сам Пикассо, а не только Аполлинер, может оказаться в числе подозреваемых.

Тогда его восходящая звезда мгновенно погаснет. С карьерой будет покончено. Пабло Пикассо назовут обычным вором.

Он передернул плечами от этой мысли и вспомнил о том, что головы по-прежнему стоят на видном месте в его студии, словно искушение для любого проницательного сыщика. Единственным человеком, имевшим ключ от этой студии, была Фернанда, которая могла неумышленно впустить туда следователей. Но Пикассо был не состоянии написать Фернанде и попросить ее спрятать статуи. Их отношения стали настолько неопределенными, что он не мог позволить ей получить такое преимущество над собой. Но если она будет на юге рядом с ним, студия останется запертой, как банковский сейф, пока он не вернется, чтобы самостоятельно перепрятать статуи, не навлекая подозрений у Брака своим внезапным отъездом. Общество Фернанды становилось необходимым для него.

– Боже мой, амиго, ты выглядишь так, словно увидел привидение, – сказал Маноло.

Они сидели, истекая потом под лениво вращавшимся вентилятором.

– Возможно, так оно и есть.

Извинившись, Пикассо встал и подошел к бару, чтобы заказать перно. Резкий и освежающий аромат аниса немного успокоил его. Он сделал второй большой глоток. У него не оказалось сигарет, а курить хотелось нещадно. Но ничего, алкоголь хоть как-то заменит никотин.

До сих пор Пикассо не имел намерения приглашать Фернанду в Сере. Во многих отношениях разлука оказалась целительной для него, и они с Браком исступленно занимались живописью, делясь и беседуя друг с другом, как это бывало и раньше. Но по мере того, как недели сменялись неделями, Пикассо продолжал тосковать о Еве и вспоминать ее. Это чувство было таким сильным, что даже приглашение Фернанды казалось изменой Еве. Но у него не было другого выбора.

Он надеялся, что Ева обрела счастье с Луи… нет, на самом деле, не надеялся. Это была ложь.

Ему была отвратительна мысль о другом мужчине, прикасавшемся к ней. Потребность в обладании была испанской чертой характера, от которой он так и не смог избавиться. Да, ему хотелось обладать ею всеми мыслимыми способами, и он надеялся, что переезд на юг Франции погасит это желание. Но оно стало лишь еще более острым. Тем не менее перспектива стать соучастником тяжкого преступления действовала на него отрезвляюще. Пока преступника не поймают и «Мона Лиза» не вернется в Лувр, Пикассо чувствовал себя вынужденным примириться с обществом Фернанды.

– Что за странный человек, – промолвила Марсель Брак, пока они с мужем наблюдали за Пикассо, стоявшим у стойки бара вместе с несколькими рабочими в суконных халатах. Он выпил первый бокал перно, потом второй.

– Он не странный, mon amour. Всего лишь художник, как и я.

– Пабло совершенно не похож на тебя.

– Спасибо, cherie, но ты судишь пристрастно.

– Нет, я говорю серьезно. Он суетный и тщеславный, эгоистичный, высокомерный…

– И совершенно блестящий, – перебил Брак. – Если собственные демоны не преградят ему путь, то, думаю, он превратится в живую легенду.

– Скорее из-за его похождений, а не из-за его картин, – с лукавой улыбкой добавил Маноло.

– Это ты превращаешься в живую легенду, мой дорогой. Пикассо лишь следует за тобой. Ему остается только мечтать о тонкости оттенков и игре света, которыми владеешь ты.

– Возможно, в этом она права, амиго, – Маноло неопределенно пожал плечами. – Во всяком случае, он уважает твою работу.

– Мы уважаем друг друга. Никто не понимает художника лучше, чем собрат по искусству.

Брак поднял скомканную газету и посмотрел на нижний заголовок. Лайнер «Титаник», провозглашенный самым большим когда-либо построенным пассажирским судном, сегодня покидал Ирландию после нескольких месяцев, проведенных в английском доке. Брак задумался над статьей, удивляясь тому, каким образом новость о выходе пассажирского теплохода могла так сильно повлиять на его друга. Потом полностью развернул газету, и другой заголовок сразу же бросился ему в глаза. «Мона Лиза» украдена!

– Ну и что? – спросила Марсель. – Он же не причастен к этому, не так ли?

Оба помнили, каким встревоженным выглядел Пикассо перед тем, как он скомкал газету и встал из-за стола. Другой причины не могло быть.

– Он даже никогда не обращался к этому старинному стилю. Для чего ему писать подобные картины? Кроме того, он здесь, а «Мона Лиза» в Лувре. По крайней мере, она была там.

– Я лишь говорю, что он знаком с весьма сомнительными типами в Париже, которые могут устроить нечто подобное.

Трое людей за столом переглянулись и посмотрели на Пикассо, все еще стоявшего у стойки бара. «Он определенно сложный человек», – подумал Брак. Несмотря на долгую связь с Фернандой, Пикассо всегда казался ему каким-то неустроенным, когда находился в ее обществе. Он бесцельно дрейфовал к чему-то – или к кому-то – другому, кто мог подарить ему новые впечатления. Пикассо был единственным человеком, которого Брак мог обнаружить одиноко стоящим в многолюдной комнате. И, хотя Брак никогда не говорил об этом вслух, какие бы прочные узы ни связывали Пикассо с Фернандой, временами ему казалось, что тот нуждается в женщине, похожей на его Марсель. В женщине с ровным характером, имеющей собственное мнение, но и умеющей поддерживать его. Фернанда всегда была подстрекательницей. Могла ли она подтолкнуть Пикассо к такому темному поступку, чтобы он произвел на нее впечатление или продолжал потакать ее требованиям?

Вынужденное сомнение в близком друге было для него отвратительным.

Он снова посмотрел на газету, лежавшую на мраморном столике между ними, и по его спине пробежал холодок. Несмотря на сложный характер, скрытность и честолюбие Пикассо, Жорж Брак просто не мог представить, что его друг оказался причастным к краже «Моны Лизы». Тем не менее вопрос остался неразрешенным. В мире случались и более странные вещи.

Пикассо вернулся в гостиницу «Канижу» в одиночестве.

Он не любил писать письма, особенно по-французски, но понимал, что это нужно сделать. Фрика спала, когда он вошел в спальню, но приоткрыла глаза и завиляла хвостом, а обезьянка в клетке у окна деловито прихорашивалась. «Что за импульсивный поступок – купить обезьянку!» – с улыбкой подумал он. Импульсивный и немного глупый. Но Пикассо питал слабость к животным. Как правило, животные нравились ему гораздо больше людей.

Он напишет письмо, поскольку должен это сделать, а Фернанда запрет студию. Будет слишком подозрительно, если он спешно вернется в Париж, когда они с Браком увлечены совместной работой над новыми картинами. Он уселся за маленьким письменным столом у кровати, тяжело вздохнул, положил перед собой лист бумаги и начал писать.

Моя дорогая Фернанда…

Глава 14

– Я уже люблю его. Только посмотрите, какая красота! – воскликнула Мадо, увидев костюм с разноцветными лентами, выставленный на манекене в гардеробной. Ева, стоявшая рядом с ней, облегченно вздохнула. Последние два дня она без устали трудилась над костюмом.

– Знаешь, я и понятия не имела, что ты справишься с этим так хорошо. – Ева улыбнулась. Как и она сама, Мадо Минти была миниатюрной женщиной, так что оказалось не так уж трудно сшить костюм, выгодно подчеркивавший ее формы.

– Ты справилась просто отлично.

Мадо, которую на самом деле звали Мадлен, порылась в своей сумочке, извлекла пригоршню франков и вручила Еве. Той показалось, что она еще никогда не держала в руках столько денег.

Позже, в тот вечер, она с гордостью наблюдала за первым актом представления из-за кулис. Теперь она и в самом деле зарабатывала на жизнь так, как хотела. Все ее желания сбылись… по крайней мере, большинство из них.

Она обвела взглядом зрительный зал и ближайшие столики, гадая о том, сможет ли снова увидеть Пикассо. Он отсутствовал в Париже уже больше месяца, но Ева по-прежнему не могла отделаться от фантазии, что между ними произошло нечто значительное, как бы глупо это ни выглядело. Fille stupide! – укорял ее внутренний голос. Именно так: глупая девчонка.

Мистангет подошла сзади и тепло пожала ее руку.

– Вижу, ты снова сделала отличный костюм. Теперь мадемуазель Минти тебя замучает, – с улыбкой добавила она. – Надеюсь, она щедро заплатила тебе за этот шедевр, ведь она хочет приписать все заслуги себе.

– Да, она хорошо заплатила.

– Вот и замечательно. Тогда почему бы тебе не поужинать со мной сегодня после представления? А завтра я поведу тебя за покупками, чтобы ты смогла обновить свой гардероб. В городе стало скучновато после отъезда Фернанды.

Ева ощутила произнесенное имя как легкую пощечину.

– Куда она уехала? – принужденно спросила она, зная ответ еще до того, как слова сорвались с ее губ.

– Разумеется, на юг, чтобы присоединиться к Пикассо. Она презирает провинциальную обстановку, но он так просил, что ей пришлось согласиться.

– Значит, они воссоединились?

– Ну, разумеется. Для них обоих это всегда было лишь вопросом времени.

– Должно быть, они хорошо подходят друг другу, – солгала Ева, борясь с внезапно подступившей слабостью.

– Как лед и пламя. Думаю, именно поэтому их в конце концов всегда притягивает друг к другу. Теперь он еще больше нуждается в ее поддержке после всех этих неприятностей с Аполлинером… Все члены их маленькой общины тесно связаны друг с другом. Судя по всему, они скоро вернутся в Париж на поезде.

Ева не понимала, что случилось, и, судя по выражению ее лица, Мистангет об этом догадалась.

– Похоже, ты не читаешь газеты. Поэта арестовали сегодня днем.

– За что?

– Его обвинили в краже «Моны Лизы». Бывший секретарь Аполлинера признался в краже каких-то резных иберийских голов во время очередного допроса. Судя по всему, они заподозрили связь между двумя кражами в Лувре.

Резные иберийские головы. Ева ясно помнила, что видела их в студии Пикассо. Но она не могла поверить, что он причастен к таким преступлениям.

Это безумие! Должно быть, произошла какая-то ошибка.

– Мне нужно подышать свежим воздухом, – резко сказала Ева и направилась к задней двери, выходившей в переулок между двумя зданиями.

Она не знала, что больше ужасает ее: мысль о примирении Пикассо и Фернанды Оливье или мысль о том, что Пикассо может оказаться вором. Стоя рядом с Мистангет, Ева не могла позволить себе лишних эмоций. Пошатываясь, она вышла на улицу, прежде чем кто-либо успел заметить ее слезы.

Все пропало. Все, над чем он работал, скоро обратится в прах.

Пикассо ощущал грядущую бурю, словно мощную иберийскую грозу, собиравшуюся на горизонте. Сегодня Аполлинера арестовали в связи с кражей «Моны Лизы». Теперь, когда они с Фернандой вернулись в Париж, ему оставалось лишь беспомощно ожидать неизбежного. Плоды его многолетних усилий, долгие годы, проведенные в бедности и борьбе, в мгновение ока исчезнут из-за глупой ошибки. Но Аполлинер совершил еще более непростительную ошибку. Возможно, он уже никогда не узнает, почему Гийом доверился своему подлому секретарю и взял статуи, явно украденные из музея.

Впрочем, он обманывал самого себя. Разумеется, он знал правду. Пабло Руис-и-Пикассо мог быть разным человеком – суетным, эгоистичным, требовательным и тщеславным, – но он не был идиотом. Он сыграл свою роль. Честолюбие заставило обоих – его и Аполлинера – нарушить правила, установленные законом.

Это был еще один повод для того, чтобы уехать подальше от столицы с ее дурными веяниями. Он нуждался в переменах и заранее ощущал их неизбежность. Должно было произойти что-то непоправимое.

Приезд Фернанды не ослабил предчувствие грядущей катастрофы, а лишь умножил его проблемы. Она поверила в примирение, и теперь, после совместного возвращения в Париж, со стороны это выглядело именно так. Но их отношения портились день ото дня.

Они вернулись вместе с Фрикой в квартиру на бульваре Клиши, и еще вчера Пикассо был даже рад оказаться там, среди знакомых вещей. Господствующее положение в столовой занимал красивый испанский шкаф с инкрустацией из слоновой кости и перламутра, некогда принадлежавший его отцу. В гостиной размещалась его коллекция африканских масок, старая испанская гитара из Мадрида и мандолина, а также его любимые находки с блошиного рынка.

Но, несмотря на умиротворяющую домашнюю обстановку, Пикассо не мог отделаться от растущего беспокойства. Глядя на квартиру, заполненную вещами, которые определяли его совместную жизнь с Фернандой, он испытывал сдержанное, но неотвязное возмущение. Слава богу, Фернанда хотя бы вывела собаку на прогулку. Кошка и обезьяна свернулись рядом на софе. Такие простодушные, безобидные существа… В тот момент он завидовал им. Ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями.

Пикассо провел рукой по волосам, закурил сигарету и тщетно попытался успокоиться. Грохот в ушах был почти оглушительным. Он зажмурился, но водоворот событий последних двух дней лишь резче проступил перед его внутренним взором. Каким патетичным все это казалось теперь! Как будто они с Аполлинером и впрямь могли легко отделаться от такой невероятно глупой затеи! Он подумал о том, как все началось два дня назад.

Аполлинер ждал его возле студии в Бато-Лавуар. Он находился там с того момента, как они вернулись в Париж. Выглядел он как затравленный зверь.

– Что будем делать? – спросил он, пока Пикассо отпирал дверь. Будучи наполовину поляком, он особенно страшился ареста во Франции.

– Никто не знает ничего определенного, не так ли? – ответил Пикассо вопросом на вопрос.

– Ты имеешь в виду что-то такое, что указывало бы на нас обоих? Еще нет. Но, боюсь, это лишь вопрос времени.

Аполлинер вошел в студию, и Фернанда закрыла дверь за ним.

– Кто-то анонимно донес на меня. У полиции есть ордер. Прямо сейчас, пока мы здесь, они ищут улики в моей квартире.

– Что они могут найти? – фыркнул Пикассо с деланой бравадой. – Ты ни в чем не виноват.

– Жери взял другую иберийскую голову, которая хранилась у меня. Помните, она стояла на каминной полке? – Аполлинер указал на два иберийских бюста, по-прежнему стоявших на постаментах в алькове Пикассо. – Он стащил ее у меня, пока вы находились в отъезде, и, судя по всему, лишь дожидался удобного момента, чтобы устроить против меня шантаж. Он отнес бюст в редакцию «Парижского журнала», надеясь доказать, что вору было очень просто стащить и «Мону Лизу». Очевидно, он собирается возложить вину на службу безопасности Лувра. Такому двурушнику, как Жери, будет нетрудно найти способ присвоить награду в сорок тысяч франков, когда картина вернется в музей целой и невредимой.

– Merde! – пробормотала Фернанда, прикрыв губы пальцами.

– Merde, c’est ҫa[33], – повторил Аполлинер. – Нам нужно избавиться от этих двух голов, и побыстрее.

– Что ты предлагаешь с ними сделать, Апо? Вынести их отсюда как ни в чем не бывало и утопить в Сене?

– Точно.

Фернанда застонала и закатила глаза.

– У тебя есть идея получше? – бросил Аполлинер с нотками паники в голосе.

Пикассо обменялся встревоженным взглядом с Фернандой. Ровный летний дождь застучал по застекленной стене студии.

– Какого черта у тебя здесь нет спиртного? – пробубнил Аполлинер и опустился на край кровати в углу комнаты.

– Петля затягивается, Пабло. Я уже давно советовала тебе не брать их, – жестко отрезала Фернанда и покачала головой.

– Ты можешь помолчать? Дай мне подумать!

Да, он хорошо понимал, что не стоило брать эти головы. Но в тот раз самоуверенность одержала верх над здравым смыслом. Пикассо помнил, как убедил себя в том, что имеет право владеть старинными испанскими артефактами. В конце концов, он был испанским художником и создавал новые великие произведения, прославлявшие его родину. Здесь, во Франции, они хранились бы за какой-нибудь пыльной витриной или в чулане.

Следующие несколько часов промелькнули как одно ужасное мгновение. Пикассо и Аполлинер убрали реликвии в чемодан и поспешили на Монмартр. Они пересаживались с одного экипажа на другой, не осмеливаясь говорить друг с другом из страха, что кто-нибудь может подслушать или даже почувствовать их вину. На закате, когда они прибыли на Пон-Нёф, мост был запружен народом. Но они не смогли осуществить задуманное. Пикассо обильно потел, а у Аполлинера на глазах показались слезы, когда они миновали итальянского уличного музыканта, выводившего новую песню со словами «L’as tu vu la Joconde?»[34]. Весь Париж говорил о краже.

По крайней мере, они совершили один правильный поступок после того, как ушли прочь от Сены. Они организовали анонимную доставку иберийских голов в редакцию «Парижского журнала» и молились лишь о том, чтобы это успокоило всеобщую суматоху. На прощание Аполлинер обнял друга.

– Как думаешь, все будет хорошо? – спросил он, надвинув на глаза фетровую шляпу с широкими полями.

– Разумеется, амиго. Все будет замечательно.

– Может быть, теперь мы наконец пойдем? – осведомилась Фернанда, нетерпеливо оглядываясь по сторонам. – У нас заказан столик для ланча, а туда еще нужно добраться через полгорода. Вы оба задолжали мне куда больше, чем один хороший обед. Кстати, Пабло, мне приглянулось одно кольцо…

Когда они попрощались, Аполлинер ухватил художника за руку.

– Ты действительно веришь, что все будет хорошо?

Пикассо выдернул руку.

– Я всегда верю тому, что говорю.

Теперь, через два дня, он по-прежнему ощущал холодок пережитого ужаса. Час назад Аполлинера арестовали; оба догадывались, что так и случится. В полиции с ним не станут церемониться, учитывая ценность шедевра, а Гийом был слабым человеком. Он постарается не впутывать Пикассо, но в конце концов все-таки сделает это. Нечаянная оговорка, отчаянная мольба об освобождении, и он выдаст своего друга.

Пикассо сделал последнюю затяжку, раздавил окурок в пепельнице и тут же закурил следующую сигарету. Он подумал, что стоит завязать с курением, но знал, что прямо сейчас этого он ни за что не сделает. Едкий дым, наполнявший легкие, напоминал о том, каким он был глупцом.

В Сере Пикассо предпринял искреннюю попытку помириться с Фернандой, несмотря на предлог, который он использовал для встречи с ней. Но сейчас, когда его мир распадался на части, а карьеру ожидал неминуемый крах, он еще глубже понимал, что ему нужен настоящий партнер. Он нуждался в человеке, который поможет ему пережить эти трудные времена и удержит его от новых искушений. Он больше не мог выносить насмешки над своей растущей славой и попытки воспользоваться ею в чужих интересах. После многих бурных лет он отчаянно нуждался в ком-то, кто позволит ему свободно творить и радоваться своему творчеству. Без этого он просто не переживет предстоящих испытаний.

Глава 15

Ева продолжала пожинать плоды своих первых успехов в Париже. Сначала она была осторожной и неуверенной, но теперь с нетерпением ожидала любой возможности создавать и усовершенствовать костюмы для актрис. Раньше она даже не рассматривала возможность такой карьеры, но обнаружила в себе скрытый портновский талант и успела полюбить эту новую работу.

Она упорно трудилась и теперь стала незаменимой мастерицей в «Мулен Руж». Все актрисы полагались на нее, особенно Мистангет, и хотя Ева когда-то считала ее высокомерной парижанкой, теперь они стали настоящими подругами. Сейчас, когда между ними существовало полное доверие, они беседовали, шутили и смеялись вместе. Женщины по-прежнему были далеко не равны по своему положению, но хорошо понимали друг друга, и Ева обнаружила в Мистангет такую же щедрую и ранимую душу, которая была очень похожа на ее собственную.

Недавно Мистангет пригласила подругу пройтись по магазинам, и та с радостью согласилась. В модных шляпах-«колокольчиках», перчатках и туфлях на низком каблуке женщины прогуливались по бульвару дю Пале на острове Ситэ. Проходя мимо собора Нотр-Дам, они от души хихикали и сплетничали, освобожденные от строгих требований «Мулен Руж».

– Так что мы делаем на острове? – спросила Ева. – Разве здесь есть модные магазины?

– У меня для тебя сюрприз, – ответила Мистангет, когда они приблизились к красивой витрине на другой стороне улицы от красивой церкви Сан-Шапель и остановились у лакированной черной двери под красным навесом. – Я собираюсь представить тебя самому шикарному парикмахеру в мире. Его клиентка Сара Бернар, но ты никому не должна говорить об этом. Антуан поведал мне об этом при условии строжайшей секретности.

– Антуан де Пари?

– Ты слышала о нем?

Это было все равно что спрашивать, слышала ли она о короле Англии. В Париже Антуан был такой же знаменитостью, как и некоторые из его клиентов. Он был известен как создатель короткой женской стрижки с челочкой, которая была последним воплощением моды. Все хотели иметь такую стрижку, но лишь немногие могли даже подумать о том, чтобы сделать ее у Антуана.

– Мне очень жаль, но я… я не могу себе этого позволить.

– Я же сказала, ma petite, что остаюсь в огромном долгу перед тобой за все, что ты сделала. Ты дважды спасла меня от мсье Оллера, хотя была не обязана это делать. Мы с тобой одной породы… ну, или почти одной. Ты моя подруга, и я хочу сделать тебе подарок.

Когда они вошли внутрь, маленький салон напоминал пчелиный улей. Высокий и элегантный мужчина с седеющими волосами, яркими голубыми глазами и щеточкой усов сразу же направился к ним. Он показался Еве образцовым парижанином.

– Ma cherie, Мистангет, – произнес он, обнимая актрису.

Несмотря на модное синее платье с маленькими латунными пуговицами и вполне приличный общий вид, Ева была страшно смущена.

– Антуан, вот девушка, о которой я говорила: моя подруга, мадемуазель Умбер.

– Charmant[35], – вежливо сказал он, взял Еву за руку и заставил повернуться перед собой. – Понимаю, что вы имеете в виду. Настала пора перемен. Она достаточно молода и миниатюрна, чтобы это сработало. Да, мой новый стиль блестяще подойдет для нее. Ну что, приступим?

Что бы мастер ни собирался сделать с ней, Ева была готова подчиниться. В конце концов, если она чувствовала себя другим человеком, то могла и выглядеть по-другому. Поэтому она кивнула, улыбнулась и приготовилась наслаждаться каждым мгновением этого поразительного действа.

– Поверить не могу, как ты изменилась! – радостно объявила Мистангет, когда они повернули за угол на улице Лютеции.

Ева ощущала себя почти невесомой, соблазнительной и невероятно привлекательной; ее каштановая челка блестела под ярким солнцем и покачивалась в такт их шагам. Теперь она чувствовала себя настоящей парижанкой.

Когда они проходили мимо внушительного Дворца правосудия, то увидели, как омнибус, следовавший по маршруту от площади Пигаль до Парижского винного двора, остановился для высадки пассажиров. Полицейский в мундире, кепи и длинном плаще держал за руку темноволосого мужчину в наручниках. Девушки не видели его лица, но, судя по опущенной голове и сгорбленным плечам, ему было не до веселья.

– Пошли! – крикнул полицейский.

Мистангет крепко сжала руку Евы, как будто арестант мог вырваться на свободу и побежать к ним через улицу. Мысль была абсурдной, но в большом городе происходили и более опасные вещи.

Когда охранник обводил задержанного вокруг омнибуса, Ева и Мистангет смогли лучше разглядеть его, и в следующий момент ее как будто ударили под дых. Она была рада, что Мистангет держит ее за руку, потому что у нее подгибались колени, и она была готова в любой момент рухнуть на мостовую.

Арестантом был Пабло Пикассо.

– Только посмотрите на это! – голос Мистангет донесся до Евы словно с другого конца длинной трубы. Все, что происходило в следующие мгновения, казалось замедленной съемкой. Сначала она увидела его волосы, черные как вороново крыло, с длинной прядью, спадавшей на лоб. Мешковатые серые штаны и бежевый вельветовый пиджак делали его увальнем. Когда он вышел на мостовую, Ева заметила серебристый отблеск. Наручники! Боже, это было ужасно. С Пабло Пикассо обращались как с обычным преступником.

Хорошо, что поблизости хотя бы не было фотографов, которые роились, как пчелы, при аресте Аполлинера. Его фотографии – сутулый великан с грустными глазами, которые казались ей такими добрыми, – красовались на первых полосах всех французских газет. Она не представляла, насколько это было унизительно для ее любимого поэта.

Пикассо не мог быть причастен к краже «Моны Лизы», но Ева сама видела краденые скульптуры. Возможно ли, что он что-то знал о местонахождении пропавшей картины? Время и обстоятельства свидетельствовали против него.

Еве было тяжело признать, что она на самом деле совсем не знала этого человека. Самые разные эмоции проносились в ее голове, словно вспышки фейерверков, и она никак не могла собраться с мыслями.

Потом, как будто всего остального было недостаточно, она увидела Фернанду Оливье, скрывавшуюся в тени под навесом. Рядом с ней стояла Жермена Пишо, с которой Ева познакомилась в цирке Медрано. Женщины наблюдали, как Пикассо препровождают в полицейский участок.

Разумеется, Фернанда не могла пропустить такой момент. Она была любовницей Пикассо и называла себя его женой. Эти две женщины принадлежали к большой семье Пикассо, а Ева наивно воображала, будто их короткий роман был для него не просто мимолетным увлечением.

Ее разум внезапно померк, словно окутанный серым погребальным саваном. У нее подогнулись колени, и она опустилась на тротуар. В последний момент она лишь успела подумать, какой дурой выставляет себя перед окружающими.

– Может быть, ты немного поешь? Или хотя бы выпей чаю, – умоляющим тоном попросила Сильветта.

– Не знаю, что со мной произошло, – прошептала Ева. – Мне очень стыдно.

Было уже поздно – она не знала, как поздно, но за окнами сгустились сумерки, и свет из приоткрытой соседней двери отбрасывал янтарные отблески в их маленькую комнату.

– Если ты не будешь есть, Луи придет сюда и покормит тебя с ложечки. Он бродит по коридору с тех пор, как Мистангет привезла тебя домой.

Милый Луи. Его дела наконец-то пошли на лад; он продавал акварели, а теперь еще и занялся скульптурой. Ева заботилась о нем. Они разделяли нечто реальное, хрупкую неопределенность, вероятно, похожую на то ощущение, которое сблизило Фернанду и Пикассо в первые годы их жизни в Париже.

Пикассо принадлежал Фернанде. То, что Ева увидела сегодня, доказывало ее право называться мадам Пикассо. Она заслужила этот титул, и Ева понимала, что у нее самой с самого начала не было ни единого шанса. Она гадала, не пора ли ей самой называться «мадам Маркуссис».

– Попроси Луи прийти сюда, – обратилась она к Сильветте.

Возможно, настало время выяснить это.

Глава 16

Луи медленно поцеловал ее в губы. Ева так и не привыкла к его вкусу и запаху, хотя все-таки решилась попробовать. Луи был надежным убежищем для ее расстроенных чувств, и после того дня возле полицейского участка она понимала, что нуждается в этом. Их многое объединяло. Вероятно, она сможет преодолеть себя и разделить с ним свое будущее.

Теплым сентябрьским вечером они лежали на его кровати в доме Ларуш. После ареста Пикассо прошла неделя. Недавно Луи сообщил ей новости о возвращении «Моны Лизы». Сегодня они не занимались любовью, как было в прошлый раз, когда она пришла в его комнату. Они просто лежали вместе, целовались и обнимали друг друга.

Гийом Аполлинер был оправдан. Газета, для которой Луи рисовал карикатуры, должна была опубликовать статью о нем в вечернем выпуске. Хотя они встречались лишь дважды, Еве казалось, что она немного знает Аполлинера, и у нее на душе стало легче.

Луи переплел ее пальцы со своими и поднес ее руку к губам.

– Мне нравится твоя короткая стрижка, – тихо сказал он. – Она очень изысканная, и мне понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к ней, но она тебе идет.

– Спасибо.

– Когда ты снова захочешь заняться со мной любовью? – спросил он после того, как Ева выскользнула из его объятий. Она свесила ноги с кровати и разгладила юбку.

Сегодня Ева спустилась в его студию, вполне ожидая, что это произойдет вновь, как уже случилось после того, как она попросила Сильветту впустить Луи в их комнату, чтобы он мог утешить ее. Но что-то заставило ее удержаться. Отчасти это произошло потому, что на этот раз она не пила вино, но вместе с тем она не испытывала того отчаяния, которое едва не раздавило ее неделю назад, когда ей наконец стало ясно, что в один прекрасный день Пикассо женится на Фернанде и они больше никогда не встретятся.

Сильветта любила говорить, что новая любовь – лучший способ исцелить разбитое сердце. Видит Бог, Ева старалась поверить в это, но прикосновения Луи каждый раз заставляли ее внутренне содрогаться. Она займется с ним любовью, поскольку уже решилась на это, но только не сегодня. Сейчас для него будет достаточно объятий и поцелуев. Когда она снова отдастся ему, это произойдет на ее условиях. По крайней мере, эту связь она могла контролировать.

– Я опоздаю на работу, – ответила она, повернулась и поцеловала его в лоб, скрывая свои истинные чувства.

– Когда-нибудь я наконец увижу чудесные костюмы, о которых все говорят. У тебя найдется возможность добыть для меня билет и место рядом со сценой?

Еву передернуло от этой мысли, но она ласково улыбнулась.

– Сомневаюсь. Эти места всегда занимают известные и состоятельные люди, особенно теперь, когда номер гейши в исполнении Мистангет стал таким популярным.

– И все благодаря тебе, – Луи улыбнулся, взял ее за руку и попытался снова привлечь к себе.

– Я всего лишь сделала костюм. Мистангет сама придумала танец.

– Она поет в этом номере?

Внезапно Луи показался очень заинтересованным. Ева понимала, что он старается придумать тему для разговора, чтобы она могла задержаться подольше.

– Нет, она не издает ни звука. Эффект достигается с помощью движения и музыки, но каждый вечер она попадает точно в цель. Я столько раз видела этот номер, что, наверное, сама могу его исполнить.

– Хорошая мысль. Может быть, ты захочешь устроить мне отдельное представление?

Ева игриво похлопала его по щеке, встала и надела туфли.

– Ах ты, соблазнительница, – пробормотал Луи и откинулся на подушку, как будто признавая свое поражение.

Ева вовсе не хотела его соблазнять, но пусть он лучше не знает об этом. Было бы несправедливо причинять ему лишнюю боль.

В тот вечер Еву окружали выкрики и торопливые разговоры, которые всегда происходили за кулисами незадолго до начала представления. Режиссер – лысый тучный человечек, носивший очки в проволочной оправе, – кричал на одного из братьев Суэйн, который слишком располнел и не мог втиснуться в костюм для первого акта. Между тем поворотный механизм над занавесом по какой-то причине стало заедать. Работники сцены поспешно расставляли лестницы, чтобы успеть починить его до начала первого номера, в котором выступала Мистангет. Ева закончила обшивать панталоны для Сильветты, поскольку до сих пор лучше всех работала с кружевом, а потом кивнула своей новой ассистентке, одобрив бахрому, пришитую к костюму Мадо Минти, пока актриса пританцовывала перед зеркалом гримерки.

Ева улыбнулась, когда подумала о том, что после ее успехов со сценическими нарядами Мистангет и Мадо Минти мсье Оллер назначил ее первой помощницей мадам Люто в костюмерной. Таким образом, одна из швей стала ассистенткой Евы. Еще год назад она не могла представить себе ничего подобного.

– Где Мистангет? – спросила Сильветта. – Обычно в это время она уже на месте.

– У нее очередная ссора с Морисом, – невозмутимо заметила Мадо, пудрившая лицо. Ева и Сильветта тревожно переглянулись. Осветители уже зажгли огни рампы.

– Ты знаешь, где она? – спросила Ева.

– Понятия не имею. Полчаса назад она в слезах выбежала за дверь. Мсье Оллер определенно будет недоволен, если она не вернется к началу представления. Номер гейши задает настрой для других актеров, да и для зрителей тоже. Ее ждут с нетерпением, так что лучше бы она поторопилась.

Звуки большого оркестра, где музыканты настраивали свои инструменты, лишь усиливали напряжение. Ева посмотрела на перешитое кимоно, висевшее на поворотной вешалке для костюмов. Желтый шелк теперь был красиво оттенен красными лентами, пришитыми к воротнику и манжетам. Вид кимоно всегда возвращал ее к мыслям о доме и ее новой жизни.

Ева на мгновение задумалась, а потом решительно сняла кимоно с вешалки.

– Что ты делаешь? – удивленно спросила Сильветта, когда Ева начала раздеваться.

– Я не могу допустить, чтобы Мистангет попала в беду. Теперь я понимаю, что страсть иногда заставляет человека совершать глупости.

Когда помощник режиссера объявил пятиминутную готовность, Мадо повернулась на вращающемся табурете и недоуменно уставилась на Еву.

– Ты серьезно? – воскликнула она, держа в руке тюбик с помадой. – Этого не может быть!

– Чем я еще могу ей помочь? – Ева взяла парик гейши с гримерного столика Мистангет. – Она моя подруга.

– Что-то я сомневаюсь, – ответила Мадо. – Мистангет привыкла использовать людей.

– Разве мы все не используем друг друга в той или иной степени? – возразила Сильветта.

– Вас обеих уволят за такую выходку.

– Или Ева станет героиней, – парировала Сильветта.

– Вы сильно рискуете. Ведь неизвестно, что из всего этого получится, – настаивала Мадо.

– Помоги мне загримироваться, – обратилась Ева к Сильветте.

– Вы совсем спятили. Не хочу иметь с этим ничего общего. Ради всего святого, ты же швея, а не актриса!

– Большое спасибо, мадемуазель Минти, но, как известно, я теперь первая помощница костюмера, – с вызовом ответила Ева, блеснув глазами. Они обменялись улыбками с Сильветтой, а потом подруга усадила ее на табурет рядом с Мадо.

– Ты правда уверена?

– Как я могу быть уверена? – шепотом отозвалась Ева.

– Ну, ладно, попробуй.

Танцовщицы в ярких костюмах собрались у них за спиной и начали перешептываться, когда поняли, что происходит. Это казалось настоящим безрассудством, и Ева подумала о том, как бы ей не застыть от страха перед публикой. Но потом, пока Сильветта пудрила ей лицо, придавая коже жемчужный оттенок, ей пришло в голову, что в Париже нет никакой Евы. Ее звали Марсель Умбер, а благодаря гриму и кимоно она была ни той, ни другой.

– Ты и впрямь стала похожа на Мистангет, – сказала гибкая светловолосая танцовщица по имени Паулина, пока Сильветта наносила блестящую алую помаду, завершавшую сценический образ.

– Но это добром не кончится, – заявила Мадо и, надувшись, повернулась к своему зеркалу.

– Ты уверена, что Мистангет здесь нет? – спросила Ева. – Может, кто-нибудь поищет ее?

Ее сердце колотилось, и с каждой секундой становилось все труднее разобраться, была ли идея заменить Мистангет удачной. Танцовщицы начали делать ставки по пятьдесят сантимов на то, как быстро Еву застигнут с поличным и уволят за неслыханный проступок.

– Мадам Люто снесет вам головы, если узнает об этом, – сухо заметила Мадо, продолжавшая красить губы.

– Но ты ей ничего не скажешь, не так ли, потому что это Ева сшила твой новый прекрасный костюм? – вступилась Сильветта. – Никто не хочет кусать руку, которая ее кормит.

Мадо смерила ее гневным взглядом, но не стала возражать, так как обе знали, что она права. Сильветта обняла Еву и улыбнулась, чтобы ободрить ее.

– Давай, развлекись как следует. Номер продолжается недолго; покажи себя во всей красе. А мы на тебя посмотрим.

Пока Ева готовилась к выходу на сцену, она испытывала радостное возбуждение, напоминавшее тот момент, когда она вошла в поезд подземки, уносивший ее из Венсенна в Париж. Это был такой же пугающий восторг перед неведомым миром. У нее покалывало кончики пальцев, и она нервно разминала их, когда начала мысленно повторять простую последовательность движений. Действительно, это было похоже на безумие, но разве не в этом заключается суть молодости и жизни в Городе Света?

Она отвела в сторону уголок тяжелого бахромчатого занавеса и выглянула в зал. Когда оркестр заиграл вступление к номеру гейши, у Евы задрожали колени, а сердце подпрыгнуло вверх. Он был там. Пикассо восседал за своим обычным столиком перед сценой, окруженный друзьями. Лишь секунду спустя она поняла, что Фернанды Оливье рядом с ним нет.

Глава 17

Часом раньше Фернанда стояла возле сводчатой арки, ведущей в спальню, на бульваре Клиши. Огромная латунная кровать была центром притяжения в комнате с экстравагантной и чувственной обстановкой и видом на собор Сакре-Кер из высокого окна. Здесь были тяжелые портьеры с кистями и предметы обстановки, которые много значили для них обоих. Фернанда расставила в спальне все сувениры, накопленные за пять лет их совместной жизни, – дешевые безделушки, которые она не хотела показывать своим новым модным знакомым, но держала при себе, потому что они несли отпечаток прошлых лет, прожитых в бедности.

Коллекция ракушек, собранных во время поездки на море, соседствовала с куском угля, который она сберегла с давней зимы, когда пользовалась своими женскими чарами ради того, чтобы получить ящик топлива для печи. Фернанда до сих пор особенно гордилась этой своей способностью.

Сейчас Фернанда опиралась на дверной косяк и наблюдала, как одевается Пикассо. Она держала в руке полупустой бокал с виски, но даже спиртное не могло помочь избавиться от неприятных ощущений, сопровождавших развитие их отношений.

После того как Аполлинер упомянул его имя на допросе, Пикассо доставили во Дворец правосудия, допросили в полиции, привели к мировому судье и через несколько часов освободили. Фернанда знала, что он глубоко переживает это потрясение. Здесь, во Франции, его до сих пор считали иностранцем. Он всегда подвергался риску депортации. Горький осадок лишь усилил напряжение, накопившееся между ними.

Она физически ощущала его гнев и раздражение в тот день, когда забрала его из полицейского участка. Когда все закончилось, они едва могли смотреть друг на друга. Казалось, что последние события слишком близко подвели их к опасной черте.

– Разве мне нельзя пойти с тобой сегодня вечером? – поинтересовалась Фернанда, когда Пабло надел новую белую рубашку и начал застегивать пуговицы.

– Я знаю, что ты не любишь бывать в «Мулен Руж». Кроме того, я собираюсь встретиться с друзьями, и мы будем говорить по-испански, – он поднял голову и посмотрел на нее. – Лучше бы ты так много не пила.

– Лучше бы ты так много не курил.

Фернанда смотрела, как он причесывает волосы черепаховым гребнем.

– Для чего вообще ты туда ходишь?

– Мне нравится музыка.

– А танцовщицы?

– Они не в твоем вкусе. К тому же там нет юных немецких мальчиков.

Фернанда понимала, что Пикассо умышленно хочет задеть ее, и стрела попала в цель. Она испытала горечь поражения. Когда-то они были равны на поле боя, но с тех пор прошла целая вечность. Теперь он был богат и почти знаменит. Слишком многое изменилось в их отношениях за последние пять лет.

Пикассо расправил воротник, кипенно-белый на фоне его смуглой кожи. Потом он рассеянно наклонился, чтобы погладить Фрику, лежавшую в дальнем конце кровати. Собака радостно завиляла хвостом в ответ на ласку. «Все эти несчастные животные, – подумала Фернанда. – Шерсть, блохи и постоянный лай». Но она терпела все это ради него.

Он застегнул запонки из испанского серебра, холодно блестевшие в свете заходящего солнца. Пикассо редко носил их, и Фернанде не нравилось, когда он одевался так официально. Она видела, как многие женщины смотрят на него… а он в ответ смотрел на них. Они оба хорошо знали эту игру.

Но то, о чем не знаешь, не может причинить боль.

Она наблюдала, как Пикассо кладет серебряный портсигар и деньги в карман брюк. Он выглядел превосходно. Она не понимала, с какой стати ему захотелось отправиться в это пошлое кабаре после всего, что произошло с «Моной Лизой».

Пикассо был настолько рассержен обвинениями в причастности к делу Аполлинера, что Фернанда была уверена: они больше не будут разговаривать друг с другом. Он не торопился прощать тех, кто по какой-либо причине предавал его. Она и впрямь хватила через край со своим последним любовником. Но, так или иначе, теперь все закончилось.

– Давай пойдем куда-нибудь еще, – предложила она, когда Пикассо взял ключ от дома, лежавший на конторке. – Или останемся дома.

– Я ухожу.

– Без меня?

– Si[36].

– Тогда я тоже куда-нибудь пойду, – Фернанда не смогла удержаться от предостерегающего тона. Оскорбленная гордость – мощное оружие. Фернанда чувствовала себя глубоко уязвленной, и темная сторона ее характера призывала отплатить взаимностью. Пикассо уже давно ускользал от нее, и она понимала, что должна играть на опережение. Когда все началось, они были очень молоды. Никто не беспокоился о плате за жилье или делал вид, что его это не беспокоит. К чему они стремились? К славе? К вечной памяти? Богатство имело свои преимущества хотя бы потому, что оно делало жизнь более предсказуемой. Но теперь казалось, будто мир вокруг нее рушится.

– Как хочешь, – он даже не посмотрел на нее. – Тебе лучше знать, что делать.

– Раньше я знала, что делаешь ты.

– Ты так думаешь? – спросил Пикассо. Он небрежно поцеловал ее в щеку и направился к выходу.

…Через некоторое время Фернанда вышла на улицу. Стоял теплый сентябрьский вечер, на бульваре царило оживление. На перекрестке, под изумрудно-зелеными кронами деревьев, находился роскошный маленький бар «Эрмитаж», озаренный золотыми огоньками свеч и газовых фонарей. Высокие олеандры в горшках стояли по обе стороны от входа. Это было одно из их любимых мест, куда они приходили послушать новую музыку и немного выпить. Здесь Фернанда забывала обо всем, что сопутствовало растущей славе и респектабельности.

Она задержалась у входа, не желая входить внутрь в одиночестве. Вскоре появится кто-нибудь из соседей – мужчина, супружеская чета, это не имело значения, – и предложит ей присоединиться к ним в надежде на то, что ее предполагаемый спутник появится позже. В этот час ожидание никогда не бывало долгим. Она огляделась по сторонам, словно кого-то искала. Внутри было тепло, и музыканты играли очередной вариант популярного «Мемфисского блюза».

– Мадам Пикассо?

Фернанда услышала мужской голос, и чьи-то прохладные пальцы прикоснулись к ее плечу. Она обернулась. Это был настоящий сюрприз, нечто совершенно неожиданное.

– Ах, Маркуссис, – она проворковала прозвище, которое дала этому человеку прошлой весной. Маркуссис, дружок той безыскусной девушки. Милая маленькая белошвейка, которая ей понравилась тогда, теперь получила повышение и стала помощницей костюмера, или что-то в этом роде – так говорила Мистангет. Да, та милашка, которая работала в «Мулен Руж»…

…Пикассо сидел на своем обычном месте вместе с Рамоном Пишо. На столе перед ним стоял нетронутый бокал шампанского и бутылка, лежавшая в ведерке со льдом. Огни рампы соблазнительно померкли, и музыканты стали настраивать инструменты перед представлением. Пикассо обычно не пил шампанское – как правило, оно плохо действовало на его желудок, – но владелец «Мулен Руж» Жозеф Оллер прислал ему впечатляющую бутылку марки «Моэт» и настоял на необходимости отметить его освобождение из полиции.

Никто здесь не понимал его. Несмотря на все успехи, Пикассо до сих пор не добился полного признания у надменных французов, даже среди тех, кто возносил ему хвалы. Он с беспокойством огляделся по сторонам. Многие парижане по-прежнему были готовы возложить на него вину за инцидент с «Моной Лизой». Как приятно думать, что простой испанский художник может оказаться причастным к краже самого знаменитого шедевра на свете!

Оркестр заиграл в полную силу. Рокот барабана, подобный раскатам грома, обещал незабываемое зрелище. Ах, это предвкушение! Да, сейчас оно было так же необходимо для него, как дыхание. Пикассо расслабился и почувствовал себя более уверенно.

Когда он увидел девушку, вышедшую на сцену мелкими, осторожными шажками, восхитительно беззащитную в желтом шелковом кимоно, то сразу же отвлекся от всех мыслей. Это была не Мистангет. Между ними не было ничего общего. Это девушка была необыкновенно миниатюрной и изящной, она изысканно, с гордо вздернутым подбородком, безупречно исполняла движения танца. Руки Пикассо бессильно опустились на колени.

Она повернулась, наклонилась и выпрямилась, двигаясь в такт музыке. Свет рампы, падавший на складки кимоно, заставлял алые манжеты блестеть и переливаться. Она идеально знала процедуру танца. Вот она повернулась, снова наклонилась, и ее голубые глаза ярко вспыхнули. Пьяные мужчины вокруг него зашикали и закричали: «Давайте канкан!»

Матадор, дремавший в душе Пикассо, проснулся к жизни. Его руки сжались в крепкие кулаки, а тело словно окаменело, охваченное странным ощущением. Постепенно это ощущение освободило его от гнева. В бездонных голубых глазах девушки было нечто, мгновенно заставившее его понять: это Ева.

С тех пор как Пикассо последний раз встретился с девушкой в вестибюле отеля, он чувствовал тесную связь с ней. В тот день проявилась какая-то глубокая сторона его истинной натуры, и он искренне старался помочь ей. Что она могла подумать? Пикассо, блестящий молодой художник, уже широко известный в Париже, заманил ее в гостиницу, а до этого оставил книгу возле ее двери, как будто это могло объяснить всю сложность его устремлений и двойственное отношение ко всем, кого он любил или хотел полюбить. Пикассо казалось, что он всегда терял то, что он любил больше всего. Сначала Кончиту. Потом Касагемаса. С тех пор абсолютная любовь была невозможной, даже с Фернандой.

Пикассо откинулся на спинку стула и одним глотком осушил свой бокал. Как ей удалось так мастерски заменить Мистангет? Он был изумлен и заинтригован. Как выяснилось, Ева была гораздо более интересной особой, чем казалось на первый взгляд. Чарующая музыка наполняла помещение. Пока он следил за движениями ее рук под соло на тромбоне, то понял, насколько был ошеломлен собственным возбуждением.

Пикассо потряс головой, чтобы успокоиться, но девушка снова привлекла его внимание. Кимоно на ней казалось еще более экзотичным. Роль, которую она исполняла, была похожа на любовную игру, а ему очень нравились подобные игры.

Жалобные звуки тромбона постепенно затихли, сменившись финальными скрипичными аккордами, мастерскими и точно выверенными, как движения его кисти.

Зал внезапно взорвался аплодисментами. Танец закончился, однако что-то неизведанное явно ждало его впереди. Он думал об этом еще до поездки в Сере, но теперь знал точно. Она была его будущим. Пикассо присоединился к аплодисментам. Ева поклонилась, и уголки ее губ приподнялись в едва заметной торжествующей улыбке. Значит, она рискнула и победила. Как замечательно, что она осмелилась это сделать! На какие новшества он сможет решиться в своей жизни и работе, если она будет рядом с ним?

Пикассо попросил Жозефа Оллера сказать ему, где собираются актеры после представления. Он должен был встретиться с Евой. Он надеялся, что она по-прежнему будет одета в кимоно. В его фантазии сценический образ Евы сливался с ее реальным лицом.

Большая часть актеров, танцовщиц и работников сцены собралась в ресторане «Пальмира», который находился немного дальше по улице. Зал был обставлен красными кожаными банкетками, повсюду висели огромные зеркала, в отражении которых плавали клубы сигаретного дыма. Когда Пикассо и Рамон вошли внутрь, их сразу же окружил шум разговоров, музыки и веселого смеха. «Здесь легко оставаться неузнанным», – подумал Пикассо. По крайней мере, в течение какого-то времени. Впрочем, для его друга это значения не имело.

Ему показалось странным и даже немного подозрительным, что Рамон настоял на желании составить ему компанию сегодня вечером, хотя было известно, что по вечерам он предпочитал оставаться дома вместе с Жерменой. Пикассо догадывался, что Фернанда выбрала Рамона в качестве надсмотрщика, поскольку больше не доверяла своему партнеру. Пабло любил Рамона как брата и понимал, что никогда не сможет отплатить другу за услуги, оказанные в годы бедности и борьбы, и это даже сердило его. После скандала с кражей «Моны Лизы» он еще больше, чем раньше, сомневался в добрых намерениях окружавших его людей.

Они подошли к концу длинной стойки бара, обитой цинком, и Рамон заказал ром. Пока он ожидал заказ, Пикассо услышал от стоявших рядом танцовщиц о том, что в этот вечер в кабаре случилось на самом деле. Все тайно поднимали бокалы в честь Марсель Умбер, которая спасла Мистангет, вконец расстроенную ссорой со своим любовником. Марсель удалось ловко провести мсье Оллера и главную костюмершу, без особой охоты вынужденную признать честолюбивую девушку своей первой помощницей.

В следующий момент появилась Ева вместе с хорошенькой молодой танцовщицей по имени Сильветта. Ее лицо, недавно отмытое от грима, сияло торжеством, и она улыбалась, обмениваясь дружескими объятиями с членами труппы. Она просто светилась от счастья. Пикассо понимал, что все шепчут ей на ухо поздравления и слова благодарности, потому что она то и дело краснела и кивала, пока они подходили к бару.

Потом он заметил, что она сделала модную короткую стрижку с челкой, которую Сара Бернар безуспешно испробовала на себе. У Евы стрижка выглядела просто восхитительно. Он должен был поговорить с ней, но сначала ему следовало избавиться от общества Рамона.

– Dios, мне нужно покурить, – Пикассо провел рукой по волосам. – Я по-прежнему чувствую осуждающие взгляды со всех сторон.

– Успокойся, амиго. Никто на самом деле не верит, что ты украл «Мону Лизу», – Рамон фыркнул и по-дружески положил руку ему на плечо.

– Даю пять франков, если ты найдешь мне сигарету.

– Похоже, ты и впрямь отчаялся.

«Ты и представить не можешь, до какой степени, – подумал Пикассо. – Но не по той причине, о которой ты думаешь».

– Десять франков. Тогда я сбегаю на другой конец квартала и куплю все, что ты хочешь.

– Perfecto. Gracias[37].

Сразу же после ухода Рамона Пикассо стал пробираться к Еве через толпу. Она разговаривала с Мистангет и молодым блондином, танцовщиком Морисом Шевалье. Его сердце забилось чаще, а мысли заметались, пока он пытался сообразить, что ей сказать. По мере приближения он все лучше слышал голос Евы.

– Полагаете, мсье Оллер узнает об этом? – спросила Ева. Она держала маленький бокал красного вина и говорила торопливо, словно немного запыхалась.

– Возможно. Но ты спасла представление. Скорее всего, он будет навеки благодарен тебе. А на меня разъярен.

Пикассо подошел ближе. Ева подняла голову и увидела его. У Пикассо захватило дух.

– Оллер – мой друг, – вмешался Пикассо. – У вас не будет никаких проблем.

– Вы очень великодушны, мсье Пикассо, – с явным облегчением произнесла Мистангет и крепче сжала руку Шевалье.

– В этом нет необходимости, – ответила Ева. Она говорила вежливо, но, судя по всему, была недовольна.

– Это не составит мне труда, – настаивал он.

– Я бы предпочла, чтобы вы этого не делали.

– Марсель! – громко прошептала Мистангет. – Будь повежливее. Мсье Пикассо всего лишь пытается помочь.

Пикассо с трудом сдержал улыбку. Он чувствовал, что Ева не до конца с ним откровенна. Она сердилась на него, не была равнодушна, это было очевидно. А он умел справляться с рассерженными женщинами.

– Все в порядке, я это заслужил. Мадемуазель Умбер права.

Мистангет и Шевалье обменялись взглядами. Пикассо мог видеть, что они поняли, что их с Евой объединяет нечто большее, чем случайное знакомство.

– Вы извините нас? – обратился Пикассо к Морису с деланым спокойствием.

– Пожалуйста, не надо, – сказала Ева.

– Bien sûr[38], – отозвался Морис и отвел Мистангет в сторону, прежде чем Ева успела продолжить.

– Почему вы так поступаете? Теперь все будут говорить об этом.

– Сегодня вечером они уже говорят о вас.

– Но не о нас.

– Значит, все-таки есть «мы»?

– Только не для меня. Вы живете с мадемуазель Оливье, и теперь я всегда буду помнить об этом.

– Жаль, что она об этом не знает.

– У нас с ней вообще мало общего.

– Это одна из многих причин, по которым меня так влечет к вам. Кстати, мне нравится ваша новая стрижка. Она вам очень идет… Как поживает ваша мать? – продолжал он, стараясь смягчить напряженную атмосферу.

– Все изменилось. Я не собираюсь обсуждать с вами свою личную жизнь. Теперь я вместе с Луи.

– С Маркуссисом? – Пикассо с трудом скрыл свое удивление.

– Так назвала его ваша любовница.

– Я помню. Вообще-то, я помню обо всем, что касается вас. Вы собираетесь пожениться? – ровным тоном поинтересовался он.

Даже если она ответит утвердительно, он поймет, что это ложь. Такая женщина, как Ева, никогда не выйдет замуж за подобного мужчину, лишенного огня и таланта.

– Это в самом деле вас не касается.

– Послушайте, я понимаю, почему вы сердитесь на меня, и готов признать, что моя жизнь сильно осложнилась. Но хотя бы пообедайте со мной. Я знаю тихое маленькое бистро недалеко отсюда, где подают лучшие каталонские блюда в Париже. Там мы сможем поговорить свободно.

– Разговор с вами – это последнее, в чем я нуждаюсь. Мы оба прекрасно знаем, к чему это может привести.

Пикассо приблизился к ней ближе, чтобы только она могла слышать его слова. Он уловил слабый розовый аромат, смешанный с запахом сладкого вина в ее дыхании.

– Мы лишь отпразднуем ваш чудесный дебют на сцене. Вы действительно выглядели потрясающе.

Он не должен умолять: это будет выглядеть совершенно не по-мужски. Но он точно знал, что не может расстаться с ней. Его глаза сузились, когда он почувствовал ее неуверенность. Пикассо затаил дыхание.

Ева хмуро взглянула на художника.

– Только обед, – предостерегающим тоном заявила она. – И лишь потому, что мы больше не можем стоять здесь, на самом виду.

Пикассо не хотел, чтобы она ощутила его внутреннее ликование. Он боялся женщин, обладавших слишком большой властью над ним. По крайней мере, сейчас. На самом деле, он был готов совершить что угодно, чтобы вернуть ее в свою жизнь. Она будет его музой, его Мадонной, его единственной любовницей.

И он искренне хотел, чтобы она стала его женой.

Фернанда и Маркуссис сидели за второй бутылкой коньяка в баре «Эрмитаж», где было уже полно народу. Интересно, кто оплатит счет? Фернанда удобно устроилась на стуле, распустив по плечам темно-рыжие волосы под стильной шляпкой. Сегодня на ней было зеленое атласное платье, соблазнительно обтягивающее ее формы. Она прекрасно понимала, какое впечатление это производит на Маркуссиса, чьи пальцы как бы невзначай сместились на тыльную сторону ее руки, в которой она держала бокал. Миндалевидные глаза Фернанды встретились с его взглядом, и он замер.

– Я думала, что вы теперь вместе с Марсель, – сказала она.

– Так и есть. А вы вместе с Пикассо.

Ее губы изогнулись в чувственной улыбке.

– О, да. Увы, сейчас его нет с нами, как и вашей Марсель.

Он улыбнулся в ответ.

– Что же мы будем делать без них?

– Определенно, выпьем еще чуть-чуть. А потом, пожалуй, уйдем отсюда.

Луи медленно провел пальцами по ее обнаженному предплечью.

– Ваш ход мыслей нравится мне почти так же сильно, как ваша красота.

– Мой дорогой Маркуссис, лесть открывает любые двери.

Минуту спустя к их столику подошли два молодых итальянца. Фернанда знала одного из них, художника Джино Северини, который прошлой зимой провел несколько долгих вечеров вместе с ней и Пабло за обсуждением живописи. Высокий и стройный, он был одет в ладно скроенный черный костюм и шейный галстук. Густая грива темных волос и блестящие карие глаза говорили о его темпераменте.

– Buоna sera, bella[39], – произнес Северини, поклонившись Фернанде. Он протянул гибкую руку, но потом заметил, что пальцы молодой женщины переплелись с пальцами Луи на столе. – Мсье Пикассо сегодня нет с вами? – с деланым изумлением спросил он, безуспешно пытаясь скрыть сильный, но приятный итальянский акцент.

– Так уж получилось, – ответила Фернанда. Северини посмотрел на своего итальянского спутника. Лишь тогда Фернанда заметила, каким поразительно красивым и восхитительно молодым был этот юноша. Хватило одного взгляда, чтобы между ними проскочила искра мгновенного влечения. Фернанда откинулась на спинку стула. Она получала особенное удовольствие от происходящего, поскольку не имела представления, где сейчас находится Пикассо. И это все меньше беспокоило ее.

– Мадам Пикассо, разрешите представить вам Убальдо Оппи, – сказал Северини. – Он уже около месяца уговаривает меня познакомить его с вашим мужем.

– Я приехал из Болоньи в надежде удостоиться такой высокой чести, синьора.

Она видела, как он нервно вертит в руках черный котелок. Это показалось Фернанде привлекательным и даже немного соблазнительным. Несомненно, он был очаровательным юношей.

– Прошу, присоединяйтесь к нам, – с непринужденной улыбкой предложила она.

Фернанда заметила, как Луи стиснул зубы. «Вот и хорошо, – подумала она. – Небольшое соперничество между мужчинами всегда приятно».

– Возможно, вы ожидаете, что мсье Пикассо присоединится к вам позже? – поинтересовался молодой художник.

На его висках выступила легкая испарина. Это был еще один нюанс, доставлявший удовольствие Фернанде: ощущение власти над мужчинами чрезвычайно радовало ее. Ей нравился глубокий гортанный выговор итальянца, и от него пахло кедром и мускусом, но не краской и сигаретами, как от Пабло.

Официант принес два стула, и Оппи уселся рядом с Фернандой.

– Джино говорил, что вы были натурщицей, – с сильным акцентом произнес Оппи.

– Я и есть натурщица, одна из лучших в Париже, – застенчиво ответила она.

Фернанда понимала, что выпила уже достаточно коньяка, но его вкус был таким медовым и теплым… Она наслаждалась тем, что находится в центре внимания, особенно в последнее время, когда Пикассо стал игнорировать ее.

– Может быть, вы когда-нибудь разрешите мне написать ваш портрет. У вас изысканная внешность.

Фернанда покраснела от комплимента, хотя давно привыкла к похвалам, расточаемым мужчинами. Теперь от нее требовалось лишь небольшое усилие, чтобы заманить итальянца к себе в постель. Бедный Маркуссис не имел никаких шансов.

Северини рассмеялся и налил себе коньяку из бутылки, а в это время музыканты заиграли бодрый регтайм. Посетители устремились на импровизированную танцплощадку. За ней находился маленький сад с увитой плющом стеной. Пространство освещал мягкий свет свечей. Легкий ветерок проникал внутрь через открытые двери.

– На вашем месте я был бы с ней поосторожнее, – шепотом предупредил Северини, обратившись к Луи. – Пикассо очень ревниво относится к молодым людям. Все дело в его горячей испанской крови. В мире искусства это сила, с которой нужно считаться.

– Ничего не могу сказать в отношении вашего спутника, но мы с Пикассо знакомы давно, – сухо ответил Луи. – Я был вместе с ним в цирке Медрано и даже в салоне Гертруды Стайн прошлой весной. Разве не так, Фернанда?

– Хуже всего бывает, когда вас предают люди, от которых вы меньше всего этого ожидаете, – тихо произнес Северини.

Фернанда прикрыла рот пальцами, оценивая мужчин, собравшихся за столиком. Она не смогла удержаться от легкого смешка. «Не стоило пить последний бокал», – подумала она. Ей хотелось запомнить Убальдо Оппи до мельчайших подробностей. Само собой, нужно изображать уклончивость, но она уже надеялась, что отправится домой вместе с ним, а не с убогим карикатуристом. Если все получится, это определенно будет хорошим уроком для Пикассо.

Пикассо быстро обменялся несколькими фразами по-испански с владельцем ресторана и с его дородной, уже совсем седой женой. Ева стояла рядом с ним под голубым навесом у двери маленького бистро. Она была очарована тем, что все здесь были знакомы друг с другом. «Должно быть, он часто приходит сюда», – подумала она. Ева видела, что для хозяев он был не столичной знаменитостью, а просто молодым человеком, привлеченным ароматами, звуками и обстановкой, напоминавшими ему о далекой родине.

Бистро называлось «Тамбурин», и Ева с первого взгляда смогла понять, почему оно так называется. Стены были увешаны десятками всевозможных тамбуринов, разрисованных в разных стилях разными художниками. Были там и картины. Она быстро освоилась в этом экзотическом уголке и чувствовала себя как дома.

– Мсье и мадам Сегатори, – с нотками гордости произнес Пикассо. – Разрешите представить вам мадемуазель Умбер.

Хозяйка взяла руку Евы и пожала ее теплыми, пухлыми пальцами.

– Вы очень похожи на актрису Эвелин Тоу, и я на секунду даже перепутала вас. Однажды мы видели ее выступление в парижском театре и едва не получили у нее автограф. Это действительно великая актриса и настоящая красавица.

Тучная пожилая женщина говорила так, словно была восторженной девушкой. Ева обменялась улыбкой с Пикассо и подумала, что Мистангет не согласилась бы с таким утверждением. Она видела фотографии поразительно красивой мисс Тоу и понимала, какого комплимента только что удостоилась.

Еву и Пикассо проводили к маленькому столу в глубине зала, где были заняты лишь два других столика. Внутри царило почти небесное благоухание, и Ева поняла, как сильно она проголодалась, когда до нее донеслись ароматы чеснока, базилика, жареных цыплят и помидоров.

Она рассматривала небольшой холст с яркими подсолнухами, когда мсье Сегатори налил им по бокалу перно и оставил бутылку на столе. Когда он заметил, что Ева смотрит на картину, то сказал:

– Мсье Винсент лично повесил здесь эту работу двадцать три года назад. Трудно поверить, что его уже так долго нет с нами. Такой талант и такая трагедия, – он покачал головой, на которой осталось лишь несколько прядей седых волос.

– Винсент Ван Гог? – с интересом спросила Ева, изучая широкие мазки на маленьком холсте.

– Он был большим другом нашего кафе в то короткое время, когда жил в Париже. Как и Пабло, – хозяин улыбнулся с отцовской гордостью и похлопал Пикассо по плечу. – Все великие художники в разные времена ужинали здесь: Дега, Моне, Сезанн и даже эксцентричный мсье Тулуз-Лотрек. Они приходили сюда, потому что мы предлагаем уединенную обстановку и лучшую еду в Париже.

– Все блюда готовит его жена, – с улыбкой сказал Пикассо.

– Очень милое место, – отозвалась Ева.

– Я так и думал, что тебе понравится.

– А Фернанда? Ей здесь нравится?

Он посуровел и нахмурился.

– Почему ты всегда так поступаешь?

– Наверное, из самосохранения. Я просто вынуждена это делать. Во всяком случае, хорошо, что я могу не беспокоиться о твоей жизни.

– Разве не слишком поздно для этого? – тихо спросил он. – Для меня уже поздно, потому что я уже очень беспокоюсь о твоей жизни.

Ева подняла голову, пытаясь оценить его искренность, но выражение лица Пикассо оставалось непроницаемым.

Свечи на столе вспыхнули ярче, и их огоньки заплясали в обсидиановых глазах Пикассо.

– Почему тебя влечет ко мне? А как же Фернанда?

– Потому что ты совершенно не похожа на нее. Когда я с тобой, то чувствую себя совсем другим человеком, гораздо лучшим, чем раньше. Я знаю, что хочу стать лучше. То, как ты ведешь себя со мной, как ты смотришь на меня, когда я говорю… Может быть, это звучит безумно, но я хочу жить, чтобы сделать тебя счастливой и разделить наши общие победы.

– Ты прав, это звучит безумно.

– Все эти прошлые месяцы, когда я наблюдал, как ты бросаешь вызов самой себе и побеждаешь, – это было восхитительно. Я действительно был зачарован.

– Каким образом?

– Я видел силу твоего характера и твою решимость. Поэтому мне хотелось стать лучше, чем я есть. Dios, какую чушь я несу! Наверное, это похоже на бред.

– На самом деле мне все понятно, и я польщена.

Миниатюрный мужчина средних лет, носивший очки в проволочной оправе, завел тихую мелодию в углу возле кухни. Оба какое-то время смотрели не него, прежде чем Пикассо заговорил снова.

– Хочешь узнать еще одну неприглядную истину?

– Если ты так считаешь.

– Я хотел бы обнять тебя прямо сейчас, как этот музыкант обнимает свой инструмент, и моя рука была бы смычком.

Ева почувствовала, как краска прилила к щекам, и посмотрела на свои руки, сложенные на коленях. Пикассо был нахален, но в его устах это не прозвучало бесстыдно, как если бы это сказал кто-то другой.

– Ты смеешься надо мной?

– Нет, это правда. Но если ты предпочитаешь откровенность, то я это только приветствую.

Пикассо устремил взгляд на Еву, и она как будто испытала удар током, когда он потянулся над столом, взял ее маленькую руку и положил ее на скатерть.

– Это правда, внешне ты напоминаешь Эвелин Тоу. Но, можешь поверить, ты совсем не похожа на нее.

– Надеюсь, это хорошо?

– Да, очень хорошо. Что-то в твоих глазах убеждает меня, что ты не изображаешь из себя кого-то другого. Ты – это просто ты.

– Меня удерживает от этого низкое происхождение.

– Все не так просто. Я могу говорить с тобой и не сомневаться, что ты поймешь меня. Я каким-то образом уверен в том, что с тобой мое сердце может быть спокойно.

Ева подумала, что для нее все как раз наоборот. Пикассо был воплощением всего, чего ей нужно было опасаться, от чего следовало бежать со всех ног.

За восхитительно вкусной испанской паэльей под чесночным соусом и вином он терпеливо пытался объяснить, как пришел к кубистскому стилю. Когда он говорил о живописи, творческая страсть буквально обуревала его. Его речь ускорялась, и он начинал выразительно жестикулировать, описывая влияние форм, углов зрения, цветов и игры света. Объяснение становилось все более увлекательным, и Еве становилось интересно: она хотела как можно больше узнать о живописи.

– Обожаю силу художественных приемов. С их помощью я могу разобрать все, что угодно, на простейшие элементы и формы.

– Что угодно или кого угодно.

– Si, es verdad[40].

– Как ты выбираешь сюжеты?

– Я рисую все, что просит изобразить моя душа и к чему тянутся руки. Правда, я не могу объяснить лучше. То, что я пишу или рисую, должно говорить само за себя.

Ева отпила глоток вина и задумалась, глядя на мигающие огоньки свечей.

Неторопливый ужин, когда их руки иногда соприкасались над столом, а разговор касался множества разных тем, в конце концов успокоил их обоих. Ева не имела представления, сколько прошло времени, когда поняла, что они с Пикассо остались последними посетителями в маленьком ресторане. Музыкант убрал скрипку в футляр, а хозяин с женой сидели за столиком в углу и тихо беседовали, явно ожидая закрытия.

– Пойдем ко мне, – тихо предложил Пикассо, чтобы только она могла его слышать.

– Вы ведете себя очень смело, мсье, – поддразнила Ева.

– Мадемуазель, это вы удивительно храбры. Я удивляюсь тому, что вы совершили сегодня вечером в «Мулен Руж». Для этого нужна огромная смелость.

– Не только. Дело в том, что кимоно принадлежало моей матери, и я чувствовала ответственность за него. Я сама предложила Мистангет идею о номере гейши.

– Храбрая и изобретательная, – огоньки свечей снова отразились в его темных глазах. – Когда-нибудь ты наденешь это кимоно для меня.

– Очень откровенно с твоей стороны.

– Ты не можешь отрицать то, что происходит между нами.

– Нет, но постараюсь как можно дольше избегать этого.

– Уверяю тебя, это тщетно.

– Я не хочу, чтобы меня обидели, Пабло, и не хочу обидеть никого другого.

Ева впервые назвала его по имени, и это как будто разрушило скрытую преграду между ними. Она посмотрела на их руки, переплетенные на столе, и ощутила, как ее щеки снова запылали от смущения, смешанного с желанием.

– Мне нравится, как ты это произносишь. Я уже очень долго не слышал, как звучит мое имя в устах другого человека.

– Пабло – красивое имя.

– Оно слишком прочно связано с моим прошлым, – он допил вино одним глотком. – Моя младшая сестра часто обращалась ко мне «Пабло» таким же певучим голосом, как у тебя. Она давно умерла, но я часто вспоминаю о ней. Кончита была самым чистым и прекрасным существом на свете, и мне выпало счастье жить рядом с ней.

– Конечно же, она знала, как ты любишь ее.

– Но она так и не узнала, что я нарушил свое обещание перед Богом. И что она умерла из-за меня. Это главное до сих пор мучает меня.

Ева слышала боль, звучавшую в его голосе. Она пыталась найти слова, которые хоть как-то могли утешить художника.

– Пусть все хорошие люди покоятся с миром, – сказал Пикассо. Он быстро взял себя в руки и отодвинул стул. – Нам пора идти.

Он держал ее за руку, когда они шли по бульвару Клиши мимо магазинных витрин, закрытых шторами на ночь, и станций метро с металлическими вывесками. Время близилось к полуночи, но вечер был теплым, и вокруг до сих пор можно было видеть группы людей, выходивших из ресторанов или выгуливавших собак на поводке.

Впереди показались янтарные огни бара «Эрмитаж», бросавшие отблески света на мостовую. По мере их приближения смех и музыка становились все громче. Мистангет однажды сказала Еве, что Пикассо и Фернанда часто бывали там, потому что заведение находилось на другой стороне улицы от их дома, и все известные люди Парижа приходили туда пропустить рюмку-другую.

Ева зябко передернула плечами: ей не хотелось думать о других женщинах. Но она задержалась вместе с Пикассо у входа в бар, рядом с опустевшими столиками и стульями на тротуаре. Она была уверена, что он вот-вот поцелует ее. За огромными окнами они видели толпу посетителей, собравшихся внутри.

Но Пикассо медлил. Ева проследила за его взглядом и увидела Фернанду в великолепном платье из зеленого атласа, сидевшую за столиком в центре зала. Она была окружена молодыми мужчинами, словно королева придворными, и казалась самой элегантной женщиной Парижа.

Потом она заметила светловолосого юношу в сером пиджаке и полосатом галстуке, сидевшего рядом с ней. Он наклонился ближе к собеседнице и легко поцеловал ее в щеку, но задержался чуть дольше, чем требовали правила приличия. Секунду спустя он повернулся, и Ева увидела, что это Луи. Она прекрасно понимала, что не имела на него никаких прав, но невольно рассердилась. Мужчина, еще недавно утверждавший, что любит ее, теперь открыто соблазнял любовницу Пикассо.

– Я думал, что вы с Маркуссисом…

– Я тоже так думала.

– Уверен, это ничем не закончится.

– Как и между нами? – спросила Ева.

Она чувствовала, что он тоже был немного ошарашен этим зрелищем. Но потом их взгляды встретились. Пикассо поднес ее руку к губам и очень медленно поцеловал.

– Нет, mi angel[41].

Ева хотела отстраниться, страшась еще большей близости, но он крепко держал ее за руку. Они стояли в широком конусе света, падавшего из окон бара и отбрасывавшего длинные тени. Ева знала, что он тоже остро переживает измену Фернанды, хотя ни за что не признается в этом.

– Пойдем со мной в Бато-Лавуар, – его голос был глубоким и чувственным, он нежно поцеловал ее в щеку.

– Чтобы ты нарисовал меня? – насмешливо спросила она. – Я не могу пойти с тобой, и ты знаешь, почему.

– Я хочу тебя. И я не собираюсь оскорблять тебя этим признанием. Но еще я хочу, чтобы ты побольше узнала о моей жизни. Давай пойдем ко мне в студию: там тихо и спокойно. Мы вместе полюбуемся на рассвет, а потом я провожу тебя домой. Обещаю, больше ничего не будет.

Он убрал прядь волос, упавшую ей на глаза. Поверить его просьбе было бы еще большей глупостью, чем раньше. Ева уже достаточно выпила, ночь была теплой и благоуханной, и она еще не избавилась от радостного возбуждения после дерзкого выхода на сцену в кимоно.

– O, Manon, ma jolie, – прошептал он слова припева.

Разумеется, Ева знала эту популярную песню. Она помнила, как он называл ее раньше, и теперь чувствовала, что ее решимость тает.

– Только поговорить, обещаешь?

– Испанцы отвечают за свои слова. Я не прикоснусь к тебе, пока ты сама не захочешь этого. Но, прошу, разреши хотя бы немного побыть с тобой.

Ева снова посмотрела туда, где Луи и Фернанда по-прежнему сидели с двумя другими юношами.

– Хорошо, только поговорить, – неохотно согласилась Ева.

Ей хотелось верить этому мужчине – так сильно, что это чувство было почти физическим. Пикассо снова одержал победу над ее благоразумием, но она уже пропала, и это было очевидно.

Несколько минут спустя Пикассо стоял в дверях своей студии, пропуская Еву в комнату. В старом доме не было электрического освещения или газовых ламп, но помещение было хорошо освещено полной луной, сиявшей за высокими окнами. Она разглядела масляную лампу и несколько свечей в разных подсвечниках на маленьком деревянном столе рядом с мольбертом.

– Можно их зажечь? – спросила Ева, повернувшись к Пикассо.

– Конечно, – ответил он, но не двинулся с места, словно боялся потревожить ее. Он хотел дать Еве немного времени, чтобы она снова привыкла к этому месту. Она пуглива, подумал он, и до сих пор не имеет представления о той власти, которую уже имеет над ним.

Ева зажгла свечи, и колеблющиеся огоньки отбросили тени по всей студии, скрывая накопившиеся пыль и мусор, старые тряпки, разбросанные на полу, грязь на подоконниках. Пикассо закрыл дверь и прислонился к косяку. Он смотрел, как Ева осторожно устраивается на краю узкой железной кровати; старые пружины заскрипели под ее хрупким телом.

– Значит, ты причастен к краже? – спросила Ева. В ее широко распахнутых глазах застыло беззащитное выражение.

– К краже?

– Я говорю о «Моне Лизе».

Пикассо изумился ее откровенности. Она всегда заставала его врасплох и заставляла прилагать определенные усилия, чтобы держаться с ней вровень.

– Нет, ma jolie, я не участвовал в этом деле.

– В последний раз, когда я была здесь, то видела иберийские головы, вот и подумала, что ты мог иметь к этому отношение.

– У меня много сомнительных качеств, но склонность к воровству не входит в их число. У Аполлинера был знакомый, предлагавший разные услуги, чтобы добиться расположения в обществе, и нам обоим не хватило ума отказаться от них. Статуи были редкостной находкой, и я хотел найти в них вдохновение для того стиля, над которым тогда работал.

– Но тебя почти сразу же освободили, а он провел в тюрьме довольно много времени.

Если бы это была не Ева, а другая женщина, то такой обвиняющий тон рассердил бы Пикассо, но он уважал Еву за способность бросать ему вызов.

– Аполлинер признавался в таких вещах, которые я отрицал, – честно ответил он. В конце концов он сделал несколько шагов и опустился на край кровати рядом с ней, по-прежнему стараясь держаться в стороне. – На самом деле, мне нечем гордиться. Мы с Максом Жакобом хлопотали об освобождении Аполлинера, но я не тот человек, который может завоевать доверие у полиции. В Испании боятся полицейских.

– Но ты же Пикассо. Тебя хорошо знают в Париже.

– Во Франции я навсегда останусь иностранцем, каким бы знаменитым я ни стал и сколько бы здесь ни прожил.

– Всегда полезно помнить о возможных опасностях и не становиться слишком благодушным.

Какие бы обещания ни давал Пикассо, застенчивая улыбка Евы пробуждала в нем желание овладеть ею. Ее наивность возбуждала его, а неопытность была чрезвычайно соблазнительной.

Он понимал, что это настоящее безумие. Но любовь – это тоже разновидность безумия, разве не так?

Он не беспокоился о том, что его не понимают, потому что сам не вполне понимал себя.

Со своего места Пикассо мог видеть только ее глаза – чудесные, ясные, бездонные глаза, как будто пронзавшие его насквозь и знавшие, что творится у него внутри. В метафорическом смысле, он так и не видел ее тело целиком, как и она его. Он старался запечатлеть в мыслях ее изысканный профиль. Он нарисует ее по памяти – каждую дорогую черту, – но только после того, как она уйдет, потому что ему не хотелось пугать ее вспышкой творческой энергии, которую он непременно испытает на следующее утро.

Пикассо хотел навсегда запечатлеть этот момент в памяти, как на фотографии. Он хотел, чтобы она оставалась его тайной, его загадкой, которой только он мог владеть или понимать. До поры до времени никто не должен знать о его чувствах к ней. Происходившее между ними уже казалось неким священнодействием.

Он отвлекся от своих размышлений, когда Ева сонно прилегла на кровать.

– Кажется, до меня наконец дошло. Не могу поверить тому, что я совершила.

– Выход на сцену определенно был смелым поступком.

– Еще маленькой, в Венсенне, я хотела стать актрисой, как и многие другие девочки. Думаю, сегодня моя мечта осуществилась.

Пикассо улегся рядом, держась в стороне, чтобы это не выглядело интимным жестом.

– Я знаю, что такое детские мечты, – сказал он. Они смотрели на потолок, где танцевали тени от свечей.

Выражение лица девушки внезапно изменилось. Он повернулся и понял, что она смотрит на незавершенное полотно на мольберте. Яркий образ головы, расколотой пополам, занимал центральное положение на холсте. Пикассо знал, что картина производит непривычное и тревожное впечатление. Ему придется рассказать Еве гораздо больше о своем внутреннем мире, чтобы объяснить такую странную тему. А если он рискнет и расскажет ей обо всем, не будет ли она считать его порочным человеком из-за мыслей и чувств, которые так часто овладевали им и проникали в его живопись? Душа Пикассо восставала против такого признания. Он разрывался пополам, но все же чувствовал себя обязанным поведать Еве о том, что не рассказывал никому другому.

– После смерти моей младшей сестры… – услышал Пикассо собственный голос и удивился тому, как прозвучали его слова. Они были похожи на невольную исповедь. Он откашлялся и попробовал снова.

– После ее смерти в Испании начался набор молодых людей для войны с Кубой[42]. Чтобы избежать призыва, родители отправили меня вместе с моим другом Мануэлем Паларесом в его родную деревню Хорта де Эбро. Это было уединенное горное селение, где мы надеялись провести какое-то время. Вскоре после нашего приезда случилась сильная гроза. Одну девушку, знакомую Палареса, ударило молнией. Он хотел подняться на гору и лично убедиться в том, что она умерла. Он привел меня в хижину гробокопателя, где положили ее тело. Dios mio, мне было всего лишь тринадцать лет! Я боялся темноты. Мне повсюду чудились духи и призраки, но Мануэль встряхнул меня за плечи. «Будь мужчиной, Паблито», – сказал он.

Ева оперлась на локоть и внимательно смотрела на него.

– Девушка лежала на столе. Она была белой, как тесто. В заплесневелой хижине горела лишь масляная лампа. Я помню свист ветра и стук дождя. В первую минуту после прихода мое сердце громко стучало от ужаса, и я даже не слышал, что говорили остальные.

Гробокопатель был беззубым стариком и пугал меня так же сильно, как и труп девушки. Потом ночной сторож решил вскрыть ей череп и убедиться, что ее действительно убило молнией. Это было самое жуткое.

Ева молча накрыла ладонью его руку. Картина на мольберте – девушка с расколотой головой – была ключом, открывавшим дверь в то место, куда он не собирался заглядывать сегодня ночью. Но теперь дверь распахнулась, и он не мог повернуть назад.

– Я стоял там, не в силах двинуться с места. Так или иначе, я не мог уйти, потому что несколько любопытных крестьян уже собрались в хижине и стояли вокруг меня, словно присутствовали на цирковом представлении. Я до сих пор чувствую запах дешевой сигары сторожа. От кислой вони мне стало плохо. Зажав сигару между коренными зубами и выпуская огромные клубы дыма, он взял пилу и вскрыл голову девушки от макушки до шеи, обнажив мозг.

По выражению лица Евы Пикассо увидел, что она потрясена рассказом.

– После того как он это сделал – фактически изуродовав ее, – то отступил назад и вынул сигару изо рта. Его пальцы были окровавлены, и кровь осталась на сигаре. Я едва успел выбежать из хижины, и меня вывернуло наизнанку.

Он закрыл глаза и почувствовал легкое прикосновение ее губ к своей щеке.

– Я еще никому не рассказывал эту историю. В детстве она ужасала меня. Но, как видишь, после стольких лет она превратилась для меня в нечто вроде безумного увлечения.

– Это можно понять, учитывая обстоятельства.

– В самом деле? В моей голове много темных фантазий, Ева. Думаю, ты не стала бы так по-доброму относиться ко мне, если бы знала о них.

– А ты считаешь их безумными?

Пикассо немного подумал.

– На самом деле, нет. Некоторые мои фантазии оживают на холсте, а другие – это чистая творческая страсть, возникающая под влиянием момента.

– Значит, все они – это часть тебя.

– Да, если хочешь, – он предупреждал ее и видел, что она понимает это.

– Я прочитала твою книгу о сатирах и, как видишь, все равно пришла сюда, – заметила она.

– Ах, mi angel, уверяю тебя, это ничто. Видишь вон ту папку? В ней полно эскизов: меловых, карандашных и чернильных этюдов. Многие из них были созданы в ранней юности. Но не все. Если ты захочешь уйти после того, как их увидишь, я не стану удерживать тебя.

Ева не имела представления о том, что ей предстоит увидеть его эротические фантазии, запечатленные на бумаге. Но лучше открыться ей сейчас, пока его сердце еще не пропало навеки.

Ева встала, медленно пересекла студию и вернулась на кровать с папкой в руках. Ее силуэт в тусклом свете свечей казался хрупким и миниатюрным. Сердце Пикассо гулко забилось от страха и тяжкого предчувствия.

Пикассо смотрел, как она перебирает эскизы, держа каждый из них своими тонкими пальцами. Они были грубыми. Вульгарными. Этюд, лежавший сверху, несомненно, был самым худшим из всех. Хотя, пожалуй, лучше всего было начать именно с него. Какое-то мгновение Пикассо бесстрастно смотрел на собственную работу, лежавшую перед девушкой. Он нарисовал сепией большой фаллос с лицом, похожим на Иисуса. На мошонке сидела обнаженная женщина с молитвенно воздетыми руками. Под этим эскизом располагался чернильный рисунок обнаженной девушки – возможно, Жермены, хотя Пикассо точно не помнил свою работу шестилетней или семилетней давности. Женщина раскинула ноги, соблазнительно прикрыв рукой промежность.

Он внутренне содрогался, глядя на свои работы глазами Евы. Для него было очень важно ее мнение. Следующий рисунок был выполнен в карикатурном стиле: еще один фаллос и женщина, ласкающая его. Но это тоже был он, Пикассо, и он раскрывался перед Евой, надеясь добиться полного доверия между ними.

– Я спала с Луи после твоего отъезда из Парижа, – внезапно сказала она.

– Я догадывался.

– Дважды, – это показалось ему мягким предупреждением; возможно, так она хотела сделать их отношения более равноправными. Пикассо восхищался ее искренностью, всегда проявлявшейся в те моменты, когда он меньше всего ожидал этого.

– Понятно.

– В первый раз это случилось потому, что я сердилась на тебя. Во второй раз я просто хотела это сделать.

– Ясно.

– Поэтому я не такая уж невинная, как ты считаешь.

– Уже лучше, – с облегчением произнес он.

– Лучше?

– Отношения – это путешествие, но мы не сможем совершить его вместе, если я буду казаться тебе пугающим или отвратительным.

– А у нас есть совместное путешествие?

– О, несомненно, – ответил Пикассо.

– Не понимаю, как это может быть.

– Пока что я тоже не понимаю. Но со временем путь прояснится, если мы не будем слишком упорно искать его.

– Звучит очень загадочно.

– Ты так думаешь?

Его увлечение картами Таро и предсказанием будущего началось два года назад, и приобщил его к этому Макс Жакоб, уже давно изучавший мистику и религию: он искал иные способы достижения высшего сознания, помимо бутылки с вином. Тем не менее Пикассо был еще не готов признать, какую большую роль суеверия играли в его жизни. Его андалузские корни уходили очень глубоко, и это было трудно объяснить миловидной девушке из парижского предместья. Необходимо соблюдать осторожность.

– Когда я был ребенком, нам с сестрами рассказывали народные сказки и старинные андалузские истории, которые трудно пересказать.

– Значит, у тебя было две сестры? – осторожно спросила она.

– Лола и Кончита, – голос Пикассо дрогнул.

– Я хотела бы знать Кончиту, потому что она так много значила для тебя. Может быть, у тебя есть ее эскиз или рисунок?

Пикассо поежился от французского произношения имени Кончиты. Он не любил, когда кто-то другой произносил имя сестры; от этого он раздражался и замыкался в себе. Рана, полученная в юности, уже никогда не заживет полностью. Но Пикассо хотелось дать понять Еве, что он чувствует. Все ощущения в обществе этой женщины казались новыми, и некоторые из них ошеломляли его, но он так или иначе старался совладать с ними.

– Я много раз рисовал мою сестру. Ей нравилось смотреть, как моя рука летает над бумагой. Она говорила, что это похоже на бабочку.

Ева положила голову ему на плечо. Это был мимолетный жест, но в тот момент он был для Пикассо дороже всего на свете.

– Ты расскажешь мне, как она умерла?

– Не знаю, смогу ли я, – он судорожно вздохнул. Прошло уже много времени с тех пор, как он последний раз говорил о Кончите. Даже Фернанда не знала всей правды. Мысли и воспоминания кружились в его сознании. Пикассо на мгновение закрыл глаза.

Хуже всего было то, что каждый раз, когда он смотрел на Еву, то вспоминал беззащитность Кончиты и ее нежную душу. Скорбь по утраченной сестре вновь обуяла его. Она не заслуживала смерти в таком юном возрасте, а он не заслуживал нести бремя ее утраты, тяжело лежавшее на сердце. Как он тосковал по ее улыбке! Ничто другое не изменило его внутреннюю сущность так же сильно, как обстоятельства ее смерти. Она наполнила его почти маниакальным страхом перед болезнями и увяданием, тесно переплетенным с андалузскими суевериями. Порой он просто не мог этого вынести.

– Когда она заболела, я уже был одержим живописью. Но мать велела нам смириться перед Богом и молиться о здоровье Кончиты. Она сказала, что Господь спасет ее, если мы будем готовы чем-то пожертвовать. Я находился в отчаянии от того, что предложил в жертву единственную ценность моей жизни. Я поклялся, что если Бог пощадит ее, то я больше никогда не буду рисовать.

– Выдающийся поступок в таком юном возрасте.

– Вовсе нет. Уже через неделю я нарушил клятву. Я стал рисовать, и Кончита умерла от дифтерии. Моя сестра умерла из-за меня.

После смерти Кончиты Пикассо перестал верить в Бога, но он не сказал Еве об этом. Он не мог сказать и о том, что с тех пор делал все без оглядки на Бога, бросая вызов Творцу, который позволил Кончите умереть.

– Ты должен понимать, что не виноват. Дифтерия – тяжелая болезнь, а ее организм был слишком слабым.

– Это не имело значения. Я дал обещание.

– Ты был мальчишкой.

– Вот и она никогда не думала, что я могу совершить что-то плохое, – Пикассо пожал плечами, пытаясь отогнать слезы, подступившие к глазам. – Я еще не встречал никого, похожего на тебя.

– Я рада, что мы стали друзьями, Пабло, – сказала она.

– Я тоже, ma jolie, – согласился Пикассо. Но он хотел гораздо большего, чем ее дружба.

Глава 18

Лето закончилось, и снова наступила осень.

Воздух был свежим, ясное небо напоминало огромный холст, а ковры из янтарных листьев кружились и танцевали, создавая новые пейзажи по всему городу. Парижане постепенно переодевались в теплые шерстяные пальто, шарфы и перчатки. С недавних пор все посетители баров и кафе начали говорить о предстоящей художественной выставке в Осеннем салоне.

Пикассо не хотел участвовать в этой выставке, поскольку не любил дух наживы и атмосферу насмешек, постоянно сопровождавшую это мероприятие. Яростная критика кубизма внушала ему еще большее отвращение. «Нет необходимости уделять много места форме живописи, лишенной всякого смысла», – написали в одной из газет. И это был один из наиболее доброжелательных комментариев.

Тем не менее любопытство к тому, чем занимаются его соперники – особенно Жорж Брак, – каждый раз одерживало верх, и он знал, что в этом году его работы все-таки будут представлены на выставке, как и в Салоне независимых художников.

Пикассо уже больше месяца не видел Еву, но не проходило и дня, когда бы он не думал о ней и не вспоминал каждое слово и нюанс их последнего разговора. Как и обещал, он не стал настаивать на новой встрече и собирался доказать ей, что верен своему слову. Он хотел, чтобы она считала его порядочным человеком, несмотря на другие открывшиеся ей качества.

Сейчас на его мольберте стоял ее незавершенный портрет в кубистском стиле. Она отличалась от любых других женщин, которых он знал, поэтому он решил создать для нее новый образ. Цвета его палитры были осенними: золотистые, коричневые и приглушенные оттенки зеленого. Символы, которые он использовал в ее изображении, служили очевидными намеками для любого, кто знал, что творится у него на душе. Но Пикассо по-прежнему пребывал в уверенности, что единственным человеком, знавшим о его любви, была лишь Ева.

Скрипичный ключ обозначал музыку, которую они слушали месяц назад в маленьком кафе «Тамбурин». Изящные пальцы были ее пальцами, прикасавшимися к бокалу перно, когда она смотрела на него. Струны скрипки напоминали о его признании: «Мне хочется обнять тебя прямо сейчас, как этот музыкант обнимает свой инструмент». И даже намек на ее совершенную улыбку наводил его на мысль о «Моне Лизе». В нижней части холста он написал два простых слова: Ma jolie.

За грязными окнами его студии прохладный осенний ветер вращал калейдоскоп листьев на мостовой. Пикассо не представлял, что сделает Фернанда, если узнает о Еве. Они с Фернандой с каждым днем все больше отдалялись друг от друга, но он еще не решил, как с ней расстаться, чтобы не разрушить ее жизнь. Так или иначе, Ева теперь была его единственным увлечением.

От своего друга Жозефа Оллера Пикассо знал, что она по-прежнему работает в «Мулен Руж», хотя ее дерзкий выход на сцену больше не повторялся. Несмотря на протесты Евы, Пикассо поговорил о ней наедине с Жозефом. Он сказал Оллеру, что будет считать личным одолжением, если против мадемуазель Умбер, имевшей смелость помочь одной из звезд представления, не будет выдвинуто никаких обвинений.

Сначала Оллер, с присущей ему надменной помпезностью, ответил отказом. Мадам Люто пришла в ярость и уже отругала девушку. Но Пикассо, который сам был мастером интриги, пригрозил владельцу, что переместится в «Фоли-Бержер» на другом конце города вместе со своими друзьями, делами и растущей славой. Через два дня Еву официально назначили помощницей костюмера. Единственным комментарием мадам Люто было сухое поздравление; во всяком случае, так ему сказала Мистангет. Ему хотелось обеспечить Еве лучшее будущее, независимо от того, увидятся они снова или нет.

Солнце садилось, окутанное сиянием багрянца и золота, когда Пикассо любовался с крутого склона городского холма видом, открывавшимся с Монмартра. Эйфелева башня возвышалась над парижским горизонтом, словно огромное мифическое существо. Пикассо любил этот вид и все, чтобы было с ним связано. Он глубоко вздохнул, потом посмотрел на свои заляпанные краской ботинки и побрел по извилистым булыжным мостовым. Его кепи было низко надвинуто на лоб, скрывая лицо. Он завернул за угол рядом с высокой каменной стеной и направился по аллее к «Розовому дому», намереваясь побыть там немного перед посещением салона Гертруды Стайн.

Пикассо уселся за столиком в меркнущем свете раннего вечера, ведь Стайны ожидали их прихода лишь после семи часов. Он молча наблюдал, как молодой официант зажигает свечи, вставленные в старые винные бутылки, на маленьких столиках, накрытых белыми скатертями. Сколько вечеров они провели здесь вместе с Фернандой, беззаботно болтая, ужиная, выпивая и наслаждаясь обществом друг друга!

Очаровательное бистро, оформленное в розовых тонах, было совместным предприятием его старой любовницы Жермены и ее нынешнего мужа Рамона. Пикассо всегда радовала мысль о том, что он лично их познакомил. Теперь уже больше пяти лет обе пары были почти неразлучны.

Давным-давно, еще до того, как Жермена стала любовницей Пикассо, он также познакомил ее с Касагемасом, своим лучшим другом из Барселоны, с которым он приехал в Париж… Именно из-за нее он свел счеты с жизнью. Но это была другая история, о которой лучше не вспоминать. Дружба между четырьмя старыми знакомыми, включая Фернанду, была крепкой и долговечной. Совсем немногим он доверял больше, чем супругам Пишо.

Жермена вышла на улицу, и Пикассо встал, чтобы обнять ее. У нее были замечательные зеленые глаза, похожие на глаза Фернанды. Посторонние люди даже считали их сестрами.

– Я думала, у тебя есть планы на сегодняшний вечер, – сказала она, когда он опустился на стул, а другая молодая пара устроилась за столиком рядом с ними.

– Есть. Я просто подумал, что сначала хорошо бы выпить пива с Рамоном. Он здесь?

– Само собой. Где еще он может быть? – Она рассмеялась, но потом серьезно посмотрела на него. – Все в порядке, Пабло?

– А почему ты об этом спрашиваешь?

Он понял, что ответил слишком быстро, потому что Жермена помедлила, прежде чем заговорить снова.

– Не знаю. Ты надолго пропал после скандала с «Моной Лизой». Мы беспокоились за тебя.

– Не о чем беспокоиться. Я работаю. Мои картины по-прежнему продаются. Канвейлер через месяц устроит мне очередную выставку в Лондоне.

Жермена с подозрением покосилась на него.

– Фернанду я тоже давно не видела, с тех пор как вы вернулись из Сере.

– Уверен, что она не скучает и где-нибудь тратит мои деньги. Сейчас она большей частью занимается именно этим.

Он понимал, что Жермена чувствует раздражение в его голосе, но ничего не мог с этим поделать. Они слишком давно были знакомы друг с другом.

Появился Рамон, державший в руках два подноса для группы посетителей, расположившихся за несколько столиков от них. Он расставил тарелки и подошел.

– Hola[43], Дон Кихот, – поприветствовал его Пикассо.

– El hijo prodigo regresa, – отозвался Рамон и уселся рядом с ним. Возвращение блудного сына.

Худой и долговязый, с суровым вытянутым лицом и эспаньолкой, Рамон Пишо давно получил у барселонских друзей Пикассо прозвище «Дон Кихот», которое прочно закрепилось за ним.

Со своей стороны, Рамон называл Пикассо «блудным сыном» со времен его юности, когда они выпивали бесчисленное количество чашечек черного кофе среди сизых клубов табачного дыма в барселонском ресторане «Четыре кота»[44], беседуя о женщинах и музыке.

Они обменялись дружескими улыбками.

– Я всегда возвращаюсь, амиго, – сказал Пикассо, когда Жермена отправилась навстречу новым посетителям.

– Фернанда к тебе присоединится?

– Нет, и она не имеет представления, где я нахожусь. Но уверен, что она будет у Стайнов, когда я туда приду. Она не упустит случая покрасоваться в обществе после закрытия летнего сезона. Никогда не знаешь, какая знаменитость может появиться там, чтобы приветствовать возвращение Гертруды и Алисы в цивилизованный мир, – со смехом добавил Пикассо.

– Если не считать тебя, – хохотнул Рамон и откинулся на спинку деревянного стула.

– Ciertamente[45].

Минуту спустя Жермена принесла им два бокала пива, шлепнула Пикассо по кепке и вернулась в бистро.

– Хочешь о чем-то поговорить? – спросил Рамон, подставив лицо порывам вечернего ветерка.

Пикассо уставился на свечу, стоявшую между ними на столе.

– Еще нет.

– Я не видел Фернанду с прошлой весны, когда мы встретились в цирке Медрано.

– Не уверен, что помню это, – солгал Пикассо, поскольку ему не хотелось говорить о событиях в цирке с человеком, который не поймет его чувства к другой женщине.

– После представления ты пригласил выпить ту молодую пару, которая присоединилась к нам, разве не помнишь?

– Их пригласила Фернанда.

– Понятно.

Он ответил слишком быстро, и его тон был слишком резким. Рамон сразу же уловил это. Он хорошо знал Пикассо и не мог оставить это без внимания.

– Та девушка, с которой ты перешептывался в цирке, она была хорошенькой, верно?

– Я не заметил, – новая ложь прозвучала еще менее убедительно.

– Нет? – Рамон выразительно изогнул бровь и немного помолчал. – А я определенно заметил. Она была точь-в-точь похожа на прелестную маленькую актрису Эвелин Тоу; такую трудно забыть. Фернанда и Жермена весь вечер говорили о том, какая она миниатюрная и совершенная, и мне пришлось согласиться с ними. Они могли бы быть двойняшками.

– Ты женат, амиго.

– Возможно, но я еще не умер. – Рамон снова усмехнулся и с озорным видом подмигнул. – Помнишь, как мы с тобой, Маноло и Хуаном Грисом уговорили проституток на улице Авиньо обслужить нас за полцены?

– Да, и я помню, что Хуан получил взамен, – язвительно заметил Пикассо.

Оба от души рассмеялись при этом воспоминании.

– Во вторник вечером мы собираемся в «Сиреневый хуторок» на поэтические чтения Поля Фора[46] с Риккардо и Бенедеттой; он тоже недавно вернулся в Париж после летнего отдыха. Вы с Фернандой тоже должны быть там. Хорошо будет снова собраться вместе, как думаешь?

Конечно же, Рамон имел в виду, что нужно вернуть их с Фернандой в привычное русло дружбы и традиций, поддерживавших их отношения в неизменном состоянии.

– Я подумаю об этом, – сказал Пикассо, допивая пиво. Попрощавшись с другом, он покинул Монмартр и спустился по крутой каменной лестнице на улицу Фуатье. Он не был откровенен с другом и не обнаружил своих истинных чувств и настроения. Кроме того, сейчас ему хотелось думать лишь о приятной перспективе очередного разговора с Гертрудой Стайн. Она была единственным человеком, который сегодня мог помочь ему забыть обо всем, что на самом деле беспокоило его.

Глава 19

На этот раз визит в салон Гертруды Стайн был идеей Луи. Он настоял на этом. По его словам, он встретился с Фернандой Оливье на улице, когда она выходила из метро. Она якобы лично пригласила Еву. Луи не знал, что Ева видела его с Фернандой в баре «Эрмитаж», поэтому когда он выступил с приглашением, она согласилась составить ему компанию. Отказаться означало бы раскрыть, что в тот вечер она тоже преступила границы дозволенного, и вызвать вопросы, на которые ей не хотелось отвечать. Она не знала, переспал ли он с Фернандой, но это не имело значения. Ева воспользовалась Луи и до сих пор стыдилась этого. Вместе с тем она испытывала глубокую привязанность к Пикассо, и в этом состояла разница между двумя мужчинами.

Когда они с Луи подошли к открытой двери многолюдного салона, он взял ее за руку и крепко сжал. Ева была одета в стильное новое платье из бледно-розовой и сиреневой ткани. Ее талия была плотно перехвачена поясом, который она купила в маленькой лавке на улице Лепик недалеко от «Мулен де ла Галетт». Теперь ей казалось, что она уже совершенно освоилась в Париже.

– Помни, среди этих людей меня знают как Маркуссиса, и я стараюсь соответствовать новому загадочному образу, – предупредил Луи. – Если кто-нибудь начнет рассказывать тебе что-то странное обо мне, то, как бы ты ни была удивлена, не придавай этому значения. Ты – это все, что для меня важно.

Ева втайне закатила глаза от его снисходительного тона. Она понимала, что Луи пытается оградить себя на тот случай, если кто-нибудь упомянет о вечере, проведенном с Фернандой. Еве хотелось посмотреть ему в глаза, но она не могла себя заставить это сделать. Ее друг, ее первый знакомый в Париже, теперь стоял рядом, лгал ей и неуклюже заметал следы.

Среди парижской молодежи считалось особым шиком получать от жизни все мыслимые и немыслимые удовольствия, но Ева в душе была совершенно другим человеком. То, что произошло между ней и Пикассо, было совсем не похоже на все остальное.

Когда они продвигались через толпу гостей, она почти сразу же заметила Пикассо. Он выглядел более величественно, чем кто-либо из присутствующих. Сейчас он сидел за большим столом в центре комнаты и был погружен в глубокомысленную беседу с Гертрудой, Алисой и незнакомым мужчиной в очках и с темной бородой.

– Вон Пикассо вместе с Анри Матиссом, – восторженно прошептал Луи и повел ее к ним через толпу. – Какая блестящая возможность! Только не испорти ее и не отвлекай их глупыми разговорами, не имеющими отношения к живописи.

Хотя его замечание раздосадовало Еву, она могла смотреть лишь на Пикассо, лучившегося невероятным мужским обаянием, в аккуратном твидовом пиджаке и белой рубашке с открытым воротом. Его темные волосы были гладко зачесаны назад, а черные глаза внимательно смотрели на Матисса. Ева надеялась застать его здесь и обнаружила, что улыбается, когда он поднял голову и увидел ее.

– Маркуссис, мадемуазель Умбер, прошу к нашему столу, – произнес Пикассо. – Разумеется, вы знакомы с мсье Матиссом.

– Я… мы не имели такого удовольствия. Но у меня есть тысяча вопросов, – с излишним рвением отозвался Луи, когда Пикассо встал и великодушно предложил Еве собственный стул. Луи на какое-то время остался стоять рядом с ним.

Взгляд Пикассо был устремлен на Еву, но Луи был слишком зачарован присутствием Матисса и не замечал этого. Вскоре Гертруда встала, но прежде чем она успела предложить стул кому-то из них, Пикассо быстро занял место рядом с Евой.

– Пожалуйста, мсье Маркуссис, возьмите стул Алисы. Я уже давно утомила этих двух джентльменов разговорами о своей книге. Уверена, они с радостью вернутся к обсуждению живописи. Пойдем, Алиса. Только что пришла Айседора Дункан со своим любовником, нам нужно поприветствовать их.

Они с Алисой отошли от стола. Ева ощущала невидимую энергию, пульсировавшую между ней и Пикассо. Это ее обеспокоило. Невозможно было сохранить ясность мыслей, когда он находился так близко. «Если бы он только знал об этом», – подумала она, стараясь собраться с силами.

Луи принялся засыпать Матисса и Пикассо вопросами о формах и пропорциях. Пока они терпеливо отвечали ему, Ева отвлеклась: кто-то прикоснулся к ее плечу, сзади послышался женский голос. По ее спине пробежал холодок, а выражение лица Пикассо изменилось, и она поняла, кто стоит за ней, еще до того, как обернулась.

Фернанда была одета в бежевое шелковое платье с жемчужным ожерельем, а ее волосы собраны в замысловатый узел, подчеркивавший изящный изгиб шеи. Она дышала непринужденной чувственностью и снова напомнила Еве о том, какие они разные. Как только она приблизилась к ним, разговоры тут же прекратились.

– Какой милый сюрприз. Я и понятия не имела, что вы тоже будете здесь, Марсель. Кажется, будто прошла целая вечность! Ах, и Маркуссис тоже с вами, – Фернанда обменялась с ним дружеским объятием, когда он поднялся ей навстречу. – А теперь, джентльмены, с вашего разрешения, я украду у вас Марсель, и мы немного посплетничаем. Я ничего не знаю о том, что происходило с вами после представления в цирке Медрано, и у меня есть несколько собственных историй, которые могут показаться вам интересными.

– Помни, что я сказал, ma cherie[47]: не придавай значения слухам обо мне, – прошептал Луи на ухо Еве.

Прежде чем Ева успела возразить, Фернанда увлекла ее за собой в угол комнаты возле окна и большого горшка с папоротником. Она расцеловала ее в обе щеки и взяла за руки, словно они были сестрами.

– Как поживаете, mon amie?[48] Вы потрясающе выглядите. Мистангет сказала мне, что отвела вас к отличному парикмахеру, но я подумать не могла, как он вас преобразит.

– Спасибо, – отозвалась Ева, не вполне уверенная в том, что это был комплимент.

– Как ваши дела?

– Очень хорошо. В последнее время приходится много работать.

– По-прежнему в «Мулен Руж»?

– Да. Меня официально назначили помощницей костюмера, и я занимаюсь актерским гардеробом.

– Как прелестно. Хотите выпить? Я бы определенно не отказалась. Знаете, я обожаю Гертруду. Она всегда готова поддержать моего Пабло, но это бывает так утомительно, не правда ли?

Ева только теперь обратила внимание, что рядом с ними находится большой дубовый буфет, заставленный бокалами и бутылками вина. Впервые за долгое время ей действительно захотелось выпить. События разворачивались слишком быстро. Она была исполнена решимости участвовать в происходящем, но нужно было удерживаться от неосторожных слов, для чего придется приложить определенные усилия.

Когда Фернанда налила им по бокалу вина, Ева осмотрелась по сторонам и увидела Пикассо, наблюдавшего за ними, Луи же продолжал оживленно беседовать с Матиссом. Лицо его было мрачным. Его явно не устраивало, что они с Фернандой обсуждают что-то в его отсутствие.

Фернанда протянула Еве полный бокал вина, Ева взяла его с благодарностью и отпила глоток.

– У меня дела идут не так хорошо, – призналась Фернанда. – На самом деле, все осложнилось. Уверена, вы знаете об афере с «Моной Лизой».

– Кажется, я что-то слышала об этом.

– Могу сказать, что это был настоящий ад. В Париже очень мало женщин, – фактически, ни одной, – с которыми я могла бы поговорить об этом и не чувствовать, что меня осуждают.

– Может быть, с Мистангет?

– Само собой, я ее обожаю, и она одна из моих ближайших подруг. Но в вас есть что-то такое, что заставляет меня доверять вам. Это случилось сразу после нашего первого разговора в такси.

Ева вновь ощутила тяжкое бремя вины. Она сделала еще один глоток, не в силах оглянуться на Пикассо, и почувствовала, что у нее горят щеки.

– Могу я доверить вам нечто личное? – спросила Фернанда. – Мне правда кажется, что больше не к кому обратиться.

– Но у нас очень разная жизнь. Я не понимаю, как могу вам помочь.

Еве хотелось выбежать из комнаты, но она понимала, что попала в ловушку. Внезапный уход только ухудшит положение и вызовет непредсказуемую сцену.

Фернанда подалась к ней и заговорила тише:

– Марсель, все дело в Пикассо. После кражи и ареста Аполлинера он стал таким невероятно холодным и отчужденным, что вы и представить не можете. Наша летняя поездка обернулась настоящей катастрофой, и я готова признать, что в Сере он даже не прикасался ко мне. Что-то между нами изменилось. Но я больше не потерплю, чтобы со мной так обращались.

Последнее замечание непредсказуемым образом сблизило их друг с другом. Желание спастись бегством исчезло, и Еве вдруг захотелось услышать, что будет говорить Фернанда дальше. Она еще отпила вина, пытаясь успокоиться. Несмотря ни на что, Фернанда нравилась ей, но это лишь усугубляло чувство вины.

– Кстати говоря, вы и в самом деле превосходно выглядите.

– Я могу сказать о вас то же самое.

– Теперь я понимаю, почему Маркуссис совершенно без ума от вас. Могу лишь позавидовать такой преданности со стороны мужчины. Когда-то я испытала ее… или, по крайней мере, верила в это.

Когда обе повернулись к столу, за которым сидели художники, Фернанда внезапно залилась краской, и выражение ее лица изменилось. Рядом с Пикассо и Матиссом стояли два смуглых итальянца и разговаривали с художниками. Тот, кто был более молод и красив, перехватил взгляд Фернанды. Та быстро отвела глаза, и Ева вдруг поняла, что уже видела их раньше. Это произошло в тот вечер, когда они с Пикассо были рядом с баром «Эрмитаж».

Фернанда снова взглянула на нее с какой-то отчаянной бесшабашностью.

– Если вы моя настоящая подруга, то сейчас мы уйдем отсюда. И еще я прошу вас, чтобы вы сказали, что нам нужно было побеседовать наедине. Вы сделаете это для меня?

Ева была потрясена. Она отказалась от Пикассо ради Фернанды… а теперь Фернанда собиралась изменить ему с другим мужчиной? Что, если она расскажет Пикассо? Поверит ли он ей и к каким последствиям все это приведет? Кто может до конца разобраться в личном мире двух любовников и понять, какие пределы они определили друг для друга? Эти вопросы жужжали у нее в голове, словно пчелы в улье. Ева понимала, что должна сделать выбор, но ни один из вариантов не устраивал ее. Как бы она ни поступила, риск был слишком велик.

В конце концов Ева глубоко вздохнула, глядя на поразительно красивую женщину, стоявшую перед ней и явно пребывавшую в отчаянии. Она уйдет вместе с ней и солжет ради нее, если кто-нибудь поинтересуется причиной их ухода. На этот раз она уступит, но война еще не закончена. «Пикассо заслуживает лучшего», – сердито подумала Ева. Впрочем, она тоже заслуживала лучшего.

– Это совершенно ужасно, – заявила Сильветта, сидевшая на кровати в комнате, которую они делили в доме Ларуш. Дело происходило вечером после приема у Гертруды Стайн, и прошло уже достаточно времени, чтобы измена Фернанды была обеспечена прикрытием. Еве было не по себе. Осенний дождь стучал в окна, и даже стены казались холодными и влажными.

– Знаю, – со вздохом отозвалась Ева. – Но что я могла сделать?

– Едва ли это сойдет ей с рук. Только подумай: сделать знаменитого Пикассо рогоносцем и выставить его на посмешище! Почему бы тебе не отправиться к нему домой и не поговорить с ним? Ты же знаешь, что ее там не будет.

– Ох, Сильветта, я не могу.

– Не можешь или не хочешь?

– Какая разница? Я не хочу добиться его расположения таким образом: он рассердится на Фернанду и просто попытается отомстить ей. В таком случае он скоро возненавидит меня за то, что я рассказала об ее измене.

Сильветта пожала плечами.

– Возможно, ты права. Но не будешь ли ты горько сожалеть, если хотя бы не попробуешь сделать это? Он ни о чем не догадается, если ты ему не расскажешь. Дай ему шанс совершить достойный поступок. Возможно, он удивит тебя.

– Сильветта, он может разбить мне сердце.

– А что случится с твоим сердцем, mon amie, если ты упустишь такую возможность?

Около полуночи, выпив еще вина для храбрости, Ева стояла в дверях квартиры Пикассо перед кислолицей горничной в черном платье, белом чепце и кружевном переднике. Рядом с ней набежала лужица воды от закрытого зонтика.

– Мсье Пикассо нет дома, – сказала горничная и вопросительно приподняла седые брови.

Ева в замешательстве заглянула в квартиру через плечо пожилой женщины. Ей лишь мельком удалось увидеть кусочек личного мира Пикассо и Фернанды. Элегантная гостиная купалась в приглушенном янтарном свете нескольких ламп и была увешана африканскими масками, картинами, этюдами и шарфами из батика с авторской росписью. На диване лежала сиамская кошка.

Горничная, стоявшая перед ней, выразительно кашлянула, и Ева вернулась к действительности. Внезапно она почувствовала себя дешевкой. Ее приход сюда был ошибкой… большой ошибкой. Она была готова задушить Сильветту, подтолкнувшую ее на этот шаг.

Ева посмотрела на книгу, которую держала в руке, – вольное исследование о сатирах, полученное от Пикассо. Она не знала, почему взяла ее с собой. Может быть, в качестве предлога? Это выглядело жалко.

– Могу я спросить, когда мсье Пикассо собирается вернуться домой?

Последовала мучительно долгая пауза, пока горничная оценивающе смотрела на нее, и на какой-то момент Еве даже показалось, что она и не думает отвечать.

– Мсье Пикассо уехал из Парижа и не сообщил о том, когда планирует вернуться. А теперь, поскольку уже поздно, разрешите пожелать вам доброй ночи. Возвращайтесь туда, откуда пришли, – холодно добавила женщина, с подозрением глядя на нее. – Или вы хотите оставить сообщение? Возможно, мадам Пикассо сможет помочь вам, когда вернется?

– В этом нет необходимости, – ответила Ева.

– Тогда идите домой, мадемуазель. Поверьте, так будет для вас лучше.

Седовласая горничная захлопнула высокую лакированную дверь, лишив Еву не только надежды, но и последней крупицы гордости.

– Где ты была?

Ева услышала резкие нотки в голосе Луи еще до того, как успела войти в комнату. Внутри было почти темно, но в окно проникал лунный свет, а желтый отблеск занавешенной лампы падал между двумя узкими кроватями.

Прежде чем она успела ответить, Луи достал ключ от своей студии внизу.

– Подожди у меня, – велел он Сильветте пугающе холодным тоном, – я должен поговорить с Евой наедине.

Сильветта по очереди посмотрела на них и молча подчинилась. Ева положила книгу Пикассо на туалетный столик и шагнула к Луи. Сильветта закрыла дверь. Она устало сняла плащ и повесила его на крючок, прибитый к стене. Между ними повисло напряженное молчание.

– Разве это не может подождать до утра? Я страшно устала.

– Я спросил, где ты была.

Резкие нотки в его голосе обозначились еще сильнее.

– Тебе прекрасно известно, что я была в салоне Гертруды Стайн вместе с тобой.

– Но потом ты ушла с Фернандой Оливье, даже не попрощавшись. Я не мог не заметить этого молодого итальянца с бегающими глазками, который выскользнул следом буквально через минуту.

О чем он только думает? О том, что она тайком встречается у Убальдо Оппи? Ева едва не рассмеялась от этой мысли. Но выражение его лица в тот момент было слишком серьезным. Вероятно, Пикассо тоже наблюдал за их уходом и пришел к такому же выводу. Но заявить о своей невиновности было все равно, что открыть ящик Пандоры, выпустив оттуда тайну Фернанды и Оппи, а может быть, и тайну ее и Пикассо.

Луи, окутанный тенями, подался вперед. В этот момент он выглядел угрожающе.

– Куда ты отправилась с Фернандой?

– В кафе «Верни» на улице Кавалотти.

– Убальдо Оппи присоединился к вам?

– Разумеется, нет. Ей нужно было поговорить со мной как с подругой.

Ева слышала от Фернанды, что «Верни» было ее любимым бистро, поэтому ложь далась ей без труда. Но она видела, что объяснение вовсе не удовлетворило его.

– Почему с тобой? У нее много друзей, более соответствующих ее положению и статусу, а ты всего лишь какая-то белошвейка из «Мулен Руж».

Раньше Луи никогда не оскорблял ее и даже не бывал с ней холоден. Ева отступила на шаг, но он снова приблизился к ней.

– Фернанда сказала мне, что иногда ей кажется, будто другие подруги не могут понять ее.

– Не лги мне!

Луи схватил ее за руки с такой силой, что она ахнула от неожиданности. Потом он привлек Еву к себе, так что она ощутила на лице его кислое дыхание, и отвесил ей сильную пощечину.

Воспоминание о пощечине, полученной от отца, мгновенно пронеслось в голове девушки.

– Я не лгу! – Ева старалась говорить решительно, несмотря на жгучую боль. Ей до сих пор не верилось, что Луи мог ударить ее.

– Я хочу сказать, ma cherie Марсель, что отныне ты принадлежишь мне, душой и телом. Если ты была с тем художником, то даже представить не могу, что бы я сделал с тобой.

– Уходи отсюда.

Луи безропотно направился к выходу, но потом остановился и повернулся к ней в тусклом свете, падавшем из коридора.

– Кстати, Пикассо поздравляет нас обоих.

– С чем?

– Конечно же, с нашей помолвкой. Вернее, с нашей предстоящей помолвкой, ведь все уже было решено. Я не хотел говорить тебе об этом, пока не выберу подходящее кольцо для тебя, но в прошлый вторник я съездил в Венсенн и поговорил с твоим отцом.

– Что ты сделал! Зачем?

– Он был весьма доволен и сказал, что тебе уже давно пора устроить свою личную жизнь и стать кому-то хорошей женой. Поскольку я намекнул, что мы уже близки, у него не было никаких возражений.

– Ты не имел права!

– Я лишил тебя невинности, так что у меня были все основания для этого разговора.

Ева схватилась за голову, тщетно пытаясь избавиться от оглушительного стука крови в висках. Ее мысли путались. Ей хотелось закричать, что они не любовники. Она не дала Луи ничего, кроме нескольких мгновений близости, она отдала ему свое тело, пытаясь забыть о мужчине, который владел ее сердцем. Но это было тщательно охраняемым секретом – как и многие другие тайны, направляющие поступки людей, – и она не могла произнести ни слова. Их отношения с Пикассо казались священными.

Глава 20

На следующий вечер, после представления в «Мулен Руж», когда Ева уже собиралась домой, она увидела мужчину в темном пальто и черном шелковом цилиндре, ожидавшего ее у выхода на сцену. Он был высоким и бородатым, с темно-карими глазами, длинным носом и дружелюбной улыбкой. Она удивилась, когда он назвал ее «мадемуазель Гуэль», а не Марсель Умбер, поскольку лишь немногие в Париже знали ее настоящее имя.

– Мой клиент поручил мне передать эту посылку вам, и только вам.

– Ваш клиент, мсье? – спросила она, глядя на небольшой пакет, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный шпагатом.

– Полагаю, вы поймете, кто это, как только вы развернете посылку, мадемуазель. Он уехал на несколько дней в Гавр, но попросил меня с величайшей осторожностью передать вам эту вещь.

– Могу я узнать ваше имя?

Он посмотрел на Еву сверху вниз, едва заметно улыбнулся и вежливо снял шляпу.

– Меня зовут Даниэль-Анри Канвейлер.

Канвейлер был широко известен в Париже как галерист и торговец живописью, представлявший интересы таких гигантов, как Сезанн и Гоген. Ева не раз читала в газетах о его поразительных сделках и знала, что Пикассо тоже принадлежит к его клиентам.

– Берегите содержимое посылки, мадемуазель. Любое произведение искусства имеет большую ценность на современном рынке.

Сердце Евы учащенно забилось. Она огляделась по сторонам, но, к счастью, никто из актеров или работников сцены пока не обратил внимания на их разговор.

– Лучше откройте ее где-нибудь в уединенном месте, – посоветовал Канвейлер и протянул ей посылку. На какой-то момент показалось, что он не хочет выпускать пакет из рук.

– Merci, мсье.

– Знаете ли, я советовал ему не делать этого. Он уехал из города на несколько дней, чтобы разобраться со своими мыслями, поэтому я не думаю, что он правильно оценил последствия такого подарка.

– Ваш клиент – весьма решительный человек.

– Ах, мадемуазель Гуэль, вы не знаете и половины, – со вздохом отозвался Канвейлер и водрузил цилиндр на голову.

Ева поняла, что находится внутри, сразу же, как только вскрыла посылку. Коллаж из форм теплых оттенков был похож на нежную мелодию, переложенную на холст. Она дивилась тому, какой прихотливой и в то же время чувственной была эта картина. В следующее мгновение она увидела надпись. Три коротких слова, обозначавшие название, были выведены тонкой кистью: J’aime Eva.

Я люблю Еву.

Ева была рада, что открыла посылку в одиночестве, поскольку не смогла удержаться от восторженного возгласа. Возможно ли, что все это время Пикассо испытывал точно такие же чувства, как и она? Потом пришла мысль о Фернанде и о том, как бессовестно она убедила Еву – она выбрала ее из всех остальных женщин! – солгать ради нее. Фернанда обвела Пикассо вокруг пальца.

Вскоре Ева заснула, прижав к груди маленькую картину. В конце концов, у них с Пикассо ничего не закончилось; все только начиналось.

На следующее утро в приоткрытое окно донесся звук автомобильного мотора на улице Данциг. Ева проснулась. Вскоре послышался женский голос, который показался ей знакомым.

– Возвращайтесь с мадемуазель Умбер и не принимайте никаких возражений, – велела женщина водителю. – Скажите, что я собираюсь угостить ее чудесным завтраком в отеле «Морис». Не забудьте добавить, что мне совершенно необходимо с ней посоветоваться. И поскорее, пожалуйста, пока кто-нибудь не заметил меня в этих трущобах.

Было уже больше десяти часов утра, но Сильветта крепко спала. Ева тихо опустилась на колени и отодвинула занавеску. Она узнала голос, но вид Фернанды, сидевшей в автомобиле с открытым верхом, все-таки был неожиданным для нее. Она прикоснулась к саднящей скуле и посмотрела в зеркало. На щеке красовался синяк. Странно, ведь Луи не так уж сильно ударил ее, почему же остался болезненный синяк? Нужно будет как-то его закрасить, нельзя выходить из дома в таком виде.

– И еще убедитесь, что она будет одета подобающим образом для выхода в свет, если у нее, конечно, есть, что надеть.

– Хорошо, мадам.

Ева наблюдала, как шофер в синей куртке и кепке кивнул молодой женщине, устроившейся на заднем сиденье автомобиля. «Мне следовало бы догадаться», – подумала она и ощутила приближение паники. Серое парижское небо окутал легкий туман.

Десять минут спустя, когда Ева неохотно вышла из дома Ларуш, потемневший синяк был надежно скрыт за слоем грима. Шофер молча подвел ее к автомобилю, ожидавшему во дворе возле стены, увитой плющом. Ева сомневалась, что завтрак с Фернандой был разумным решением, но она не имела понятия, как отказать в такой настоятельной просьбе. Ситуация казалась почти абсурдной, и она едва нашла в себе силы взглянуть на Фернанду, когда опустилась на кожаное сиденье рядом с ней.

Как всегда, Фернанда выглядела просто великолепно в бежевой широкополой шляпе с черной шелковой лентой в уточный рубчик под цвет ее платья. Если она всегда была так настойчива в общении с Пикассо, то Ева понимала, почему их отношения были такими прочными и долговечными. Фернанда Оливье определенно была грозной силой, даже когда руководствовалась благими побуждениями.

– Спасибо, что пришли, Марсель. Мне отчаянно нужно побеседовать с кем-то, кому известны обстоятельства моей личной жизни.

«Обстоятельства, которые заставили тебя изменить любовнику прямо у него перед носом?» – подумала Ева.

Такси присоединилось к потоку движения на улице Данциг, постепенно набиравшему обороты.

– У вас довольно милое платье, – сказала Фернанда. Еве показалось, что она не хочет говорить о реальной причине своего приезда.

– Спасибо, я сама сшила его, – ответила она и вспомнила о том, как это платье понравилось Пикассо в бистро «Тамбурин».

– У вас настоящий талант. Просто удивительно, что вы с Маркуссисом еще не поженились.

– Полагаю, всему свое время, – Ева огляделась по сторонам и заставила себя спокойно спросить: – Так чем я обязана нашей приятной встрече?

– Боюсь, речь идет о том же, что и раньше. Но теперь все стало гораздо более серьезным.

Между ними повисло напряженное молчание, пока автомобиль с мерным рокотом продвигался вперед, огибая редкие экипажи. Глядя на Фернанду, Ева не могла удержаться от мысли о том, сколько раз Пикассо рисовал ее, наделяя бессмертием изгибы ее обнаженного тела перед тем, как заняться с ней любовью.

Имела ли Фернанда хотя бы отдаленное представление о том, как ей повезло? Судя по всему – нет, ведь она пригласила Еву поговорить о другом мужчине… а поговорить с женщиной, которая бы с радостью приняла любовь Пикассо, если бы получила такую возможность.

«Враги и друзья должны находиться поблизости», – подумала Ева.

– Эти последние дни я провела с Убальдо и как будто побывала на небесах, – призналась Фернанда. – Никаких капризов, сердитых тирад и безразличия: только невероятная страсть.

– И все-таки, разве Мистангет не была бы лучшей советчицей в таких вопросах? – спросила Ева, все еще остро ощущая абсурдность их разговора. – У меня гораздо меньше опыта в сердечных делах, чем у нее.

– Возможно, поэтому вы мне и нравитесь. Здесь, в Париже, добродетельность производит удивительно освежающее действие.

«Если бы ты только знала», – подумала Ева.

– Убальдо просто восхитителен. Никогда не встречала подобного мужчину, – ее тон и ритм речи внезапно ускорились, словно поезд, набирающий ход: – Он молодой – ему еще не исполнилось двадцати двух лет, – такой высокий и совершенно беззаботный. Когда мы вместе, то все время смеемся.

«Ты хочешь сказать, что он дает тебе все, чего ты не получаешь от Пабло Пикассо», – слова вертелись у Евы на языке, но она удержалась от искушения.

– Он действительно красивый, – согласилась она, стараясь не выдать свой гнев, который мог все испортить.

Автомобиль остановился у главного входа в отель «Морис», и привратник тут же устремился к ним. Ковровая дорожка вишневого цвета расстилалась от самого тротуара до стеклянной двери с витражами. Почему Пикассо выбрал именно этот отель из всех роскошных парижских заведений, чтобы она могла поговорить со своей матерью? Еве оставалось только гадать. Может быть, Фернанда о чем-то узнала и теперь собиралась бросить ей вызов?

Комната для завтраков была обставлена с большим вкусом, и они устроились за столиком у окна, рядом с огромным папоротником в горшке, мраморной колонной и золотой клеткой с желтыми канарейками. Ева подумала, что в помещении слишком много шляп. Элегантные женщины в шляпках: фетровых, шелковых, широкополых и с птичьими перьями. Море расцветок и смелых фасонов. Ева, в синем хлопчатобумажном платье со свободно повязанным шарфом оттенка охры снова почувствовала себя совсем незначительной. Она по-прежнему носила соломенную шляпку, до сих пор так и не позаботившись купить новую в Париже. Сегодня она горько пожалела об этой ошибке.

Ева посмотрела на Фернанду, сидевшую напротив нее. Серый дневной свет, падавший из окна, смягчил черты безупречно вылепленного лица под шляпой с широкими полями. Поверх платья Фернанда набросила пелеринку с оторочкой из белого песцового меха. В этом месте они обе были чужими, но Фернанда выглядела совершенно естественно даже здесь.

Официант, почтительно согнувшийся почти что пополам, налил им кофе из блестящего серебряного кофейника, а другой устанавливал фарфоровый поднос с круассанами, бриошами и сливками. Ева не могла заставить себя прикоснуться к еде, зато Фернанда приступила к завтраку с большим аппетитом. Ева лишь отпила немного кофе, надеясь на то, что ее желудок не отвергнет хотя бы этот горячий напиток.

– Просто не знаю, как я могла бы помочь вам, – наконец произнесла она, хотя недавно пообещала себе, что не заговорит первой.

– Убальдо хочет, чтобы я уехала с ним, и я обдумываю эту возможность.

– Вот как?

– Знаю, с моей стороны это звучит ужасно, но Пикассо укатил в Гавр вместе с художником Жоржем Браком. Сейчас они, наверное, целыми днями изображают глупые круги и квадраты, словно маленькие дети.

Ева не считала кубистский стиль глупостью, особенно после того, как Пикассо объяснил ей, что побуждало его создавать картины в этом стиле.

– Разве я не заслужила немного удовольствия для себя? А Пабло и впрямь нужно преподать урок за то, как он относился ко мне последние несколько месяцев, разве не так?

Еве хотелось сказать, что Фернанда сама скоро получит заслуженный урок, но она вовремя придержала язык. В Париже она научилась тому, что надо уметь вовремя промолчать.

– Ревность, несомненно, пробудит в нем былой огонь, и Убальдо – идеальный мужчина, который поможет мне добиться этого. Пикассо всегда сходил с ума при мысли о том, что другой художник может мной обладать. Он считает это высшей изменой. – В зеленых глазах Фернанды отражался холодный расчет. – Поймите меня правильно, Марсель. Мне нужен Пикассо; во всяком случае, мне нужен он, но не такой, как теперь. Мне хотелось бы, чтобы он относился ко мне лучше. Я уж не говорю о той страсти, которую он когда-то испытывал ко мне.

– Что же вы хотите от меня?

Фернанда улыбнулась, и в ее голосе прозвучало легкое удивление.

– Вашей преданности и, разумеется, вашей дружбы. Завтра Пикассо возвращается из Гавра, и нам с Убальдо понадобится доверенное лицо – такой человек, которому он может поверить. Мне правда жаль, что я так неожиданно привлекла вас к этой истории. Надеюсь, вы не возражаете. Но, как видите, я опасаюсь, что сейчас наступит решающий момент.

Ева едва не подавилась кофе. Она побледнела, бросила салфетку и резко встала из-за стола. Фернанда удивленно посмотрела на нее.

– О Господи. Похоже, я вас смутила. Но, обещаю, что от вас не понадобится ничего ужасного. Замолвить словечко здесь и там или прикрыть меня, если кто-нибудь спросит, были мы вместе или нет. Такие маленькие хитрости можно превратить в приятную игру, если не относиться к ним слишком серьезно.

В следующий момент, прежде чем Ева успела собраться с духом, Фернанда встала и отряхнула меховую оторочку на манжетах. Со стороны это выглядело как завершающий жест. Все, что делала Фернанда, и каждое слово, которое она произносила, служили напоминанием о том, кто руководит событиями.

– Достаточно об этом. Мне хотелось бы подобрать для вас модную шляпку. Их никогда не бывает много. Вчера я посетила прелестную лавку на улице Камброн, где видела прелестную шляпку-«колокол». Она как раз подойдет к вашей прическе.

Одно было совершенно ясно: пытаясь заручиться ее расположением с помощью шикарных завтраков или модных шляпок, Фернанда собиралась изменить Пикассо.

Глава 21

На следующий день, когда первые весенние почки начали распускаться на парижских деревьях, Пикассо вернулся из Гавра. Он устал от долгой поездки по железной дороге, поэтому отправился на Монмартр, чтобы провести ночь в Бато-Лавуар, а потом поговорить с Фернандой. Он знал, что не сможет вынести очередное драматическое представление без хорошего ночного отдыха.

Когда он открыл дверь студии и услышал знакомый скрип, то увидел что-то, просунутое под дверь. Это был грубый коллаж: кусочки, приклеенные на картонке. Вещица выглядела почти как талисман, и он мгновенно понял, что это был ответ на картину, которую он отправил Еве.

Пикассо был рад, что вернулся в студию один. Когда он поднял коллаж и внимательно посмотрел на картонку, то увидел буквы, аккуратно вырезанные из газеты «Фигаро» и образующие фразу Je t’aime aussi: «Я тоже люблю тебя». Рядом с ними Ева приклеила ярлык от бутылки перно, которое они пили в тот вечер в бистро «Тамбурин». Уголок был украшен полоской ярко-желтой шелковой ткани, и Пикассо сразу же узнал в нем отрезок подкладки от ее кимоно.

Хотя Мистангет уже перестала исполнять номер гейши, Пикассо знал, что он никогда не забудет чувственный шелковый наряд, в котором Ева вышла на сцену «Мулен Руж». Мрачное ощущение тщетности бытия, с которым он уезжал из Парижа, начало рассеиваться. «Вы полны сюрпризов, мадемуазель Гуэль», – подумал он. Его сердце преисполнилось оптимизмом в отношении жизни, искусства и любви. Такого подъема он не испытывал уже очень долгое время.

Весна пробуждала к жизни новые начинания, и теперь она станет началом их отношений с Евой. Он не имел представления, как это перенесет Фернанда, но Ева уже изменила его. И Пикассо нравилась эта перемена.

Сейчас это было для него самым важным.

Пикассо немного помедлил, а потом у него появилась идея. Он взял ключ, лежавший рядом с мольбертом, и прошел по коридору в студию одного из своих испанских друзей. У Мануэля вечно не хватало денег, и он почти не говорил по-французски, поэтому за несколько драгоценных сантимов он мог стать идеальным исполнителем для той работы, которую Пикассо собирался ему поручить. В Гавре он часто думал о Еве – она даже часто снилась ему, – и слова из стихотворения Поля Верлена «Сон, с которым я сроднился» снова и снова возвращались к нему как ласковое поощрение.

В его сердце и разуме Ева была всем: невинной девушкой из пригорода, парижанкой Марсель Умбер, швеей, костюмершей, экзотической гейшей, полячкой, француженкой, чувственной, миниатюрной, искренней… и бесконечно совершенной. Хотя стихотворение и раньше нравилось ему, оно никогда не трогало его так сильно, как сейчас.

Пикассо протянул ключ своему другу, нервничая, как мальчишка, и думая о том, к чему это может привести. Сообщение, произнесенное шепотом по-каталонски, было очень простым: «Скажи ей, что я вернулся на Монмартр, и передай ключ от моей студии, чтобы она могла приходить туда, когда захочет».

Поскольку было уже поздно, Ева села на трамвай и проделала остаток пути вверх по Монмартру на фуникулере. Эти удобства были излишеством, но когда она наконец поднялась по крутым лестницам на улицу Фуатье, то слишком разгорячилась и запыхалась: в таком состоянии встречаться с Пикассо не годилось. Будущее одновременно пугало и возбуждало ее.

Для встречи с художником Ева надела темно-синее платье с латунными пуговицами и простую шляпку-«колокол», которую приобрела вчера по настоянию Фернанды. Сейчас она специально ее надела. После вчерашнего разговора она больше не жалела Фернанду, которая, по ее мнению, не ценила Пикассо так, как он того заслуживал.

У Евы подкашивались ноги, когда она шла по неровному дощатому коридору Бато-Лавуар. Густой аромат специй, жаркого и скипидара наполнял воздух, и она странным образом находила это сочетание приятным. Так пахло в мире Пикассо.

В конце второго коридора Ева вставила ключ в замочную скважину и повернула дверную ручку. Она задержала дыхание, чтобы сердце билось ровнее. Студия была окутана густыми тенями от единственной свечи, горевшей на столе рядом с мольбертом, где стояла картина, которую он назвал Ma jolie. Пикассо держал в руках кисть и мелкими шагами расхаживал взад-вперед перед полотном. Он был полностью обнаженным. Пламя свечи и лунный свет скрывали его мускулистый торс в такой глубокой тени, что на мгновение он показался ей похожим на мраморную статую. Ее тело откликнулось на его наготу. Еве нравилось, что он мог быть таким свободным и дерзким. Ей самой хотелось стать такой же.

Пикассо повернулся и посмотрел на нее, когда она закрыла дверь, но не попытался прикрыть свое обнаженное тело. Ева снова ощутила поток энергии, возникший между ними.

– Трудно найти такси в такой час? – спросил он.

– Они всегда дежурят у госпиталя Сен-Мишель, но я успела на последний трамвай.

– Рад, что ты согласилась прийти.

– Я хочу быть здесь, Пабло. Теперь я лучше понимаю, что происходит.

Он шагнул к ней, потом остановился. Сейчас Ева очень ясно видела его лицо: контуры щек и носа, линию рта. Мысли и страхи мелькали в ее сознании, но во всем присутствовала некая определенность, поэтому она твердо ответила на взгляд его черных глаз. Она понимала, что ей ничего не угрожает.

– Это не было задумано как очередной роман, – произнес он.

– Но тогда что же это? – спросила она. Пикассо еще не подозревал о связи между Фернандой и Оппи, и отношения между ними формально оставались прежними.

Ева согласилась прийти сюда потому, что любила Пикассо и теперь верила, что он отвечает ей взаимностью. Еще какое-то время тайная связь между ними будет продолжаться, а остальное прояснится само собой в ближайшее время.

– Я больше не хочу таких отношений, которые не могу разделять полностью. Я собираюсь жениться на тебе… то есть если ты этого захочешь. Хотя, может быть, ты уже дала обещание Маркуссису?

У Евы отлегло от сердца, и она улыбнулась.

– Луи никогда не был твоим соперником. Никто не может соперничать с тобой, и тебе это хорошо известно. Но нам нужно еще какое-то время пожить порознь, прежде чем мы соединимся навсегда.

– Возможно, ты и права. Но мы все равно будем вместе. Сейчас ты здесь, и мы оба знаем, что это значит. Для меня этого достаточно, – он обвел комнату рукой. – Что ты здесь, в этом месте. У меня необычная сущность: работа, странности, предрассудки. Со мной будет нелегко – иногда я бываю резким и требовательным, – поэтому я хочу, чтобы ты хорошо понимала, во что ввязываешься.

– Пока еще ты меня не испугал.

Он подошел поближе, желая обнять ее. Еве показалось, что время остановило свой бег, и она могла чувствовать биение его сердца через тонкую ткань платья. Потом он очень ласково и едва ли не почтительно поцеловал ее в лоб.

– Ах, mi amor, не будь такой решительной, – предупредил он, поочередно целуя ее в щеки, а потом в губы. – Я безумно хочу тебя. Боюсь, мне уже не совладать с собой.

Он умело провел пальцами по изгибам ее маленького тела, потом вернулся к выпуклостям груди под тканью платья. Ева чувствовала, что он весь дрожит. Странным образом, даже тишина в его студии казалась священной. Таинство, происходившее между ними, увлекало их в теплую и надежную гавань, которую оба уже давно хотели обрести. Они понимали, что битвы еще впереди, но сейчас не было никакой надобности говорить об этом.

Он нежно опустил Еву на кровать и снял платье через голову. Белые простыни, касавшиеся ее обнаженной кожи, были чистыми и хрустящими. Ева замерла от предвкушения того, что должно было произойти.

Пикассо изогнулся над ней и наклонил голову к ее лицу в молчании, похожем на церковное причастие. Он помедлил всего лишь мгновение, прежде чем прижаться теплыми губами к ее губам. Ее мысли закружились, и она выгнула спину.

На этот раз Пикассо был осторожен с Евой, как будто обращался с очень хрупкой вещью. Она судорожно вздохнула и закрыла глаза, когда он нежно погладил одну грудь, потом другую. Ева старалась быть пассивной, позволяя ему изучать изгибы своего податливого тела. Единственная свеча рядом с ними растеклась лужицей жидкого воска, и вскоре пламя угасло, как последний вздох.

Ей хотелось вечно обнимать его так, как сейчас. Он был жрецом, шаманом, все глубже уводившим ее в темные и светлые места своего мира. И он хотел быть там рядом с нею.

На следующее утро они проснулись в объятиях друг друга, укрытые испанским стеганым одеялом. В студии было тихо, и лишь холодный голубоватый свет проникал внутрь.

– Я должен нарисовать тебя, – сказал Пикассо. – После этой ночи ко мне пришло вдохновение.

Ева удержала его.

– Не уходи. Подожди еще немного.

– Te amo[49], – прошептал он по-испански, целуя ее в щеку.

– Je t’aime aussi, – ответила она по-французски.

Пикассо вдруг замолчал и напрягся. Ева попыталась отвернуться, но поскольку пудра и румяна за ночь стерлись с ее кожи, она поняла, что Пикассо увидел ее синяк.

– Что произошло?

– Должно быть, я наткнулась на дверь.

– Или на кулак? – в его голосе зазвучал гнев, и он теснее привлек ее к себе. – Ты ужасная лгунья. Я по твоему лицу вижу, что это была не дверь.

– О, Пабло, все уже в прошлом, – она протянула руку и убрала густые черные волосы с его лица. – Теперь это не имеет значения.

– Я не позволю тебе вернуться к Маркуссису. Так или иначе, он мне никогда не нравился. Он скользкий тип.

– Ты так говоришь, потому что он не испанец.

– Это не смешно. Если он сделал тебе больно… если я точно узнаю, что это он ударил тебя, я без труда убью его.

На улице накрапывал легкий весенний дождь, отбивавший негромкий ритм на оконных стеклах. Когда Пикассо бросил взгляд на столик рядом с кроватью, взгляд Евы последовал за ним. Раньше она не замечала черный пистолет, лежавший на поверхности стола и лишь частично прикрытый куском ветоши.

– О Господи. Разве у тебя было мало проблем совсем недавно?

Оба понимали, что она имеет в виду «Мону Лизу».

– Тебе уже известно, что иногда я выхожу из себя. Это пугает людей, – Пикассо резко замолчал, отстранился от нее и оперся на локоть, так что Ева была вынуждена смотреть на него. – Но я ни разу в жизни не ударил женщину. Ты больше не вернешься к нему и не останешься с ним наедине. Entiendes?[50]

– Ты предлагаешь мне совершенно изменить мою жизнь, хотя сам еще ничего не предпринял в своей жизни.

Их глаза встретились, но Ева не отвела взгляд.

– Я же сказал, что собираюсь жениться на тебе.

– Но у тебя есть Фернанда.

– Она никогда не станет моей женой.

– Откуда ты знаешь?

Пикассо поднялся с кровати, а Ева оперлась на изголовье и прикрыла грудь одеялом. Он открыл узкий ящик стола и достал потертый листок бумаги. Она увидела рисунок, изображающий руку, окруженную странными словами и символами.

– Ты знаешь Макса Жакоба.

– Поэта? Да, мы знакомы.

Пикассо улыбнулся, хотя его тон оставался серьезным.

– Макс интересуется магическими практиками. Его предсказания были довольно точными. Я вырос в Ла-Корунье, где люди верят в магию, а предрассудки очень сильны. Теперь я верю пророчествам Макса.

Ева поняла, что Пикассо ожидает насмешки, потому что его глаза сузились, а линия губ стала более суровой. Но она внимательно посмотрела на бумагу, стараясь расшифровать почерк и разобраться в подробностях. Пикассо начал вслух толковать записи с непринужденностью, подсказывавшей, что он уже много раз делал это раньше. Объясняя, он водил пальцем по линиям.

– Это линия удачи. Она обещает моей жизни блестящее начало, а потом множество горьких разочарований.

Он бросил взгляд на картины, стоявшие у стены возле двери. Ева помнила, что сзади находится портрет Касагемаса. Для нее он обозначал связь с историей двух самых горьких разочарований в жизни Пикассо: смерти ближайшего друга и младшей сестры Кончиты.

– Но моей судьбе было суждено измениться незадолго до тридцати лет, – Пикассо внимательно и ласково посмотрел на нее. – Я встретил тебя в Малом дворце за считаные дни до тридцатилетия, mi amor. Так что дело не в Фернанде. В отличие от тебя, она не изменила мою судьбу.

Он прикоснулся к обнаженной груди и поцеловал ее со страстью и нежностью, наполнившими ее внутренним ликованием.

– О чем еще говорит твоя ладонь? – прошептала она, когда он бросил листок на пол и снова изогнулся над ней.

– О проницательном уме, язвительном юморе… – его губы скользнули по ее шее.

– И?.. – шепнула она, снова задыхаясь от желания.

– О здравомыслии, беззащитном перед внезапными причудами воображения…

– О, это звучит опасно.

– Я опасный человек, ma jolie. Но очень сильно влюблен в тебя. В данном случае одно аннулирует другое.

Из глубины ее сна пришла мысль о бабочках. Ева заворочалась и попыталась проснуться, ощущая тепло солнечных лучей, падавших в окна. Когда они проснулись в первый раз, было еще очень рано, поэтому после их краткого разговора она снова провалилась в сон, но теперь чувствовала, что Пикассо наклонился над ней и как будто щекочет перышком ее щеку. Она чуяла мускусный аромат его кожи и запах влажной краски.

– Пока не улыбайся, – предупредил он, когда она наконец открыла глаза. – Краска еще не высохла.

– Что ты со мной сделал, сумасшедший? – промурлыкала она с ощущением полного, почти неземного удовлетворения, которое до сих было совершенно незнакомым для нее.

Обнаженный и величественный, Пикассо встал с кровати и пружинистым шагом направился через комнату, взял с подоконника ручное зеркальце в оловянной оправе и принес ей. На другой его руке блестело влажное пятно от краски. Ева посмотрела на свое отражение и увидела изящный черно-желтый подсолнух, закрывавший синяк на ее скуле. Он был выписан с таким мастерством, что казался почти настоящим.

– О, Пабло, – она прикоснулась к щеке кончиком пальца.

– С нынешних пор я хочу превращать все плохое в твоей жизни в нечто прекрасное, – провозгласил он.

К ее глазам подступили слезы.

– А знаешь, ты поставил на мне свое клеймо.

– Именно так, mi corazо́n, – Пикассо поцеловал ее в губы, потом в лоб и опустился на корточки. – Ты не вернешься в Ларуш. Жозеф Оллер для некоторых танцовщиц держит меблированные комнаты на улице Толозе. Я договорюсь с ним о комнате для тебя.

Ева выпятила нижнюю губу, притворяясь обиженной.

– Разве я не могу пожить здесь какое-то время, если ты так беспокоишься из-за Луи?

– Это ненадежное место.

Ева испытала неожиданную вспышку ревности. Она постаралась отделаться от этого ощущения, но оно разгорелось с новой силой.

– Из-за Фернанды?

– Из-за того, что женщине вообще не стоит здесь жить, – проворчал он. Его настроение быстро испортилось; раньше он не говорил с Евой подобным тоном. – В этих коридорах живут бедные и голодные мужчины, но они изголодались не по еде, а по женщинам. Большинство из них не французы. Это обычные бродяги и головорезы.

– Вроде тебя? – не подумав, спросила Ева.

– Maldito emociones, que me persiguen[51]! Я больше не такой, во всяком случае, с тобой! Разве ты не понимаешь, что изменила меня? Todo, competo todo![52]

– Прости, любимый, я еще не привыкла к этому, – тихо сказала Ева. Она обвила руками его шею и привлекла к себе, пытаясь успокоить. – Я неправильно поняла тебя и сожалею об этом. Хорошо, я перееду в меблированные комнаты мсье Оллера, если это важно для тебя.

Пикассо со свистом втянул воздух сквозь зубы и медленно выдохнул, словно грозовое облако над головой прошло мимо.

– Bueno. Mucho major[53].

Ева до сих пор не вполне понимала ситуацию с Фернандой: как закончатся их отношения с Пикассо, и закончатся ли они вообще. Но эта темная сторона Пабло, о которой он предупреждал и даже показывал ей в некоторых своих работах, теперь впервые проявилась в его поведении. Пикассо был сумрачным гением, способным как на страсть, так и на ярость. Но теперь она без тени сомнения знала, что безумно влюблена в каждую частичку его существа.

Через некоторое время Ева вернулась в дом Ларуш, чтобы забрать свои вещи. Там царил настоящий переполох. Девушка надеялась, что не увидится с Луи.

Когда она вошла в дом, то услышала душераздирающий женский плач, доносившийся откуда-то сверху. Она побежала в свою комнату.

Дверь была распахнута, а Фредерик Ламарк, чья студия располагалась дальше по коридору, стоял у порога со своей подругой Селестиной. Когда Ева протолкнулась мимо них, то увидела Сильветту, безвольно сидевшую, словно тряпичная кукла, на полу между кроватями. Она раскачивалась взад-вперед, поджав колени к груди, причитая и бормоча какую-то бессмыслицу.

Ее глаза были крепко зажмурены, как будто она хотела избавиться от какого-то ужасного зрелища, но лицо покраснело и опухло от слез. Луи беспомощно сидел на соседней кровати, положив руку ей на плечо.

– Что ты с ней сделал? – воскликнула Ева и сбросила его руку.

Луи вскочил. Он сам был готов расплакаться.

– Я тут ни при чем. Она только что получила известие, что ее беременная сестра Мари со своим любовником была на «Титанике» – том громадном лайнере, который вышел в океан. Они собирались в Америку, но судно наткнулось на льдину… никто не выжил.

Ева посмотрела на Сильветту и сразу же забыла обо всем, кроме случившейся трагедии.

Вчера вечером, когда она ехала на трамвае по Монмартру, то слышала, как люди говорят о затонувшем судне. Но лайнер не был французским, и она решила, что ее это не касается. Теперь она внутренне содрогнулась, когда попыталась оценить масштаб бедствия. Они с Луи говорили об этом теплоходе за несколько минут до ее первой встречи с Пикассо. В газетах «Титаник» называли непотопляемым.

– Должно быть, это какая-то ошибка, – прошептала Ева.

– Никакой ошибки. Они оба числятся среди пропавших без вести. Их имена появились в газете сегодня утром.

Луи потянулся за скомканным выпуском «Фигаро», валявшимся на кровати, и протянул ей. Ева смахнула слезы, уже струившиеся по щекам.

«Катастрофа «Титаника». Почти 1500 погибших».

– Боже всемогущий, – услышала она свой голос будто издалека.

Ева отложила газету в сторону. Она больше не могла читать или смотреть на фотографии. Лица и образы погибших преследовали ее: молодые и старые, красивые, улыбающиеся. Она видела портрет пожилого мужчины с седой бородой и добрыми, грустными глазами. Он смотрел прямо в камеру.

– Что же делать? – беспомощно спросила Ева, глядя на Сильветту, продолжавшую раскачиваться.

Теперь уже все плакали. Луи пришел сюда ради Сильветты, и Ева была рада, что ее подруга в такую минуту не осталась в одиночестве. Все остальное было забыто. Она с благодарностью положила руку на предплечье Луи и пожала его. Пикассо будет недоволен, но сейчас она не уедет из дома Ларуш. Ева закрыла глаза. «Санта-Мария, матерь Божья», – обратилась она к Богородице, обводя взглядом комнату, наполненную вздохами и рыданиями. Но даже Богоматерь сейчас не могла утешить Сильветту.

Глава 22

Рассказы о человеческой трагедии и героизме, о чудесных спасениях и превратностях судьбы держали в напряжении Париж и весь мир еще несколько дней после катастрофы «Титаника». В газетах и кафе обсуждали самые безумные слухи. Сильветта была так убита горем, что ее отвезли в больницу для проведения успокоительной терапии. Покинув дом Ларуш, Ева переехала в меблированные комнаты для танцовщиц, как и просил Пикассо.

«Отель-де-Артс» был превращен из гостиницы в небольшой пансион на мощеной аллее за углом от «Мулен Руж». Внутренние стены были тонкими, как бумага, и молодые танцовщицы набивались в комнаты, как уклейки в садок.

После всего случившегося Пикассо организовал для нее отдельную спальню, и Ева была безмерно благодарна ему, потому что сейчас она особенно нуждалась в уединении. Ей было необходимо разобраться со своими мыслями, но она надеялась, что переезд на Монмартр будет временным и вскоре они с Пикассо снова будут вместе.

Стоя на мосту Пон-Нёф, Ева чувствовала себя крошечной и незначительной. Она обдумывала выбор, неожиданно представший перед ней. Она прислонилась к парапету и заглянула в мутно-зеленую воду Сены. Весеннее солнце согревало ей шею, а небо над головой было ярким и безоблачным. Она слышала смех и разговоры людей, проходивших мимо. Это была ее любимая часть Парижа – старинные мосты, парки, величественная Эйфелева башня, всегда маячившая в отдалении. Но реальный город сильно отличался от образа, привлекавшего ее сюда. Он имел свои тайны, и одна из них сейчас беспокоила ее. Немного раньше она получила сообщение, оставленное для нее в прихожей. Она забрала конверт вместе с остальной корреспонденцией, когда устраивалась в своей новой комнате, и сначала не обратила на него внимания. На конверте значилось ее имя, но в записке оно не упоминалось. Теперь, остановившись на мосту, она снова развернула письмо.

«За мной внимательно наблюдают. Возможно, Пикассо чувствует себя в чем-то виноватым. Не знаю, почему, но так или иначе я не смогу уединиться с Убальдо, если у меня не будет алиби. Он хочет отвезти меня на несколько дней в Лилль. Вы скажете, что мы были вместе? Мне действительно нужна подруга, которая поможет проучить Пикассо. Фернанда».

Ева знала, что ей нужно сделать, но не была уверена в том, что ей хватит сил показать Пикассо изобличающую записку, хотя такое конкретное доказательство должно было убедить его в неизбежности разрыва с Фернандой. А если она не сможет этого сделать, то как будет жить дальше, лишившись возможности избавиться от соперницы и не сумев всецело завладеть сердцем Пикассо?

Внезапный порыв ветра над рекой взъерошил ее волосы. Любовь меняла людей так, как она не могла себе и представить, особенно во время, проведенное в Венсенне. Треугольник, в котором она оказалась, навеки изменил ее жизнь.

В глубине души Ева не сомневалась, что роман между Пикассо и Фернандой исчерпал себя. Она лично наблюдала за развитием событий с обеих сторон и видела, как их отношения разрушаются без ее вмешательства, сами по себе. В определенном смысле Ева была рада, что Пикассо по-прежнему как-то заботился о Фернанде. Она не была бы высокого мнения о мужчине, который без задних мыслей мог разорвать такую долгую и прочную связь с другой женщиной. Но если она отдаст Пикассо записку, не возмутится ли он, что именно она подтолкнула его к разрыву отношений, которые сама уже считала законченными? Ответ пришел к ней еще до того, как она задала вопрос.

Нет, она не отдаст письмо Пикассо.

Но если Пабло сам обнаружит записку – возможно, найдет ее среди своих вещей, – то разве Ева не будет перед ним виновата? Оставалось лишь надеяться на судьбу, которая все расставляет по своим местам.

Ева надеялась, что ни Бог, ни Пикассо не будут слишком строго судить ее за это.

Гертруда и Алиса собирались уехать из Парижа во Фьезоле, как они делали каждое лето. Но перед отъездом Гертруда всегда старалась нанести визит Пикассо и официально попрощаться с ним. Это было частью их общего ритуала. Он посещал ее субботние вечера на улице Флерю, а она, в свою очередь, наносила ежегодные визиты в Бато-Лавуар.

Гертруда была одета в зеленый бархатный кафтан, а Алиса в ее любимое оливково-рыжее платье с батиковой набивкой и соломенную шляпу. Обе были обуты в кожаные сандалии, всегда привлекавшие внимание окружающих.

– Надеюсь, он не забыл, – сказала Алиса, когда они поднимались по крутым лестницам к «поселку художников» на Монмартре.

– Если его не будет на месте, мы оставим визитную карточку. Половина удовольствия заключается в том, чтобы сделать ему сюрприз и убедиться, помнит ли он о нашем договоре. Ты же знаешь, как мы с Пабло всегда относились друг к другу.

– Но тебе известно, что сюрпризы для Пабло могут приводить к неожиданным последствиям. В прошлую субботу все говорили, что они с Фернандой крепко повздорили. Ходят слухи, что она завязала шашни с тем юным итальянским красавцем.

– Наш Пабло обычно платит добром за добро и беспощадно наказывает зло. Если она завела любовника, то он не останется в долгу.

– Именно этого я и опасаюсь, – сказала Алиса, когда они поднялись по лестнице и направились к тенистой булыжной мостовой площади Равиньян.

Группа молодых испанских художников собралась у выцветшей парадной двери Бато-Лавуар. Двор вокруг них, как обычно весной, был усеян воркующими голубями и бездомными кошками. По мере приближения Гертруда и Алиса все яснее слышали их гортанный смех и громкие разговоры. Они сидели на перевернутых ящиках и табуретах в проблесках солнца, проникавших сквозь шелестящую листву. Свет отбрасывал тени на их экзотичные лица, одно из которых было хорошо знакомым дамам. Хуан Грис поднялся им навстречу.

– Сеньорита Стейн. Вы пришли к Пикассо, не так ли?

– Да, это наш ежегодный обряд.

– Не уверен, что он у себя в студии. Сегодня я еще не видел его.

– Мы как раз собираемся это выяснить.

– Если он на месте, пожалуйста, передайте ему это. Он не любит, когда его беспокоят за работой, но я знаю, что вас он будет рад видеть в любое время.

Он сунул руку в карман и достал скомканный листок бумаги.

– Боюсь, я нашел это на крышке унитаза, как будто кто-то хотел избавиться от этой бумаги. Когда я увидел, что внизу стоит подпись его женщины… то есть Фернанды, мне показалось, что это может быть что-то важное.

Гертруда с Алисой переглянулись. Обе поморщились при упоминании о том, где была обнаружена записка. Но когда Гертруда увидела, что бумага не запачкана, она все же взяла листок и постаралась разгладить его у себя на бедре. Почерк изобиловал завитушками, она видела, что послание действительно подписано Фернандой.

– Увы, я не умею читать по-французски, поэтому не знаю, насколько это важно, – продолжала она.

– К сожалению, мы тоже. Но мы передадим ему записку или оставим в студии, если его сейчас нет.

Возможно, Пикассо знал о записке и хотел избавиться от нее, но они решили на всякий случай взять ее с собой.

– Gracias[54], сеньориты, – Хуан Грис вежливо кивнул.

Они поднялись по старой лестнице, где им в нос сразу же ударила вонь из единственного туалета за дверью без замка. Этим удобством пользовались все жильцы дома.

– Ах, весенний аромат Парижа! – сухо заметила Гертруда. – Мы увезем его с собой во Фьезоле.

– Надеюсь, Пикассо нет, и мы быстро уйдем отсюда, – сквозь зубы процедила Алиса.

Они постучались в дверь, Гертруда повернула ручку, и, к их удивлению, дверь распахнулась: Пикассо регулярно запирал ее перед уходом. Как всегда, изобилие красок и холстов поразило их обеих. Гертруда понимала, что это настоящий склад шедевров. Все его работы она покупала интуитивно, не сомневаясь в гениальности художника. То обстоятельство, что Лео считал кубизм надругательством над здравым смыслом, совершенно не разубеждало ее. Сама она считала кубизм великолепным новшеством.

– Я оставлю нашу визитную карточку и записку Фернанды рядом с его мольбертом, а дальше пусть сам разбирается, – сказала Гертруда. – По крайней мере, я выполнила свою часть договора.

Обе женщины остановились, когда увидели на мольберте картину. Она показалась им совершенно необычной. Приглушенные оттенки коричневого и бежевого цветов. Угловатые формы. Музыкальные инструменты. Присмотревшись внимательнее, они увидели за формами и линиями элементы женского образа и четко выписанные слова Ma jolie. Критически разглядывая картину в солнечном свете, косыми лучами падавшем в комнату, они сошлись на том, что это смелое и изысканное полотно. Гертруда сразу же задумалась о том, какое место оно могло бы занять на одной из стен ее салона на улице Флерю, уже переполненного произведениями искусства.

– На Фернанду не похоже, – заявила Алиса и вздернула подбородок.

– А знаешь, ты права. Фернанда говорила, что она ненавидит эту песню, каждый раз, когда мы заводили ее у себя.

– Вот так сюрприз.

– Кем бы ни была эта Ma jolie, она для него много значит. Смотри, как тщательно он выписал эту музыкальную ноту. Это явный намек. Я знаю, как он мыслит… готова поспорить, это указание на что-то общее между ними. Какой-то чудесный секрет.

– Получается, он завел новую любовницу?

– Я в этом уверена, – ответила Гертруда.

– Но кто это? Среди его близких знакомых нет никого заметного, не так ли? Что касается других, вроде Жермены и Алисы Принсет, то их он уже давно покорил.

Они неспешно перебрали длинный список кандидаток – женщин, известных своей доступностью не только для Пикассо, но и для всего парижского света.

– Да, ситуация непростая, – наконец заметила Гертруда. – Не могу представить, кому хватило смелости пойти наперекор Фернанде Оливье и побороться за сердце Пабло Пикассо.

В конце концов, испытание оказалось слишком трудным для Евы.

Находиться так близко к мужчине, рядом с которым она хотела быть больше всего на свете, и понимать, что она может с ним расстаться навсегда, становилось для нее нестерпимым. Она никак не могла набраться смелости, которую открыла в себе в тот вечер, когда вышла на сцену «Мулен Руж». Поскольку Сильветта все еще находилась в больнице, Еве было не с кем посоветоваться и некого винить, кроме себя. Она снова чувствовала себя полной дурой.

Сейчас она сидела одна на подоконнике спальни в «Отель-де-Артс», стены которой были выкрашены в бежевый цвет, и смотрела на крыши парижских мансард. Суровая реальность проникала в комнату вместе с резким дневным светом. Сначала ее план выглядел безупречно: она уберет коротко стриженные волосы под фуражку для верховой езды и наденет мужские брюки от костюма из гардеробной «Мулен Руж». Ева была достаточно миниатюрной, чтобы притвориться подростком.

Она проникнет в Бато-Лавуар под видом посыльного, а потом – будь что будет. Судьба позаботится о том, чтобы Пикассо узнал правду. Все казалось очень простым, когда она поднималась к Монмартру по бесконечным лестничным пролетам. Но когда девушка остановилась на вершине лестницы, чтобы перевести дух, то посмотрела вниз и заметила две фигурки на фоне ярко-синего неба. Гертруда и Алиса заметно отстали от нее, но тоже поднимались по лестнице. Их было трудно с кем-то перепутать: Гертруда была одета в длинный бесформенный кафтан, а Алиса нарядилась в платье с ярким африканским орнаментом.

По мере их приближения Еву охватила паника, едва не расстроившая ее планы. Но она все-таки добралась до коридора в Бато-Лавуар, прежде чем мужество совершенно оставило ее. Со слезами на глазах она скомкала записку Фернанды, в отчаянии сунула ее под крышку унитаза и убежала.

Теперь, сидя в одиночестве, она едва не плакала, уже второй раз за день. Она поступила правильно, но презирала себя за этот поступок.

Глава 23

Ева незаметно заснула на подоконнике, но смешки и шепоты в коридоре внезапно разбудили ее. Когда она открыла глаза, то увидела, что небо снова прояснилось и стало безмятежно-лазурным.

– Говорю тебе, это он! Я видела его раньше. Посмотри вниз, на улицу!

– Он такой красивый и знаменитый! Какого дьявола ему нужно от Марсель?

Голоса доносились из-за тонких стен, разделявших маленькие комнаты. Ева выглянула наружу и увидела Пикассо, стоявшего у дверей пансиона в темном костюме, шляпе и черном шелковом галстуке. В руках он держал букет цветов: маргаритки, нарциссы, ландыши и белые розы, перевязанные ярко-желтой лентой. Цвет ленты напомнил ей о материнском кимоно. Сначала она была слишком потрясена и не могла прийти в себя. Даже после всего, что произошло между ними, казалось невероятным, что он придет сюда ради нее.

Ева спрыгнула с подоконника и посмотрелась в зеркало на стене рядом с кроватью. Она ущипнула себя за щеки, уже покрасневшие от волнения. Потом она быстро надела туфли и распахнула дверь с такой силой, что створка отлетела в сторону и с глухим стуком ударилась о стену. Смешки и шепоты стихли, когда Ева появилась в коридоре и торопливо прошла мимо любопытных девушек, собравшихся вокруг.

– Думаешь, это правда? – услышала она голос одной из танцовщиц, спускаясь по крутой изогнутой лестнице в прихожую с голыми каменными стенами. Ева торопилась выйти на улицу.

Ева совсем запыхалась, когда наконец подошла к нему.

– Поедем вместе со мной, любовь моя, – нежно произнес Пикассо.

– Уехать из Парижа?

– Да, и от всех этих драм.

– Но я хочу работать. Мне нравится моя работа, и я горжусь тем, что всего добилась сама.

– Я не собираюсь тебе мешать. Скорее, я хочу, чтобы мы помогли друг другу осуществить наши мечты. Тебе предстоят новые планы и еще более великие достижения.

– Но мне придется оставить «Мулен Руж».

– Я тоже расстанусь со своим прошлым, – сказал Пикассо, и она поняла, что он имеет в виду Фернанду.

– Ты уверен, что уже готов к этому?

– Совершенно уверен.

Пикассо протянул ей цветы, и Ева поднесла их к лицу. Потом он привлек ее к груди и легко поцеловал в подбородок. Она ощутила в этом прикосновении почтение, как будто была для него драгоценностью.

Ева слышала наверху голоса танцовщиц, выглядывавших из соседних спален, но ей было все равно. Ничто, кроме них двоих, больше не имело значения.

– Куда мы уедем?

– В Пиренеях есть славный городок под названием Сере. Там я буду свободно работать, и мы сможем быть вместе.

– Хорошо. Тогда мне нужно вернуться к себе и собрать вещи, – с довольной улыбкой отозвалась девушка.

– Оставь все как есть, ma jolie. Я сделаю то же самое.

Она опять-таки поняла, что он имеет в виду Фернанду, и хотела спросить, известно ли ему о Убальдо Оппи или о том, что привело к окончательному разрыву. Но независимо от ответа это ничего не меняло. Ева отправилась бы куда угодно за Пикассо, потому что теперь верила, что он любит ее так же сильно, как и она его.

– Я никогда не была в Пиренеях.

Она будет для него замечательной спутницей, куда бы ни привело это новое странствие, и найдет способ для применения своих талантов. Ева пообещала себе сделать это, когда он взял ее за руку и повел по узкой аллее. И она не будет пренебрегать любовью, которую он заслуживал, как это сделала Фернанда. Несомненно, она станет последней, самой большой любовью Пабло Пикассо.

Он держал ее за руку, когда они миновали каменную церковь Сен-Пьер и направились к обрамленной тенистыми деревьями площади Равиньян со скамьями, уличными фонарями и множеством голубей.

– Я думала, что ты собираешься увезти меня, – сказала она, когда он распахнул входную дверь в Бато-Лавуар.

– Мы уедем завтра утром, – с улыбкой отозвался Пикассо.

Ева продолжала сжимать букет цветов и почувствовала, что краснеет. Она видела лукавые огоньки в его глазах, но ничего не сказала, когда он вел ее внутрь. Она знала, что еще неопытна в мирских делах, хотя они уже были любовниками, и надеялась, что он не устанет от нее, прежде чем она научится доставлять ему настоящее удовольствие.

Ева сознавала, что лишь отдаленно представляет себе всю силу его желаний. Но она уже доказала себе, как быстро может учиться, когда хочет чего-то добиться в жизни.

Как только они вошли в студию, Пикассо закрыл дверь и с силой привлек ее к себе. Она услышала свой сдавленный вздох, и букет цветов упал на пол. Ее глаза инстинктивно закрылись, когда она ощутила его дыхание, а потом и его губы, прикоснувшиеся к мочке ее уха. Опытные руки Пикассо скользнули по ее телу вверх и вниз, оглаживая все изгибы. Потом он обхватил обе ее руки своей рукой, поднял их над головой, прижал ее спиной к двери и сам прижался к ней.

– Dios mio, eres hermosa… que te quiero[55], – прошептал он ей на ухо.

Когда они разделись, он двинулся через комнату с величавой непринужденностью, от которой у Евы возникло желание смотреть и смотреть на него. Она моргнула от удивления, когда увидела свое желтое кимоно, аккуратно сложенное на железной кровати в алькове. Оказавшись в плену собственного возбуждения, Ева с трудом понимала, что происходит, когда Пикассо взял кимоно и направился обратно. Она по-прежнему стояла у двери, подняв руки над головой.

– Но как…

Он прижал палец к ее губам, а потом заменил его своими губами – раскрытыми, теплыми и требовательными.

– Надень его для меня, милая Ева. Только для меня.

Осознание того, что он видел ее в этом кимоно на сцене «Мулен Руж» и нашел его достаточно соблазнительным, чтобы каким-то образом доставить сюда из пансиона, было необыкновенно прекрасным и волнующим. Еве хотелось продлить это мгновение и насладиться всеми его нюансами. Как и раньше, он снова показался ей великим шаманом, извлекающим магию из ее существа, особенно из ее сердца.

Пикассо продел ее руки в рукава, но держал кимоно раскрытым, когда прижался к ней обнаженным телом. Сначала он нежно целовал ее губы, щеки, шею, но поцелуи быстро становились все более жадными, и Ева затрепетала.

– Ты для меня все, – прошептал он ей на ухо. – А я хочу быть твоим мужчиной.

Он уложил Еву на кровать и опустился на колени между ее ногами.

– На этот раз ты не должна закрывать глаза. Наблюдай за тем, что происходит между нами, вместе со мной.

Ева подчинилась, когда он сначала провел пальцами от ее шеи до пупка, а потом мягким движением закинул ее руки за голову. Мириады ощущений затопили ее, когда Пикассо наконец вошел в нее. Она обхватила ногами его бедра, инстинктивно желая привлечь его как можно ближе к себе, но понимая при этом, что для нее никогда это не будет достаточно близко. Она чувствовала, как ее тело движется над гладким шелковым кимоно, пока они занимались любовью, а потом забыла обо всем.

Его дыхание было хриплым, он снова и снова шептал:

– Te quiero, te quiero…

Когда Ева проснулась в его объятиях, они были окутаны жемчужно-серым утренним сиянием и лежали под прохладной шелковой тканью. Она пересчитала веснушки на его переносице, прикоснулась к завиткам черных волос на груди и отогнала прочь гнетущие сомнения, которые испытывала перед сегодняшней ночью, наслаждаясь тем, что теперь она была единственной женщиной Пикассо.

Тем не менее она понимала, что нельзя совершенно терять бдительность. Пикассо славился своей неверностью.

Но может ли он изменить ей теперь, когда они наконец вместе?

Ева встала с кровати и накрыла Пикассо яблочно-зеленым одеялом. Наклонившись, она легко поцеловала его в лоб, а потом набросила кимоно и подошла к окну. Было так приятно вернуть материнское кимоно из «Мулен Руж» и снова обрести эту частицу семейного наследия, которая теперь имела собственную историю! Ева посмотрела на красные шелковые манжеты, которые сама пришила, гордясь своей находчивостью. Она понимала, что в предстоящие дни ей понадобится гораздо большая изобретательность. Но перспектива новых приключений более волновала, чем пугала ее.

Потом Ева подумала о родителях, и ей захотелось рассказать им о том, что они с Пикассо уезжают на лето из Парижа. Несмотря на желание освободиться от их опеки, зрелость научила ее уважению. Теперь она понимала их непреклонную решимость обеспечить ей нормальную жизнь. Она была их дочерью в полном смысле этого слова.

– Какие мысли бродят в твоей голове?

Ева повернулась к Пикассо.

– Dios, от тебя дух захватывает, – сказал он, когда кимоно заблестело в лучах утреннего солнца.

Он вскочил с кровати и направился в другой конец студии.

– Мне нужно сфотографировать тебя прямо сейчас, чтобы запечатлеть твою красоту.

– Сфотографировать?

– Да, у меня есть камера. Это моя любимая вещь, если не считать кистей для живописи.

Он подошел к ней с коробкой, обитой светлой кожей, с черной гармошкой, латунным объективом в центре и кожаной ручкой сверху. Ева до сих пор не видела таких аппаратов. Этот выглядел дорогим, элегантным и определенно современным. Она невольно почувствовала себя польщенной.

Пикассо поцеловал ее в щеку и подмигнул.

– Mа́s vale tarde que nunca[56], ma jolie Ева, – сказал он, смешивая два языка.

– Меня еще никогда не фотографировали.

– Значит, теперь все изменится. Я собираюсь хранить эту фотографию до конца своих дней, – он посмотрел в видоискатель. – Ты не представляешь, как я мечтал увидеть тебя в этом кимоно, которое Мистангет носила на сцене… когда узнал, что оно принадлежало тебе. А потом, в тот вечер, когда ты вышла на сцену в роли гейши – Dios mio, como me queria que…[57]

Ей нравилось, как он неизменно обращался к испанскому, когда французского не хватало для выражения его чувств.

– Сейчас у окна слишком светло. Лучше встань у двери; в сочетании с тенями это будет похоже на картину, – она слышала нотки творческого волнения в его голосе, поэтому с готовностью подчинилась. – А теперь подними руку к подбородку, как будто ты размышляешь о каком-то важном решении.

– Ах, но оно уже было принято за меня, – она тихо засмеялась в надежде, что он поймет намек на их общее будущее.

– Тем не менее фотография получится лучше, если ты будешь позировать для меня с немного таинственным видом, хорошо? Это не слишком большая просьба, поскольку я не могу убедить тебя позировать для одной из моих картин.

– Пока еще нет, – она как будто со стороны услышала свой тихий голос, окрашенный нотками юмора. Потом Ева увидела, как Пикассо отреагировал на ее слова. Широкая улыбка, морщинки в уголках прищуренных глаз над копной черных волос – все это производило впечатление настоящего счастья, и Ева знала, что никогда не устанет от этого. Она изобразила задумчивую позу, упершись пальцем в подбородок, как и просил Пикассо. Сейчас она чувствовала себя настоящей красавицей. Потом камера издала тихий щелчок, сопровождаемый шипящим звуком.

– Это все? – спросила она в наступившей тишине.

– Как видишь, от тебя понадобилось совсем немного.

– Когда я смогу увидеть фотографию?

– Я попрошу Канвейлера проявить пленку и прислать фотографии в Сере вместе с другими моими вещами.

Ева вспомнила короткую встречу с Канвейлером в тот день, когда он принес ей картину Пикассо.

– Он продает все твои работы?

– Есть еще Амбруаз Воллар, но Канвейлер гораздо моложе, и он к тому же увлечен кубизмом. Воллар слишком прославился работой с Ван Гогом и Тулуз-Лотреком, чтобы интересоваться новыми направлениями в живописи, но его по-прежнему интересуют мои скульптуры.

Пока они разговаривали, Пикассо положил камеру и подошел к ней. Он распахнул кимоно, прижался обнаженным телом к ее телу, как и в прошлый раз, наклонился к ее шее, а потом обернул шелк у себя за спиной, таким образом соединив их. Вместе они попятились к двери.

После очередной близости, когда они оделись для поездки в Сере, Ева поцеловала Пикассо в щеку.

– Мне нужно сделать две короткие остановки, прежде чем я позволю тебе окончательно похитить меня.

– Мы пропустим поезд, но, разумеется, я ни в чем не могу тебе отказать.

– В первую очередь, мне нужно уведомить мадам Люто, а потом повидаться с Сильветтой.

Лицо Пикассо внезапно омрачилось. Он отступил в сторону и начал перед зеркалом завязывать шейный галстук.

– Пожалуй, ни в чем, кроме этого.

– Не понимаю. Мне казалось, что она тебе нравится.

– Я не разделяю твоего отношения к больницам.

– Да будет тебе, – отмахнулась она в надежде, что он уступит. – Ты хорошо знаешь, что это не больница, а санаторий. На самом деле она лечится от депрессии.

– Но пациенты все равно больны, не так ли? – Пикассо схватился за голову, и на его лице отразилась паника. – Даже если все происходит в воображении, я не выношу присутствия любых болезней рядом с собой.

Его тон стал резким, и Ева ощутила первый укол неприязни с его стороны. На какое-то мгновение она растерялась, не зная, как реагировать на это.

– Тогда я пойду одна и встречусь с тобой на вокзале. Но я должна это сделать. Сильветта была моей лучшей подругой в Париже, а ее сестра недавно погибла в ужасной катастрофе. Сейчас ей очень тяжело, и с моей стороны будет скверно не попрощаться с ней, – решительно заявила она, изо всех сил стараясь удержаться от резкости в голосе.

Ева села на край кровати и стала надевать туфли. Она ощущала, что между ними возникло напряжение, но секунду спустя Пикассо со вздохом опустился рядом с ней.

– Прости, любовь моя, – сказал он и немного помолчал, прежде чем продолжить. Когда он снова заговорил, его голос звучал глухо и размеренно, словно на его плечи вдруг опустился тяжкий груз и он пытался объяснить, каково это. – Когда я бываю в таких местах, в любых больницах, то чувствую себя так, словно меня кто-то душит, и ничего не могу с этим поделать. Я теряю контроль над своими чувствами и реакциями.

– Это из-за Кончиты, – тихо добавила она.

В тот момент любовь к Пикассо позволила ей ощутить его боль так же остро, как если бы она была ее собственной болью. Ева вглядывалась в его глаза, пока они не превратились в два огромных, блестящих черных шара, от которых исходило впечатление такой нежности и беззащитности, что ей захотелось плакать.

– Si[58]. Я никогда не забуду, как она лежала там, хрупкая и совсем не похожая на веселую девочку, какой она была раньше. Сиделка стояла у изголовья, как ангел смерти, готовый забрать ее, а мой отец, сидевший рядом с ней, то и дело шарил в карманах и прикидывал, как скоро он сможет вернуться к работе и к своим шлюхам.

Ева видела эскиз этого описания в папке, лежавшей под кроватью. Должно быть, он пользовался жуткими сценами из прошлого как средством для изгнания демонов, осаждавших его.

– Всю свою жизнь я убегал от болезней и особенно от смерти. Я просто… просто не могу этого вынести.

– Смерть – это часть жизни, Пабло, – тихо произнесла Ева.

– Только не моей жизни.

Ева снова ощутила барьер, промелькнувший между ними, и поняла, что сейчас ей лучше остановиться.

– Я просто загляну к ней, мы немного поболтаем, и все, – сказала она и начала подниматься. Пикассо схватил ее за руку. Она понимала, насколько он силен, и не стала противиться, поскольку хотела, по крайней мере, попытаться понять его.

– После смерти Кончиты, когда родители отослали меня в деревню, они думали, что это каким-то образом исцелит меня. Но мне тогда уже было так плохо, что они могли с таким же успехом оставить меня дома. Я возненавидел Бога. Но себя я ненавидел еще больше, потому что нарушил обещание, данное своей сестре.

– Мать всегда говорила, что Бог считает нас падшими созданиями. Он не может мстить, если знает, чего можно ожидать от каждого из нас.

– Разве тебе не кажется, что отобрать жизнь у маленькой девочки – очень похоже на возмездие?

Он передернул плечами от этого воспоминания, и Ева обняла его так сильно, как только могла.

– Никому из нас не дано избавиться от прошлого, мой дорогой Пабло, но мы можем выбирать будущее. Я понимаю, что в тебе живет тьма, но знаю, что со мной ты становишься другим человеком. Ты никогда не обидишь меня. Это просто невозможно представить. Я верю в это душой и сердцем. Никакое прошлое не в силах изменить наше будущее.

В конце концов он улыбнулся.

– Скажи, mi amor, когда ты стала такой мудрой? – спросил он и поцеловал ее с такой страстью, что она не смогла ответить на его вопрос.

…Пикассо положил пистолет в карман. Ева в этот момент надевала шляпку и не видела, что он взял оружие. Он отвез ее на такси в пригород Отей, поцеловал в щеку и попрощался перед входом в больницу, а потом велел шоферу отвезти его обратно к дому Ларуш.

Он надеялся, что Луи еще не уехал на работу в редакцию, так как предстоящая сцена не предназначалась для чужих глаз, но если придется покончить с этим типом, он был готов отправиться следом. Когда Пикассо тихо шел по коридору, то держал руку в кармане, где лежал пистолет. Это было оружие Касагемаса, то самое, из которого он застрелился. Не постучавшись, он распахнул дверь студии. Луи был один и работал над очередной карикатурой на маленьком чертежном столе у окна.

– Пикассо? – он поднял голову с удивленной улыбкой и быстро выпрямился. – Чему я обязан такой честью?

Пикассо был немного выбит из колеи. Он забыл, каким добродушным может выглядеть Луи. Этот человечек был похож на скользкую ящерицу с белесыми глазами, бледными бровями и тонкими бескровными губами. Он всегда казался Пикассо воплощением слабости. Несмотря на гнев, он осознал, что не может совершить того, что еще недавно собирался сделать ради Евы. Будет достаточно всего лишь напугать Луи.

– У меня почти ничего нет, но могу я предложить вам бокал вина?

– Я пришел поговорить о Еве.

Приятное выражение моментально слетело с лица Луи.

– О моей Еве?

– Она не твоя, Маркуссис, и никогда не была твоей.

Тон разговора резко изменился. Челюсть Луи слегка отвисла, когда Пикассо холодно уставился на него своими черными глазами.

– Вы и Ева? Определенно, вы шутите.

В следующую секунду Пикассо достал пистолет из кармана пиджака и направил ствол на Луи.

– Тебе кажется, что я шучу?

– Значит, вы с Евой сошлись у меня за спиной? А я считал нас друзьями.

– Мы никогда не были друзьями.

– Вы обманули меня!

– А мне кажется, что вы с Фернандой кое-что знаете о том, как обманывать других.

– Но мы с Евой собирались пожениться. Все было обговорено с ее отцом.

– С тобой, но без ее участия. Ты видишь перед собой единственного мужчину, который когда-либо женится на Еве Гуэль.

Глаза Луи угрожающе сузились, когда он уловил нотку неуверенности в голосе Пикассо.

– Вы не женитесь на ней. Вы же волокита, и женщины для вас – всего лишь игрушки.

– Ты меня не знаешь.

Пикассо понимал, что его ответ был чересчур поспешным. Чувства слишком часто подводили его. Он утратил первоначальное преимущество и теперь стремился восстановить равновесие. Он положил указательный палец на спусковой крючок и расставил ноги. Двое мужчин молча смотрели друг на друга. Наконец Пикассо медленно взвел курок большим пальцем до негромкого щелчка. Звук был похож на фальшивую ноту.

– Рад видеть, что ты испугался, – холодно сказал Пикассо. – Уверен, Ева чувствовала то же самое после того, как ты ударил ее.

– Вы не знаете, о чем говорите. Все было совсем не так!

Страх Луи быстро перерастал в отчаяние, в то время пока Пикассо продолжал целиться в сердце противника. Луи задрожал всем телом; его глаза от беспомощности наполнились слезами. Пикассо немного подождал и опустил взведенный курок. Луи облегченно вздохнул, но в следующее мгновение Пикассо устремился вперед и выбросил кулак, вложив весь свой гнев и желание защитить Еву в один мощный удар. Луи отлетел к чертежному столику; бумаги, ручки и чернильницы посыпались на пол.

– Если ты еще когда-нибудь подойдешь к Еве или тем более прикоснешься к ней, я убью тебя. И никто меня не заподозрит. Не забывай об этом.

Сильветта сидела в тростниковом шезлонге в саду большого госпиталя Валь-де-Грас в Отее. Ева опустилась на каменную скамью рядом с подругой, взяла ее за руку и ласково пожала.

– Ты выглядишь гораздо лучше, – сказала она, изображая жизнерадостность.

Сильветта все еще была очень изможденной, и черты ее лица стали более жесткими. Под глазами залегли густые серые тени.

– Это было так тяжело. Я очень тоскую по сестре и никак не могу вспомнить, часто ли я говорила ей о своей любви и знала ли она о моих чувствах.

Ева крепче сжала ее руку.

– Уверена, что знала… как она могла не знать? У тебя самая щедрая и добрая душа на свете.

– Хорошо, что ты приехала повидаться со мной. Врачи говорят, что завтра я могу отправиться домой.

– Прости, что не приезжала раньше. За это время много чего произошло, события развивались просто стремительно.

Ева вдруг почувствовала себя виноватой за желание поделиться своим счастьем после тяжкой утраты, которую переживала ее подруга. Но молчать было бы нечестно, потому что она все равно собиралась уехать. Потом она заметила слабый намек на улыбку и понимание, блеснувшее в глазах Сильветты.

– Боже мой, ты теперь вместе с Пикассо, не так ли? Это написано у тебя на лице.

– На этот раз он навсегда расстался с Фернандой, и мы уезжаем вместе. Меня словно затянуло в водоворот, Сильветта. Мы собираемся пожениться, как только все успокоится.

– Пожениться? Верится с трудом. Пикассо не из тех мужчин, которых можно укротить супружескими узами, но я все равно рада за тебя. Скажи, как Луи воспринял эту новость? Насколько я понимаю, не слишком хорошо.

– Думаю, он даже еще не знает об этом. Мы поссорились как раз перед… – Ева замолчала, не в силах сказать о гибели «Титаника», но обе понимали, что она имеет в виду. – Пабло не хочет, чтобы я снова встречалась с ним, и я согласилась.

– О Господи. Я не раз говорила Луи, что характер не доведет его до добра. Не знаю, что он сделал, но судя по всему, ничего хорошего. В тот последний день, когда он велел мне выйти из комнаты, то был ужасно сердит на тебя.

Ева выпрямила спину.

– Теперь это не имеет значения. Мы с Пабло открываем новую главу в нашей жизни. Он полностью разделяет мои мысли.

– А ты, разумеется, разделяешь его… Я буду скучать по тебе, Ева. Без тебя «Мулен Руж» уже не будет прежним… Кто теперь осмелится подшучивать над Мистангет или Мадо Минти?

Они обменялись улыбками. Потом Ева вздохнула.

– Мне еще предстоит разговор с мадам Люто, и эта перспектива меня не радует.

– Наверное, она никогда не признается в этом, но на самом деле ты с первого дня понравилась ей. Не говори ей об этом, но идея назначить тебя первой помощницей исходила от нее, а не от мсье Оллера.

– Она выбирает необычные способы, чтобы выказать свое расположение, – заметила Ева.

– Хорошо, что ты была такой решительной.

Ева рассмеялась.

– Да уж…

– Пикассо заметил в тебе эту искру. Мы все заметили.

– Спасибо, дорогая, – внезапно к глазам Евы подступили слезы, и она часто задышала. – О, я тоже буду скучать по тебе! Как жаль, что я не смогу заботиться о тебе, когда ты вернешься в Ларуш!

– Можешь не сомневаться, со мной все будет хорошо. Просто напиши мне о твоих приключениях этим летом и пообещай, что я буду первой, кого ты посетишь после возвращения в Париж.

– Обещаю, – сказала Ева, и обе от души расплакались.

Посещение Сильветты вызвало целую бурю эмоций, и Ева была не уверена, что теперь ей хватит сил для встречи с мадам Люто. Однако это необходимо было сделать. Суровая главная костюмерша предоставила ей невероятную возможность, изменившую ее жизнь, и она будет всегда благодарна ей за это. Ева гордилась своими достижениями в «Мулен Руж», и какая-то часть ее существа изо всех сил противилась отъезду, особенно потому, что у нее появилось много хороших знакомых среди актрис и танцовщиц. Но она знала, что ее жизнь и будущее связаны с Пикассо. Каким бы трудным ни оказалось прощание, у нее не было иного выбора, кроме движения вперед.

Она нашла мадам Люто на стремянке в большом гардеробном чулане за кулисами. Она рылась в шляпах, перьевых горжетках и всевозможных костюмах с блестками и стеклярусом, разлетавшихся в разные стороны и дождем падавших на пол. Ева немного постояла, сжимая и разжимая кулаки, чтобы успокоиться.

– Мадам, можно с вами поговорить?

– Не сейчас. Мне нужно найти котелок для нового певца. Он выступает первым номером в новой программе, а Алан забрал свой костюм с собой после того, как мсье Оллер уволил его сегодня утром.

– В сундуке за гримерными столиками есть котелок, я еще вчера видела его.

Мадам Люто смерила Еву взглядом и слезла со стремянки. Жесткое выражение ее лица немного смягчилось.

– Ты настоящая спасительница, Марсель. Никогда не перестаешь удивлять нас, – она облегченно вздохнула и одарила Еву искренней улыбкой. – Сейчас я могу сказать, что не знаю, как бы обходились без тебя.

– Боюсь, мадам, поэтому я и пришла сюда.

Улыбка мадам Люто мгновенно исчезла, и их взгляды встретились.

– Тебе нужно очередное повышение зарплаты? Это все, чего ты хочешь?

– Мне не нужны деньги. Только свобода. Я вам безмерно благодарна за все.

– Не шути со мной. Это совсем не смешно.

– Прошу прощения мадам, я вовсе не собиралась шутить, – поспешно заверила Ева. – Я многому здесь научилась и радовалась каждому дню. Но теперь я влюбилась, и мы с моим возлюбленным собираемся уехать. Надеюсь, вы будете за меня рады.

Ева слышала умоляющие нотки в своем голосе, но не могла от них избавиться. Пожилая женщина фыркнула, словно не могла поверить собственным ушам.

– Если ты здесь многому научилась, то разве не поняла, что любовь – это вещь ненадежная? Разве ты не узнала, что любовь переменчива, как и все остальное? Кто бы ни вскружил тебе голову, он вряд ли имеет серьезные намерения, а тем более хочет сделать тебя респектабельной женщиной. Что за мужчина может увезти тебя из Парижа, не женившись на тебе?

– Но он сделал мне предложение.

– Женщины любят сладкие песни и становятся податливыми.

Эти слова уязвили Еву, и она перешла к более решительной обороне.

– Мадам Люто, мне жаль, если вам пришлось узнать это на собственном опыте, но Пикассо не такой человек.

– Ты уезжаешь с Пабло Пикассо.

– Да, и скоро выйду за него замуж.

– У тебя есть обручальное кольцо?

– Еще нет, но будет.

– Обещания – это лишь пустые слова, Марсель, особенно от такого повесы, как он.

Ева задержала дыхание, решившись промолчать. Она боялась сказать что-то, о чем потом пожалела бы. Мадам Люто не хочет задеть ее; она просто не знает Пикассо.

– Моя новая ассистентка Сюзанна – очень способная девушка. Она станет мне прекрасной заменой.

– Нет, она еще не доросла до этого. Все мы здесь во многом полагаемся на тебя.

Ева была удивлена, услышав намек на мольбу, пробившийся через внешнюю оболочку гнева.

– Я тоже обрела себя здесь, среди вас. Это было первое место, где я чувствовала себя по-настоящему нужной и где меня искренне ценили. «Мулен Руж» изменил мою жизнь, и я буду вечно благодарна вам. Но я всем сердцем люблю Пабло и хочу быть рядом с ним.

Ева почувствовала, как ее глаза наполняются слезами, когда мадам Люто смотрела на нее в неловкой тишине. Секунду спустя выражение ее лица снова смягчилось.

– Я сердита, Марсель, но я благоразумная женщина. Если ты чувствуешь, что должна, поезжай с ним, но здесь для тебя всегда будет открыта дверь. Хотя мне неприятно это признать, на самом деле я немного завидую тебе: ты умело воспользовалась предоставившимися тебе возможностями. Только посмотри, что с тобой произошло!

– Благодарю вас, мадам.

Гардеробщица взяла Еву за руку и крепко пожала ее.

– Теперь ты можешь называть меня Шарлоттой, поскольку подозреваю, что когда мы встретимся в следующий раз, к тебе нужно будет обращаться «мадам». Тогда мы будем на равных. Желаю удачи, дорогая. Думаю, теперь тебе предстоит настоящее приключение.

Глава 24

Ева погрузилась в глубокий сон без сновидений, убаюканная ритмичным перестуком колес в мерно раскачивавшемся вагоне. Когда она проснулась, то увидела, что Пикассо читает книгу Гертруды Стайн «Три жизни» и медленно водит пальцем по строчкам. Чтение на других языках, кроме испанского, давалось ему с гораздо большим трудом, чем устная речь. Ева улыбнулась при мысли о том, что сейчас, когда он думает, что никто не видит его, он выглядит как ребенок. Он великолепно смотрелся в твидовом костюме и бордовом шелковом галстуке, с тщательно причесанными и напомаженными волосами.

Проводник в темной униформе с латунными пуговицами и в фуражке с поклоном приблизился к ним.

– Мы скоро прибудем, мсье Пикассо. На станции готов автомобиль, который отвезет вас и мадам в Сере.

Пикассо оторвался от книги, когда они почувствовали, что поезд замедляет ход и начинает тормозить.

– Merci beaucoup[59], мсье.

– Он считает меня твоей женой.

– Так и будет, – пообещал Пикассо, захлопнув книгу и наклонившись, чтобы поцеловать ее.

– Не на людях, Пабло! – она ахнула и почувствовала, как к щекам приливает краска. – Все же смотрят!

– Почему бы и нет, ma jolie? Разве мы не вместе и не влюблены друг в друга?

– До тех пор, пока ты хочешь видеть меня рядом с собой.

Пикассо более сдержанно поцеловал ее в щеку.

– Сама увидишь, здесь все по-другому. Жизнь более спокойная и размеренная, чем в Париже. В Сере мы с тобой будем только вдвоем.

Мысль о лете, которое будет принадлежать только ей и Пикассо, казалась невероятно заманчивой. Скрип тормозов становился все громче, и пассажиры вокруг них начали собирать свои пожитки, потягиваться после долгой поездки и надевать шляпки, перчатки и котелки.

Ева посмотрела в окно на совершенно незнакомый пейзаж предгорий Пиренейского хребта с полями, деревьями и безбрежным горизонтом, не нарушенным силуэтами домов. Блестящий синий автомобиль с белыми шинами и кожаными сиденьями стоял на гравийном дворе перед станцией. Даже в Париже ей не приходилось ездить в таких элегантных машинах.

Увидев выражение ее лица, Пикассо выпятил грудь и гордо улыбнулся.

– Тебе нужно привыкнуть к подобным вещам, jolie Ева. Теперь они станут частью твоей жизни.

Гостиница «Канижу» на главной площади с булыжной мостовой находилась в старинном каменном доме. Это место, затененное широкими кронами платанов, с журчащим фонтаном перед парадным входом, показалось Еве самым живописным и восхитительным из всех, которые ей приходилось видеть. Все в Сере было по-другому, и она уже почувствовала, что ей стало легче дышать.

Они поселились в просторной комнате в задней части гостиницы, с головокружительным видом на поля, усеянные вишневыми садами и черно-белыми стадами тучных коров, с линией гор и голубым небом на горизонте. Ева вышла на балкон, взялась за железные перила и глубоко вдохнула. Воздух был напоен сладостными ароматами цветов, сена и созревающих вишен. Она была поражена невероятным спокойствием, которое снизошло на нее.

Пикассо подошел к ней сзади и обнял ее. Она откинула голову на его широкое плечо.

– После небольшого отдыха я хочу тебя кое с кем познакомить, – прошептал он, мягко прижав губы к ее шее, а его руки соблазнительно скользили по изгибам ее тела.

– Но я совсем не устала.

– О, мы не собираемся спать. У меня есть гораздо более интересные планы на вечер. – Пикассо развернул ее к себе и поцеловал пульсирующую жилку у нее на шее.

Ранним вечером цикады уже завели свою песню, когда они рука об руку шли по узкой булыжной мостовой между старинными каменными домами, где в окнах за приоткрытыми голубыми ставнями цвела алая герань. Впереди, на краю единственного заметного холма в окрестностях, стоял живописный дом с крышей из розовой терракотовой черепицы. Он был окружен высокими кипарисами.

– Это место принадлежит нашему другу Берти Хэвиленду, но он разрешает мне пользоваться одной из студий.

– Хэвиленд из семьи производителей хэвилендского фаянса? – удивленно спросила Ева.

– Он самый. Берти молод, богат и пресыщен жизнью, но предпочитает общество молодых художников, а не членов своей буржуазной семьи, поскольку сам рисует в кубистском стиле. Несколько лет назад он пригласил сюда моего друга Маноло, который занимается скульптурой. Мы с Браком прошлым летом последовали за ним; местные просторы нас вдохновляют.

– Художник Жорж Брак? – спросила она, пока они поднимались к дому по старой каменной лестнице. Она слышала это имя от Фернанды.

– Он обаятелен, что очень помогает ему в жизни, и гораздо более проницательный кубист, чем я сам. Но не передавай ему мои слова, иначе он станет совершенно невыносимым. Пока что он лишь слегка досаждает мне, – Пикассо лукаво улыбнулся. – В прошлом году Брак принимал участие в художественной выставке. Я пошел туда посмотреть на его работы и встретил тебя.

Ева почувствовала, что краснеет. Безоглядность, с который они занялись любовью в тот первый раз, изумила ее саму. Она не могла поверить, что способна на такое. Он очень быстро и страстно овладел ею. Ева инстинктивно понимала, что он не причинит ей вреда, поэтому, когда он применил силу, она не попыталась сопротивляться. Ей нравилось, что он доминирует. Ее тело откликалось на его напор раньше, чем разум.

– Я могу догадаться, о чем ты думаешь, только по цвету твоих щек, – пробормотал Пикассо ей на ухо, когда они стояли в просторной прихожей. Его рука мягко поглаживала ее спину. Прикосновения Пикассо и его слова снова воспламенили ее страсть, и она с трудом сохраняла самообладание. – Mi amor, никогда не стыдись удовольствия, которое мы получаем друг от друга.

– Я думаю лишь о том, как скоро мы снова займемся любовью, – прошептала она в ответ, когда высокий темноволосый мужчина в заляпанных краской штанах спустился по лестнице под руку с молодой женщиной в платье ванильного оттенка и длинном жемчужном ожерелье. Женщина придерживалась за железные перила, и Ева заметила кольцо с большим алмазом, сверкавшим у нее на пальце.

– Ты нехорошая девочка, – прошептал Пикассо. – Подожди, пока мы вернемся домой.

– А, Пабло, наконец-то ты явился! Ты ведь собирался приехать на предыдущем поезде, – воскликнул Брак, спустившись к основанию лестницы под большим кованым канделябром с огарками свечей.

Их голоса эхом отдавались в гулком помещении с белеными стенами.

– Si. Перед отъездом Еве пришлось посетить подругу из «Мулен Руж», которая лежит в больнице.

– Нам очень жаль, – проговорила женщина, выступившая вперед и протянувшая руку Еве. Судя по выражению лица Брака, Ева поняла, что они уже знают о Сильветте и катастрофе «Титаника». Новости в их узком кругу действительно распространялись очень быстро.

Пепельно-серые волосы спутницы Брака были уложены красивыми волнами, а цвет ее губ напоминал местные вишни.

– Я Марсель Брак. Полагаю, со временем мы станем вдовами великих кубистов. Во всяком случае, я надеюсь на это.

Откровенность жены Брака изумила Еву. Марсель явно отличалась от парижских женщин, чье спокойное безразличие требовалось преодолеть, чтобы найти дух, скрытый внутри… если он вообще существовал. По сравнению с ними эта миловидная дама казалась глотком свежего воздуха.

– Моя жена из скромности умалчивает о том, что бывшая спутница Пикассо недолюбливала нас обоих – боюсь, меня в особенности, – сказал Брак.

Ева не могла понять, почему. Жорж Брак был похож на добродушного медведя с теплой улыбкой и яркими дружелюбными голубыми глазами, смягчавшими его впечатляющие размеры. Оба сразу же понравились Еве.

– Она всего лишь завидовала тебе, – Брак улыбнулся своей жене.

– Ну, теперь все это в прошлом, – немного ворчливо произнес Пикассо, и Ева почувствовала, как его пальцы плотнее прижались к ее копчику. – Теперь Ева для меня – единственная женщина на свете. Она уже совершенно изменила меня.

– Если она единственная женщина, которая осталась в твоем мире, значит, она действительно изменила тебя, – с улыбкой заметил Брак.

– Вот увидишь, – парировал Пикассо. – Все это увидят. Ладно, Уилбур, теперь покажи, чем ты занимался, пока я был в отъезде. Тебе уже давно не хватает критических замечаний от настоящего мастера кубизма, – шутливо добавил он.

В ответ Брак заключил его в дружеские объятия, а потом они поднялись в его студию.

– Уилбур? – в замешательстве спросила Ева. – Разве его зовут не Жорж?

– Эта кличка происходит от авиатора Уилбура Райта. Пикассо так назвал Жоржа из-за того, что какая-то статья о достижениях Райта затмила художественный обзор его собственных работ. Пабло знает, что это больная тема, но находит ее забавной.

– Они в самом деле похожи на братьев, – заметила Ева, наблюдавшая за ними.

– Они и спорят как братья. Я слышала, в Париже вас тоже называли Марсель, – обратилась к Еве жена Брака, с рассеянным видом перебирая жемчужное ожерелье.

– Так и было. Все придумывали себе новые имена, когда приезжали в Париж, и мне не хотелось отставать. Но Пабло это не слишком нравилось, поэтому я снова стала собой.

– Ах, Париж! Я понимаю, там и впрямь нелегко устроиться. Каждый считает, что он должен находиться в центре внимания. Даже Фернанда перестала называть себя Амели, когда познакомилась с Пикассо. Наверное, она решила, что испанское имя будет для него более привлекательным. Но, думаю, вы уже знаете это, если встречались с ней.

Что-то в ее тоне подсказывало Еве, что Марсель уже знает о любовном треугольнике, возникшем между ней, Пикассо и Фернандой. Когда они поднялись на верхнюю лестничную площадку, Брак и Пикассо ушли вперед, продолжая обнимать друг друга за плечи.

– Мы встречались, – осторожно подтвердила Ева.

– Возможно, люди думают, что вы стали причиной их разрыва, – продолжала Марсель. – Другим членам компании это не понравится, но на самом деле кризис назревал уже давно.

Намек на ее вину был неожиданным для Евы. Ей казалось, что в прошлом году она уже познакомилась с большинством людей из ближнего круга Пикассо: с Гертрудой Стайн, Аполлинером, Максом Жакобом, Жерменой и Рамоном Пишо. Все они казались милыми и приятными. Конечно же, его друзья хотят, чтобы Пикассо был счастлив, не так ли?

Большая студия со сводчатым потолком, деревянными балками и белеными стенами, увешанными кубистскими полотнами, располагалась в конце коридора. Некоторые картины были вывешены, другие стояли рядами, прислоненные к стенам. Сами полотна были довольно похожи на работы Пикассо, и это обстоятельство сразу же заинтересовало Еву.

Они с Марсель устроились на стульях с камышовыми сиденьями и ярко-синими спинками, под яркими лучами солнца и теплым ветром, дующим с равнины. Стеклянные двери были распахнуты, свежий воздух наполнял помещение, и в такой атмосфере было приятно потягивать перно из маленьких рюмок. Пикассо с Браком обсуждали землистые тона на новых полотнах Брака. Они как будто говорили на своем языке с пунктуацией в виде раскатов смеха и широких жестов, открывавших дивные пространства, недоступные для остальных.

– Они целыми часами могут так беседовать, – с легкой улыбкой предупредила Марсель. – Жорж верит в духовную связь, осуществляемую с помощью живописи. Это их сокровенный язык. Он очень рад возвращению Пикассо, потому что я не умею говорить на этом языке. И, думаю, он уже немного устал от меня.

– Не может быть.

– О, не будьте так уверены! Жизнь с художником – вовсе не сахар, и я достаточно быстро усвоила это. Художник может быть очень страстным, но при этом требовательным и чрезвычайно темпераментным. Всегда приходится находить равновесие, чтобы он мог беспрепятственно заниматься своей работой.

– Если мы собираемся стать вдовами знаменитых кубистов, то, наверное, нужно придумать свой тайный язык, чтобы держаться вровень с ними, – с улыбкой предложила Ева.

Марсель звонко рассмеялась в ответ. Она внезапно напомнила Еве Сильветту: они часто смеялись вместе. Новая глава в ее жизни начиналась с новых знакомых, но нужно быть осторожной и никому не доверять без оглядки.

Потом они все еще долго сидели на террасе после заката, смеялись и беседовали под стрекот цикад. Перед уходом Ева почувствовала опьянение, но не только от перно, но и от надежд на будущее.

На следующее утро после пробуждения у нее остались лишь смутные, похожие на сон воспоминания о Пикассо, наслаждавшемся ее телом на узкой кровати, в которой она лежала сейчас под пуховым одеялом. Когда Ева наконец открыла глаза, привлеченная ароматом свежих булочек и кофе, Пикассо стоял перед мольбертом к ней спиной. Он никогда не стеснялся наготы и в своей мужественности выглядел величественно. Тонкие занавески впускали теплый утренний бриз через открытое окно. Жилистые контуры его широкой спины и узкого торса напоминали ей о совершенстве римских статуй. Услышав, что она проснулась, Пикассо обернулся, держа в руках влажную кисть с охристой краской, и его лицо озарилось улыбкой.

– Вот мы и снова вместе, ma jolie. Готова перекусить? Я уже заказал завтрак. Должно быть, ты проголодалась после вчерашней ночи, – добавил он и лукаво подмигнул ей.

Ева и в самом деле проголодалась. Когда она села в постели и потянулась за булочкой, Пикассо отложил кисть и уперся руками в бедра, словно изучая ее как натурщицу для своей будущей картины.

– Dios mio, я обожаю твою грудь. Я уже решил, что это самая совершенная часть твоего тела.

– А остальное? – с улыбкой спросила она.

– Ты прекрасна, – просто ответил Пикассо.

Потом он подошел к ней, опустился на край кровати, и она протянула ему кусок теплой булочки. Он сунул его в рот вместе с ее пальцами. Ева услышала, как участилось ее дыхание, когда тысячи ощущений, из которых голод был лишь прелюдией, снова обрушились на нее. Она знала, что они снова займутся любовью, и Пикассо по-прежнему оставался для нее самым желанным мужчиной. Он привлек ее к себе, а потом потянулся, обхватил ее ягодицы и усадил на колени. Тело Евы с готовностью откликнулось на это прикосновение. Желание обладать им было глубоким и ненасытным. Сейчас ей было уже недостаточно иметь его, недостаточно той близости, которую они разделяли друг с другом. Этого никогда не будет достаточно.

Час спустя рука об руку они направились по тенистому бульвару к кафе «Гранд». Летний воздух уже прогрелся, стало душновато, и они радовались тени, которую отбрасывала шелестящая листва высоких деревьев. Влюбленные шли на встречу к Браку и Марсель.

Сейчас Еве казалось, что она живет в волшебной сказке, и темная часть мира, которую она знала раньше, никогда не найдет их в Сере, среди солнечного великолепия и порывов свежего ветра, здесь просто не могло случиться ничего плохого.

Когда они подошли к кафе – двухэтажному зданию в мавританском стиле на углу улицы Сен-Ферре, – Ева увидела Жоржа и Марсель за одним из столиков с мраморной крышкой, стоявших на тротуаре. Рядом с ними находилась другая хорошо одетая молодая пара, чье присутствие как будто удивило Пикассо. Он промолчал, но немного сильнее сжал ее руку.

Мужчина был стройным, с блестящими, гладко зачесанными черными волосами и трубкой в зубах, которая заставляла его казаться старше своих лет. Элегантный жилет и шейный галстук придавали ему парижский шик. Темноволосая женщина рядом с ним была одета в модное синее платье, летние перчатки и широкополую шляпу. Было очевидно, что они совсем недавно приехали из города.

Все четверо оживленно беседовали, но одновременно подняли головы при приближении Пикассо и Евы. Потом мужчина встал и помахал им рукой. Ева не понимала почему, но неожиданно ей стало страшно, но она поспешила отмахнуться от этого ощущения, когда незнакомый ей мужчина сердечно обнял Пикассо.

– Не знал, что ты тоже будешь здесь, Дерен, – сказал Пикассо и покосился на женщину, сидевшую рядом с ним.

– Пабло, – сухо произнесла она и кивнула.

– Алиса, – отозвался он.

Художник Андре Дерен и его женщина. Разумеется, Ева знала это имя. Она видела его работы в первом Салоне независимых художников, и некоторые танцовщицы из «Мулен Руж» сплетничали о скандальной любовной связи, которая началась сразу же после медового месяца, проведенного Алисой Принсет с другим мужчиной. Андре и Алиса были одной из молодых пар, с которыми часто связывали имена Пикассо и Фернанды в газетных статьях.

Пикассо взял два стула от соседнего столика, и они с Евой расположились рядом с остальными.

– Жорж, вчера вечером ты ничего не говорил, что наши друзья собираются сюда приехать.

– Я узнал об этом, когда они пришли ко мне в студию сегодня утром. А потом сразу же послал тебе записку насчет кафе.

Ева заметила, что Брак тоже держится как-то напряженно. Он явно был не таким беззаботным, каким казался на террасе вчера вечером. Зато Марсель улыбалась и похлопывала Алису по колену. Несомненно, эти две женщины были хорошо знакомы друг с другом.

– Не пора ли тебе нас представить? – обратился Дерен к Пикассо и кивнул в сторону Евы.

Было еще слишком рано для вина, однако ей внезапно захотелось что-нибудь выпить. Ева поняла, что в этой группе она находится в невыгодном положении, а Пикассо явно потерял опору под ногами.

– Bueno…[60] Ева, это Андре и его дама, Алиса. Мы жили и работали вместе на Монмартре. Господа, разрешите представить вам Еву. При первой же возможности мы поженимся.

– Поженитесь? – придушенным шепотом повторила Алиса.

Ева гордилась тем, как смело Пикассо заявил об этом, но потом все почему-то отвели взгляды, как будто он произнес самое неприличное слово на свете.

– Я хочу иметь законную супругу, как это сделал Жорж, – примирительным тоном произнес Пикассо.

Официант принес бутылку рома и шесть чистых бокалов. Пикассо редко употреблял крепкие напитки, но сегодня он сделал исключение, и Ева последовала его примеру. Немного принужденный обмен любезностями в сочетании с теплым пиренейским ветром и крепким ромом местного разлива помог рассеять напряжение. В конце концов они заказали ланч, а потом вино, и Еве начало казаться, что она уже целую вечность находится в центре внимания. Поэтому она была рада возможности отлучиться в туалет.

Она сполоснула руки и лицо и постаралась успокоиться, когда взглянула в грязное зеркало над умывальником. Модная короткая стрижка и парижское платье не могли полностью скрыть неуверенную в себе провинциальную девушку, все еще скрывавшуюся внутри нее. Когда она шла через кафе к выходу на улицу, то помедлила у двери и невольно подслушала разговор двух женщин. Они с обеих сторон были скрыты группой мужчин, но их голоса доносились вполне ясно.

– А чего ты от меня ожидаешь? Она не обязана мне нравиться, но я должна быть любезной с ней. Пабло – лучший друг Жоржа!

Ошибки быть не могло. Первый голос принадлежал Марсель Брак.

– Значит, мы все просто предаем Фернанду? Mon Dieu, эта особа выглядит совершенной провинциалкой! Ты же знаешь, это продлится недолго. То, что Пикассо собирается жениться на ней, – просто курам на смех.

Резкий парижский выговор принадлежал Алисе Принсет.

– Я не хочу быть грубой, вот и все, – заговорщическим тоном отозвалась Марсель. – Жорж никогда не простит мне этого. Кроме того, мы подружились, и, думаю, я ей понравилась.

– Так вот, все в Париже уже шепчутся о том, как она украла Пикассо прямо под носом у Фернанды, которая по глупости решила, будто заручилась ее доверием. Она даже водила эту малышку по магазинам. Поступай, как хочешь, Марсель, но это подражание Эвелин Тоу меня не одурачит!

Ева прислонилась к стене, скрытая спинами нескольких мужчин, ожидавших места у столика в кафе. От рома и жары ей стало плохо. Утром она испытывала настоящее блаженство, но теперь все изменилось. Это были подруги Пикассо. Даже если она передаст ему их слова, что тогда? Она была не уверена, что ей стоит выходить на улицу. Ева готова позволить Пабло сделать выбор между историей его жизни и желаниями его сердца.

– Какого дьявола? Что ты имеешь в виду? – прорычал Пикассо.

– Рамон, Жермена и Фернанда намерены приехать сюда и вразумить тебя. Я не мог остановить их, поэтому мы с Алисой сели на первый поезд из Парижа, чтобы предупредить тебя об этом, – сказал Дерен после того, как женщины вышли из-за стола.

Пикассо с силой провел обеими руками по угольно-черным волосам и откинулся на спинку стула, обдумывая эту новость. С каждой минутой жара усиливалась, и ему уже не хотелось сидеть на улице. Для обоих друзей – для Брака и Дерена – это было лишь развлечением, но для него решался серьезный жизненный вопрос. Он искренне любил Еву, а теперь она могла попасть под прицел.

– Эти трое могут говорить что угодно, но для меня все решено. Теперь я вместе с Евой.

– Значит, ты даже не хочешь поговорить с Фернандой? – смело спросил Дерен.

– Сломанного не починишь, Андре. Этот невыносимый итальянский хлыщ Убальдо Оппи обратился ко мне за помощью как к художнику, но с самого начала собирался вздрючить Фернанду. Некоторые вещи просто непростительны. Мое сердце теперь изменилось навсегда.

Брак и Дерен обменялись взглядами. А Пикассо вдруг понял, что Ева ушла уже достаточно давно, и ощутил легкий приступ паники. Моменты беспокойства и страха потерять ее в последние несколько дней пробудили в нем старые предрассудки.

– А чем это отличается от того, что Ева сделала с Фернандой? – спросил Дерен.

Пикассо вскочил со стула и набросился на него. Брак, более высокий и мощный, чем они оба, быстро встал между ними.

– Ева не имеет к этому никакого отношения! – выкрикнул Пикассо.

– Полегче, mon ami, – Дерен поднял руки. – Я лишь спросил, что ты об этом думаешь. Женщины – гораздо более сложные существа, чем мужчины.

– Не хочу ничего слышать! Я люблю Еву и женюсь на ней. Все, хватит!

– Тогда завтра тебе придется встретиться с Фернандой и лично сказать ей об этом. Они приезжают в Сере, и ты уже не сможешь остановить их.

Они появились как облако: три тени, опустившиеся на сонный городок Сере, который лишь недолго принадлежал ему и Еве. Пикассо считал, что он готов к предстоящей битве, но он не мог остаться равнодушным к Фернанде. Так было всегда. Их страстная юность, совместная борьба и успехи глубоко запечатлелись в его памяти. Он привык к властному зову желания, восстававшего против рассудка каждый раз, когда он видел ее, но теперь в их общей истории появились темные страницы, и он не мог не думать об этом.

Пикассо и Рамон Пишо поздоровались друг с другом, и Пикассо обнял старого друга. Они с Евой только что вышли из гостиницы и тут же заметили три силуэта на маленькой площади в тени деревьев. Фернанда и Жермена остались сидеть на крашеной скамье у фонтана, а Рамон подошел к ним. Женщины в драматической манере держались за руки. Рамон не стал здороваться с Евой, и Пикассо мгновенно приготовился к обороне. Хотя его предупредили заранее, это не сделало сцену менее напряженной.

– Друг мой, нам нужно поговорить наедине.

– Ева вправе слышать все, что ты собираешься мне сказать.

Стройный бородатый мужчина, которого Пикассо уже давно считал одним из своих ближайших друзей, недоверчиво покосился на Еву и покачал головой.

– Пожалуйста, mon cher ami. Мы приехали издалека.

– Вам не стоило приезжать сюда.

За плечом у Рамона Пишо он видел Фернанду, которая по-прежнему сидела на скамье. Вдруг она заплакала, достала белый кружевной платок и промокнула глаза. «Она всегда была безупречной в своих драматических розыгрышах», – подумал он.

– Она тоскует по тебе, Пабло. Всю дорогу, пока мы ехали сюда, она говорила лишь о том, как ты ей нужен.

– Поэтому она спала с другим художником? – Пикассо обнял Еву и покровительственным жестом привлек ее к себе.

– По ее словам, она всего лишь хотела преподать тебе урок. Она надеялась, что заставит тебя ревновать и ты снова будешь уделять ей должное внимание. Честно говоря, друг мой, нам с Жерменой кажется, что у нее были для этого основания.

– Поверь, Рамон, я хорошо усвоил этот урок. Между нами все кончено. Это назревало уже давно, но теперь я сделал последний шаг.

– Не могу этому поверить. Я очень хорошо знаю тебя. Разве ты не помнишь, как замечательно мы проводили время вместе? Как мы смеялись, как были счастливы?

– Я все помню, но не забываю об изменах.

Фернанда встала и устремилась к ним. Жермена последовала за ней.

– Может быть, нам уйти? – прошептала Ева.

Пикассо знал, что дальше будет только хуже, но хотел испытать силу своей убежденности. Он переводил взгляд с Жермены на Фернанду, вставших по обе стороны от Рамона, как часовые, преграждавшие путь к его будущему.

– Как ты могла? – спросила Жермена, сердито сверкнув глазами на Еву. – Фернанда тебе верила. Она подружилась с тобой и доверила тебе свои секреты.

– Меня всегда удивляло, почему она это делает, когда у нее есть ты.

Дерзкий тон Евы изумил Пикассо. Она снова доказала, что с ней не стоит шутить. Наконец-то у него появилась женщина, которая была его достойна. А он и понятия не имел, что Фернанда пыталась использовать Еву в качестве алиби, и теперь радовался, что собственный умысел обернулся против нее. Ева об этом ничего ему не говорила, но судьба распорядилась по-своему.

– Ты не имела права похитить его у меня, – заявила Фернанда. Ее нос покраснел, из глаз катились слезы.

– Она не похищала меня, Фернанда. Я сам захотел с ней уехать.

– Не верю. Ты любишь меня!

– Да, я любил тебя.

– Пабло, – вмешалась Жермена. Они с Фернандой по-прежнему держались за руки, а Пикассо все так же обнимал Еву. – Мы знакомы уже целую вечность. Мы так много испытали вместе. Невыносимо видеть тебя в таком состоянии.

– Обстоятельства изменились, и нет смысла обсуждать, почему это случилось. Ведь я не осуждал тебя, когда ты захотела уйти от Касагемаса… вспомни, к чему это привело. Но и за это я тебя не осуждал.

– Если помнишь, я ушла от него к тебе!

– Ты порвала с Касагемасом не из-за меня, и ты прекрасно об этом знаешь. Я лишь попытался помочь тебе, после того как он застрелился. Из-за тебя.

Пикассо почувствовал, что Ева напряглась, и понял, что она не знала подробности истории их отношений. Он сразу пожалел, что проглотил наживку, брошенную двумя женщинами, хорошо знавшими его слабые места. Решение поехать в Сере было ошибкой, а то, что он допустил эту встречу, – еще большим промахом с его стороны.

– Похоже, амиго, тебе придется сделать выбор, – грустно сказал Пикассо, обращаясь к Рамону.

Он старался не думать о летних днях, проведенных вместе, о смехе, вечеринках и множестве хороших вещей, от которых ему предстояло отказаться.

– Разумеется, он на стороне Фернанды, – вмешалась Жермена. – Мы оба на ее стороне.

– Прискорбно это слышать. Я попрошу Канвейлера вывезти мои личные вещи из квартиры. Ты можешь забрать все остальное. И закончим на этом. С нынешнего дня я больше не буду встречаться с кем-либо из вас, – с суровой решимостью объявил Пикассо.

– Она же абсолютная фальшивка, Пабло! Даже ее имя не настоящее! – отчаянно выкрикнула Фернанда. Прохожие останавливались и смотрели на них. – Пожалуйста, не позволяй ей разрушать наши отношения!

– Ева ничего не сделала; она лишь подобрала осколки, которые оставила ты. Это ты все разрушила. Остался в Париже хоть кто-нибудь, с кем бы ты еще не переспала?

– Это она шлюха, Пабло, а не я!

– Ты осталась в прошлом, Фернанда, – ледяным тоном ответил Пикассо и обошел вокруг нее, положив руку на плечо Еве. – Кстати, когда я вернусь в Париж, то заберу Фрику и кошку, – не оглядываясь, добавил он. – Так или иначе, тебе было на них наплевать. Я принес обезьянку в новый дом, но ты, скорее всего, даже не заметила, что ее там больше нет. Так что у меня с ней много общего.

Пикассо крепче прижал к себе Еву и зашагал от друзей прочь. Во всяком случае, они считались его друзьями, но теперь все было кончено. Он никогда не простит их за недавнюю сцену и за вынужденный выбор между дружбой и любовью. Но там, где речь шла о любви, никакого выбора быть не могло. Осталась только Ева… и так будет всегда.

– Как долго ты был любовником жены своего друга? – спросила Ева несколько часов спустя, когда они лежали в постели.

Пикассо отодвинул локон, закрывавший ее глаза.

– Недолго. Мы были очень молодыми и бедными. Все это было глупостью.

– И Рамон не ревновал?

– Я первым сошелся с Жерменой, но мы все были знакомы. А потом им стало хорошо вместе, к чему же ревновать? – Пабло нежно поцеловал Еву. – Но я должен сказать тебе кое-что еще, чтобы сегодня больше не было никаких сюрпризов. Это не предмет для гордости, но когда-то у меня был роман и с Алисой.

– С любовницей Дерена?

– Тогда она еще не была его любовницей, и они даже не были знакомы. Наши отношения продолжались недолго.

– А Марсель Брак?

Пикассо улыбнулся. Сейчас описание прошлых романов казалось ему особенно нелепым. Он всегда гордился своими подвигами… но только не с Евой. Ему была свойственна бравада, но теперь это казалось вульгарным, и он хотел поскорее забыть о своих любовных историях.

– Нет. Но я познакомил ее с Жоржем.

– Понятно, – Ева отвернулась от него.

– Ева, ну что ты? Похоть – это совсем не то же самое, что любовь. Благодаря тебе я теперь понимаю разницу. Огонь похоти не может гореть дольше, чем любой костер. В конце концов он гаснет.

– Случится ли это с нами? У тебя было так много любовниц, что я просто не знаю, смогу ли я для тебя быть интересной.

Сначала Пикассо захотел поцеловать Еву со всей ошеломительной страстью, обрушившейся на него, – он надеялся, что это придаст ей уверенности в себе. Но потом засомневался: какое впечатление это на нее произведет? Ева была права. В его жизни было так много любовниц и скоротечных романов… Подруги, шлюхи, незнакомки. Соблазнительные женщины были для него лучшими натурщицами. Ему инстинктивно казалось, что он понимает чувства Евы. И сейчас Пикассо впервые в жизни хотелось принадлежать одной-единственной женщине. Он хотел быть верным Еве, иметь от нее детей. Он хотел, чтобы ее лицо было последним, которое он увидит перед смертью. Пикассо никогда не испытывал таких чувств к другой женщине.

Ева ближе привлекла его к себе.

– «Мне душу странное измучило виденье, / Мне снится женщина, безвестна и мила, / Всегда одна и та ж, но в вечном измененье, / О, как она меня глубоко поняла…»

– Ты цитируешь Верлена? – спросила Ева, когда он замолчал.

– Я не просто художник, который рисует кубы и квадраты. В этом стихотворении говорится о тебе.

– Что ж, я очень рада.

– Я собираюсь нарисовать тебя, когда мы приедем в Авиньон, хочешь ты того, или нет.

– Мы собираемся в Авиньон?

– Нам нельзя здесь оставаться. Не думаю, что Фернанда уедет в Париж. Остается лишь надеяться, что Жорж и Марсель присоединятся к нам… а может быть, и Андре с Алисой. Там хороший свет и немного более оживленная обстановка, чем в Сере.

– Чем же мы займемся в Авиньоне? – спросила она.

– Будем рисовать, есть… и все время заниматься любовью. Разве есть что-нибудь более прекрасное?

Глава 25

Ева и Пикассо провели в Авиньоне всего лишь два дня, когда встретились на улице с высоким скандинавским художником, которого Пабло представил как Кееса Ван Донгена. Художник вышел на прогулку с женой и маленькой златокудрой дочерью; они познакомились с Пикассо и Фернандой на Монмартре, с неискренней улыбкой объяснила Еве его жена, когда их представили друг другу.

– Какой сюрприз, – сдержанно произнес Ван Донген и кивнул Еве. – Мы гадали, почему вы уехали из Парижа, но не могли представить ничего подобного. Мне всегда казалось, что вы с Фернандой, рано или поздно, всегда находите общий язык.

– Жизнь полна сюрпризов, – заметил Пикассо.

В неловкой тишине он обнял их маленькую дочь, которая без оглядки бросилась к нему на руки, а потом передал девочку матери. Это проявление детской беззаботности практически не уменьшило напряжения, повисшего между ними.

– Как-нибудь вечером мы могли бы встретиться и поужинать вместе, – предложила Августа Ван Донген.

– Сомневаюсь, что мы долго пробудем в городе, – быстро ответил Пикассо.

– Вы, наверное, собираетесь вернуться в Париж?

– Я думал, что здесь мы не встретим всех этих людей, – пробормотал Пикассо, когда они с Евой отошли в сторону.

– Каких людей?

– Тех, кто знал о наших отношениях с Фернандой.

– Сомневаюсь, что нам удастся убежать от всех, Пабло. Вы долго были вместе.

– Наверное. Просто сейчас я никого не хочу видеть. Мне не хочется портить наш отдых.

Ревность Евы, с которой она безуспешно пыталась бороться, убеждала ее не интересоваться подробностями. Но она уже начинала гадать, есть ли во Франции такое место, где ее будут считать полноправной спутницей Пикассо.

На следующее утро, за обедом, в саду элегантного отеля «Европа» рядом с Папским дворцом лысый мужчина с окладистой бородой и нарядная женщина с простоватым лицом, темными волосами и густыми бровями подошли к их столику вскоре после прихода. Ева помнила, что видела их в салоне Гертруды Стайн. Это был Анри Матисс, друг и соперник Пикассо, и его жена Амели. Она молча наблюдала за прохладной, но учтивой беседой художников и заметила, как мадам Матисс смотрит на Пикассо. Вскоре она поняла, что эту женщину Матисс изобразил на смелом портрете, который она видела на художественной выставке, где впервые встретилась с Пабло. «Несомненно, он идеализировал свою жену», – подумала Ева.

– Что привело вас в Авиньон? – спросил Пикассо, положив салфетку на стол.

– Уверен, что вы слышали; об этом писали в газетах. Воллар только что продал мою картину «Танец» за баснословную сумму, поэтому мы с женой до конца года уезжаем в Марокко. Там есть чудесное место – старинный дворец султана – я арендовал его целиком. Это будет отдых в декадентском стиле, – он повернулся к Еве. – Значит, можно предположить, что ваша очаровательная спутница – это мадам Пикассо?

Ева нервно скрутила свою салфетку в узел под скатертью.

– Еще нет, но скоро она станет моей женой, – ответил Пикассо. – Сначала я собираюсь отвезти ее в Барселону и познакомить со своей семьей. Мсье и мадам Матисс, разрешите представить вам Еву Гуэль.

– Святые Небеса! – жена Матисса фыркнула и поджала губы. – Значит, она ваша любовница?

Впервые после знакомства с Пикассо Ева почувствовала себя падшей женщиной. Ее переполняли эмоции: она не слышала разговоров вокруг, изо всех сил стараясь сдержать подступившие слезы.

– Матисс – единственный человек, которому всегда удается выставить меня дураком, – сердито проворчал Пикассо час спустя, когда они поднимались по лестнице в свой номер в более скромном отеле «Гран Нувель». Ева чувствовала, что разговор с Фернандой и супругами Пишо по-прежнему тяжко давит на него. Встреча с Ван Донгенами и Матиссами только ухудшила положение.

– Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с такими неприятностями после нашего отъезда из Парижа.

– Матисса не назовешь неприятным человеком, но он один из моих величайших соперников, и, пожалуй, даже в большей степени, чем Брак. Мы оба знаем, что он достиг большего успеха, и ему нравится поддразнивать меня.

– Никакой художник не сравнится с тобой, – убежденно произнесла Ева. – Твои работы великолепны.

– Конечно, ma jolie, но ты просто хорошо ко мне относишься.

– Возможно. Однако это правда.

– Знаешь, скоро я привыкну к твоей лести, – предупредил Пикассо.

– Надеюсь, что так и будет.

На следующее утро, когда Ева проснулась, Пикассо стоял над ней с тарелкой свежих круассанов в одной руке и длинным железным ключом в другой.

– Что это у тебя? – сонно спросила она, оторвав голову от подушки.

– Это ключ от нашего нового дома. Я арендовал для нас летний домик в таком месте, где нас никто не будет беспокоить. Он находится недалеко от города, в простой деревушке под названием Сорг, – с гордой улыбкой добавил он.

– Ты определенно ищешь приключений.

– Надеюсь, это будет хорошее приключение. Я хочу, чтобы мы провели какое-то время наедине и не беспокоились о том, что думают или говорят о наших отношениях люди. Кажется, будто половина Парижа устремилась следом за нами, а я хочу, чтобы ты целиком принадлежала мне.

– Вы жадный человек, мсье Пикассо.

– Если речь идет о тебе, – то да, не стану отрицать.

Еве приходилось признать, что иногда ей казалось, будто их действительно преследуют, и она опасалась, кто еще мог объявиться перед ними, если они не найдут надежное укрытие. Она никогда не слышала о Сорге, но тайна имела свое очарование и привкус новизны. Каждый день после их знакомства приносил новые сюрпризы. Хотя Ева не имела представления, что будет дальше, ей нравилось это ощущение.

Во второй половине дня они сели на автобус, идущий из Авиньона в Сорг. Ярко раскрашенный автомобиль с открытым верхом, который местные жители называли «быком», катился по извилистой дороге среди полей с высокой травой и лиственных рощ, которые тянулись на протяжении шестимильной поездки к северу от города. Когда они вышли на остановке, залитой солнечными лучами, Пикассо держал в руках две туго набитые ковровые сумки. Они прошли через железные ворота к гравийному двору со старым оливковым деревом. Когда они поднялись на крыльцо, Пикассо попросил Еву открыть высокую дверь. Тяжелая створка со скрипом повернулась на петлях.

– Это место называется вилла «Клошетт». Мэр заверил меня, что дом вполне подойдет для нас, и здесь никто не будет нас беспокоить, – объяснил Пикассо, когда они вошли внутрь и оказались в холле с красивым бело-голубым мозаичным полом и белеными стенами. Дом был построен в мавританском стиле, очень популярном за пределами Парижа.

Тяжелые ставни оставались закрытыми, поэтому в доме было тихо и прохладно, а в воздухе едва уловимо пахло апельсинами. «Должно быть, в саду есть апельсиновое дерево», – подумала Ева, пока Пикассо открывал ставни, наполнив светом сводчатую комнату.

Ева была рада оставить позади маленькие драмы, разыгравшиеся в Сере и Авиньоне. Пикассо не ошибся; в этом маленьком поселке не было ничего живописного, но недостаток очарования с лихвой возмещался почти ощутимой аурой спокойствия. Здесь Пикассо мог исцелиться после ужасной ссоры с друзьями, и здесь он мог спокойно работать. Со своей стороны, Ева хотела создать теплый и заботливый мир, который будет для него надежной гаванью, и найти свой путь, чтобы не раствориться в устремлениях своего возлюбленного. Она удивлялась, как много это стало значить для нее.

– Похоже, здесь есть отличная студия для тебя, – сказала Ева о большой комнате, расположенной сразу за прихожей и залитой солнечным светом.

Она подумала о том, сколько времени понадобится Пикассо, чтобы увешать голые беленые стены своими работами, как это было в Бато-Лавуар.

– Я тоже так думаю и уже испытываю вдохновение, – он опустил ковровые сумки и уперся руками в бедра, осматривая комнату. – Здесь есть приходящая горничная и хорошая повариха.

– Я хотела бы сама для тебя готовить. Моя мать говорит, что это величайшее проявление женской любви, – тихо сказала Ева, чувствуя, как у нее перехватило дыхание. Она до сих пор чувствовала неуверенность, когда говорила о своих чувствах к Пикассо.

Он прикоснулся губами к ее шее. Ева закрыла глаза.

– Я думаю, что существует еще одно доказательство, – лукаво прошептал он, и Ева догадалась, что он улыбается.

Когда Ева обернулась к Пикассо, то увидела, как смягчился его взгляд. Теперь ей было нетрудно заметить, как он предан ей, а ведь всего несколько недель назад она и подумать об этом не смела.

На противоположном конце комнаты, рядом с книжным шкафом, Ева заметила старую подставку для вышивания, наполовину прикрытую тканью. Когда Ева подошла туда и сняла ткань, то испытала приступ ностальгии.

– У моей матери была точно такая же, – сказала она. – Она с ранних лет учила меня вышиванию. Помню, когда она вышивала чудесную скатерть, то разрешила мне сделать розу в самом центре.

– Тогда почему бы тебе не попробовать сделать скатерть для нашего дома?

Эта мысль изумила ее.

– Даже не знаю, – пробормотала она. – Прошло столько лет…

– Мне хорошо известно, что нет такой вещи, которую ты не могла бы изготовить с помощью иглы и ниток. Возможно, ты даже сможешь продавать свои вещи в Париже.

– Эта мозаика и местные краски действительно рождают в моей голове разные образы, – осторожно призналась она. – Они наводят на мысли о разных узорах. Но лучше я сошью элегантную юбку или дамскую накидку.

Пикассо обнял ее.

– Вот видишь? Создавать для тебя так же естественно, как и для меня.

– Это слишком смелое сравнение, – Ева рассмеялась. – Но, пожалуй, будет интересно попробовать. Может быть, мне удастся сделать узор в кубистском стиле. Это будет нечто, не правда ли?

– Это слишком смелое сравнение, – поддразнил Пикассо.

– Ты в самом деле думаешь, что я смогу продавать свои работы?

– Я думаю, что вместе мы можем сделать что угодно, ma jolie.

– Ну, если я решу попробовать, то сначала трудно будет выбиться в первые ряды.

– Что ты имеешь в виду? – поинтересовался Пикассо.

– Пока мы здесь живем, мне нужно больше узнать о живописи. Провести настоящее исследование.

– Честолюбивая девочка!

– Не дразни меня, Пабло. Мне нужно узнать как можно больше, чтобы стать для тебя интересной собеседницей.

Ева видела, что он тронут.

– Как думаешь, где-нибудь поблизости есть книжный магазин? – поинтересовалась она.

– Если есть, то ты быстро его найдешь. Я знаю, что если ты хочешь, то добьешься всего!

– Но ведь ты поедешь со мной и поможешь выбрать лучшие книги?

– Ваш покорный слуга, – Пикассо галантно поклонился и поцеловал ее, а потом обвел взглядом комнату. – Значит, ты думаешь, что можешь быть счастлива в этом маленьком Эдеме? Здесь действительно уютно и спокойно.

– Пока я с тобой, то буду счастлива где угодно, – ответила Ева и поняла, что в этих словах больше правды, чем в каких-либо других ее прежних признаниях.

Неделю спустя они отдыхали на диване, прикрыв ставни от летней жары. А немного раньше они ездили на рынок, где собиралось множество торговцев из окрестных деревень, продававших ягоды, свежие финики, сыры и разные сорта хлеба. Пикассо с примерным видом держал сумку для покупок, пока Ева ходила от одной лавки к другой, обсуждая достоинства разных трав или торгуясь о цене мяса или цыплят. Потом она, как жена достойного селянина, выбрала для ужина местное вино. В таких обыденных делах она находила огромное удовольствие.

Теперь, во время отдыха, на Еве была лишь ночная рубашка, а на Пикассо – только широкие штаны. Их головы покоились на противоположных валиках дивана, обитого бархатом, а босые ноги переплетались в центре. Пикассо зарылся в кучу газет. Некоторые из них были прованскими, а другие доставили из Парижа. Ева окружила себя тяжелыми книгами о живописи, которые жадно поглощала в последние дни, делая аккуратные пометки в тех местах, о которых ей хотелось узнать побольше. Книги, которые она купила в разных городках в окрестностях Сорга, лежали у нее на коленях и на полу рядом с диваном.

– Ты выглядишь обворожительно, – произнес Пикассо. – Ты хотя бы понимаешь, как морщишь носик, когда хочешь сосредоточиться?

– Ш-шш! – игриво пригрозила она. – Учеба требует сосредоточенности.

– Что нового ты узнала?

– Пока что я убедилась, что тебе слишком мало платят за твои произведения.

Пикассо насмешливо улыбнулся.

– Вот оно как?

– Именно так. Канвейлер должен выставлять более высокую цену за твои полотна. Если цена на твои картины повысится, то это не только будет способствовать твоей известности за океаном, но и во Франции ты станешь еще более знаменит. Весь мир будет говорить о тебе. Кроме того, нельзя слишком долго выставлять картины в художественных галереях. Их нужно продавать. Они должны разлетаться как горячие пирожки. Ты быстро их создаешь, и продаваться они должны так же быстро.

– Ты все это вычитала?

Ева склонила голову набок.

– Ты смеешься надо мной?

– Вовсе нет. Просто меня удивляет, что ты так заинтересовалась моим творчеством.

– Мне все в тебе интересно. К тому же теперь это наш мир. Я хочу стать для тебя настоящим партнером.

– Знаю, что хочешь, и люблю тебя за это, – Пикассо сбросил книги и газеты на пол и, как змея, скользнул к ней по дивану.

– Тогда скажи, достаточно ли ты любишь меня, чтобы помочь мне приготовить обед? – спросила Ева, когда он положил голову ей на бедро.

Пикассо продвинулся вверх по изгибам ее тела, пока их губы не встретились, и прильнул к ней в чувственном поцелуе.

– Если ты обещаешь надеть только передник, пока будешь готовить, то, может быть, на этот раз от меня будет какой-то толк.

– А если нас кто-нибудь увидит? – улыбнулась Ева и погладила его волосы.

– Никто нас не увидит. Здесь мы существуем только друг для друга, а снаружи никого нет. Это наш маленький рай.

Оба были в этом согласны. Ева не могла представить большего счастья где-либо еще, и знала, что Пикассо думает то же самое. Лето в Провансе было наполнено волшебством, новым для них обоих.

Ева прочитала все книги о живописи, какие смогла найти, и начала вышивать ткань, которую собиралась превратить в изящную накидку. Между тем Пикассо неустанно заполнял стены студии своими новыми полотнами. Он работал гуашью и чернилами на бумаге, а также новыми масляными красками на холсте, иногда несколько часов подряд. Материал не имел значения. Радость и вдохновение, которое он испытывал здесь, проявлялись в ярких красках, которые он использовал.

Со своей стороны, Ева снова начала испытывать удовольствие как от шитья, так и от успокаивающего искусства вышивки, вспоминая учебу в Венсенне под терпеливым руководством матери. Изучая мир искусства, она открывала для себя новые стороны живописи. Многообразие знаний поражало ее, и в жаркие солнечные дни они проводили больше времени в своем уютном убежище, нежели вне его стен. Казалось, что все, от чего ей хотелось бежать в Париж, теперь радовало ее в Провансе, и она еще никогда не чувствовала себя такой живой и естественной.

Ева души не чаяла в Пикассо, а он расцветал под ее нежной опекой. Для них обоих прошлое казалось очень далеким, когда она готовила ему суфле из шпината и телячью вырезку по рецепту его матери, и Ева верила, что любые темные духи и предрассудки, некогда осаждавшие Пикассо, теперь обрели покой.

– Канвейлер наконец-то все продал, – сказал Пикассо однажды поздним утром, стоя за мольбертом.

Ева сидела на полу рядом с ним, разложив выкройки для платья, которое она собиралась сшить и подарить Сильветте.

– Когда я вышел за газетой, коробка стояла снаружи.

– Я знаю, как ты скучал по своим особым кистям и старому мольберту.

– И по твоему очаровательному желтому кимоно. Мы так спешили уехать из Парижа, что оставили даже его, – с озорным видом произнес Пикассо, когда достал халат из коробки и протянул ей.

«Какая насыщенная жизнь выпала этому кимоно, – радостно подумала Ева. – Из Польши в Венсенн, из Венсенна в «Мулен Руж», а теперь в Сорг». Она продела руки в широкие рукава, наслаждаясь чувственным прикосновением прохладного шелка.

– В коробке было кое-что еще, – сказал Пикассо и передал ей сложенный экземпляр газеты «Парижская жизнь», который был засунут между холстами на мольберте. Карикатура на газетной странице сразу же бросалась в глаза. – Мне это неприятно, но я должен быть честным с тобой.

Ева даже издалека узнала рисунок, потому что была хорошо знакома с художником. Она видела, что карикатура подписана Маркуссисом, как Луи теперь называл себя. «О, Луи, как ты мог?» – с какой-то отстраненной печалью подумала она. Когда-то они были близки друг с другом, но Луи так сильно изменился, что она не различала и следа той доброты, которая с самого начала привлекла ее в нем. Иронический заголовок гласил «Шахерезада на балу у султана».

Луи изобразил ее в комичной форме рассказчицы, соблазнившей правителя своей изобретательностью. Он воспользовался своими связями в газете, чтобы высмеять Еву. Рядом с ней он нарисовал Пикассо с шаром на цепи, прикованным к его лодыжке, и самого себя, пляшущего от радости. Внизу стояла надпись: «Джентльмен, который расстался с иллюзиями. Счастливый холостяк и новобрачные».

Ева опустилась на табурет рядом с мольбертом и скомкала газету на коленях. Куда бы они ни уехали, прошлое повсюду настигало их.

– Почему Канвейлер прислал это?

– Думаю, он хотел предупредить, какие сплетни ожидают нас после возвращения в Париж, – со вздохом ответил Пикассо.

– О, Пабло, значит, мы должны вернуться? Почему бы нам не остаться здесь, где мы так счастливы?

– Ах, ma jolie Ева, любовь моей жизни, потому что это не настоящий мир. Рано или поздно мне придется вернуться туда, где живут Воллар и Канвейлер, если я не хочу, чтобы Матисс, Брак или даже Дерен затмили мою славу.

Ева почувствовала, как к ее глазам подступили слезы, но усилием воли отогнала их прочь. Пикассо с отсутствующим видом смотрел на выкройку для платья, которую она разложила на полу, и куски ткани, раскроенные по лекалам для рукавов и лифа. Она видела, что он погружен в раздумья. Потом Пикассо опустился на пол и принялся наугад раскладывать кусочки бумаги. Он взял ее ножницы и вырезал из газеты силуэты разной формы.

– Я занимался этим, когда был мальчишкой в Барселоне. Женщины из соседней квартиры работали швеями, они делали выкройки и всегда оставляли мне куски бумаги, а я размышлял и мастерил другие вещи, вроде небольших коллажей.

– Одна из них была твоей любовницей? – с легкой улыбкой поинтересовалась Ева, наблюдавшая за тем, как его спонтанный замысел обретает форму.

Пикассо поднял голову, словно изумленный ее вопросом.

– Думаю, мне стоит хоть что-то сохранить в тайне от тебя, – сказал он.

Ева рассмеялась. Возможно, он был прав, поэтому она решила сменить тему.

– Для настоящего бумажного коллажа тебе понадобится клей.

Он поместил кусочек от рисунка Луи за рекламой мыла «Норд». Потом он вырезал сердечко из ткани и положил его на карикатурное лицо Луи.

– Пожалуй, мне стоит побольше заниматься коллажами, – сказал он. – Это отлично успокаивает меня.

Словно грешник, кающийся в том, чего она никогда не поймет, Пикассо приблизился к Еве на коленях и положил голову на гладкий шелк ее кимоно. Прикоснувшись к щеке возлюбленного, Ева наклонилась вперед и поцеловала его макушку, снова удивляясь глубине своей любви.

Собачий лай на улице нарушил тихую идиллию момента. Пикассо вскочил на ноги, и его лицо озарилось мальчишеским восторгом.

– Я узнаю этот лай где угодно. Фрика!

Он побежал к двери, распахнул ее и наткнулся на большую лохматую собаку, которая снова залаяла и игриво повалила его на пол рядом с шофером, привезшим ее из Парижа. Фрика завиляла хвостом и принялась облизывать слезы, наполнившие глаза Пикассо. Ева впервые видела его таким расчувствовавшимся. Кто бы мог подумать, что такой брутальный мужчина окажется настолько сентиментальным?

Пикассо смеялся, пока Фрика устраивалась у него на коленях, словно щенок-переросток, а ее лохматый хвост мотался по полу взад-вперед, как метелка.

– Единственное, чего не хватает для полного счастья, – это приезда Жоржа и Марсель через пять минут!

«Действительно, чего еще можно пожелать?» – разочарованно подумала Ева.

Они больше не считались его друзьями, однако когда-то он доверял каждому из них. Он не терпел предательства, но остро переживал утрату друзей. Пока Ева спала наверху, Пикассо в тихой ярости расхаживал по студии, освещенной керосиновой лампой и лунным сиянием. В этот час его демоны терзали художника сильнее всего.

При Еве он почти не вспоминал о неприятной сцене в Сере с участием Фернанды и супругов Пишо или о встречах с Ван Донгеном и Матиссом в Авиньоне. Они больше не говорили о карикатуре Маркуссиса, и Пикассо не рассказал Еве, как он угрожал Луи перед отъездом из Парижа. Ему не нравилось держать Еву в неведении, поскольку это походило на измену, но глубина его страсти и потребность защитить ее заставляли его двигаться дальше и находить творческий выход для своих мощных эмоций.

Он знал, что должен преподнести Еве какой-то подарок в этом особом месте – не нарисовать картину, но создать нечто более глобальное, например, фреску, которая навсегда привяжет их к этому дому, что бы ни открылось им в будущем.

Пикассо снял два недавно законченных холста с большой стены у парадной двери. Он изучил плоскость стены и силуэты, которые нанес карандашом в тех местах, где собирался написать фреску, когда неожиданно увидел Еву, прислонившуюся к дверному косяку и одетую в желтое кимоно. Он так увлекся своими мыслями, что не слышал, как она спустилась по лестнице. Пикассо опустился на корточки, пораженный тем, как изысканно она выглядела в этом освещении. Она не имела представления, как мало усилий ей нужно, чтобы совершенно уничтожить его, подумал Пабло. Если с ней что-то случится… но он не мог и подумать об этом.

– Ты еще не ложился? – сонно спросила Ева, протирая глаза. – Скоро рассветет.

– Я сейчас поднимусь. Возвращайся в постель.

– Только с тобой.

Она обвела кончиками пальцев большой круг, который Пикассо нарисовал на голой стене. Внутри круга он изобразил силуэт гитары и бутылку перно, похожую на ту, которую они пили с Жоржем Браком и его женой. В центре, на самом заметном месте, были выписаны знакомые слова Ma jolie, которые он уже использовал в одной из своих картин. Здесь они были написаны жирным шрифтом, как объявления в газете.

Ева недоуменно рассматривала силуэты.

– Что это значит для тебя? – спросила она, подойдя сзади и прикоснувшись к его плечу.

– Это частица нас обоих, которая навеки останется здесь.

Ему нравилось, что в ее присутствии он мог свободно экспериментировать с новыми материалами без всякой критики или задних мыслей. Пикассо еще никогда не хотелось так детально делиться с женщиной сущностью своего творческого духа. Ева в самом деле была новой музой, на появление которой он давно надеялся.

– Значит, метафорически выражаясь, ты видишь меня в форме гитары? – спросила Ева, продолжавшая смотреть на стену.

– Я не вижу тебя так в буквальном смысле, но иногда чувствую тебя таким образом. Я ощущаю жизнь, которая пульсирует внутри, когда я прикасаюсь к тебе. Традиционный портрет сейчас кажется мне поверхностным и даже оскорбительным, потому что мои чувства очень далеки от традиционных.

Он прервался, стараясь разобраться в ее реакции.

– Я хочу уловить страсть, которая существует между нами, и навеки запечатлеть ее. Это наша суть, а не лицо, которое я мог бы изобразить в художественной школе.

Пикассо замолчал и в ожидании смотрел на Еву. Озадаченное выражение ее лица заставило его пожалеть о том, что он так раскрылся перед ней. Он был уверен, что это не имело смысла.

Ева снова повернулась к будущей фреске и внимательно присмотрелась к силуэтам.

– Я хочу посмотреть, как ты работаешь.

– Это может быть утомительно, – предупредил он, втайне надеясь, что она не откажется.

– Мне не будет скучно, потому что речь идет о нас обоих.

Пикассо посмотрел на ее сузившиеся глаза и разрумянившиеся щеки. Он понял, о чем она думает, и улыбнулся при мысли о том, насколько осторожными они до сих пор были в своих фантазиях друг о друге.

Пикассо подошел к мольберту, взял кисть и баночку с краской, а потом повернулся к Еве. Он окунул кисть в краску, передал ей и накрыл ее руку своей. Прикосновение к теплой мягкой коже пробудило не только страсть, но и творческий пыл.

– Помоги мне нарисовать эту фреску, – попросил он.

Она рассмеялась.

– Я же не Пикассо! Я не смогу этого сделать!

– Скоро ты будешь Евой Пикассо. А теперь давай приступим к созданию нашего шедевра.

Летом Пикассо старался меньше курить, поскольку чувствовал, что Еве это не нравится, хотя она никогда не жаловалась. Он стал курить трубку вместо сигарет, как было модно среди людей их возраста, старавшихся придать своему юному образу некоторую серьезность. Пикассо сжимал в углу рта маленькую трубку из березовой капы, а потом изучал свое отражение в зеркале. Когда Ева подшучивала над ним, он совал мундштук ей в губы и превращал это в эротическую игру.

В Провансе они стали еще более одержимы друг другом, чем раньше.

Ближе к концу июля желание Пикассо наконец исполнилось: Жорж Брак и его жена приехали в Сорг. По словам Брака, они собирались купить летний домик на побережье, где летом обычно стоит более прохладная погода. Супруги остались погостить до середины августа, а потом на несколько дней пригласили их в Марсель.

Ева так ничего и не сказала Пикассо и не стала открываться Марсель Брак в том, что она слышала их разговор с Алисой в кафе «Гранд». Тем не менее она оставалась начеку. Возможно, она выглядела наивно, но видела вещи в реальном свете. Это был мир Пикассо, и она была намерена оставаться в нем центральной фигурой.

Он никогда не узнает ее тайн. Но Ева хотела, чтобы он никогда не забывал, кем она стала для него.

Она до сих пор ничего не сказала ему о приступах тошноты и головокружения, которые она испытывала последние несколько дней. Сначала Ева подумала, что это легкое пищевое отравление, но тошнота не проходила. Она знала, что Пикассо встревожится, если узнает о ее недомогании, поэтому решила промолчать.

Однажды за обедом Брак рассказал Пикассо о набережной в Марселе, где продавались предметы искусства, изготовленные племенами африканских туземцев. У Пикассо уже была коллекция африканских масок, которую он собирал в своей бывшей квартире в Париже. Они вдохновили его на создание многих картин, особенно его любимого полотна под названием «Девицы из Авиньо». Канвейлер хотел, чтобы он дал картине более респектабельное название «Авиньонские девушки», но пока что художник и торговец не достигли согласия, и Пикассо отказывался продавать смелый и во многом шокирующий холст.

– Ничего, если мы отправимся вместе с ними в Марсель? – однажды вечером спросил Пикассо, когда они слушали мерный стрекот цикад в теплом вечернем воздухе.

– Дух дышит, где хочет, – ответила Ева.

– Побиваешь моего Верлена своей цитатой из Библии, да? – он ухмыльнулся.

На самом деле, Ева соскучилась по церкви. Ей не хватало запаха ладана, свечного воска и замечательного чувства обновления, которое она испытывала юной девушкой в стенах maison de Dieu[61].

В сентябре они вернутся в Париж, и Ева решила найти приходскую церковь рядом с тем местом, где они будут жить, надеясь, что однажды Пикассо придет на мессу вместе с ней. Для него это будет полезно: обрести мир с Богом и согласие с некоторыми вещами, до сих пор глубоко беспокоившими его, – смертью Касагемаса и его младшей сестры Кончиты. Оставаясь наедине с собой, Ева молилась о душевном благополучии Пикассо и о собственном здоровье. Ева еще никогда не чувствовала себя такой больной, и это пугало ее. Приступы тошноты становились невыносимыми. Оставалось лишь признать, что она, скорее всего, была беременна.

Ей хотелось поделиться с Пикассо этой новостью, но она сомневалась в правильности такого решения. Обрадуется ли он этому? Захочет ли он иметь детей в такое непростое время для своей карьеры? Будет ли он негодовать на нее за то, что она обременяет его? Пока она не узнает ответы – и пока он не сделает ей официальное предложение, – Ева будет держать это в тайне. И в Париже ей первым делом надо сходить к врачу.

Глава 26

Пикассо и Ева стояли рядом в прихожей виллы «Клошетт», а Фрика послушно сидела у его ног: все были готовы к отъезду в Париж. У нее, как и у Пикассо, слезы наворачивались на глаза, когда холодный и неумолимый мистраль гонял пыль и листья по двору перед открытой парадной дверью. В дополнение к неотвязной тошноте и головокружению у Евы развился хронический грудной кашель. Мать всегда говорила, что у нее слабое здоровье. В ранней юности она часто болела ангиной, но сейчас по мере сил старалась самостоятельно справиться с болезнью. Отвращение Пикассо к больным и болезням приучило ее к осторожности.

– Жаль уезжать отсюда, – тихо сказала Ева, чтобы ненароком не вызвать очередной приступ кашля, которые становилось все труднее скрывать от Пабло. Пока что он верил ей, когда она говорила, что это реакция на пыль, поднятую ветром. – Это был замечательный дом.

Автомобиль ожидал их за ржавыми железными воротами, багаж уже был сложен внутри, но Еве хотелось еще немного здесь задержаться. Когда она смотрела на фреску, которую он написал для нее на стене прихожей, то думала о десятках других мелких подробностей, делавших это место особенным. Тут были тонкие занавески с изящной кружевной отделкой, которые она сшила для кухни, и набор местной глиняной посуды, приобретенный во время экскурсии в Тараскон и гордо выставленный на старинном буфете. Стены гостиной были украшены удивительными масками, купленными в Марселе десять дней назад, а также несколькими бумажными коллажами, на которые его вдохновила Ева, и двумя новыми кубистскими полотнами.

На многих картинах можно было угадать слова J’aime Eva или Jolie Eva. Большинство посланий было замаскировано, и только она знала, что они там есть. По словам Пикассо, он рассматривал их как дар женщине, имя которой он долго хранил в тайне. Теперь он был рад, что может с гордостью назвать имя возлюбленной.

– Я думала, мне понравится, что фреска останется здесь после нашего отъезда, – сказала она, в последний раз прикасаясь к словам Ma jolie.

– Но это все равно, что оставить здесь частицу нас обоих.

– Вот именно, – Ева вытерла слезы. – Не хочу быть такой беспомощной!

– Ты не беспомощна, а сентиментальна. Это одно из многих твоих качеств, которые я обожаю. Кстати, ты на самом деле можешь понравиться моему отцу.

Это прозвучало странно и угрожающе.

– О боже, – только и сказала она.

– Большую часть моей жизни мы находились в сложных отношениях. Когда я рос, он был далеко не лучшим отцом. Как правило, он вел себя эгоистично и пренебрежительно.

– С отцами действительно бывает трудно, – произнесла Ева, думая о собственном отце.

– Иногда я просто ненавидел его. Но отец научил меня рисовать и с самого начала поверил в мой талант. Во мне много его черт, и я не могу отрицать, что его мнение по-прежнему много для меня значит. Пока я был здесь с тобой, то много думал о семье.

– Любовь изменяет людей, – заметила Ева.

– Сейчас он постарел, и недавно я понял, что, несмотря на наши трудности, мне хотелось бы встретиться с ним.

– Ты беспокоился, что я ему не понравлюсь?

– Дону Хосе не нравятся многие люди, но он, по крайней мере, старается не показывать этого. Возможно, он превратился в сварливого старика, но тебе все равно нужно встретиться с ним, а также с моей матерью и сестрой Лолой. Дон Хосе ни за что не признается в этом, но ему понравится твоя мягкость, потому что он решит, что его сын наконец-то нашел женщину, для которой он сможет стать одновременно хозяином и рабом.

Она снова вытерла слезы, когда Пикассо поцеловал ее.

– Это звучит так, как будто мы в Средневековье.

– Нет, это звучит по-испански, – хмыкнул Пикассо. – Ты сама убедишься в этом, когда мы попадем в Барселону.

– Когда мы туда поедем?

– Думаю, на Рождество, если тебя это устраивает. Сестра сразу же полюбит тебя и не будет этого скрывать. Она недавно вышла замуж, и ей не хватает сестринского общения, потому что Кончиты больше нет с нами. Ее муж – известный городской хирург и состоятельный человек, поэтому дон Хосе обхаживает его, как самого короля Альфонсо.

Пикассо замолчал, притянул Еву к себе и снова поцеловал ее. Слова «вышла замуж» на мгновение вселили в нее надежду, что вскоре они поговорят и о собственной свадьбе. Хотя Пикассо и говорил Матиссу об их предстоящем браке, но до сих пор так и не сделал ей официального предложения. С учетом возможной беременности, это лишь усиливало страхи молодой женщины.

Но Пикассо так больше ничего и не сказал. Может быть, дело в его отце, гадала она, а возможно, он до сих пор испытывает чувства к Фернанде, и это мешает ему попросить ее руки. Она знала, что в последнее время была чрезмерно эмоциональна, но, в конце концов, Фернанде нельзя было отказать в красоте и изощренности. От этой мимолетной мысли глаза Евы снова наполнились слезами, но Пикассо решил, что это связано с их отъездом.

– Не стоит беспокоиться о фреске, mon amour. Кроме того, тебе предстоит заняться нашей новой квартирой в Париже. Предполагалось, что это будет сюрпризом, но сегодня утром я узнал, что Канвейлер подыскал нам хорошую квартиру на Монпарнасе, где есть достаточно места для моей студии. Ты помнишь его?

Разумеется, она помнила. Даниэль-Анри Канвейлер был честолюбивым молодым галеристом, который подарил ей картину от Пикассо и помог возобновить их отношения.

– Ты встретишься с Фернандой, когда мы вернемся в Париж? – Ева приложила пальцы к губам, как будто слова вырвались случайно. Она действительно не собиралась задавать этот вопрос. Глаза Пикассо опасно сузились, и Ева испытала новый приступ головокружения, такой сильный, что едва не упала в обморок.

– Аполлинер и Макс Жакоб не менее чувствительны, чем ты. Макс нашел для нее работу в модном доме Пуаре, где она помогает одному из модельеров. У нее также остались мои картины и эскизы, которые она может продать, поэтому ее дела меня больше не касаются. Теперь ты единственная женщина в моей жизни… ну, и Фрика, разумеется.

Ева с горькой иронией вспомнила, что ее первый завтрак с Фернандой состоялся ровно год назад. В тот день Фернанда казалась ей самым изящным существом на свете в своей узкой юбке с перехватом ниже колена. Теперь она поступила на работу в то самое заведение, где когда-то была ценной клиенткой.

Еве было трудно думать об этом, все силы уходили на то, чтобы справиться со своим плохим самочувствием и настроением. Пикассо собирался сделать ее своей женой. Они должны пожениться. Теперь она была уверена, что он окончательно порвал с Фернандой и ничто не помешает ей стать настоящей мадам Пикассо.

Первым сюрпризом для Евы стал вечер в «Мулен Руж». В тот день, когда они вернулись в Париж, Пикассо повел ее на то самое представление, за которым она когда-то наблюдала из-за кулис с иголкой и ниткой в руках. Теперь все изменилось.

– Я решил, что тебе будет приятно наблюдать за представлением из первого ряда, а не из-за кулис. – Пикассо сжал ее руку в перчатке, помогая выйти из автомобиля. Ева надела новый наряд, который был приготовлен для нее в номере гостиницы. Это было модное приталенное платье из бордового шелка в сочетании с лентой для волос, усыпанной стразами, и палантином из лисьего меха, а также шелковыми перчатками.

Она также не могла не заметить, что для первой совместной ночи в Париже Пикассо забронировал номер в той роскошной гостинице, где они когда-то встретились для того, чтобы позвонить ее матери. В отеле «Морис» останавливались принцы и короли, и она знала, что даже одна ночь в этом месте обошлась ему в целое состояние.

– Я мечтаю устроить здесь наш свадебный обед, – сказал Пикассо.

Несмотря на браваду, у него было нежное сердце, и Ева понимала, что он собирается ублажать ее всеми мыслимыми способами, пока хватает средств. Он обещал, что после нескольких новых продаж они будут жить в невообразимой роскоши. Он признался, что уже предвкушает это. Толкование гороскопа Макса Жакоба предсказало ему великий успех и громадное богатство, но на самом деле Ева нуждалась только в нем самом. Когда она сказала ему об этом, он лишь покровительственно улыбнулся и поцеловал ее в щеку. По его словам, их общая судьба уже была предначертана звездами.

Вскоре после прибытия, когда они стояли под яркими огнями уличных фонарей, их приветствовали несколько костюмированных актеров и актрис: Мадо Минти, Морис Шевалье, Мистангет… и Сильветта, которая вернулась к работе.

В тот момент, опираясь на руку Пикассо, Ева подумала о переменах, произошедших в ее жизни. Она уже не была той девушкой, которая впервые пришла в «Мулен Руж» просить работу белошвейки. С того дня многое изменилось, и в первую очередь она сама.

Сильветта первой устремилась к ней с объятиями.

– Добро пожаловать!

– То же самое можно сказать о тебе, mon amie, – улыбнулась Ева.

– Так хорошо снова работать, – продолжала Сильветта. Ева видела, что она все еще подавлена, но ее чудесные глаза лучатся живым блеском.

– Ну, здравствуй, красавица! – воскликнула Мистангет и крепко обняла Еву. – Любовь действительно пошла тебе на пользу, не так ли? Что за восхитительная малютка! Никто из нас и понятия не имел, что она станет такой, правда, Сильветта?

– Нет, Мистангет, я догадывалась об этом, – пробормотала Сильветта и закатила глаза.

Все рассмеялись.

Толпа зрителей напирала на канаты ограждения и заполняла мостовую на площади Бланш. Люди приветствовали новых актеров, появившихся рядом с Евой и Пикассо перед входом, увенчанным огромной вывеской в виде вращающейся мельницы наверху. Лишь знаменитости могли общаться с актерами и танцовщицами у дверей перед представлением.

– Я так рада, что ты здесь, – прошептала Сильветта, когда они обменялись тайным рукопожатием.

– О, я тоже. Ты даже представить себе не можешь, как все хорошо. Обещай мне, что пообедаешь с нами на следующей неделе. Я еще точно не знаю, где мы будем жить, но пришлю тебе официальное приглашение, когда только узнаю наш новый адрес.

Сильветта улыбнулась, но Ева заметила, что она похудела.

– В доме Ларуш мы никогда не получали официальных приглашений. К чему такие формальности? Просто скажи, где и когда, и я буду там.

Потом из театра вышла мадам Люто, по-прежнему грозная и суровая. Ева не замечала ее, пока она не оказалась рядом с Мистангет. На ней, как всегда, было строгое платье, а осанка оставалась необыкновенно прямой.

– Мсье Пикассо, вы оказали нам честь своим возвращением, – она слегка поклонилась, и ее угрюмый вид заметно смягчился. В этом свете ее морщинистые щеки были похожи на выцветшую дорожную карту, густо окаймленную румянами. – Мсье Оллер будет рад узнать, что вы вернулись в Париж.

Потом мадам Люто повернулась к Еве, и их взгляды встретились. Когда-то будущее Евы находилось в ее руках, и она дала ей шанс. Вместо испуга и опасения, которые она когда-то испытывала по отношению к мадам Люто, Ева ощущала лишь благодарность.

– Мадемуазель Умбер, – с коротким кивком проговорила она.

– Мадемуазель Гуэль, – решительно поправил Пикассо. – Эту прекрасную женщину на самом деле зовут Ева Гуэль.

– Позвольте заметить, мсье Пикассо, что вы получили настоящий бриллиант. Эта девушка знает свое дело и умеет добиваться своего.

– Я стараюсь не отставать от нее, но это доставляет мне удовольствие.

– Могу сказать, что мы будем рады принять ее обратно в любое время. Но будьте добры к ней, хорошо?

– Спасибо, мадам, – с гордостью поблагодарила Ева мадам Люто, чувствуя себя польщенной.

После представления Пикассо и Ева пригласили всех выпить в кафе «Ротонда». Теперь Ева не выносила даже запаха вина, и тошнота, которая началась в Провансе, по-прежнему донимала ее, как, впрочем, и назойливый кашель. Должно быть, беременность ослабила ее организм и вызвала очередной приступ ангины. Ребенок определенно забирал большую часть ее сил. Ей нужно было найти врача и подтвердить то, в чем она уже не сомневалась. Но это должен быть надежный человек, умеющий хранить тайны, пока она не будет готова обо всем рассказать Пикассо.

– Ты… что? – ахнула Сильветта.

Они с Евой сидели, сблизив головы, посреди музыки и смеха в многолюдном кафе.

– Я еще не уверена. Поэтому мне нужно сходить к врачу.

– Некоторые девушки ходят к врачу на улице Фрошо.

Ева знала, о ком говорит Сильветта. Этот врач имел дурную славу на Монмартре. Одна из танцовщиц даже умерла от его вмешательства; она истекла кровью.

– Сильветта, если я беременна, то хочу сохранить ребенка, – убежденно заявила она.

– Ты даже не замужем.

– Вот увидишь, я стану его женой. Он любит меня.

– Фернанду Оливье он тоже любил.

– Это жестоко с твоей стороны.

– Извини. Ты знаешь, что я не хочу тебя обидеть; я просто переживаю за тебя, – Сильветта накрыла ладонью руку Евы и покосилась на Пикассо, который дымил сигаретой и непринужденно беседовал с молодым художественным критиком, которого он представил как Андре Сальмона. – Пикассо имеет особую репутацию в Париже. Ты должна быть осторожна с желаниями своего сердца, cherie[62], вот и все.

– Теперь уже поздно. Я абсолютно предана ему. Я готова рисковать всем ради его счастья.

На следующий вечер Пикассо не терпелось отправиться в салон Гертруды Стайн, он то и дело говорил об этом. Он считал Гертруду одним из ближайших друзей, особенно после недавних событий – сначала с Аполлинером, потом с Рамоном и Жерменой Пишо, – и хотел, чтобы они с Евой лучше узнали друг друга.

– Гертруда и Алиса совсем недавно вернулись в Париж, так что у нас будет о чем поговорить, – сказал он, когда они ехали на заднем сиденье такси по бульвару Распай, направляясь в новую квартиру, которую снял для них Канвейлер. – Гертруда полюбит тебя, когда узнает получше. У вас будет время поговорить о разных вещах.

– Она очень грозная женщина, Пабло.

– Ты произведешь на нее впечатление своими познаниями в поэзии и интересом к живописи. Тебе стоит начать с этого.

– А мисс Токлас?

– Конечно, она более тихая и молчаливая. Полагаю, ей приходится быть такой, чтобы жить вместе с Гертрудой, – он усмехнулся. – Но она такая же добрая и преданная, как и ты. Поэтому у вас много общего.

Ева осторожно кашлянула, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Она изо всех сил старалась выглядеть здоровой, или, по крайней мере, не производить впечатления опасно больной. Простуда, которую она подхватила – возможно, от холодного мистраля, – определенно не хотела покидать ее.

Когда они проезжали через оживленный перекресток бульваров Распай и Монпарнас, она с интересом наблюдала за парижской жизнью сквозь окно автомобиля. На каждом углу светились огнями модные кафе, «Купол» и «Ротонда» особенно выделялись на общем фоне – маяки, сигналившие: «Это настоящий Париж», девушке с широко распахнутыми глазами, которой она была когда-то. Теперь ее новый дом находился прямо за углом. Это было непостижимо и казалось настоящей сказкой.

Автомобиль остановился у тротуара, и они увидели Канвейлера, стоявшего в синем костюме с белым воротничком и котелке перед зданием на бульваре Распай. В одной руке он держал трость, а в другой – железный ключ. Ева испытала облегчение, когда Пикассо вышел из автомобиля и обнял ее за талию.

– Рад встрече, Канвейлер.

– Я тоже, мсье Пикассо.

– Надеюсь, вы нашли для нас нечто потрясающее. Прошу прощения, что поздно уведомил о нашем приезде.

– К сожалению, квартира находится на первом этаже. Но там большие окна, хорошая гостиная и, что самое важное, просторная студия дли живописи. Я осмелился привезти сюда ваши краски, кисти, холсты и мольберт с Монмартра, чтобы вы могли сразу же приступить к работе.

– Настоящий бригадир, – пошутил Пикассо, а Ева улыбнулась, когда Канвейлер распахнул парадную дверь.

Квартира в доме XVIII века выглядела так, как будто кто-то недавно жил здесь. Канвейлер позаботился даже о мелочах, чтобы темные комнаты выглядели более привлекательно. Картины Пикассо и несколько его африканских масок уже украшали стены, обшитые панелями из красного дерева. Паркетные полы в нескольких местах были покрыты элегантными коврами, повсюду стояли вазы со свежими цветами. Единственное, чего не хватало в квартире, – это полноценного освещения. Даже ранним вечером, когда солнце светило в окна, в комнатах темновато.

Канвейлер включил свет, как будто догадался, о чем думает Ева. «По крайней мере, здесь есть электричество», – подумала она. Пикассо отправился обходить комнаты, а Ева оставалась в прихожей.

– Вам понравилось, мадемуазель? – спросил Канвейлер. В одной руке он держал трость, а в другой котелок.

– Честно говоря, я не вполне уверена в своих предпочтениях. Но если она понравится мсье Пикассо, то я, без всяких сомнений, буду здесь счастлива.

На его лице появилась улыбка облегчения. Он красивый мужчина, подумала Ева, но честолюбие уже оставило глубокие морщины на его лбу и в уголках запавших глаз.

– Вы в самом деле необыкновенная, не так ли? – спросил он.

– Могу лишь надеяться, что он считает меня необыкновенной.

– Вероятно, мы сможем работать вместе. Мне приходится время от времени уговаривать Пикассо продавать картины, поскольку его работы на рынке теперь котируются гораздо выше, чем раньше. Вот, к примеру, эта картина, – движением глаз он указал на холст. Тем не менее Пикассо услышал его слова.

– Вам хорошо известно, что мои «Девицы» не предназначены для продажи.

– Ну, когда-то все-таки придется продать ее, вы знаете, что название нужно будет изменить, я вам уже говорил об этом, – невозмутимо ответил Канвейлер. – Здесь Франция, и в Авиньоне живут «девушки», а не «девицы».

– Эта работа вообще не имеет отношения к Авиньону. Я изобразил шлюх из барселонского квартала Авиньо, пусть даже вам это кажется не слишком романтичным.

Пока они спорили, Ева более критически осмотрела большой, смело написанный холст, который был прислонен к стене. Пока что она не могла разобраться в своем отношении к изображению на холсте: у двух девушек вместо лиц были маски. Но она слышала, каким тоном Пикассо говорил о картине. Он мог говорить, что угодно, его состояние обычно выдавал голос. На каком бы названии они ни сошлись, эта странная и впечатляющая картина выглядела так, словно была важной вехой в его творчестве. Вероятно, она поможет Пабло понять это.

Ева до сих пор не вполне осознавала свое место в жизни Пикассо, но с каждым днем она чувствовала себя немного увереннее, особенно после того, как прочитала книги о живописи. Она поможет Канвейлеру, если это будет в ее силах. Может быть, в этой игре ей предстоит сыграть более важную роль, чем обычной любовнице художника.

Вечером в салоне Гертруды Стайн собралась толпа молодых французских знаменитостей, знакомых Еве по прошлым визитам. Но на этот раз, когда она вошла в комнату под руку с Пабло Пикассо, все уставились на них с восхищением, которого она никогда не чувствовала раньше. Она знала, что выглядит tres soigné[63], как говорили в Париже, одетая в зеленое платье-тунику с застежками из горного хрусталя и такую же ленту для волос с плюмажем из страусового пера. В этом наряде она чувствовала себя уверенно, как и хотел Пикассо. Тем не менее, возможно, он все-таки ощущал некоторую нерешительность Евы, потому что крепко сжал ее руку, когда они вошли в комнату.

– Вот мы и в логове льва, – он тихо рассмеялся.

Ева слишком нервничала, чтобы ответить ему улыбкой. В последний раз люди смотрели на нее во все глаза, когда она находилась на сцене, скрытая за белым гримом и костюмом гейши, и она до сих пор не вполне понимала, как ей удалось провернуть этот трюк. Теперь ее неизбежно будут сравнивать с Фернандой, и Ева знала, что она должна превзойти общие ожидания. Эта перспектива выглядела пугающей. Как и тогда, в «Мулен Руж», настало время для представления.

Их с Пикассо сразу же окружили многочисленные гости, приветствовавшие возвращение художника в Париж после летнего отпуска. Она услышала мужской голос за спиной:

– Кажется, в эту дверь только что вошло воплощение изящества. Посмотрите на эту красотку! Как ему удается получать все самое лучшее?

Ева покосилась на Пикассо; судя по его улыбке, он все слышал. Он был чрезвычайно доволен. Ева гордилась собой, несмотря на нервы. Она преобразила себя, самостоятельно достигла вершины и теперь по праву находилась здесь, вместе с ним. В этот миг торжества насмешки девушек в пансионе на Монмартре и оскорбления от Марсель Брак внезапно показались очень далекими.

Весь вечер Пикассо отвечал на вопросы о предстоящем Осеннем салоне и обсуждал новую постановку с Сарой Бернар в главной роли. Молодой американский актер, представившийся как Эл Джолсон, спросил Еву, что она думает о композиторе Эрике Сати, чью музыку он называл авангардной. Все в Париже говорили о Сати.

Ева непринужденно ответила, что считает работу Сати скорее смелой, чем банальной, и была рада, когда он согласился с ней. Теперь это был и ее мир, состоявший не только из рецептов, кройки и шитья. Она сама проложила сюда дорогу. Ева похвалила себя за то, что летом много читала не только о живописи, но и о музыке. Ей нравились разговоры об искусстве, но еще больше ей нравилась мысль о том, что люди считаются с ее мнением.

Когда Пикассо излагал собственные взгляды перед многочисленными гостями, Ева ощутила легкое прикосновение к своему плечу. Обернувшись, она увидела Алису Токлас, стоявшую за ее спиной в сине-зеленом кафтане с большим золотым бокалом в руке. Ее кудрявые темные волосы были свободно откинуты со лба, а под длинным носом виднелась тонкая, но заметная полоска усов. Ева подумала, что волосы на лице придают Алисе немного комичное выражение, но ее взгляд был теплым и доброжелательным, и она сразу же почувствовала себя непринужденно.

– Что за прекрасное видение, – ласково проворковала Алиса. – Только посмотрите, какая вы стильная. Я едва узнала вас в этом потрясающем наряде.

– Спасибо, я сшила его вчера.

– Бог ты мой, у вас настоящий портновский талант. Оно выглядит ничуть не хуже, чем любое платье из модных домов Парижа. А ваша манера носить палантин добавляет восхитительный завершающий штрих.

Ева подавила желание откашляться.

– Спасибо, мисс Токлас. Но что бы я ни носила, здесь я все равно чувствую себя немного растерянной, особенно в роли спутницы Пикассо.

Алиса улыбнулась.

– Бедная Марсель. Фернанда оставила вам обувь не по размеру.

– На самом деле меня зовут Ева, но в остальном вы правы.

– Значит, не Марсель?

– Так меня называли в «Мулен Руж», но Пикассо предпочитает мое настоящее имя.

– Здесь мы все стараемся быть сами собой, если вы еще не догадались, – Алиса отпила глоток из бокала, который имел вполне средневековый вид, и откровенно посмотрела на нее. Ева без дальнейших объяснений поняла, что она имеет в виду. Алиса и Гертруда были любовницами. После всего, что Еве довелось увидеть в Париже, это уже не удивляло ее, и на самом деле ей нравилась Алиса.

Она уже едва сдерживала кашель и поднесла руку ко рту, что не ускользнуло от внимания Алисы.

– Могу я предложить вам бокал вина, дорогая? Похоже, оно вам не повредит. Откровенно говоря, при этом освещении ваше лицо выглядит зеленоватым.

Ева была уверена, что от упоминания о вине ее лицо позеленело еще больше.

– Спасибо, не надо.

– Вы обращались к врачу? Такой кашель нельзя оставлять без внимания.

– Боюсь, в Париже у меня нет лечащего врача.

– Мы с Гертрудой знаем прекрасного специалиста как раз на бульваре Монпарнас. Подождите минуту, я принесу вам его визитную карточку.

– Благодарю вас, мисс Токлас.

– Вы должны называть меня Алисой, как и все мои друзья.

Ева снова захотелось кашлять. Ей было трудно дышать, особенно в прокуренной комнате, где собралось множество людей.

– Могу я попросить вас не говорить об этом Пикассо? Ему не нравится общество больных людей, и я не хочу беспокоить его без надобности.

Алиса немного помедлила, потом легко сжала руку Евы.

– Это правда. У него мания по поводу таких вещей. И подпитывается она, насколько я понимаю, его испанскими предрассудками. Конечно, моя дорогая. Я люблю секреты, поэтому можете не беспокоиться.

– Вы определенно не беременны, мадам Умбер. Но во время осмотра я обнаружил нечто действительно неприятное.

Ева сжала черную кожаную сумочку, лежавшую у нее на коленях под гладкой крышкой стола из красного дерева. Она слышала шум автомобилей и конных экипажей, проезжавших по улице за окном кабинета.

Еще один приступ бронхита. Ева почти слышала, как он произносит эти слова. Она слишком долго не лечила кашель, хотя могла бы догадаться, в чем дело. Ее мать превратила фразу «я же тебе говорила» в разновидность искусства. К счастью, она ничего не узнает об этом.

Доктор Руссо был аккуратным седовласым мужчиной с эспаньолкой. Он устремил на Еву пронзительный взгляд серо-голубых глаз и медленно снял очки.

– В одной из ваших грудей есть неестественное уплотнение.

Он говорил бесстрастным тоном, но сердце Евы забилось чаще.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Скорее всего, это опухоль.

– Это не может быть что-то другое? В последнее время я плохо следила за своим здоровьем. Мы много путешествовали, и я устала. Может быть, это какое-то воспаление из-за простуды?

Врач откинулся на спинку зеленого кожаного кресла и сцепил пальцы под подбородком.

– Есть небольшая вероятность, что первоначальный диагноз окажется неправильным. Мне нужно провести определенные тесты, но я рекомендую обсудить этот вопрос с вашим мужем.

– Нет.

«Я обожаю твою грудь… Это самая совершенная часть твоего тела».

Голос Пикассо наполнял ее голову, но теперь этот звук казался неприятным. Почему она вспомнила об этом теперь? Сейчас это было похоже не на комплимент, а на карканье ворон, круживших над головой. Ева закрыла уши руками и отвернулась от стола, чтобы не расплакаться. Они прошли такой большой путь, и вот теперь… В душе Ева понимала, что Пикассо любит ее не только за грудь или за тело, но и за многое другое. Сомневаться в этом было бы странно. Пабло показал себя добрым человеком. Она знала, что их любовь была глубокой и прочной. Скверно и даже оскорбительно заранее предполагать, что он проявит свои худшие качества. Скорее, он придет в ярость из-за того, что она в нем усомнилась. Но, как Ева себя ни уговаривала, она не могла полностью избавиться от страха. Она была потрясена услышанным. Пикассо сделал смелое заявление, пожелав видеть ее своей женой, и она помнила об этом. Но он был страстным художником, обожавшим и глубоко чтившим женское тело. Его предыдущая любовница была похожа на богиню. Сможет ли она когда-либо избавиться от тени Фернанды? Многие эскизы Пикассо идеализировали женщин, их грудь и сексуальность. Ева была несправедлива к нему в своих сомнениях, ведь они строили свое будущее вместе. Но страх буквально сковывал ее.

«Почему именно это должно было случиться именно со мной?» – в отчаянии подумала она.

Противоречивые мысли мелькали в ее голове, словно образы стервятников, круживших в небе. Ева огляделась по сторонам, пытаясь собраться с силами. У этого врача было огромное количество книг. Они стояли повсюду. Интересно, он все их прочитал? Что он знал о жизни, страсти и одержимости, истории о которых хранились под этими красными кожаными обложками с красивыми золотыми буквами? Ее жизнь не была совершенна. Ее личность определяли личная решимость, усердие и преданность.

Ева не могла заглушить навязчивый шум в голове. «Я – муза Пикассо, а не больная женщина, которая нуждается в жалости!» – подумала она.

Больше Ева не могла ни о чем думать. Да и врача она больше слушать не хотела. Она, наконец, собралась с духом, поднялась со стула и направилась к двери.

– Мадам Умбер, я в самом деле советую вам подумать еще раз. Возможно, если я поговорю с вашим мужем…

Ева повернулась к нему. Ее решимость превратила глаза молодой женщины в живой огонь.

– Спасибо, доктор, но я больше не хочу ничего обсуждать, – сказала она и в слезах выбежала из кабинета.

Глава 27

Наступила осень. Она наполнила Париж разнообразными оттенками красного, ржаво-коричневого и золотого цветов. Ева с увлечением шила платья для актрис из «Мулен Руж», которым нравился ее стиль. Они с удовольствием заказывали у нее наряды для выхода в свет. Вышивку, сделанную в Сорге, она превратила в великолепную накидку для Мистангет, а в свободное время занималась обустройством квартиры на бульваре Распай.

Пока Пикассо занимался живописью, Ева старалась оживить невыносимо мрачные комнаты на первом этаже с помощью вышитых вручную маленьких подушек и веселых занавесок из набивного ситца. Пикассо отказался не только от квартиры на бульваре Клиши, но и от студии в Бато-Лавуар, чтобы пореже разлучаться с Евой. Она понимала, какое важное место занимал в его жизни Монмартр, поэтому еще старательнее превращала их дом в уютное тихое место, где он мог бы спокойно заниматься творчеством.

Канвейлер был очень доволен новыми бумажными коллажами Пикассо, которые тот начал делать в Сорге, и смог продать несколько работ иностранным покупателям, в основном из Германии. Пикассо становился все более известным, а цена на его картины неуклонно росла, и однажды он признался Еве, что его начинает тяготить бремя популярности: от него неустанно ждали новых работ. Теперь Ева убедилась в том, что она должна стать для Пабло настоящим партнером. Он нуждался в ней, и она это понимала. В Париже она продолжила знакомство с историей живописи и современным художественным рынком. Теперь она была готова предлагать ему взвешенные суждения о том, в каком направлении стоит развивать свои творческие искания каждый раз, когда он обращался к ней за советом.

И еще она подружилась с Гертрудой и Алисой. После сцены в Сере с участием супругов Пишо, когда она видела боль Пикассо от расставания со старыми друзьями, ей стало ясно, как много для него значат теплые отношения с его сторонниками. Кроме того, ей действительно нравились обе женщины, и она каждый раз стремилась лучше узнать их. Из всех знакомых Пикассо они казались наименее предубежденными и никогда не сравнивали Еву с Фернандой. Она даже собиралась при любой удобной возможности встретиться с Марсель Брак и поблагодарить ее. «Враги и друзья должны находиться поблизости», – снова и снова думала она.

Она должна любить тех, кого любит Пикассо, невзирая на любые препятствия.

Ева решила устроить вечеринку в их новой квартире, и хотя это было нелегкой задачей, потому что молодая женщина еще не слишком хорошо разбиралась в мире Пикассо, она была настроена весьма решительно. Пикассо был совершенно очарован этой идеей.

Кроме Гертруды и Алисы, Пикассо внес в список приглашенных Макса Жакоба, но отказался включить в него Аполлинера. Еще он захотел пригласить Хуана Гриса, который, как он объяснил Еве, был его испанским другом.

Пикассо работал, а Ева потратила весь день на приготовление его любимых блюд. На десерт она испекла пирожные по польскому рецепту своей матери. Со слезами на глазах Ева аккуратно выкладывала тесто на противень, погружаясь в десятки воспоминаний, всегда посещавших ее на кухне. Ей хотелось поговорить с матерью и рассказать ей о своей жизни. Все изменялось так сильно и стремительно, что иногда было трудно обдумать происходящее. Еве нравилась ее новая жизнь, и она радовалась новым знаниям, но где-то в глубине всегда присутствовал страх за свое здоровье и сомнение в том, как поступит Пикассо, если узнает о ее состоянии.

– Что случилось, mon amour? – спросил Пикассо, когда застал ее в слезах над раковиной на кухне.

– Все это глупости, – с жалобной улыбкой ответила она.

Когда он привлек ее в свои объятия, Еве больше чем когда-либо захотелось сказать, что резкие перепады настроений связаны с ее беременностью. Она отчаянно хотела, чтобы это было правдой, хотя врач поставил иной диагноз. Сейчас ей нужно было сосредоточиться на вечернем приеме, и она решила, что этого будет достаточно, чтобы отмести страхи в сторону.

В итоге Макс Жакоб заставил ее забыть о своем состоянии и помог получить настоящее удовольствие от вечера. Ева не ожидала, что он так сильно понравится ей и окажется таким приятным собеседником. Этот человек был особенно дорог для Пикассо. Их связывала долгая общая история, и Ева была исполнена решимости привлечь его на свою сторону. Макс был довольно эксцентричным типом и обладал кинжально-острым юмором, особенно под влиянием больших доз алкоголя. Его веселые истории заставляли всех покатываться со смеху до позднего вечера. Когда он стал читать свои стихи, Ева поняла, что слушает его с восторгом. Она знала о его дружелюбном отношении к Фернанде и понимала, что ей понадобится время, чтобы заручиться его доверием, но была готова к этому.

Хуан Грис – еще один гость, с которым Ева не встречалась до сегодняшнего вечера, – был гораздо более молчаливым, а его французский язык оставлял желать лучшего. Они с Пикассо время от времени беседовали по-испански. Иногда один собеседник внезапно начинал хохотать над словами, которых не понимал никто, кроме них.

– Еще одно польское пирожное, и Гертруде придется отвезти меня домой на тележке, – пожаловался Макс, откинувшись на спинку стула и похлопав себя по животу. Он был уже довольно пьян.

– Возможно, это вообще не понадобится, – сухо заметила Гертруда.

Алиса встала и взяла две тарелки.

– Разрешите помочь вам с посудой.

– Спасибо, не надо, – ответила Ева. – У нас есть девушка, которая приходит по утрам, она и поможет убрать со стола.

– Моя дорогая Ева еще не осознала, что она не домработница, – заявил Пикассо, закуривая трубку. – Теперь есть кому заниматься уборкой.

Все рассмеялись, а Алиса последовала за Евой на кухню и поставила тарелки в раковину. Ева догадывалась, о чем собирается ее спросить Алиса. Она открыла оконную задвижку, и холодный осенний ветер ворвался в комнату, закружив легкие занавески.

– Так вы встречались с доктором Руссо?

Ева отвернулась и соскребла остатки еды в мусорное ведро.

– Это было глупое опасение. Он сказал, что я совершенно здоровая молодая женщина, просто мне нужно больше отдыхать.

– Тогда желаю удачи с таким ненасытным любовником, как Пабло.

Ева покраснела.

– Буду помнить об этом.

– Он счастлив с вами. Мы с Гертрудой прекрасно видим это. В последнее время он стал спокойнее, у него появилась сосредоточенность, которой не было раньше.

– Спасибо за добрые слова.

Внезапно Еве снова захотелось плакать. Это происходило все чаще, и с каждым разом ей становилось труднее сохранять выдержку. Она одновременно чувствовала себя печальной и ошеломленной, сегодня вечером это уже случалось не раз. В наступившей тишине до них донеслись голоса из столовой.

– Она определенно не похожа на Фернанду, Пабло, – сказал Макс. – Можешь мне поверить.

– Вот именно, – ответил Пикассо.

– Она выглядит очень кроткой. Я даже не знаю, как себя с ней вести.

– Скоро узнаешь, – отозвался Пикассо. – И Ева вовсе не кроткая: она как тигрица сражается за то, во что она верит.

Макс говорил достаточно громко, чтобы они обе могли услышать его на кухне, даже за звяканьем столовых приборов и бокалов. Алиса понимающе улыбнулась.

– Макс может быть довольно привередливым и категоричным в оценках, но он безмерно предан тем, кого любит. Вас не удивит, что он по-прежнему дружит с Фернандой?

– Он друг Пабло, поэтому мне лучше постараться привлечь его на свою сторону. Я буду стараться, – ответила Ева. – Кроме того, я, как и любой из нас, прекрасно понимаю, что от прошлого откреститься невозможно.

– Для нас это невозможно, когда речь идет о Пикассо. Прошлое во многом определяет его личность, как и старые дружеские связи.

– Я была в Сере, когда Жермена и Рамон бросили ему вызов, – сказала Ева.

– О Господи. Мы слышали об этом скверном эпизоде.

– Уверена, что в душе они желали ему самого лучшего.

– Он все равно никогда не простит их, – сказала Алиса.

Ева почувствовала, как к ее глазам снова подступают слезы. Это случалось так часто, что начинало беспокоить ее. Несмотря на удачный вечер, она по-прежнему чувствовала себя не лучшим образом и быстро уставала. Ее чувства словно раскачивались на внутреннем маятнике, но никто не должен был узнать об этом. Никто этого не поймет… возможно, кроме Алисы.

Ее доброжелательность и поддержка второй раз за сегодняшний день навели Еву на мысли о матери. Она часто вспоминала свой дом и сожалела о разных вещах. Желание поделиться с Алисой услышанным от врача было почти непреодолимым, но она противилась этому. Пока никто не должен ни о чем догадываться.

– Клянусь, я не собираюсь ссорить их друг с другом, – сказала она вслух.

– Никто не может укротить лошадь, которая не хочет быть укрощенной, не сломив ее дух, – заметила Алиса. – До того как Пабло встретил вас, Гертруде часто казалось, что его дух почти сломлен. А сейчас он похож на крепнущий ураган и находится на грани еще более громкой славы. Когда она наступит, это будет подобно буре. Гертруда всегда верила в его гениальность, и мир скоро убедится в этом. Берегите себя, ma chere. Постарайтесь не слишком увязнуть в этом. С каждым днем он будет все больше нуждаться в вашей поддержке.

– Я буду рядом с ним. Мы поможем друг другу, – ответила Ева, когда Пикассо приблизился к ним сзади и обнял ее, по-прежнему стоявшую над раковиной. Он наклонился и нежно поцеловал ее в шею.

– Гости начинают расходиться. Можно мне прервать ваш разговор и пожелать доброй ночи?

– Разумеется, – Ева и Алиса обменялись короткими взглядами. Обе видели, что Пикассо доволен их беседой на кухне, как будто они уже были близкими подругами.

– Ева изумительная хозяйка, Пабло, – сказала Алиса. – Сегодня вечером все было чудесно. Ты можешь ею гордиться. Со стороны мы можем показаться грозными, но она очаровала буквально всех.

– Она стала моим талисманом, я и не сомневался в ее талантах, – гордо заявил он, когда они вместе вернулись в столовую.

…Пикассо всегда любил игру света и тени в Сере.

Наступила зима, и ему хотелось остановиться там по пути в Барселону на Рождество. Он сказал Еве, что намерен снять дом на лето и уже слышал об одном месте, идеально подходившем для живописи и расположенном недалеко от центра города. Ева была готова отправиться куда угодно во время их путешествия в Барселону, но с грустью думала о том, что они не вернутся в Сорг следующим летом. Это место всегда было для нее особенным.

Пикассо и Ева одевались, собираясь на балет. Сама она раньше не бывала на спектаклях парижского балета, о котором ходили легенды, но сегодняшний вечер был ее сюрпризом для Пикассо. Ева купила билеты с помощью Алисы и Гертруды. За прошедшие месяцы Пикассо познакомил ее со множеством новых и удивительных вещей, но балет был миром, который она всю свою жизнь любила издалека. В молодости мать Евы выступала в местной балетной труппе. Сохранилась даже ее старая фотография в балетном костюме, стоявшая на каминной полке в доме ее родителей в Венсенне. Там она была совсем не похожа на крепко сбитую женщину, которой стала с течением времени, но Ева до сих пор помнила лицо матери на фотографии, исполненное надежд юности.

– Я надеялась, что мы снова сможем арендовать тот чудесный дом в Сорге, – призналась она.

Фрика с подозрительным видом наблюдала за разговором, лежа на кровати.

– Боюсь, владелец выставил его на продажу.

– А твоя замечательная фреска! Что станет с ней? – Ева едва не расплакалась, вспомнив о том, как много они оставили позади, и уже сожалея об этой утрате.

– Теперь будет совсем другая история, – со смущенной улыбкой посмотрел на нее Пикассо, а потом взял ее за руку и повел в свою студию. – Я собирался преподнести тебе на день рождения сюрприз, но, пожалуй, сделаю это сейчас – самое время.

Он жестом попросил ее сдвинуть в сторону большой отрез холщовой ткани у дальней стены. Ева подчинилась и ахнула от изумления. Она совершенно не ожидала это увидеть.

– Но как ты… – слова замерли у нее на губах, пока она благоговейно смотрела на стену.

– Канвейлер сделал это для меня. Хозяин с самого начала был недоволен, что я прорисовывал фреску на стене его дома, и собирался выставить мне счет, если я не закрашу ее.

– О, нет!

– Я решил избавить его от лишних хлопот. Канвейлер счел меня немного безумным, ведь пришлось изъять часть стены и доставить ее сюда, это стоило немалых денег. Но мне не привыкать: меня многие считают сумасшедшим.

Ева опустилась на колени перед большим пластом штукатурки, заключенным для надежности в деревянную раму.

– Этот подарок бесценен для меня, Пабло.

– Я знал, что тебе понравится, поэтому денег не считал. Ты ведь знаешь, что я готов на все, лишь бы ты была счастлива.

– И я тоже.

– Тогда выходи за меня замуж, Ева. Самое время сделать тебе официальное предложение, хотя ты уже давно знаешь о моих намерениях.

– Да, да, тысячу раз да! – Ева обвила руками его шею и расцеловала в щеки.

– Я надеялся, что ты это скажешь.

– Я буду твердить это до самой смерти!

Глаза Пикассо расширились, и он отступил на шаг, словно его ударили.

– Dios, не говори так больше.

– Что не говорить?

– Никогда не говори о своей смерти!

– Пабло, я лишь имела в виду…

– Разве ты не понимаешь, что это к несчастью? Нужно скорее пойти в церковь и два раза прочитать «Аве, Мария», а потом поставить свечку!

Ева с любопытством посмотрела на него. Ей хотелось напомнить, как он говорил, что презирает Бога. Как могла такая мелочь иметь для него значение, когда он презирал Всевышнего? Она знала о предрассудках Пабло, но теперь на собственном опыте убедилась, насколько они глубоки. По спине Евы внезапно пробежал холодок. Да, он наконец сделал официальное предложение, и она в восторге. Но в тот момент она также почувствовала, как будто повеяло могильным холодом.

Глава 28

Перед отъездом в Барселону для встречи с семьей Пикассо они провели несколько дней в обществе Жоржа Брака, который вернулся в Париж. Ева любила смотреть, как друзья спорят и обсуждают живопись, особенно когда они собирались у Гертруды Стайн, где любые разговоры были ей интересны. Она тянулась к знаниям, а парижские знакомые Пикассо были прекрасными учителями.

Ева была уверена, что Пабло еще никогда не выглядел таким счастливым в окружении друзей и при ее непременном присутствии, как в эти последние дни до отъезда из Парижа в Сере. Хотя Канвейлер уже несколько лет представлял интересы обоих художников, они лишь недавно подписали с ним официальные контракты, и Пикассо был доволен тем, что заключил более выгодную сделку с галеристом, чем его соперник. Это сделало его гораздо более дружелюбным в общении с окружающими, чем могло бы быть в случае острой конкуренции.

По крайней мере, до тех пор пока он не узнал, что Канвейлер также включил Хуана Гриса в список своих клиентов. Во время поездки из Сере до Барселоны Пикассо признался Еве, что хотя считает Гриса своим другом, как художник тот стоит несравненно ниже его. Это был дождливый и серый зимний день, и пейзаж за окном напоминал акварельную картину Моне. Влюбленные сидели в вагоне первого класса и наблюдали за проплывающими за окном видами.

– Хуан приятный человек, – сказала Ева, прикоснувшись к колену Пикассо, пока оба смотрели в окно.

– Это не имеет ничего общего с живописью. Он всегда был слишком старательным, но талант нельзя принуждать.

– Получается, что художественный талант сродни любви.

Пикассо улыбнулся.

– Ты умна не по годам, ma jolie. Но тебе приходится быть такой, чтобы иметь дело со мной. А завтра, моя мудрая ученица, ты познакомишься с доном Хосе.

– Ты меня пугаешь.

Уже несколько недель Ева страшилась встречи с семейным патриархом, который был хорошо знаком с Фернандой. Ей предстояло подняться над прошлым Пикассо.

– Я лишь хочу, чтобы ты была готова. Старик может быть довольно грозным, если захочет.

– С нетерпением ожидаю встречи.

Пикассо нежно поцеловал ее в щеку.

– Ты очаруешь его так же легко, как и меня. Он скажет, что ты похожа на мою мать. Если он произнесет эти слова, то можешь считать, что одержала победу, каким бы ворчливым он ни показался.

– Фернанда тоже напоминала ему твою мать? – тихо спросила Ева. Вагон раскачивался и лязгал на стыках рельсов.

– Нет. Когда я привез ее к родителям, отец знал, что она уже замужем, поэтому она не произвела на них сильного впечатления, – он сверкнул улыбкой. – Ты же не замужем, правда?

– Еще нет. Но надеюсь вскоре стать законной супругой.

– Как насчет того, чтобы свадьба состоялась весной?

– Этой весной?

– Почему бы и нет?

Ева не понимала, почему ему понадобилось так много времени, чтобы определить сроки, но в конце концов это случилось. Долгое ожидание подошло к концу.

– В Сионском аббатстве недалеко от нашей новой квартиры есть церковь, где мы можем обвенчаться. Потом я хочу устроить свадебный завтрак в каком-нибудь роскошном месте. Как насчет отеля «Морис»?

– Ну что ты! Мы не можем себе это позволить. Когда ты последний раз упомянул об этом месте, я подумала, что ты шутишь. Это же невероятно дорого.

– Канвейлер заверяет меня, что после очередных продаж моих работ в Германии мы сможем отпраздновать там свадьбу. Нужно уметь тратить деньги со вкусом.

Ева положила голову ему на плечо.

– Звучит просто чудесно, Пабло.

– Я подумал, что тебе будет важно знать наши планы еще до того, как я поговорю с родителями. Надеюсь, так тебе будет легче встретиться с ними.

– Это действительно помогает.

– Я собираюсь попросить у матери дедовское серебряное кольцо, изготовленное в Испании. Мой дед подарил его ей, когда она выходила замуж за отца. Теперь я хочу, чтобы оно стало твоим обручальным кольцом.

– О, любовь моя!

Пикассо взял Еву за руку и крепко сжал.

– И я сожалею о том, что случилось в Париже. Я слишком остро отреагировал, когда ты заговорила о своей смерти. Знаю, что напугал тебя, хотя перед этим сделал тебе предложение. Просто я не могу вынести мысли о чем-то дурном, особенно теперь, когда мы, наконец, вместе.

– Дурные вещи иногда случаются, Пабло, как бы мы ни старались.

– Со мной они больше не случатся. Ты мой талисман. Когда я сказал об этом Алисе, то ничуть не покривил душой, – убежденно заявил Пикассо. – Смотри, как ты вдохновила меня с бумажными коллажами! Все это благодаря тебе. И мои краски снова стали яркими. Я отказался от коричневых тонов, потому что больше не чувствую их. К тому же заключил гораздо более выгодный контракт с Канвейлером, чем Брак, когда прислушался к твоим советам.

– Но ведь ты настоящий мастер, – сказала она. – Ты должен иметь лучшие контракты.

– Мне нравится ход твоих мыслей, но на самом деле я обязан тебе. Говорю же, ты приносишь мне удачу.

Когда поезд остановился на вокзале, Пикассо сжал колено Евы.

– Помни: независимо от того, что скажет мой отец, в конце концов ты все равно понравишься ему. Просто будь собой.

«Что за ужасный это человек, – подумала Ева. – Эгоистичный и самоуверенный художник, которого превзошел гораздо более талантливый сын. Но, по крайней мере, он вырастил гения». Тем не менее в такие моменты она все равно ничего не могла поделать с сердцебиением, и все рациональные доводы разлетались в прах. Нужно вытерпеть и пройти через это, если она хочет выйти замуж за Пикассо.

Они ехали в конном экипаже, а не в автомобиле, поскольку было так холодно, что как только поезд прибыл на вокзал, все свободные такси тут же разобрали. Но внутри было достаточно тепло, и они с наслаждением разглядывали широкий бульвар Рамбла, одну из главных улиц Барселоны.

Ева не представляла, что собой представляла Испания, но Барселона оказалась красивым городом, имевшим гораздо более столичный вид, чем ей казалось. Высокие жилые дома из сливочно-желтого известняка с коваными железными балконами были такими же элегантными, как и в Париже, но обладали неповторимым колоритом. Женщины прогуливались рука об руку, а их лица светились гордостью, невольно привлекавшей внимание.

Когда черный экипаж повернул к морю, здания и городские пейзажи постепенно изменились. Улицы стали узкими. Они въехали в старую часть города. Дома возле гавани были более темными; на некоторых облупилась краска. Между домами были протянуты бельевые веревки, а в тех местах, куда редко заглядывало солнце, на мостовой блестели черно-синие лужицы.

Карета остановилась на углу улицы, где стояло темное кафе со старинной вывеской. Пикассо открыл дверь, вышел наружу и протянул руку Еве, а кучер подал им две большие ковровые сумки.

– Вот и приехали. Осталось еще немного, – он кивком указал на узкую улицу, плотно застроенную многоквартирными домами. – Я два года старался переселить их в более просторное жилье, но мать отказывалась. Она говорит, что повидала достаточно переездов на своем веку, и теперь это ее дом.

Ева была рада видеть горшки с ярко-алой геранью, украшавшие некоторые балконы. Это создавало впечатление настоящей жизни, несмотря на зимний холод. Она слышала плач младенца в одной из квартир, а дальше на улице дети играли в мяч. «Это определенно не похоже на Монпарнас», – подумала она. Но это был мир Пикассо, место его детства, и ей хотелось познакомиться с этой частью его жизни.

Она озабоченно поправила шляпу и юбку.

– Как я выгляжу?

– Просто потрясающе. Но, боюсь, мне придется подождать с более убедительными доказательствами. Моя мать, без сомнения, будет присматривать за нами.

– Кто теперь нервничает? – с улыбкой спросила Ева, когда они взялись за руки и поднялись на крыльцо.

Лола встретила их у парадной двери и проводила в квартиру на втором этаже. Как только брат и сестра обнялись, Ева заметила, что его напряжение заметно спало. У Лолы были большие карие глаза и узкие поджатые губы, а волосы, тронутые ранней сединой на висках, были собраны в элегантный узел. Ева сразу же обратила внимание на их сходство с Пабло. Непринужденность в отношениях Пикассо и его сестры была физически ощутимой, и радостные улыбки озаряли их лица, когда они снова обнялись и обменялись нежными фразами по-испански. Потом Лола повернулась к Еве.

– Bienvenue[64], Ева, – приветствовала ее Лола с гортанным испанским акцентом. Ее попытка говорить на чужом языке показалась Еве особенно располагающей. – Пожалуйста, чувствуйте себя как дома в нашей семье. Все ждут вас в гостиной.

Пикассо оставил сумки пожилой экономке, которая вышла из соседней комнаты и унесла их. Ева заметила, что он нервно пригладил волосы. Потом они последовали за Лолой через небольшой арочный проем, завешенный покрывалом из зеленого бархата. В квартире сильно пахло камфарой.

Пикассо мельком взглянул на Еву, но даже не попытался к ней прикоснуться.

В маленькой гостиной с узким камином и белой мраморной полкой, обставленной темной тяжеловесной мебелью в стиле итальянского Возрождения, двое сидели на краю обитого бархатом дивана. Рядом с ними в тростниковом инвалидном кресле-каталке восседал тщедушный пожилой мужчина. У него был довольно грозный вид, и Ева моментально поняла, кто это.

Лицо отца Пикассо было вытянутым и осунувшимся, седая борода и глубоко запавшие голубые газа, затянутые мутной поволокой, еще более усиливали его отчасти трагический образ. Он был серьезен, когда к нему приблизились двое других людей. Дородная седая женщина, которая явно была матерью Пикассо, потянулась к нему; на ее лице было написано обожание. Она привлекла сына к себе и что-то тихо зашептала ему на ухо по-испански со слезами на глазах. Потом она расцеловала его в обе щеки. На какое-то время она задержала его лицо в ладонях, словно желая убедиться, что он и вправду вернулся.

– Madre[65], это Ева. Мы будем говорить с ней по-французски, потому что она не говорит по-испански, – пояснил Пикассо.

– Сеньора Пикассо, это честь для меня, – сказала Ева и неожиданно поняла, что заикается.

– На самом деле, не Пикассо, – тихо поправил Пабло. – Фамилия моей матери по мужу – Руис. Пикассо – это ее семейное имя, которым я пользуюсь во Франции.

– Простите, я… я не знала.

Ева понимала, что отношения Пабло с отцом были очень сложными, но сейчас она сожалела, что Пикассо заранее не предупредил ее об этих подробностях. Она изо всех сил старалась произвести хорошее впечатление.

– А это мой шурин, Хуан Вилато.

– Доктор Хуан, – с гордостью поправила его мать. – Муж мой дочери – известный хирург.

Хуан был мужчиной средних лет с волной каштановых волос и глубокими залысинами на лбу. Он дружелюбно улыбнулся и протянул руку Еве.

– Bienvenue, – произнес он по-французски тоже с сильным акцентом.

Потом Пикассо посмотрел на отца. Когда он сделал это, Ева услышала болезненный вздох. Она могла лишь вообразить, что он чувствует. Он быстро обменялся взглядом с Лолой и подошел к ней.

– Почему никто не предупредил меня?

– В письмах об этом не говорят, Паблито. Он уже какое-то время находится в таком состоянии, но тебя давно не было дома.

– Он хотя бы меня видит?

– Теперь он видит очень плохо, в основном силуэты и тени. Но он знает, что ты здесь и что ты привел новую женщину.

Все замолчали, когда Пикассо приблизился к отцу. Он опустился на корточки и обратился к нему по-испански. Ева расслышала свое имя в тихом разговоре отца с сыном и мерном тиканье больших часов на стене. Она смогла разобрать лишь несколько слов. Ее сердце учащенно забилось, пока она смотрела на грозного старика, который так и не улыбнулся и не попытался обнять сына.

Наконец Пикассо обернулся к Еве, и дон Хосе поманил ее слабым движением руки, не отрывая локтя от деревянной ручки кресла. Пикассо выпрямился с выражением смутного беспокойства, когда Ева подошла к его отцу.

Внезапно, к своему ужасу, она поняла, что не знает, как обратиться к этому старику. Теперь она понимала, что это не сеньор Пикассо. Сын называл его только «дон Хосе». У нее задрожали колени; к горлу подступила тошнота. Все смотрели на Еву, ожидая, что она каким-то образом зачарует этого зловещего старца, который даже не мог разглядеть ее.

– Он хочет, чтобы вы сели на диван рядом с ним, – сказала Лола. – Еще он хочет, чтобы все остальные ушли, но Пабло сказал, что вы не говорите по-испански, поэтому он разрешил мне остаться, чтобы переводить.

Ева посмотрела на Пикассо и поняла, что она с трудом сдерживает сковывавший ее страх. Его мать и шурин уже направились к выходу из комнаты без каких-либо возражений. После короткой паузы Пикассо последовал за ними и закрыл за собой дверь.

– Он просит вас сесть, – объяснила Лола, когда они остались одни.

– Gracias, мсье… сеньор дон Хосе, – нервно пробормотала Ева и поняла, что звуки, которые она произносит, больше похожи на кваканье, чем на испанские слова. Уголки его узких бледных губ слегка приподнялись.

– Он приветствует вас в нашем доме как гостью и подругу Пабло, но хочет кое-что узнать. Теперь, когда Пабло стал таким знаменитым, собираетесь ли вы завладеть его деньгами или же только его сердцем?

Откровенность вопроса изумила Еву. На какое-то мгновение она потеряла почву под ногами и не знала, что ответить. В конце концов она призвала на помощь всю силу убеждения, глубоко вдохнула и выдохнула. Она не может позволить себе все испортить. Дело зашло уже слишком далеко. Ее дух ярко вспыхнул.

– Por favor[66], я не собираюсь красть ни того ни другого. И мне не нужно ничего, кроме того, что отдают бесплатно. Я всем сердцем люблю вашего сына.

– Мой отец спрашивает, подарите ли вы ему сыновей.

– Когда мы поженимся, я собираюсь родить ему много сыновей. И дочерей тоже.

На лице старика появилась широкая улыбка еще до того, как Лола закончила перевод, но он по-прежнему даже не пошевелил головой и не посмотрел в ее сторону.

– Мой отец говорит, что предыдущая подруга его сына не могла подарить нашей семье настоящих наследников, потому что уже имела мужа. Он не уважал ее за то, что она лишила Пабло возможности иметь семью и наследников – такие вещи важны и естественны для честного испанского мужчины. Он говорит, что Пабло заслуживал лучшего.

– Я хочу надеяться, что заслуживаю его доверия, – сказала Ева. – Знаю, что буду стараться до конца моих дней.

– Отец доволен, что вы с Пабло собираетесь пожениться. Он говорит, что будет рад присутствовать на вашей свадьбе. И я тоже, – добавила Лола. – Еще он хочет, чтобы я сказала, как вы похожи на его жену.

Облегчение теплой волной нахлынуло на Еву, и она позволила себе улыбнуться. Еще десять минут назад она не надеялась на благословение старика, и, судя по выражению ее лица, Лола тоже не ожидала этого. Сейчас Ева гордилась собой больше, чем когда-либо раньше.

Почти сразу же после разговора дон Хосе отправился в постель, а остальные сели ужинать и проговорили до позднего вечера под тихие звуки испанской гитары, доносившиеся с улицы.

Позже, в ту ночь, Ева проснулась от звуков тихого плача Пикассо – он расположился в спальне напротив по коридору. Ева понимала, что он оплакивает своего отца – человека, которого когда-то уважал и боялся и который сделал его художником.

Они оставались в Барселоне еще почти две недели. Рождество показалось Еве волшебным, и они вместе отпраздновали Крещение в пышном испанском стиле. Более того, Пикассо без возражений отправился на мессу, и Ева подумала, что, возможно, он делает первые шаги к примирению с Богом, которого боялся и проклинал все последние годы.

Перед отъездом из Барселоны он, наконец, попросил у матери дедовское серебряное кольцо. Пока Ева была в гостиной и прощалась с доном Хосе, она слышала разговор в прихожей. Минуту спустя Ева присоединилась к ним у двери, почти не в силах сдерживать радость, но старалась не показывать этого, потому что не хотела испортить сюрприз.

– Спасибо вам за все, – сказала Ева, подавив кашель, когда мать Пикассо заключила ее в теплые объятия.

– Грустно видеть, что наш Пабло снова уезжает, но хорошо знать, что он будет рядом с вами. Думаю, он наконец готов стать хорошим мужем.

– Madre, por favor[67], – укорил ее Пикассо с таким видом, будто она раскрыла какой-то секрет. Потом он отвел мать в сторону и нежно расцеловал ее в щеки.

– Будь добр к ней, Паблито.

– Я буду стараться делать это каждый день, – заверил он. И ты права: теперь я, наконец, готов.

Когда Ева проснулась утром после возвращения в Париж, то разочаровалась, не увидев рядом с собой Пикассо. Сначала она испугалась, что могла потревожить его ночью приступом кашля, потому что у нее наступило очередное обострение бронхита. Она была уверена, что сможет убедить его в том, что речь идет лишь о незначительной простуде, подхваченной во время поездки.

В квартире было тихо. На подушке Пикассо лежала единственная алая роза на длинном стебле рядом со шкатулкой из зеленой кожи. Ева сразу же поняла, что происходит. С сильно бьющимся сердцем она надела кимоно, лежавшее в ногах кровати, и опустилась на колени. Она была очарована тем, как тщательно Пикассо все подготовил, но сомневалась, что должна открыть шкатулку без него.

В квартире по-прежнему было тихо. Она встала, завязала пояс кимоно и босиком вышла в обшитую деревянными панелями гостиную с задернутыми портьерами. Пикассо стоял у камина в официальном черном костюме с галстуком: его волосы были тщательно причесаны. Он был окружен свечами, делавшими сумрачную комнату похожими на неф церкви, а на каминной полке стояла его картина Ma jolie. Он вставил ее в раму, так что теперь она занимала самое почетное место в гостиной.

Глаза Евы затуманились от слез.

– Ты не мог бы подождать, чтобы я оделась так же красиво, как и ты?

– Напротив, я хотел, чтобы ты выглядела именно так, как сейчас. Это я должен произвести впечатление. – Пикассо шагнул вперед и взял ее за руки. Она чувствовала, что он дрожит. – Я посвящаю этот момент тебе. Ты так много вложила в любовь ко мне; ты всегда была рядом со мной и поддерживала меня. Ты очаровала мою семью, была терпеливой с моими друзьями и совершенно покорила мое сердце. Ты для меня все, Ева.

– О, Пабло…

– Ты окажешь мне честь и примешь мое официальное предложение руки и сердца?

– Ну конечно! – когда она заплакала, он вытер ее слезы и обхватил ладонями ее подбородок. – Но кольцо почему-то лежит в другой комнате.

– Это лишь способ завлечь тебя обратно в постель, любимая, – ласково поддразнил Пикассо.

– Меня не нужно завлекать. Я и так твоя.

Они прошли в спальню, где он взял шкатулку с подушки и вложил ей в руки.

– Надеюсь, тебе не захочется чего-то другого, – сказал Пикассо, когда Ева открыла шкатулку и обнаружила изящно гравированное серебряное кольцо с большим рубином в центре.

– О, Пабло, какая изысканная вещь!

– Как и ты, ma jolie. Моя мать была очень довольна, что именно ты получишь его, – он надел кольцо на палец Евы и страстно поцеловал ее. – Сегодня вечером мы встретимся с Гертрудой и Алисой и официально отметим нашу помолвку. Им не терпится увидеть твое кольцо.

– Они знают? – удивленно спросила Ева.

– Ну, я же должен был кому-то рассказать. Кроме того, они обе сильно переживали за нас.

– Я рада, что понравилась им.

– Они обожают тебя, – заверил Пикассо. – Как сделают все мои друзья, когда узнают, какая ты замечательная женщина и какое счастье ты мне подарила.

Ева подумала, что она находилась на верном пути. Несмотря на неотвязный бронхит и жуткое подозрение доктора Руссо, она любила мужчину своей мечты, он любил ее, и скоро они поженятся. Она должна сосредоточиться на хорошем, только это имело значение.

Глава 29

Весной Ева и Пикассо вернулись в Сере. Несмотря на буйный мистраль и пронизывающий холод, Пикассо лихорадочно работал над новой серией полотен в кубистском стиле. Поскольку работа отнимала большую часть его времени, Ева старалась чаще отдыхать, чтобы избавиться от постоянной усталости и кашля, который по-прежнему не оставлял ее. Сидя у камина в доме с закрытыми ставнями, она писала письма родителям и даже послала открытку Алисе и Гертруде. Алиса ответила ей, Ева написала снова, и постепенно это вошло в привычку.

Было приятно иметь друзей по переписке, и Гертруда тоже иногда писала ей, хотя большая часть ее писем была адресована Пикассо. Их связывала старая дружба, поэтому Ева не обижалась. Но она любила мастерский стиль Гертруды и ее своеобрзное чувство юмора.

По вечерам, когда ветер немного стихал, Ева и Пикассо гуляли вдвоем по бескрайним полям, заросшим травой, и планировали предстоящую свадьбу. Иногда, после заката, они отдыхали в городском кафе «Гранд» под мерцающими фонарями и читали друг другу письма, полученные от своих друзей. Жизнь казалась совершенно идиллической. В один прекрасный день ветер прекратился, воздух потеплел, и все вокруг внезапно изменилось.

– Это о моем отце, – объявил Пикассо, державший в руках только что прочитанное письмо из Барселоны. – Лола пишет, что ему стало хуже.

– Ох, Пабло.

– Полагаю, мне не следует удивляться, но я все же удивлен. Когда я был мальчишкой, он казался мне таким сильным… Я сердился на него за то, что он заставлял меня рисовать. Он хотел, чтобы я стал настоящим художником, каким ему так и не удалось стать. Довольно долго я не понимал, что старик умел хорошо рисовать только голубей.

– Он передал тебе потрясающий талант. Это достаточно веская причина, чтобы любить его.

– Ты поедешь со мной в Барселону.

Последние несколько дней Ева снова чувствовала себя слабой и больной, но до сих пор так ничего и не сказала Пикассо. Вчера, когда он застал ее во время приступа кашля – как уже случалось раньше, в Париже, – она убедила его, что это всего лишь легкая простуда, подхваченная во время поездки. Она определенно не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы выдержать долгий путь до Барселоны, особенно сейчас, когда становилось жарко. Кроме того, будет полезно побыть одной, пока ей действительно не станет лучше.

– Я не могу оставить тебя одну, – заявил Пикассо, когда она сообщила о своем намерении остаться. – Макс хотел приехать в Сере, чтобы лично убедиться, почему художников так тянет сюда. Он составит тебе отличную компанию. Я дам Канвейлеру указание оплатить ему дорогу. Ты почти не заметишь моего отъезда.

– В этом нет необходимости, Пабло.

– Я не могу одновременно беспокоиться о тебе и о моем отце. Кроме того, тебе нравится Макс.

– Да, это правда, – ответила Ева, хотя дело было в другом. Она знала, что Макс был предан Фернанде. Она по-прежнему желала завоевать его доверие, но не хотела добиться этого таким образом, особенно когда чувствовала себя больной.

– Тогда считай дело решенным. А когда я вернусь, ты хорошо отдохнешь, и снова наступит весна. Мы вернемся в Париж и назначим дату свадьбы. Но я хочу, чтобы моя невеста была здоровой.

– Так и будет, – пообещала Ева.

Пока Пикассо был в Барселоне, наступила весна, обрушившаяся на Сере проливными дождями. Ливень шел много дней подряд, и земля повсюду превратилась в раскисшее болото. Небо приобрело свинцово-серый оттенок, и кашель у Евы усилился. Все это время они с Максом Жакобом были вынуждены делить небольшой загородный дом, который казался еще теснее из-за невозможности выйти на улицу больше чем на несколько минут. Из чувства долга перед Пикассо Макс стал все чаще сидеть с ней у камина в гостиной, хотя они в основном молчали.

– Мне действительно жаль, что так получилось, – сказала она однажды ранним вечером, когда небо покрылось черными тучами и вот-вот должна была разразиться гроза. Оба они держали на коленях раскрытые книги.

Макс поднял голову.

– Чего вам жаль?

Она уловила в его голосе слабый намек на раздражение, но решила продолжить.

– Я просила Пабло не настаивать на вашем приезде сюда, пока его не будет.

– Он весьма настойчивый человек, если не сказать упрямый.

Ева улыбнулась.

– В этом я готова с вами согласиться. Может быть, вы что-нибудь объясните мне, Макс… с мужской точки зрения?

– Это может оказаться трудно или легко, в зависимости от предмета обсуждения.

Ева знала, что он любит подшучивать над своей сексуальностью, но лишь улыбнулась и продолжала:

– Что, кроме несомненной красоты, так сильно привлекает людей в Фернанде?

– Может, стоит высказаться конкретнее? – его тон свидетельствовал, что он перешел к обороне.

– Я не хочу никого обидеть, но мне кажется удивительным, что многие друзья Пикассо были готовы отказаться от него ради Фернанды. В конце концов, они дружили с Пабло еще до того, как познакомились с этой женщиной.

– Превосходный вопрос, – Макс какое-то время смотрел на Еву, а потом снял маленькие круглые очки для чтения. – Вас беспокоит, что она может отвоевать его своими таинственными чарами, если вы не разберетесь, в чем они заключаются.

– Наверное, так, – призналась Ева.

– Вы действительно очень разные.

– Фернанда очень долго была рядом с ним, и он хотел этого.

Ева видела, что эта мысль до сих пор не приходила ему в голову. Он глубоко вздохнул и посмотрел на нее.

– В нашей маленькой компании все тесно связаны друг с другом, не так ли? При этом мы все связаны через Пикассо и таким образом друг с другом. Даже с вами и Фернандой.

– Вот именно. Дело не в том, что она мне не нравится или я по какой-то причине недолюбливаю ее. Однако я не понимаю основу вашей верности ей.

– Мы преданные люди, и большинство из нас по той или иной причине жалеют ее. У Фернанды была очень трудная юность. Пикассо никогда не рассказывал вам об этом?

– Он не любит говорить о ней.

– Родители бросили Фернанду, поэтому она воспитывалась в семьях дяди и тети, которые практически не уделяли ей внимания. Чтобы отделаться от них, она вышла замуж за человека, который избивал ее. Тогда она сбежала от него в Париж. Бедная маленькая птаха была слишком испугана, чтобы потребовать развода, поэтому они с Пикассо так и не смогли пожениться. Все мы, кто был с ним с самого начала, знаем эту историю. Это делает ее недостатки гораздо более терпимыми.

Бревно в очаге с треском распалось пополам, и яркий каскад искр осветил комнату.

– У каждого из нас за плечами остались голодные годы, – продолжал он. – Такие вещи объединяют людей.

– Это я могу понять. Но Пикассо все-таки порвал с ней, и все началось еще до знакомства со мной.

– Ах, но отношения между любовниками – это совершенно особенная вещь. Если вы сошлетесь на меня, то я буду отрицать, что рассказал об этом, но наша дорогая Фернанда изменяла Пабло, и не один раз, о котором вы знаете, а вполне регулярно. Она слишком часто пыталась манипулировать его чувствами к ней. Тот факт, что последний раз она изменила ему с художником, для Пикассо был высшей формой предательства.

– Макс?

– Гм-мм?

– Спасибо, что рассказали об этом.

– К своему ужасу, должен признаться, что в конце концов привязался к вам. Вероятно, уединение, постоянные дожди и сельская атмосфера ослабили мою обычную сдержанность.

– Возможно, – ответила Ева и едва заметно улыбнулась. Она снова посмотрела на раскрытую книгу. – Наверное, так оно и есть.

В следующие дни Ева и Макс часами беседовали о живописи и поэзии, а также о вере. Ева спросила о его интересе к хиромантии и картам Таро; хотя она сомневалась в таких предсказаниях, ей было любопытно. Она также обнаружила, что Макс действительно нравится ей, хотя и раньше подозревала это.

– Если мы будем венчаться, вы придете? – спросила она. Хотя Макс был евреем, он уже признался ей, что не видит пользы в религиозных организациях.

– Нас всех поразит молния, если я это сделаю, – отшутился он.

– Мы с Пабло готовы рискнуть.

– Он говорил, что вы смелая девушка, но теперь я сам начинаю в этом убеждаться.

– Я рада. Мы не хотели бы венчаться без всех наших друзей и членов семьи.

Он немного помедлил.

– Вы хотите, чтобы я пришел, даже несмотря на мою преданность Фернанде?

– О, я всерьез намерена украсть частицу этой преданности, – проворковала Ева.

Оба рассмеялись.

– Что же, я подумаю об этом.

Внезапно она согнулась пополам в сильнейшем приступе кашля. Когда вода не помогла, Макс был вынужден поднять ее и отнести в постель. Ева была бледной и очень слабой. Казалось, с каждым днем ее состояние становится все хуже. Макс сказал, что он опасается пневмонии.

– Мы должны написать Пикассо и спросить, что нам делать, – настаивал он на следующий день. Он сидел возле широкой стариной кровати из красного дерева, такой мягкой, что казалось, будто Ева тонет в ней. Сейчас он собирался положить ей на лоб новый холодный компресс.

– Нет! – воскликнула она.

– Но такой кашель – очень дурной знак.

Заботливость Макса вдруг показалась ей подозрительной.

– Я же сказала – нет!

– Тогда разрешите мне вызвать врача.

– Вы слишком переживаете из-за пустяков, Макс. Это всего лишь кашель.

– Пикассо оторвет мне голову, если узнает, что я не помог вам.

Загрохотал гром, и свет в доме замигал.

– Вы переписывались с Фернандой с тех пор, как приехали сюда. Я видела письма в почтовом ящике. Как она поживает? – спросила Ева, прервав неловкое молчание и решив сменить тему.

Макс критически посмотрел на нее, перед тем как ответить.

– Не слишком хорошо. Но Аполлинер нашел ей работу, и теперь она читает стихи в «Шустром кролике».

Ева знала эту скромную таверну на Монмартре. Было трудно представить, как сильно изменились обстоятельства – и для Фернанды, и для Аполлинера. Ева прижала к щекам холодную ткань. Еще ей хотелось спросить о поэте и узнать, что стало с человеком, перед которым она некогда преклонялась и который переживал трудные времена после скандала с кражей «Моны Лизы».

– Я думала, Фернанда работает в модном доме Пуаре.

– Сначала так оно и было, но что-то там не сложилось. Она слишком гордая женщина.

Ева протянула Максу компресс. Макс прополоскал его в холодной воде и снова положил ей на лоб. Он стал удивительно терпелив и внимателен к ней.

– У вас доброе сердце, Макс. Фернанде повезло, что у нее такой друг.

– Вообще-то в последние дни мне пришлось сделать выбор.

Дождь сплошной пеленой висел за окнами. Они уже так давно находились в этом доме одни, что откровения давались легко.

– Я не могу быть предан вам обеим и сохранять дружбу с Пикассо. Поэтому, в отличие от других, я выбрал вас.

– О Господи. Я никогда не стала бы просить об этом… по крайней мере, не так скоро. Мне казалось, что должно пройти много времени.

– Меня никто не просил. Просто, когда речь идет о Пикассо, нужно выбирать что-то одно. Я должен быть абсолютно верен либо вам, либо ей. Он в этом отношении требовательный человек, но я люблю его, несмотря ни на что. Полагаю, теперь я знаю, почему он предложил мне составить вам компанию.

– Не рассказывайте ему, что я была больна, Макс. Вы знаете, как его пугают болезни. Мне уже лучше.

– Нет, вам не стало лучше. Но я уважаю человека, который может надеть костюм в «Мулен Руж» и сделать то, что сделали вы, поэтому я исполню ваше желание. Если Пикассо сам не узнает. Но, когда вернется, я ничего ему не скажу.

– Спасибо.

– Имейте в виду, я считаю это ошибкой. Но я сам наделал в жизни столько ошибок, что не могу вас винить. – Его смех заполнил неловкую паузу и отголосками раскатился по старому дому. – Вы же знаете, что Пикассо все равно будет любить вас, даже если вы заболеете.

– Я еще не готова так рисковать, – призналась Ева, когда очередной удар грома сотряс оконные стекла.

Дон Хосе умер в мае. Он был мощной силой в жизни своего единственного сына, и Пикассо ощущал тяжкий груз невысказанных слов и неспособность это исправить. Несколько дней он молчал и в конце концов решил один отправиться в Барселону. Ему хотелось взять Еву с собой, но в Испании считалось неподобающим приводить на похороны женщину, не связанную узами родства с покойным. А Ева, несмотря на желание быть рядом с ним, с облегчением поняла, что получила еще одну небольшую отсрочку, чтобы поправить здоровье.

На время своего отсутствия Пикассо послал за Хуаном Грисом и попросил его присоединиться к Максу и Еве в Сере. Друзья поддержат ее в это непростое время, писал он из Испании, и скоро они наконец воссоединятся. Ева не сомневалась, что Макс сдержит свое слово. Она должна была кому-то доверять. Пока Гертруда и Алиса находились на отдыхе в Италии, Макс Жакоб был единственным надежным кандидатом. Дружба Пикассо с Гертрудой была слишком прочной и долговечной, чтобы Ева могла поделиться с ней своими опасениями, даже если бы захотела этого. Когда она писала Алисе, то старалась поддерживать легкомысленный тон.

Дожди прекратились в начале июня, но на горизонте остались два темных облака: в Испании траур по усопшему соблюдали в течение года, и в это время нельзя было играть свадьбу… Крошечная опухоль в груди Евы на ощупь казалась больше, чем раньше.

Глава 30

Июль в Сере наконец выдался теплым и сухим. Бульвары, древнеримские стены и бастионы украсились зеленой порослью, и платаны снова отбрасывали густую тень по всему городу.

После возвращения из Барселоны Пикассо вообще не говорил о своем отце или о похоронах, но образы в некоторых его работах отражали глубину его скорби. Ева не знала, чем ему помочь, пока у нее не появилась одна идея. Она решила сделать для Пикассо сюрприз и договорилась о том, чтобы в Сере из Парижа доставили Фрику.

Огромная лохматая собака радостно лаяла и виляла хвостом, а Пикассо катался с ней по траве в саду за домом, исполняя привычный ритуал встречи.

Остаток лета проходил безмятежно, и они вчетвером поселились в просторном каменном доме в Сере. Пикассо занимался живописью с Хуаном Грисом, но большую часть времени авторитетно оценивал то, что называл «несовершенными кубистскими экспериментами» своего друга. Макс пытался сочинять стихи, а когда здоровье Евы пошло на поправку, она начала для всех готовить. Однажды Пикассо настоял на том, чтобы отвезти их на бой быков в каталонский город Фигерас. По его словам, такое мощное и величественное зрелище должно благотворно повлиять на работу, и он будет только рад, если Ева присоединится к мужчинам. Она решила составить им компанию. Большую часть времени девушка сидела на трибуне, прикрыв глаза рукой, и с трудом удержалась от слез в самом конце, который показался ей просто варварским. Но, как она уже много раз внушала себе, если это была часть мира Пикассо, то нужно научиться ценить и принимать ее.

Ранними вечерами Ева и Пикассо брали Фрику на долгие прогулки по окрестным лугам и полям, когда воздух становился прохладнее и поднимался легкий ветер. Они держались за руки, бродя по высокой траве. Пикассо прокладывал путь испанской тростью, а Фрика бежала впереди.

– Очень жаль, что приходится отложить свадьбу, – сказал он однажды вечером, когда они спускались по травянистому склону холма.

После возвращения Пикассо из Барселоны он впервые упомянул о смерти своего отца и невозможности сыграть свадьбу в течение года после похорон. В ответ Ева сжала его руку, радуясь тому, что он наконец был готов поговорить с ней о доне Хосе. Солнце уже садилось, окрасив дальний горизонт в оттенки алого и золотистого цветов.

– У нас будет другая весна, – с легкой улыбкой проговорила она.

Внезапно впереди раздался лай, сопровождавшийся жалобным воем и злобным рычанием.

– Господи, нет! Фрика! – Пикассо перехватил трость как дубинку и пустился бегом к подножию холма, где находилась Фрика.

Ева побежала следом и вскоре увидела двух дерущихся собак, одна из которых была черной как ночь и по размеру гораздо меньше Фрики, но отличалась невиданной агрессивностью. Скулящий вой Фрики наполнял воздух, пока Пикассо кричал и свистел, стараясь отвлечь соперника от своей собаки. Тем не менее он не смог ей помочь.

Час спустя Пикассо нанял фермера с автомобилем, для того чтобы отвезти Фрику к ветеринару. Ему пришлось пообещать этюд со своей подписью за то, что он оторвал этого человека от ужина. Раненая Фрика свернулась клубком на коленях у Пикассо, сидевшего сзади, и лишь иногда поскуливала.

Пикассо молчал, пока они ехали по бесконечной сельской дороге за несколько миль от Сере. Стало уже совсем темно. Он смотрел вперед, положив руку на шею животного, которое любил уже много лет. Еве показалось, что он ведет безмолвный разговор с Богом; его губы иногда начинали шевелиться, а темные брови хмурились.

Она понимала, что Пикассо вне себя от горя, но на этот раз была бессильна хоть чем-то помочь ему. Ветеринар не сообщил ничего обнадеживающего. Фрика должна была умереть от ран, и они могли лишь надеяться на то, что сумеют сделать ее последние дни более или менее сносными.

Незадолго до рассвета Ева проснулась от шепота Пикассо.

– Я знал, что не должен доверять тебе! – сказал он. – Я с самого начала знал это.

Какое-то мгновение Ева попыталась понять, что он имеет в виду, но потом все встало на свои места. Пикассо явно обращался к Богу.

Ева прикоснулась к его влажной от пота щеке. К счастью, Фрика спала в корзине рядом с кроватью после хорошей дозы снотворного.

– Бог не виноват, – прошептала она. – Та собака была бешеной.

– У Бога всегда есть выбор. Он забирает всех, кого заблагорассудится, и плевать хотел на любовь!

Еве нечего было возразить. У нее разрывалось сердце, когда она видела Пикассо в таком состоянии.

– Эта собака была моим товарищем… Когда дела шли плохо, Фрика всегда находилась рядом… как я любил ее, – он опустился на подушку и с силой провел пальцами по волосам, глядя в потолок. – Это глупо, но казалось, что она всегда будет со мной.

– Мы о ней позаботимся.

– Ева, ты слышала, что сказал ветеринар. Фрика уже не выздоровеет.

– Тогда мы поможем ей встретить конец.

– Я не могу этого сделать. Не могу быть рядом, видеть ее агонию и смерть и чувствовать себя таким же беспомощным, как рядом со своей сестрой!

– Все имеет свой конец, Пабло. Мы все рано или поздно умрем.

– Не хочу этого слышать. Я не потерплю смерти рядом с собой. Все решено!

На следующее утро Пикассо заплатил фермеру, чтобы тот застрелил Фрику.

– Одной пули будет достаточно, – сказал он Еве с холодной решимостью, испугавшей ее. – Это более гуманно, чем продлевать ее страдания.

Они с Евой стояли в отдалении и ожидали выстрела. Пикассо должен был удостовериться, что дело сделано. Потом он решил сам выкопать могилу под старой вишней на склоне холма.

С тех пор как они познакомились, Пикассо дважды плакал. В ту ночь он впервые открыто рыдал в объятиях Евы. Он не обращался к ней прямо, но лишь снова и снова шептал, уткнувшись в ее волосы, что презирает Бога, который делает ужасные вещи и забирает тех, кого любишь больше всего.

Все старались как-то поднять ему настроение после смерти Фрики, но Пикассо полностью погрузился в свое горе. Хуан Грис купил ему билеты на очередную корриду, а Макс с Евой пригласили на поэтические чтения в городе. Ева написала Гертруде и Алисе, надеясь получить от них дельный совет. Гертруда хорошо знала Пикассо; если есть какой-то выход, она должна найти решение.

«Привезите его в Париж, здесь он сможет работать и быть среди друзей», – посоветовала она. Ева согласилась с тем, что ему нужна перемена обстановки. Нужно было покинуть место, где произошло роковое событие. Теперь, когда они были обручены, им понадобится новая квартира – настоящий дом, который она выберет сама. Квартира на бульваре Распай была не только сумрачной и унылой, но и наполненной воспоминаниями о Фрике. Собачьи игрушки и подстилки будут разбросаны повсюду, когда они вернутся в Париж.

Новая квартира должна быть обставлена женщиной и наконец-то ничем не напоминать о его прошлом.

Для того чтобы заманить Пикассо обратно в Париж, Ева однажды вечером, когда они собрались в саду за домом, вслух прочитала письмо Канвейлера. Молодой делец обещал волнующие новости, но отказывался сообщать подробности до их возвращения. Ева надеялась, что это означало последний рывок к всемирной известности, маячившей на горизонте. Она втайне молилась о том, чтобы Пикассо смог оправиться от ужасных летних потерь и с достоинством принять эту славу. Тогда ей тоже станет лучше.

Сейчас Пикассо как никогда нуждался в ней, чтобы вновь обрести душевные силы и взять себя в руки. Еве казалось, что с того времени, как они познакомились, она узнавала все больше новых вещей и все лучше осваивалась со способностью принимать самостоятельные решения. Она смогла найти отличную квартиру и показала ее Пикассо. В Сорге она объявила ему, что собирается стать его настоящим партнером, и это было первым настоящим испытанием для нее: она претендовала на место рядом с Пикассо в качестве человека, прекрасно разбирающегося в живописи.

– Так что ты думаешь о квартире? Мы не въедем туда без твоего одобрения, но лично я считаю ее уютной и просторной, а из окон открываются чудесные виды.

– Оттуда открывается вид на кладбище Монпарнас, – тихо проговорил Пикассо, когда они шли между деревьями по тенистому бульвару к квартире Гертруды и Алисы.

Пока они разговаривали, Ева вертела на пальце испанское кольцо, страстно желая вернуть одухотворенного и энергичного мужчину, который подарил ей это украшение.

– О, я как-то не подумала об этом. Разумеется, я могу отказать владельцу.

– Но там хорошее освещение и много окон.

– В самом деле, – осторожно признала Ева. Она просмотрела десяток квартир за два дня после возвращения в Париж и сразу же полюбила большую студию на улице Шольшер. – Улица тоже очень тихая.

– Давай обсудим это позже, – довольно резко бросил Пикассо, когда они пришли, и начал проталкиваться через толпу зевак, ожидавших у входа в субботний салон Гертруды Стайн, который уже стал парижской достопримечательностью.

Пока они шли, то слышали, как люди шепотом повторяют имя Пикассо.

– Хорошо, поговорим потом, – уступила Ева.

Гостиная уже была полна, когда они вошли, и гости поспешили навстречу, приветствуя их возвращение в столицу. Разумеется, там были Гетруда с Алисой и Лео Стайном; Макс, вернувшийся в Париж после летнего отпуска, а также Жорж и Марсель Брак.

Люди, когда-то пугавшие Еву, теперь казались ей практически близкими друзьями. Они с неподдельным интересом расспрашивали, как ей понравилось жить в провинции, что она думает о боях быков и каково ее мнение о готовности Франции к надвигающейся войне.

В Сере, где люди больше интересовались урожаем вишен и ценами на вино, об этом почти не говорили, но в Париже все обсуждали назревающие политические конфликты и возможность войны с Германией. Ева чувствовала, что трагедии «Титаника» для мира оказалось недостаточно. Такая вещь, как война, казалась невообразимой. Но она отвлеклась от мыслей о мировых проблемах и быстро обратилась к более тривиальным вопросам, теперь ее внимание привлекло поведение брата Гертруды.

– Мистер Стайн заметно изменился, – обратилась она к Алисе, когда Пикассо отошел за напитками. – Похоже, между мисс Стайн и ее братом возникли новые трения со времени нашего весеннего визита.

Алиса задумчиво посмотрела на нее.

– Судя по всему, Лео не слишком одобряет мои отношения с его сестрой, – со сдержанной улыбкой проговорила она. – Они едва не подрались из-за меня.

– Как ужасно.

– Я не должна никому об этом говорить, но Лео и Гертруда решили следовать каждый по своему пути, – более тихим голосом продолжала Алиса. – Даже сейчас, когда мы говорим об этом, они находятся в процессе раздела обширной коллекции произведений искусства. Думаю, сегодня вечером мистер Стайн пришел сюда лишь ради того, чтобы присмотреть за своими капиталовложениями.

– Мне очень жаль, мисс Токлас.

– Не стоит сожалеть. Гертруда получит все картины Пикассо! – ответила она с озорным смехом, который показался Еве особенно привлекательным. – На самом деле, есть три картины, которые они согласились передать Канвейлеру, за них он выручит гораздо больше денег, чем в первый раз. Эта сумма вам обоим не помешает. Ее с лихвой хватит на свадебный завтрак, о котором с таким восторгом говорит Пабло.

Ева не могла представить человека, пожелавшего расстаться с этими двумя великолепными женщинами. Они всегда были откровенны и добры по отношению к ней и не пытались судить ее поступки. «Печально, что они не находят такого же понимания у членов семьи», – подумала она.

– Надеюсь, наш свадебный завтрак все-таки состоится, – сказала она вслух.

– О, дорогая, почему же нет? Пабло без ума от вас, и это прекрасное кольцо безусловно свидетельствует о его намерениях.

На мгновение Ева пожалела о своих словах, но близость к женщине, так хорошо знавшей их обоих, перевешивала любые сожаления.

– Просто у нас появились определенные препятствия.

– Ах да, период траура. Но это время промелькнет так быстро, что вы и не заметите.

– Так или иначе, я немного нездорова. Не знаю, была бы я готова, если бы свадьба состоялась раньше.

Алиса ласково улыбнулась.

– Да, Пабло писал из Барселоны, что беспокоится за ваше здоровье. Но сейчас вы выглядите довольно хорошо. Кроме того, то жуткое происшествие с Фрикой должно было потрясти вас обоих. Мы рады, что вы вернулись в Париж. Вот увидите, здесь все быстро наладится.

Ева с Алисой наблюдали, как Брак и Пикассо, стоявшие поблизости, обнялись и с привычным воодушевлением завязали дружескую беседу.

– Ах, Уилбур! Тебе пора заглянуть к нам и отдать дань уважения моим новым работам, – донесся насмешливый голос Пикассо, который не преминул уязвить Брака своим излюбленным прозвищем.

– Вот видите? – спросила Алиса. – Быть среди друзей – лучшее лекарство для вас обоих.

Ева подумала о том, что впервые за несколько недель она уловила знакомый блеск в глазах Пабло. Среди этих людей, любивших его и признававших его талант, он чувствовал себя как дома. Ева не сомневалась, что теперь он наконец исцелится от болезненных воспоминаний.

В тот момент, когда она подумала об этом, в гостиную вошел Гийом Аполлинер.

– О Господи, – пробормотала Алиса, увидев поэта. – Наверное, я была слишком поспешна в своих выводах. Я не знала, что он придет сегодня вечером.

– Пабло тоже не знал, – отозвалась Ева.

Когда мужчины увидели друг друга, то начали безмолвный танец; оба были преисполнены гордости и бравады, что не предвещало ничего хорошего. Они не разговаривали после кражи «Моны Лизы», и теперь их друзья могли наблюдать, что из этого получится.

– Аполлинер, – наконец произнес Пикассо с коротким кивком, когда стало ясно, что они больше не могут избегать друг друга.

– Пикассо, – кивнул тот в ответ.

Ева чувствовала растущее напряжение. Она хотела подать знак Пикассо, но Алиса осторожно удержала ее руку.

– Пусть разбираются сами, дорогая. Эту рану не исцелишь без прижигания, а оно бывает болезненным.

Мужчины обменялись лишь несколькими фразами, и Ева готова была отдать что угодно, лишь бы услышать их разговор, но шум в многолюдной гостиной был слишком громким. Когда Пикассо направился к Гертруде через комнату, оставив Аполлинера в одиночестве, у Евы появилась идея.

– Ага, – Алиса тихо рассмеялась. – Я вижу, как у вас в голове вращаются маленькие шестеренки. Собираетесь выступить в роли миротворца, не так ли?

– Пабло тоскует по нему, Алиса. Я знаю это. Мы вернулись в Париж, чтобы он мог забыть о своих бедах, но часть его боли вызвана разрывом с Аполлинером.

– В этом есть смысл.

– Но он до сих пор кажется мне слишком неприступным. Я так любила его стихи! У меня подгибаются колени даже от мысли о разговоре с ним. Вы присоединитесь к мне, чтобы я почувствовала себя более уверенно?

– Разумеется.

Аполлинер обнял Алису, а потом пожал руку Еве.

– О, я помню вас. Находчивая костюмерша, неравнодушная к поэзии, – дружелюбно произнес он. – Я слышал о вашей маленькой эскападе в роли гейши. Рад видеть вас снова.

– Я вас тоже, мсье Аполлинер.

– Называйте меня Апо, как делают мои друзья. Насколько я понимаю, вы теперь вместе с Пикассо?

– Мы обручены.

Он удивленно приподнял брови.

– Тогда примите мои поздравления. Надеюсь, вы окажете на него благотворное влияние, и он станет не таким суровым – по крайней мере, с виду.

– Мсье Апо, во вторник я собираюсь утроить небольшой ланч, чтобы отметить наше возвращение в Париж, – сказала Ева, оставив последние слова поэта без внимания. – Все будут рады, если вы тоже придете к нам. Правда, Алиса?

– Ну и ну, – Аполлинер нахмурился. – Не думаю, что Пикассо будет особенно рад, с учетом обстоятельств.

– Нет-нет, он обрадуется. Кроме того, вы будете моим личным гостем.

– Мило и смело, – отозвался Аполлинер. – Должен признаться, у меня возникает искушение.

– Мы с Гертрудой определенно будем рады вашему обществу, – добавила Алиса.

– Значит, решено, – жизнерадостно заключила Ева. – Ну, или почти решено. Мсье Апо, сейчас друзья нужны Пабло больше, чем когда-либо раньше, даже если он еще не вполне понимает это.

– А вы собираетесь позаботиться о том, чтобы он получал все необходимое.

– Можете считать, что так, – заверила Ева.

По возвращении домой Ева быстро отправилась в постель и ждала там Пикассо, пока он раздевался.

– Ты хорошо провел время сегодня вечером? – спросила она.

– Приятно было встретиться со старыми знакомыми.

– Даже с Аполлинером?

– Я вряд ли мог избежать встречи с ним, особенно с его-то ростом!

Хотя его голос звучал нейтрально, Еве показалось, что она уловила намек на нежность. Нужно было использовать удобный момент.

– Я пригласила его на ланч во вторник. Надеюсь, ты не будешь возражать. Алиса и Гертруда тоже придут.

На какое-то мгновение Еве показалось, что Пикассо готов обрушиться на нее с упреками за двойную игру. Он по-прежнему был сам не свой после смерти Фрики. Ева задержала дыхание в наступившей тишине. Пикассо молча вышел из спальни и вернулся с блокнотом для эскизов и угольным карандашом. Ева промолчала, когда он откинул одеяло и увидел ее обнаженной.

– Когда они придут?

– В час дня.

Пикассо уселся со скрещенными ногами у подножия кровати и начал рисовать. Она старалась лежать неподвижно, но это было трудно под его напряженным взглядом, перемещавшимся взад-вперед, от нее к бумаге и обратно. Она наблюдала, как он набрасывает контуры и заштриховывает их, пока не увидела силуэт женщины, обретавший на листе бумаги форму. Впервые за несколько недель она ощутила истинную близость между ними.

– Подними руки над головой на подушке. Это придаст лучшую форму прекрасным изгибам твоего тела.

Ева сделала, как он попросил; вскоре Пикассо отложил блокнот и приблизился к ней. Она заметила, что он изобразил ее в классической традиции, без каких-либо намеков на кубизм.

– Не знаю, почему я раньше не настаивал, чтобы ты позировала для меня. Твое тело вдохновляет моментально.

– Рада, что ты так считаешь.

– О, не сомневайся, – он изогнулся над ней и страстно поцеловал ее.

Ева подумала о том, сколько времени прошло с тех пор, когда они впервые страстно поцеловались и чувственно прикасались друг к другу в прелюдии любовной игры. После смерти Фрики ей казалось, что они лишь совершают механические движения. Она не сознавала, как соскучилась по ощущениям, которые дарил ей только Пикассо. Он искусно провел пальцами по ее шее до изгиба плеча, и она почувствовала, как будто тает, сливаясь с ним. Кончиками пальцев он погладил одну ее грудь, потом перешел к другой. По мере того как страсть усиливалась, прикосновения становились более требовательными. Он крепко сжал ее грудь и запустил язык в ее рот. Внезапно его рука замерла, а выражение лица Пикассо изменилось.

– Что это? – спросил он, надавив пальцами на грудь сбоку.

– Ничего особенного.

– Это опухоль!

– Ничего особенного, – снова заявила она и подтянула одеяло к подбородку.

Между ними повисло молчание, и Ева поняла, что будет дальше.

– Ты знала? Ты давно знала о ней?

– Разумеется, я знала, это же мое тело.

– Ты лгала мне?

– Ты ожидал, что я буду совершенной.

Он с силой прижал ладони к лицу. Его черные волосы рассыпались по плечам.

– Ты и есть совершенство. Я люблю тебя всю.

Ева инстинктивно обняла его; казалось, что долгие месяцы молчания и недомолвок внезапно обрели собственную жизнь.

– Можешь уйти от меня, если захочешь. Я не в силах ничего изменить. Врач думает, что это рак. И да, я скрывала это от тебя. Теперь тебе все известно. Это хорошая причина, чтобы уйти от меня, как ты сделал с Фернандой!

Ева разрыдалась, оплакивая все, к чему она так долго стремилась и о чем мечтала. Теперь она все потеряет, если опухоль действительно окажется злокачественной. Все это время она носила в себе тяжкий груз страха.

– Ты знала, как я отношусь к болезням, – наконец сказал Пикассо, не глядя на нее.

– Бронхит, с которым я боролась, достаточно сильно беспокоил тебя, особенно после болезни твоего отца.

– Никто не знает обо мне так много, как ты. Ты должна была мне довериться.

Ева не хотела рассказывать ему о докторе Руссо, который настоятельно рекомендовал ей провести дальнейшие анализы. Но, в конце концов, она призналась во всем.

– Значит, в понедельник мы первым делом отправимся к доктору Руссо и посмотрим, что можно сделать для тебя.

– Мне будет стыдно. Он считает, что я мадам Умбер. Если ты придешь со мной и скажешь, кто ты такой, он поймет, что это неправда. Он узнает, что мы не женаты.

– В понедельник он узнает, что ты мадам Пикассо, потому что ты уже почти стала ею. Я никогда в жизни так не сердился, Ева, но клянусь: я не потеряю и тебя тоже! Мы с Богом можем презирать друг друга, но он не может добавить тебя к списку моих наказаний!

Она не знала, было ли это обычным утверждением или вызовом, брошенным Богу. Но на следующее утро Пикассо сказал ей, что ему нужно немного побыть одному. Он встал, оделся и вышел из квартиры, даже не поцеловав ее на прощание. Ева слышала, как хлопнула дверь. Она позволила ему уйти, потому что понимала, какую роль ей пришлось сыграть. Она не винила Пикассо, потому что все равно не могла поступить иначе: она слишком любила его.

Теперь оставалось надеяться, что доктор Руссо определит лишь кисту, что в целом она здорова, и жертва, принесенная ради Пикассо, стоила той цены, которую она заплатила.

Хирургическая операция по удалению опухоли была серьезной процедурой, но извлечение объемного образования вместе с окружающей тканью было единственным способом определить, имеет ли оно злокачественную природу. В душе Ева понимала, что так и будет, но они с Пикассо никому не скажут об этом – даже Гертруде и Алисе или членам ее семьи. Она бы этого не вынесла. Все, что было связано с этой интимной частью ее тела, принадлежало только Еве. Как бы сильно она ни старалась не думать об этом, она не могла забыть идеализированные образы женских тел, которые Пикассо изображал в своих эскизах, этюдах и картинах. Как бы он ни отрицал свою тягу к совершенству, на каком-то глубоком уровне она имела для него важное значение.

Результаты анализов были оглашены с суровым равнодушием. Пикассо сидел рядом с больничной кроватью Евы и держал ее за руку.

Несомненно, это была злокачественная опухоль. Если мадам Пикассо не хочет рисковать распространением болезни, врач рекомендует операцию по удалению обеих грудей и лимфатических узлов вокруг них. Процедура будет сопровождаться курсом радиационной терапии, повторяющейся ежедневно в течение нескольких недель.

Пока доктор Руссо стоял над ними и сухо описывал подробности будущего расчленения ее тела, Ева впала в такую истерику, что ей пришлось дать успокоительное. Когда врач ушел и она наконец заснула, Пикассо вышел из больницы, завернул за ближайший угол, прислонился к стене и заплакал.

Глава 31

Гнев окутывал Пикассо, как темное облако. За пределами этого облака он различал очертания чего-то хорошего в своей жизни, но почти ничего не чувствовал. Только гнев мог достучаться до его души. Несмотря на холодную погоду, он почти час простоял на широкой лестнице Сионского аббатства, глядя на двери церкви, украшенные искусной резьбой, и пытаясь решить, стоит ли зайти внутрь. Кучка сухих зимних листьев прибилась к его черным ботинкам, пока он бормотал проклятия по-каталонски. Ему не хотелось менять свое отношение к Богу, способному на такую жестокость. Разве смерти Кончиты было недостаточно?

Пикассо не знал, на что рассчитывать: умилостивить Бога или урезонить Его. Пока он стоял, размышляя об этом, одна створка высоких дверей неожиданно распахнулась. Темноволосый алтарный служка в черной рясе с белым стихарем и четками из слоновой кости в руках вышел наружу. На какой-то момент, когда их взгляды встретились, у Пикассо мелькнула абсурдная мысль, что он видит старого знакомого. Он покачал головой и согрел дыханием застывшие ладони, пока мальчик держал дверь.

– Не хотите ли зайти, мсье? Кажется, скоро пойдет дождь.

– Нет… Да… Полагаю, что да. Merci bien[68].

Мальчик провел его внутрь и куда-то исчез, и Пикассо подумал, не померещилось ли ему все это. Он сгорбился на одной из задних скамей, не в силах преклонить колени. Он был слишком сердит на Бога, чтобы выказывать такое почтение.

Как это могло случиться? Они были так счастливы и влюблены друг в друга. Ева была молода и полна сил. С тех пор как они познакомились, он проделал огромную работу, а ей удалось укротить необузданную сторону его натуры. Пикассо искренне верил, что она была его музой. Он нуждался в ней.

Как она могла все эти месяцы утаивать от него правду? Ева была вынуждена жить во лжи, и это разрушило что-то важное между ними. Он невольно чувствовал себя преданным. Было ли это предательство равным измене Фернанды? Этого он пока что не знал.

Пикассо проклинал себя за то, что гневался на нее, но ничего не мог поделать со своими чувствами. Образ любимой женщины, слабой и беспомощной, лежащей на больничной кровати, лишал сил его самого. Ему хотелось убежать от всего на свете… даже от нее.

Пикассо потерял счет времени, сидя в огромном сводчатом зале, где пахло ладаном и свечным воском, и глядя на сияющие фрагменты витражного окна над алтарем. Убийца невинных, сцена из книги Исхода.

– Ну хорошо, Господи, я здесь. Я вернулся. Чего Ты хочешь от меня? – с тихим отчаянием спросил он. – Прошло уже много времени с тех пор, как мы беседовали в последний раз. Но теперь я готов заключить сделку.

Примирившись с мыслью о том, что он считал попыткой умиротворения и примирения с Богом ради Евы, Пикассо наконец вышел из церкви. Он больше не видел ни алтарного служку, который впустил его, ни кого-либо еще.

Под промозглым зимним дождем Пикассо направился к станции метро. Никем не узнанный, он проехал под городом с толпой таких же безликих парижан и вышел на платформу. Он чувствовал, что не готов вернуться в больницу. Ему нужно было еще немного побыть одному, чтобы прийти в себя.

Когда он вышел из метро возле Монмартра и поднялся по крутой лестнице рядом с фуникулером, дождь прекратился, но серые сумерки были очень холодными. В одиночестве он бродил по узким, извилистым улочкам, не думая о том, куда идет. Он прошел мимо кафе «Розовый дом», которое сейчас не работало. Двери и ставни были закрыты, его дружба с Рамоном тоже закончилась. Он был удивлен, когда в итоге оказался на улице Соль перед живописным кабаре «Шустрый кролик».

Охваченный внезапной ностальгией, Пикассо толкнул парадную дверь. Она распахнулась со знакомым скрипом. Слава богу, некоторые вещи не меняются, подумал он. Сейчас он поздоровается с Фредом, бородатым владельцем заведения, выпьет кружку пива, а потом отправится в больницу.

Помещение было небольшим и темным, таким его и помнил Пикассо. Вечер только начинался, и большинство столиков пустовало. Когда Пикассо осматривался по сторонам, его взгляд наткнулся на неожиданное зрелище. Фернанда сидела одна на табурете в центре комнаты. На ней было надето простое черное платье, она читала вслух стихи из красного томика, который крепко держала перед собой обеими руками. Ему показалось, что никто не слушает ее, да и она сама не заметила его прихода. В ее голосе по-прежнему звучали чувственные нотки. Когда-то, в другой жизни, одних лишь звуков этого голоса было достаточно, чтобы соблазнить его.

Пикассо сгорбился в глубокой тени, потрясенный ее падением. Он испытал прилив жалости, а потом задумался: возможно, Бог решил испытать его? Сможет ли открыть дверь в свое прошлое?

Разумеется, он не мог так поступить. Это была лишь дикая мимолетная мысль, как и многие другие странные образы, мелькавшие в его сознании. Перед уходом он мог бы оставить для нее несколько франков на стойке бара, но Фернанда заставит бармена признаться, кто оставил эти деньги, а Пикассо не мог дать ей надежду на примирение. Для него в мире не осталось никого, кроме Евы и его любви к ней.

Весь гнев, который он испытывал раньше, мало-помалу начал отступать, когда он снова представил себе Еву, лежавшую на больничной кровати, и увидел в ее глазах страх перед будущим. У него сжалось сердце. Все это время она старалась избавить его от забот о своем здоровье и молча носила в себе эту ужасную болезнь. Сама мысль об этом была невыносимой для него. Он негодовал на себя за то, что рассердился на нее, когда она больше всего нуждалась в нем. Да, болезнь по-прежнему пугала его. Но, наверное, Бог все-таки поработал над ним, исцелив старые раны и предоставив еще одну возможность справедливо поступить с любимым человеком.

В то же мгновение Пикассо понял, что вовсе не гнев овладел им, когда он обнаружил опухоль в ее груди. Это был страх.

«Я просто не могу потерять ее», – в отчаянии подумал он. Пикассо особенно страшился мысли о том, что однажды ему придется увидеть смерть Евы, как он видел смерть Кончиты. И теперь, как и в прошлый раз, он будет бессилен помешать этому.

– Нам нужно перестать встречаться в больницах. Люди начнут говорить об этом.

Ева открыла глаза и сразу же увидела милую улыбку Сильветты. Ее подруга сидела на краю кровати. Ева попыталась выпрямиться и прислониться к белому металлическому изголовью, но испытала резкую боль и передумала.

– Пабло сказал тебе, что я здесь?

– Он просил меня прийти, – ответила Сильветта.

– Не сомневаюсь, что это потому, что он сам не может смотреть на меня.

Сильветта взяла ее за руку.

– Ева – ma cher amie[69], – почему же ты никому не сказала раньше? Такие ужасные вещи нельзя держать в себе.

Ева отвернулась, но она не могла скрывать правду.

– Я думала, что это пустяки. Я так сильно хотела, чтобы это оказалось ерундой! Знаю, это звучит нелепо, но прошлым летом, когда у меня начались приступы кашля, я внушила себе, что это лишь киста, реакция моего организма на обострение бронхита. У меня всю жизнь были слабые легкие, но мне казалось, что если я избавлюсь от кашля, то опухоль пройдет сама собой.

– В самом деле? А если бы она не прошла, что ты собиралась делать?

– Наверное, я даже не думала об этом из-за паники. Решимость и знание – это не одно и то же. Теперь я знаю, что совершила ошибку. Пикассо просто в ярости из-за меня, Сильветта.

– Бог ты мой, разве у него нет на это права?

– Ты не понимаешь, – слезы застилали Еве глаза, и она сдерживалась, чтобы не расплакаться. – Хирургическая операция, на которой настаивает врач, чтобы полностью избавиться от рака, изуродует меня. Доктор Руссо выразился вполне определенно. Меня разделают, как на бойне. Вместо грудей останутся лишь чудовищные шрамы. Я еще могу подождать до лета, чтобы убедиться, что опухоль не распространяется. Но если появятся метастазы, то на моем будущем будет поставлен крест…

– Ох, Ева, – Сильветта сжала ее руку. Теперь обе девушки плакали.

– Доктор Руссо рекомендует мне до конца зимы отправиться куда-нибудь, где тепло, и по возможности собраться с силами. На всякий случай. Так он и сказал: на всякий случай.

– Ты говорила со своими родными? Они должны знать об этом. Я могу съездить к ним, если хочешь.

– Моя бабушка умерла от рака груди. Я не могу беспокоить их из-за этого. И я все-таки надеюсь, что доктор Руссо все-таки избавил меня от рака, когда удалил опухоль для анализов. Возможно, на этом все закончится. Так или иначе, у меня есть отсрочка до лета.

– Значит, Пикассо отвезет тебя в Авиньон? Помню, тебе понравились окрестности и городок неподалеку. Это будет идеальное место.

Ева подумала об их маленьком убежище в Сорге. За всю свою жизнь она не была так счастлива, как в то первое лето вместе с Пикассо. Тогда они были совершенно беззаботными, и все казалось возможным.

– Мне хотелось бы, но я не знаю, получится ли. Я не видела Пабло со вчерашнего дня, – грустно ответила она. – А когда он ушел, то был чрезвычайно недоволен.

– Он вернется, Ева. Он очень любит тебя, и все это видят. Кроме того, ты теперь обручена. Только посмотри на свое чудесное кольцо!

Ева чувствовала кольцо на пальце – драгоценный символ их любви. Вместе они уже выдержали много бурь: разрыв с Фернандой, ссору с супругами Пишо, смерть дона Хосе и Фрики. Сильветта была права. Ей нужно дать ему время, чтобы он мог справиться с потрясением. Сейчас Еве казалось, что время для нее – это самая важная вещь в мире.

Ева еще не пришла в себя через три дня после удаления опухоли, но, тем не менее, решила самостоятельно руководить обстановкой их новой квартиры. Лежа на диване, она вертела на пальце серебряное обручальное кольцо и командовала грузчиками, которые входили и выходили через парадную дверь с коробками и мебелью. Ей становилось лучше, когда она думала о других вещах, а не об операции и своем будущем. Создание настоящего дома для Пикассо и семейного святилища для них обоих было лучшим лекарством, какое она могла себе представить.

Пикассо выглядел очень рассеянным с тех пор, как она вышла из больницы, и хотя его состояние беспокоило Еву, она понимала, что отчасти оно вызвано предстоящим аукционом произведений живописи. «Как будто у него без того было мало забот», – подумала она. Но Ева также знала, что он использовал работу в качестве предлога, чтобы избежать окончательного выяснения отношений. Им еще предстояло откровенно поговорить обо всем после операции.

Гертруда и Алиса пришли на ланч и в качестве подарка принесли папоротник в горшке. Сильветта зашла несколько минут спустя и спросила, чем она может помочь, а потом появился Макс с бутылкой перно. Все ждали возвращения Пикассо, но вместо этого увидели Канвейлера. В его темных глазах метались панические искры, и он выглядел совсем запыхавшимся, когда протиснулся в дверь.

– Он здесь? – без церемоний обратился он к Еве, стоя над диваном.

– Боюсь, что нет. Извините за коробки, но располагайтесь поудобнее.

– Мне нужно поговорить с Пикассо об аукционе, особенно о первоначальной цене, которую он хочет назначить за две основные картины. Время на исходе, а интерес к его работам стремительно растет.

Ева обменялась взглядом с Гертрудой. Обе знали, куда ушел Пикассо, так как лучше понимали его характер, чем кто-либо еще. Когда он впадал в отчаяние, его убежищем становился Бато-Лавуар. Возможно, так случилось и на этот раз.

– Вам нужно с ним поговорить, – заметила Гертруда.

– Вчера вечером он работал допоздна и ушел из дома на рассвете, – ответила Ева.

– Знаю, вы еще слабы, но если сможете, нужно поговорить с ним и решить дело раз и навсегда. Не позволяйте этой ране воспалиться. Сейчас вы как никогда необходимы друг другу.

Ева ценила то, что Гертруда теперь относилась к ней так же доброжелательно, как и Алиса. Обе женщины глубоко повлияли на нее и на их отношения с Пикассо.

– На самом деле, мне уже гораздо лучше. Я чувствую себя сильной.

– Тем не менее я поеду с тобой на Монмартр и буду ждать в такси, – заявила Сильветта.

– Мы с Алисой позаботимся о том, чтобы здесь все было в порядке, – сказала Гертруда.

Как и ожидалось, Ева нашла Пикассо, сидевшего на деревянной скамье под деревьями на площади Равиньян. Он был окружен множеством голубей, но как будто не замечал их, как, впрочем, и ее, когда она опустилась рядом с ним. Прошло некоторое время, прежде чем она набралась храбрости и обратилась к нему.

– Мсье Канвейлер повсюду ищет тебя, – тихо сказала она. – Ты же знаешь, завтра начнется аукцион.

– Si. Я знаю.

– Он пришел к нам, чтобы выяснить вопрос о стартовых суммах на разные картины. По его словам, если вы все сделаете правильно, это будет самое знаменательное событие в твоей жизни.

– Сомневаюсь, – равнодушно бросил Пикассо и снова надолго замолчал. – Как ты узнала, где меня найти?

– Я знала, потому что люблю тебя.

– Тебе нужно вернуться домой и отдохнуть.

– Без тебя это не дом, Пабло.

– Мне нужно время, чтобы подумать. Раз уж ты знала, где меня искать, то знаешь и об этом.

Она покачала головой.

– Я лишь хотела защитить тебя от тревог, чтобы ты мог нормально работать. Боже, Пабло, мне так жаль… – оба вздохнули и сделали вид, будто наблюдают за голубями, копошившимися на мостовой. – Если я лягу на операцию следующим летом, все изменится.

– Ничто не бывает таким предсказуемым, как перемены, верно?

Она положила руку на его бедро.

– Ты когда-нибудь простишь меня или все останется по-прежнему? И наши отношения станут такими же, как у вас с Фернандой?

– У нас с тобой никогда не будет так.

Ева заметила, как дернулась мышца на щеке Пикассо. В его черных глазах стояли слезы.

– Я не собираюсь обсуждать дела с Канвейлером, – наконец произнес он. – Сейчас это слишком трудно для меня. Мне нужно работать. Я художник, а не бизнесмен.

– Я тоже была швеей, а не танцовщицей. Но ничто не бывает таким предсказуемым, как перемены, не так ли?

– Иногда я почти ненавижу тебя за то, что ты такая умная, – сказал он.

– Ну уж извини.

– Тебе действительно нет равных.

– Ты моя жизнь, Пабло.

Пикассо с серьезным видом посмотрел на Еву.

– Тогда ты знаешь, что самое знаменательное событие в моей жизни не имело ничего общего с живописью. Оно произошло, когда я влюбился в тебя.

Еве хотелось протянуть руки и обнять его, но она понимала, что не стоит торопиться. Он был еще не готов полностью простить ее. Им обоим предстояло вернуться на дорогу, где они находились некоторое время назад, и загладить шероховатость в их отношениях. Но Ева не смогла удержаться от легкого поцелуя в щеку. Секунду спустя Пикассо на мгновение положил руку на ее колено. Это был скупой жест, но она знала, что начало положено.

– Так что ты собираешься предпринять в отношении Канвейлера?

– Он сказал тебе, о каких картинах идет речь?

– В первую очередь, о «Семье комедиантов». Он считает, что на нее будет подано много заявок, и хочет поговорить об этом.

– Я поручаю тебе назначить стартовую цену.

Разумеется, он шутил… но для нее это не было шуткой.

– Не понимаю.

– Ты изучала рынок. Шесть лет назад я продал эту картину за тысячу франков. Как ты считаешь, с учетом моей карьеры и роста цен на рынке, какую цену следует назначить теперь?

– По меньшей мере, в десять раз больше.

– Десять тысяч франков? Приличная сумма.

– Естественно, но это потрясающая картина.

Картина «Семья комедиантов» была создана в память о семье бродячих актеров, с которыми Пикассо много раз встречался в цирке Медрано. Она принадлежала к числу его наиболее волнующих работ. Еве картина представлялась бесценной, но она понимала, что они должны поставить высокую планку. Ей также было известно, что Канвейлер уже продал «Девочку на шаре» за шестнадцать тысяч франков, что само по себе было небольшим состоянием, но та продажа была тихой и состоялась не в рамках аукциона. Если они с Пикассо смогут удержать цену «Семьи комедиантов» на публичном аукционе, то не только художественное сообщество и узкий круг образованных людей, но и весь мир наконец будут с почтением относиться к Пабло Пикассо.

– Тогда передай ему это от моего имени. Я полностью доверяю тебе в этом деле: десять тысяч франков в качестве стартовой цены, и ни сантимом меньше.

Ева с облегчением увидела улыбку на его лице.

– Как ты думаешь, нам следует прийти на аукцион и проследить за ходом торгов?

– Это, несомненно, повредит моему таинственному образу, – ответил Пикассо, и Ева не смогла понять, шутит ли он или говорит всерьез, – но ты должна быть там и представлять мои интересы.

– Одна?

– Не сомневаюсь, что ты справишься. По правде говоря, ma jolie, мне нужен кто-то, кому я мог бы доверять и кто был бы для меня посредником в отношениях с торгашами. В таком случае я мог бы полностью сосредоточиться на работе. Я безусловно окажусь в неловком положении, когда Канвейлер узнает, что я снова веду переговоры с Волларом о своих скульптурах. Ты могла бы смягчить острые углы в этом вопросе.

– Ты правда доверяешь мне после всего, что случилось?

– Мужчина должен доверять своей жене, разве не так?

Множество эмоций одновременно нахлынуло на Еву. Больше всего ее поразило то, что Пикассо простил ее. Он обнял ее и привлек к себе, и она спрятала лицо в ладонях и расплакалась.

– Я буду совершенно изуродована, если соглашусь на эту операцию. Ты не захочешь видеть рядом с собой такую жену!

– Если понадобится, ты пройдешь через это, а я лично отвезу тебя в больницу. И ты не можешь говорить, что я не хочу тебя. Я больше никогда не захочу никакую другую женщину.

– Я не могу связывать тебя таким обещанием. Я буду похожа на чудовище!

Ева теснее прижалась к нему, ощущая мускусный аромат его кожи и силу его рук.

– Я хочу подождать со свадьбой, – сказала она, с трудом веря собственным словам; все, чего она хотела до сих пор, – это стать его женой.

– Palabras locas! – прорычал он по-испански. – Basta![70]

– Это не ерунда. Если я смогу пережить операцию, Пабло…

– Я запрещаю тебе так думать. Все хорошо. С тобой все будет замечательно. Доктор Руссо уже вырезал из тебя всю заразу, я знаю это. Вчера я пришел в церковь, ту самую, где мы поженимся. Я сказал Богу, что прощаю Его за то, что Он забрал Кончиту, потому что Он дал мне тебя.

– Ох, Пабло.

– Я сказал, что готов простить Его, если Он не заберет тебя. Какой справедливый Бог может быть таким жестоким?

– Если мне понадобится операция…

– Не понадобится.

– Но если все-таки понадобится, то потом… разве ты сможешь испытывать ко мне что-то, кроме жалости?

– Ты говоришь как неразумный ребенок. Почему бы не пройти через такую простую формальность, как свадьба, ведь все уже почти поверили, что ты моя жена?

– Потому что ты все равно знаешь, что свободен, а для меня это самое важное. Пока мы не будем знать, как обернется дело, ты всегда сможешь уйти от меня.

– Dios mio, хватит слов! Мое сердце не свободно с тех пор, как мы встретились.

– Я должна знать, что не обременяю тебя.

– Пусть будет по-твоему. Но из уважения к нам все наши друзья будут называть тебя мадам Пикассо.

Ева больше не могла спорить или препятствовать этому желанию Пабло, потому что больше всего на свете хотела, чтобы это стало правдой. И ей действительно нравилось, когда люди называли ее мадам Пикассо.

…Ланч, который Ева собиралась устроить в новой квартире, задержался на неделю из-за удаления опухоли. Но все прошло гладко, а Пикассо и Аполлинер наконец принесли взаимные извинения. Когда настало время прощаться, он расцеловал Пикассо в обе щеки, и все аплодировали их примирению. Потом он повернулся к Еве.

– Спасибо, что помогли, – тихо произнес Аполлинер. – Я боялся, что Пабло будет ждать вечно. Если бы не вы…

– Мне это ничего не стоило.

– Может быть, но для меня все изменилось, – объявил он и вложил ей в руки маленький черный том. – Помню, вы говорили, что вам нравятся мои стихи. В этом сборнике есть «Прощание».

– Я обожаю все ваши стихи, но эти особенно.

– Тогда примите их как подарок от благодарной души.

– Всем иногда нужны защитники, – сказала Ева.

– Значит, моя дорогая, Пикассо повезло, что он имеет такую защитницу, как вы.

…«Семья комедиантов» была продана на аукционе за двенадцать тысяч шестьсот пятьдесят франков. Французская пресса провозгласила эту сделку рекордной, а Пикассо называли художником, равным Сезанну, Ван Гогу и Гогену. Все предвкушали новые откровения от молодого мастера, известного своей оригинальностью. Естественно, будущее для него может быть только светлым, писали в газетах. Именно об этом с самого начала говорила Ева.

Через неделю после продажи, вдохновленная своей новой ролью, Ева одна пришла в галерею Амбруаза Воллара, другого торговца произведениями искусства, представлявшего работы Пикассо. Однажды, очень давно, она там была вместе с Луи. Теперь она стала совсем другой: модной, изысканной. Ева была одета в голубое пальто с черным меховым воротником и манжетами и черную бархатную шляпку, что придавало ей уверенности в предстоящем деле. По сравнению с простым платьем, которое было на ней, когда она пришла устраиваться на работу в «Мулен Руж», перемена казалась невероятной.

Зазвенел колокольчик над дверью, и она сняла черные кожаные перчатки, ожидая, когда Воллар выйдет в холл. Ее сердце учащенно билось, но лицо оставалось невозмутимым. Она уже приступила к работе в качестве представителя Пикассо на художественном аукционе и теперь была готова укрепить свое положение.

Судя по выражению лица Воллара, он ожидал увидеть самого Пикассо, который всегда договаривался с ним о встрече предварительно. Ева выпрямила спину и улыбнулась. Это будет непросто, но что в ее жизни давалось легко? Кроме того, Пикассо сам попросил ее сделать это. Он верил в способность Евы продвигать его работы, и она тоже должна была верить этому.

Определенно, они становились грозной командой.

– Мадам Пикассо, какой приятный сюрприз, – сказал он. – Но вообще-то я ожидал увидеть Пабло.

– Мсье Пикассо задержался за работой в студии, – спокойно ответила Ева, глядя в глаза крупного лысеющего мужчины, которые казались узкими щелками под нахмуренными бровями. В неловкой тишине он почесал темную остроконечную бородку. Она понимала, что Воллар назвал ее супругой Пикассо только из вежливости, но, тем не менее, ей нравилось ощущение власти, сопровождавшее этот статус. – Он попросил меня провести переговоры от его имени.

Ева посмотрела на многочисленные картины, висевшие на стенах. Она узнала работы некоторых художников – она познакомилась с ними не только из книг, но и благодаря совместным с Пикассо посещениям музеев и выставок на юге Франции и в Париже. «Научи меня всему», – однажды попросила Ева, и Пикассо всерьез отнесся к ее просьбе.

На стене в задней части галереи она увидела одну из картин Пикассо, в точности такую, как он описывал. Коричнево-черный портрет самого Амбруаза Воллара в кубистском стиле. Ева направилась к нему.

– Вижу, вы не продали ваш портрет работы мсье Пикассо.

Он осторожно последовал за ней, пока Ева рассматривала холст.

– Не все мои клиенты так же ценят его кубистский стиль, как я.

– Значит, вы все-таки цените этот стиль?

Этот откровенный вопрос удивил Воллара.

– В последнее время я успешно продал его ранние полотна в голубом цвете, а также его арлекинов.

Ева повернулась к Воллару, не сводя глаз с его лица.

– Тогда мы хотели бы выкупить эту картину.

– Художник желает выкупить у меня свое произведение?

– Нас не устраивает, что шедевр находится в переполненной галерее, как будто это незначительное полотно, вывешенное лишь ради того, чтобы заполнить пустое место на стене. Мы готовы заплатить пять тысяч франков.

Его густые усы шевельнулись в подобии улыбки.

– Это значительная сумма, моя дорогая, – снисходительным тоном произнес он.

– Я вполне уверена, что смогу продать картину за большие деньги, но ее нужно выставить надлежащим образом.

– Вы хотите сказать, что больше знаете о продаже произведений искусства, чем человек, который стоит перед вами? Который представлял всех знаменитых художников, от Винсента Ван Гога и Пьера Огюста Ренуара до Поля Сезанна?

– Но картина осталась на месте, не так ли? – Ева услышала стальные нотки в своем голосе. Она уже знала, что не отступит.

– Кстати говоря, в Германии у меня есть клиент, выказавший определенный интерес именно к этой картине, – Воллар снова почесал бородку. – Он предложил четыре тысячи франков, но я отказался.

– Что ж, если художник сам предлагает пять тысяч франков, то значит, он считает свою картину более ценной, чем ваш клиент.

– Предложение сделано через вас.

– Да, это так. Вероятно, вашему немецкому клиенту будет интересно узнать о контрпредложении. Разве предложение от мастера не вызовет повышенный интерес у покупателей?

– Предложение от самого художника? Не уверен в этом.

– Полагаю, такой деловой человек, как вы, не раскрывает подробностей о личности своих клиентов, когда речь идет об аукционе.

– Значит, теперь речь идет об аукционе? – с любопытством поинтересовался Воллар.

– Разве не так называется сделка, в которой две стороны соревнуются за покупку одной картины? Мы с мсье Пикассо сделали вам вполне определенное предложение в отношении этого портрета.

– Поскольку он постоянно выставлен в моей галерее, полагаю, вы захотите получить комиссию, если я продам его кому-то еще?

Ева слегка улыбнулась, но внутри она вся дрожала.

– Естественно. Поскольку вы никогда не предлагали контракт для официального представительства интересов мсье Пикассо, это будет справедливо. В конце концов, бизнес есть бизнес, мсье Воллар.

– А вы расчетливая женщина, мадам Пикассо.

– Возможно, вы не считаете это комплиментом, но я буду воспринимать ваши слова в прямом смысле, – ответила Ева, повернулась и направилась к двери. – У вас есть неделя, чтобы продать картину вашему немецкому клиенту за шесть тысяч франков, или мы выкупим ее за пять тысяч. Будьте любезны, известите нас о вашем решении, хорошо?

…Пикассо рисовал, когда Ева вернулась в студию. Услышав стук входной двери, он отложил кисть и подошел к ней.

Ева прижалась к нему с сильно бьющимся сердцем.

– Ну, как прошло дело?

– Считай, что он у нас в руках. Ты бы только видел его лицо! – Ева ухмыльнулась. – Ему было неприятно обсуждать дела с женщиной, и я это видела. Но он мало что мог возразить из уважения к тебе. Возможно, раньше он был не готов предложить тебе контракт, но он явно не хочет рвать с тобой связи.

– Воллар – это крепкий старый орешек. Ты же знаешь, что я не хочу вернуть свою старую картину. Особенно за пять тысяч франков, принимая во внимание, что я отдал ее бесплатно, надеясь заключить с ним контракт.

– Разумеется, я все это знаю. Это была игра. Но мы не можем допустить, чтобы картина висела в его галерее у всех на виду, когда ты на пороге мировой славы. Твое имя должно быть окружено тайной. Как выяснилось, он уже сделал предложение одному немецкому клиенту и просто тянул время. Но, думаю, будет неплохо развести под ним небольшой костер, чтобы ему жгло пятки. Если я права, ты получишь хорошую премию за его медлительность.

– Какая решительная чертовка! – Пикассо заключил ее в объятия и расцеловал. – Что бы я делал без тебя?

– Будем надеяться, тебе не придется узнать ответ, – гордо произнесла Ева. Пикассо не только любил ее; он поверил в нее, а после сегодняшнего дня она наконец поверила в себя.

Часть III

Война, болезнь, искупление

Глава 32

Авиньон, июль 1914 года

Шесть месяцев спустя, в июле 1914 года, в Европе разразилась мировая война, которой все давно опасались, и французы были готовы выступить на защиту своей страны. Клич Vive la France![71] звучал от Парижа до Версаля и от Сере до Ниццы, а беззаботные годы, последовавшие за «прекрасной эпохой», быстро сменились ощущением паники, лихорадочными сборами и патриотическими лозунгами.

На смену бодрым мелодиям регтаймов и буйным торжествам, еще недавно наполнявшим парижские кафе, пришла «Марсельеза» и приглушенные разговоры о военной тактике, приближении воздушных эскадрилий и внезапной нехватке продуктов.

Когда прозвучали первые выстрелы и случился первый воздушный налет на Париж, Евы и Пикассо не было в столице. Пабло преподнес Еве сюрприз, арендовав летний дом в Авиньоне, чтобы она могла находиться в тепле и восстановить силы.

Пикассо нашел маленький белый дом с голубыми ставнями прямо в центре города. Здесь ей станет лучше, заверил он. Возможно, Пикассо сам верил в это, но мрачная неопределенность войны действовала ему на нервы. Он ежедневно перебирал бумаги и документы. В то время как он беспокоился о судьбе своих картин, оставшихся в Париже, и о безопасности своих сбережений, у Евы возобновились приступы тошноты и головокружения, но она решила пока не говорить Пикассо об этом. Кроме того, у нее оставалась тайная надежда, что она беременна.

– Если людей охватит паника, мы можем потерять все. Все мои деньги лежат во Французском банке в Париже, – объявил Пикассо однажды утром, развернув газету. – Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы отправиться со мной в столицу? Нужно забрать деньги. У нас не так уж много времени.

Он так беспокоился о судьбе своих сбережений, что не заметил, как Ева убрала со стола свою полную тарелку.

– Конечно, я поеду с тобой, – ответила она, надеясь, что сможет собраться с силами для поездки по железной дороге. Теперь она была партнером Пикассо и собиралась поддерживать его до конца.

На следующее утро, когда они вышли из поезда и смешались с толпой, Ева прильнула к Пикассо, ошеломленная видом города, который казался совершенно другим по сравнению с тем местом, откуда они уехали. Исчезли модные парижанки, гулявшие по бульварам в широкополых шляпках и нарядных платьях. На улицах не осталось почти никого, кроме солдат и полицейских.

Повсюду были расклеены листовки с объявлениями о мобилизации, призывавшие здоровых французов взяться за оружие. На смену общему веселью и беззаботности пришел страх.

– Не беспокойся, меня не призовут в армию, – сквозь зубы пробормотал Пикассо, когда они направлялись к большому каменному зданию банка возле Монпарнаса. – Я же не француз.

Снаружи собралась огромная толпа, а очередь к дверям растянулась на целый квартал. Пикассо крепче сжал руку Евы, когда они протолкались к охраннику, стоявшему у высокой железной двери с каменным выражением лица.

– Прошу прощения, но я должен ознакомиться со своим счетом, – сказал Пикассо и незаметно вручил охраннику серебряный франк.

– Messieur-dame, bienvenue[72], но вы не должны задерживаться на улице, среди этой толпы. Дело может обернуться плохо. Пожалуйста, быстрее проходите внутрь!

Ева чувствовала себя скверно из-за того, что их с Пикассо за взятку поместили в самом начале очереди, но она понимала, что положение отчаянное, и ожидание вполне могло стоить им гораздо больших денег.

Как только Пикассо забрал свои сбережения, упаковал их в ковровую сумку и проверил замок на двери новой квартиры, они поспешно вернулись в Авиньон. По его словам, Париж был неподходящим местом для тех, кто хотел переждать войну. Но война все равно настигла их. Когда они вернулись в дом с голубыми ставнями, их уже поджидали Жорж и Марсель Брак вместе с Андре Дереном, его любовницей Алисой Принсет и черной пастушеской овчаркой Сентинелем. Марсель Брак в знакомом жемчужном ожерелье с заплаканным видом сидела на кованой железной скамье у парадной двери.

– Мы надеялись, что вы проводите нас на вокзале, – угрюмо произнес Брак. – Нас обоих призвали в армию.

«Это невозможно», – подумала Ева, охваченная внезапной паникой. Ее болезнь, война, а теперь еще и это. Все изменялось слишком быстро, и она не успевала осмыслить происходящее.

– Моя дорогая Алиса собирается переждать войну в Монфаве у своей сестры, но она не может взять туда Сентинеля, – добавил Дерен.

Потрясенный неожиданными новостями, Пикассо опустился на корточки и погладил черные лохматые уши собаки, стоявшие торчком. Ева понимала, что этот жест должен был продемонстрировать его выдержку. Он не позволял себе оказывать животным знаки внимания после смерти Фрики, но этого пса он знал со щенячьего возраста. Ева видела, как выражение лица Пикассо невольно смягчилось, когда Сентинель завилял хвостом в ответ на ласку.

Не ощущая ничего, кроме сочувствия, Ева опустилась на скамью и обняла дрожащие плечи Марсель.

– Я уже ненавижу эту проклятую войну, – прорыдала та, закрыв лицо ладонями.

– Что же нам делать с бедным Сентинелем? – Алиса Принсет тоже плакала. – Он такой ласковый пес и совсем пропадет без Андре. Какой кошмар!

– Мы позаботимся о нем, пока вас не будет, – предложила Ева.

Пикассо затравленно взглянул на нее.

– Пожалуйста, Пабло. Мне в самом деле понадобится кто-нибудь, кто составил бы мне компанию, пока все будут в отъезде, а ты целыми днями работаешь в студии.

– Пожалуй, у нас нет выбора, – наконец признал Пикассо.

Немного позже они собрались на железнодорожном вокзале. Повсюду можно было видеть другие семьи, собравшиеся в огромном помещении из стали, железа и стекла. Солдаты красовались в новых мундирах. Женщины плакали и обнимали их. Маленькая девочка махала флажком. Потом раздался паровозный гудок, и его звук показался Еве похоронным маршем. Пикассо наконец взял у Дерена поводок Сентинеля, и мужчины обнялись на прощание.

– Надеюсь, эта война быстро закончится и мы вернемся к нашим мольбертам, – сказал Брак и подмигнул. Как и остальные, он старался держаться стоически. – Разумеется, наш испанец в полной мере воспользуется своим преимуществом и станет еще более знаменитым за время нашего отсутствия.

– Задай им жару, Уилбур, и мы покончим с этим, – сказал Пикассо и шутливо отсалютовал другу. Он не стал обнимать Брака; это было бы слишком мучительно для него.

– Vive la France! – воскликнула Ева и постаралась изобразить улыбку, скрывавшую ее сомнения в будущем.

Марсель Брак, все еще плакавшая, горячо обняла ее.

– Я должна попросить у вас прощения, – сказала она.

– За что?

– Мы с Алисой не слишком тепло отнеслись к вам с самого начала. Мы были холодны с вами из-за дружбы с Фернандой и прочих вещей.

– Я и не заметила, – солгала она, так как знала, что Пикассо слышит их разговор.

– Вы были очень добры к Пабло. Мы с Алисой убедились в этом.

– Не стоит так говорить только потому, что мы берем собаку, – неловко пошутила Ева, хотя по-прежнему ощущала боль от слов Марсель, произнесенных тогда, давно, у нее за спиной. Возможно, так она расчувствовалась из-за того, что ее муж отправлялся на войну. Тем не менее сейчас было ни к чему вспоминать старые обиды.

– Правда, Ева, мне очень жаль. Когда он жил с Фернандой, то был очень вспыльчивым. Зато сейчас от него исходит удивительный покой. Это в самом деле поразительно. Жорж говорит, что видит это в его картинах. Совершенно ясно, что это преображение произошло благодаря вам.

Они еще раз обнялись перед последним паровозным гудком. Все старались держаться непринужденно, но чудовищность войны и неизбежных потерь слишком давила на них. Наконец, Жорж Брак и Андре Дерен вошли в вагон и скрылись из виду.

В сентябре они получили известие о том, что Аполлинер ушел в армию. Из-за уголовного прошлого ему понадобилось в два раза больше времени, чтобы его кандидатуру одобрили. По словам Пикассо, он был рад тому, что они с Аполлинером успели помириться до начала войны. Они даже начали переписываться друг с другом. Пикассо сказал, что последний ланч, который она устроила для его друзей, очень много значил для всех.

Из их ближнего круга лишь Макса Жакоба сочли непригодным к военной службе. Но даже для тех, кто остался, война стал центральной темой жизни. Было введено рационирование, появился дефицит продовольствия, а в газетах ежедневно публиковались списки раненых и погибших.

Несмотря ни на что, Пикассо продолжал работать. Он создавал десятки новых кубистских полотен и снова вернулся к скульптуре. Ему не хватало ощущения сырой глины и гипса на пальцах.

Между тем он внушил себе, что Еве становится лучше. Она была молода, и она была бойцом по характеру. С ней все будет хорошо, снова и снова повторял он. У них все будет хорошо.

Однажды утром, после того как Пикассо оставил очередной холст сохнуть на мольберте, он принес Еве завтрак в постель. В то утро, когда он вернулся из булочной, он проделал все ритуалы, чтобы заглушить свои предрассудки. Он немного помедлил у двери, развернулся, сосчитал до пяти, снова развернулся и вошел в дом. Ничто дурное не может случиться… по крайней мере, не сегодня.

В течение нескольких секунд, пока запах свежих булочек не разбудил ее, Пикассо наблюдал за спящей Евой. Он наслаждался этим зрелищем. Когда она спала, ее лицо становилось детским и невыразимо очаровательным. Он до сих пор не мог поверить, что можно любить другого человека так сильно, как он любил Еву, или чувствовать себя настолько преданным кому-то. После всего, что они пережили вместе, он стал еще больше преклоняться перед ней. Ему хотелось стать ребенком вместе с нею и видеть свое отражение в ее ярких и невинных глазах. Тем не менее он чувствовал себя эгоистичным тираном. Какая-то часть его существа втайне радовалась, что ему не приходится делить ее ни с кем, кроме пса Дерена, который тоже обожал Еву. Верный своей кличке, Сентинель стоял на страже в ногах кровати, готовый защищать свою новую хозяйку.

– Сколько сейчас времени? – сонно спросила Ева, приподнявшись на локтях.

– Начало десятого.

– Почему ты не разбудил меня раньше? Ты хотя бы ложился сегодня?

– Я работал над новой вещью. Сначала поешь, а потом я тебе ее покажу.

Он наблюдал за выражением ее лица, когда она с беспокойством рассматривала поднос с булочками, чаем и ломтиками дыни.

– Ох, Пабло. Ты же знаешь, что я не завтракаю в постели.

– Когда мы только познакомились, ты не могла дождаться завтрака, – с подозрением в голосе заметил он.

– Я не могла дождаться тебя, Пабло, – с сонной улыбкой ответила Ева, когда он передал ей чашку чая и поцеловал в щеку. – О чем твоя новая картина?

– О тебе и твоей собаке. На тебе эта глупая накидка из лисьего меха.

Он имел в виду палантин, который купил для Евы в Ниме после того, как они посетили корриду.

– Таким образом ты пытался загладить свою вину: я с трудом вынесла это кровавое зрелище, – ответила Ева с притворно-надутым видом.

– Судя по всему, я потерпел неудачу, когда пытался продемонстрировать тебе великолепие корриды.

– Это уж точно.

Пикассо заправил ей за ухо выбившийся локон.

– После небольшого отдыха я собираюсь приступить к другой картине о тебе… вернее, о нас обоих.

– Мне нравится, как это звучит.

– Теперь, когда твои волосы отросли и снова блестят, я испытываю прилив вдохновения. У меня есть идея нарисовать тебя в образе натурщицы. Ты выходишь из гардеробной, а я рисую самого себя, ожидающего твоего появления. В сущности я могу оставить свое лицо лишь в виде эскиза, а не автопортрета, чтобы сосредоточить внимание на тебе и твоем роскошном теле.

Ева игриво приподняла бровь.

– Понятно. Значит, я буду обнаженной?

– Разумеется. И если все получится так хорошо, как я себе это представляю, это будет мой свадебный подарок для тебя.

Ева опустилась на подушки.

– Пабло, мы уже обсуждали это. Еще слишком рано.

– Прошел год, mi amor. Сейчас ты так же здорова, как и я. Все ужасы остались позади, и траур по моему отцу подошел к концу, так что нет причин ждать еще дольше. То есть если ты любишь меня, конечно.

– Я буду вечно любить тебя.

– Тогда решено. В газетах пишут, что в Париже стало спокойнее. Мне не терпится проверить квартиру и убедиться в том, что там все в порядке. Гертруда с Алисой тоже вернутся и смогут присутствовать на свадьбе. Члены моей семьи ожидают лишь моих указаний.

– Ты ведь знаешь, что отель «Морис» превращен в госпиталь для раненых солдат.

– Есть другие отели. Это не проблема.

– Но тот отель бы особенным для нас обоих. Если мы устроим свадебный завтрак где-то еще, это будет дурным знаком.

– Кто теперь говорит о предрассудках? Все уже распланировано. Я сам отвезу нас на автомобиле из церкви с особым шиком и испанскими колокольчиками, привязанными сзади.

– Но ты не умеешь водить! – ахнула Ева. Сентинель залаял.

– Еще не умею, но собираюсь купить автомобиль, поэтому должен научиться. Я договорился об уроке вождения с молодым солдатом. Первый урок – сегодня, во второй половине дня. Потом я куплю у него машину. Его семья нуждается в деньгах, но его отец не примет в подарок ничего, даже эскиза. Эти люди во многом напоминают мне нас с отцом в прошлом. Думаю, я должен учитывать и это обстоятельство.

– Ты очень добрый человек, Пабло Пикассо, – Ева улыбнулась и поцеловала его в щеку.

– Никому не говори об этом, – он усмехнулся. – Кроме того, я мужчина, который любит свою женщину… yo amo a mi mujer.

Позднее, когда Ева и Пикассо шли по городу, все вокруг напоминало о серьезности положения и о войне, которая казалась бесконечной. Сейчас ситуация стала менее острой, но конфликт был еще далек от завершения. Между тем Авиньон превратился в настоящий военный лагерь. Живописные мощеные улицы теперь были заполнены батальонами марширующих солдат и толпами оборванных беженцев. Повозки с сеном и велосипеды сменились грузовиками с оружием или добровольцами. Войска располагались в театре, здании суда и даже в историческом Папском дворце.

Они встретились с молодым солдатом перед конюшней возле отеля «Девиль». Он гордо стоял в новом синем мундире с золочеными пуговицами, высоких черных сапогах и аккуратной фуражке. Когда Ева увидела его, то подумала, что ему не больше шестнадцати лет, несмотря на щеточку черных усов, которые он отрастил, чтобы казаться старше. Пикассо дружелюбно похлопал его по плечу, прежде чем они направились к автомобилю «Пежо» темно-бордового цвета.

Ева до сих пор не привыкла пользоваться автомобилем, но пока они ехали, она наслаждалась блаженным ощущением от солнечных лучей на лице и ветра, свистевшего в ушах. Дорога извивалась рядом с серебристой лентой Роны и пролегала в тени четырех каменных арок знаменитого Авиньонского моста. Здесь она чувствовала себя свободной от войны, от боли и беспокойства о болезни.

В конце концов, молодой солдат и Пикассо поменялись местами. Ева затаила дыхание в предвкушении новых ощущений. Пикассо был гордым человеком, и она знала, что вождение будет нелегким испытанием для него. Автомобиль покатился вперед, и Пикассо попытался выжать сцепление, но машина дернулась и резко остановилась. Краем глаза Ева заметила, что юноша прячет улыбку. Пикассо попробовал еще раз, и автомобиль снова чихнул и заглох на узкой грунтовой дороге.

– Mierda![73] – прорычал он и грохнул кулаком по рулю.

Это зрелище показалось Еве настолько комичным, что она прикрыла рот ладонью, но от резкого движения что-то сместилось у нее внутри. Боль была такой внезапной и ошеломительной, что она согнулась пополам и захрипела. Пикассо повернулся назад и едва не закричал… а потом увидел лицо Евы.

– Нам лучше найти госпиталь, Пабло, – только и смогла вымолвить она.

Глава 33

Позже, когда наступила зима, Ева изо всех сил пыталась вспомнить, что произошло в тот ужасный день. Пока что прошлое возвращалось лишь отдельными фрагментами. Молодой солдат, мчавшийся на автомобиле по улицам Авиньона к больнице Святой Марты, в то время когда она корчилась от боли на заднем сиденье. Долгая поездка в Париж в трясущемся вагоне, когда она лежала на руках у Пикассо, одурманенная опиумом, приглушавшим восприятие действительности. Потом улыбка Пикассо. Темно-вишневый автомобиль. Солдаты, марширующие по мостовой, маленький мальчик, машущий ей вслед… И их уютный дом с голубыми ставнями, который она успела полюбить.

Врач в авиньонской больнице подтвердил то, о чем Ева уже догадывалась. Появились метастазы, и хирургическое удаление обеих грудей было уже не предметом выбора, а единственной возможностью продлить ей жизнь.

Пикассо настоял на том, чтобы операция прошла в Париже под руководством лучших специалистов. По его словам, деньги не представляли проблемы. Гертруда доверяла доктору Руссо, поэтому Пикассо остановил свой выбор на нем. Когда в городе выпал первый снег, Ева покорно согласилась на операцию. Она больше не могла воевать с собственным телом, и у нее не осталось сил возражать Пикассо, несмотря на страх, что после ужасного события их отношения больше никогда не станут прежними. Всю свою жизнь он вдохновлялся женской красотой. Теперь она превратится в черепок разбитой вазы из китайского фарфора – в жалкое подобие былого совершенства.

В конце концов Пикассо будет вынужден найти ей замену в своей постели: сначала она заменила Фернанду, а теперь какая-то другая женщина заменит ее. Естественно, он не захочет причинять ей боль. Он внушит себе, что она ни о чем не догадается, и будет прилагать огромные усилия, чтобы скрыть новый роман, – точно так же, как он сначала скрывал ее существование от своих друзей. Возможно, сейчас он даже не вполне сознает, в какое отчаяние повергнут его мысли о болезни и смерти. Ну, что ж, хотя бы на короткое время ей удалось изменить его и подарить ему вдохновение. Ева гордилась этим, как и своим вкладом в создание некоторых картин Пикассо.

Ее разум, уставший от бесконечной боли и затуманенный обезболивающими средствами, подсказывал, что прошло много времени, прежде чем она смогла вспомнить факты, а не обрывки снов, когда, наконец, открыла глаза. Впервые она почувствовала, что вполне воспринимает окружающее, в парижской квартире на улице Шольшер. Затерявшись под одеялами на огромной кровати из красного дерева, сначала она увидела большую фреску, обрамленную в раму и прислоненную к стене спальни. Каждый раз, когда она смотрела на нее, то вспоминала Сорг, и эти воспоминания были сладостно-горькими. Она всегда будет тосковать по этому дому и счастливым дням, проведенным вместе с Пикассо.

В парижской квартире стояла тишина. Слава богу, Пикассо наконец ушел. Он отчаянно нуждался в перемене обстановки. Ева помнила, что он целыми днями не отходил от нее. Она слышала его голос, настойчиво повторявший, что он не должен покидать ее даже ради работы. Ничто другое не значит для него так много, как она, повторял он. Теперь она слышала лишь свист ветра в ветвях деревьев за высокими окнами.

Ева с трудом противилась желанию снова заснуть. Она огляделась вокруг и увидела огонь в камине и картину Ma jolie, которую он выставил для нее на каминной полке. Спальня была уставлена множеством хрустальных ваз с цветами, и они походили на маленькие вспышки живых красок на фоне серых одеял, повязок и пузырьков с лекарствами. Все цветы были доставлены по указанию Пикассо, кроме оранжерейных роз, это был подарок Гертруды и Алисы. Они были единственными друзьями, знавшими об операции. Ева взяла с них клятву не рассказывать об этом никому другому. Горе и жалость в глаза Пикассо и без того были для нее тяжким бременем. «Скажите всем, что у меня воспаление легких или новый приступ бронхита, – попросила она. – Я просто не смогу вынести чужое сочувствие. Скажите что угодно, только не правду!»

Пикассо твердо придерживался занятой позиции. Он не отходил от ее постели. Дни превращались в недели. Он мало работал и еще меньше спал. Он беседовал с врачами. Он предлагал увеличить дозы обезболивающих препаратов. Часто, особенно с закрытыми глазами, она слышала в его голосе неизбывное страдание. Этот звук преследовал ее.

«Как странно», – подумала Ева, глядя из окна на деревья, за которыми угадывались очертания кладбища Монпарнас. Только сейчас она оценила горькую иронию и уместность этого вида.

Мрачная мысль удивила ее. Вместо тоски и опустошенности Ева ощущала в происходящем оттенок черного юмора. О чем думают другие умирающие люди? По крайней мере, она была рада, что может оставить эти мысли при себе. Во внутреннем уединении ей не нужно было соглашаться с упрямым оптимизмом Пикассо и с надеждой на благополучный исход, не требующий смирения перед неизбежностью.

Париж по-прежнему сильно отличался от города, из которого они уехали в Авиньон. Казалось, изменения произошли целую вечность назад. Оживленные кафе на Монпарнасе, которые она так любила, теперь были похожи на тусклые пустые раковины, куда почти никто не заглядывал. Над городом то и дело раздавались сирены воздушной тревоги, и веселый звон бокалов был давно забыт, теперь главенствовал перестук колес войны, которой не было видно конца.

Самое худшее как будто отступило на задний план, но приметы повседневного мира никуда не исчезли.

Теперь так много мужчин носили военные мундиры, что Пикассо неизбежно выделялся на улице среди прохожих. Женщины, чьи мужья и сыновья ушли на войну, смотрели на него с презрением. В их глазах он был очередным молодым человеком, которому каким-то образом удалось избежать отправки на фронт. Они бросали в него белые перья, как и в любого другого юношу, который не посчитал своим долгом защищать Францию. Белое перо обозначало трусость.

Политическая ситуация сказалась на его известности и продажах его картин. Произведения Пикассо стоимостью в тысячи франков оставались в студии Канвейлера, поскольку тот уехал за границу и не мог вернуться во Францию. Его галерея была захвачена правительством, а все произведения арестованы, так что их нельзя было продать. Канвейлер задолжал Пикассо целое состояния, но богатство, как и счастье, бывает изменчивым и мимолетным, думала Ева. Жизнь теперь определенно казалась ей такой.

Ева заставила себя встать. Сейчас она осталась одна и решила позаботиться о себе, – вернее, о том, что от нее осталось. Она спустила ноги с кровати, зная о том, что Пикассо не разрешил бы это сделать, но он не мог постоянно находиться рядом.

Собравшись с силами, Ева зашаркала через комнату к зеркалу в гардеробе. Она вдруг вспомнила яркие зеркала на гримерных столиках в «Мулен Руж». Неужели все это было настоящим: свет, костюмы, радостное волнение?

Ева глубоко вздохнула и начала разворачивать повязки, стягивавшие ее грудь. Она снова прислушалась, не идет ли Пикассо, но в квартире было тихо. Она должна встретиться лицом к лицу с чудовищем, которое теперь находилось под бинтами.

Бинты разворачивались и падали на пол, и она увидела темные пятна засохшей крови, а потом длинные зловещие шрамы. Когда она поняла, что стало с ее некогда прекрасным телом, то рухнула на ковер как тряпичная кукла и наконец разрыдалась от первобытной муки, в которой до сих пор отказывала себе.

Сквозь слезы она увидела эскиз – чудесный рисунок Пикассо, созданный в ту ночь, когда все казалось возможным. На рисунке она представала в образе хрупкой красавицы, безупречной и чувственной. В тот день она чувствовала себя настоящей женщиной, и ему удалось передать это ощущение. Эскиз стоял на комоде под зеркалом, по-прежнему в блокноте и без рамки. Теперь это казалось символом их совместной жизни, неполной и незавершенной. Какой теперь она предстанет в глазах художника? Она больше никогда не будет красавицей, и он не сможет назвать ее ma jolie. Ева встала, взяла эскиз и провела пальцами по линиям. Ее глаза наполнились беспомощными слезами. Она чувствовала себя полной дурой из-за того, что много раз убеждала Пикассо обрести мир с Богом и поверить в их общее счастье.

– Зачем Ты сотворил это? – она говорила и плакала, обратив гневный взгляд к потолку. – Это был такой дивный сон…

В приступе отчаяния Ева вырвала рисунок из блокнота, повернулась к камину и швырнула эскиз Пикассо в огонь.

– Совершенство так же мимолетно, как обещание вечного счастья, – крикнула она. – Я была дурой, если хотя бы на миг усомнилась в этом!

Наступил ноябрь, пришли настоящие холода. Алиса передала Еве чашку молока. Ева лежала на диване у камина в квартире Гертруды Стайн на улице Флерю. Ева была еще слишком слаба и не могла долго сидеть, но хорошо, что она смогла выбраться из своей спальни. Вид на кладбище становился для нее невыносимым; кроме того, она обожала Алису Токлас.

Какое-то время они смотрели на Гертруду и Пикассо, сидевших за большим обеденным столом в центре комнаты. Как обычно, эти двое были поглощены беседой друг с другом.

– Скоро придет Макс, – сказала Алиса под ровное гудение боевых самолетов, пролетавших над ними. – Вы же знаете, он никогда не пропустит бесплатный обед.

Ева улыбнулась и подумала о том, как правдиво эти слова прозвучали по отношению к неугомонному поэту, который однажды летом был так добр к ней. Она знала о болезненных привычках и нездоровых страстях, продолжавших преследовать его. Тем не менее он произвел на нее глубокое впечатление, и она скучала по его откровенности и чувству юмора, к которому только начала привыкать. Он приведет Сильветту. Все они сблизились за прошедший год, особенно с тех пор, когда она разрешила Пикассо раскрыть друзьям правду о своем состоянии. Наряду с Гертрудой и Алисой, все они изо всех сил старались поддерживать ее.

Когда они вошли в комнату, то по мрачному выражению лица Макса все догадались, что он принес недобрые вести. «Проклятая война», – подумала Ева, гадая о том, увидит ли она ее конец.

– Аполлинер? – спросила Гертруда.

– Слава богу, с Апо все в порядке, – отозвался Макс. Гертруда обняла его. – Но я получил письмо от Марсель Брак. Жорж был тяжело ранен в бою при Теруане. Пуля попала в голову. Никто не может сказать, выживет ли он.

– Уилбур. Dios, Madre Maria[74], только не это, – пробормотал Пикассо, и Макс попросил всех помолиться вслух за выздоровление Брака.

За столом Ева положила руку на плечо Пикассо. Гертруда со слезами на глазах взяла его за руку.

– Не знаю, как я буду жить, если он не выживет, – сдавленным голосом произнес он.

– Лучше не думай об этом, Пабло, – посоветовала Гертруда.

– Чем больше я стараюсь избежать смерти, тем чаще она преследует меня.

Все знали, что он думает о Еве. Беспомощный гнев снова овладел ею. Сильветта протянула Еве носовой платок.

– Марсель в полном отчаянии. Она не сможет жить без него. Ее жизнь будет кончена.

– Никто не хочет жить, когда теряет близкого человека, Пабло, – тихо произнесла Ева. – Но у нас в самом деле нет другого выбора. Людям приходится жить дальше. Они строят новую жизнь. Со временем раны затягиваются, и воспоминания становятся драгоценными, не так ли?

– Не для всех! – с внезапным гневом отрезал Пикассо. Ева понимала, что он говорит не о Марсель и Жорже, а о них. Некоторые люди слишком дороги, чтобы рана могла затянуться.

– Я знаю, mon amour, – нежно ответила она. – Я знаю.

На самом деле, ничего другого она сказать не могла, потому что в душе понимала, что Пикассо прав. Сама она никогда бы не оправилась от потери Пабло.

После этого известия общее настроение упало. Никто не знал, что сказать. Но то, что все они собрались вместе, как-то утешало. Они говорили о Браке, и каждый, кто знал его, добавлял свои воспоминания о нем и о счастливых временах, которые когда-то дарили им счастье.

Ева подумала: а будут ли они так же, все вместе, вспоминать о ней?

После обеда друзья расселись вокруг дивана, чтобы Ева снова могла лежать спокойно. Сильветта сидела на обитой бархатом ручке кресла, где сгорбился Макс. Он стал более субтильным и хрупким. Но сейчас они с Сильветтой улыбались и многозначительно переглядывались друг с другом. Очевидно, этот вечер должен был привести к новым откровениям. Судя по выражениям их лиц, эти новости были гораздо более приятными.

– Ну-ка, вы оба, рассказывайте, в чем дело? Мне кажется, у вас есть новости, – сказала Ева, когда Пикассо с Гертрудой снова отошли в другой конец комнаты и Алиса присоединилась к ним.

Сильветта ответила первой.

– Это наконец случилось, Ева. Я собираюсь стать настоящей актрисой. Мне дали звездную роль в варьете!

– О, Сильветта, это же чудесно!

– Ты всегда говорила, что я не вечно буду обычной танцовщицей, и твое предсказание наконец сбылось.

– Прими мои поздравления. Я так рада за тебя!

Ева действительно радовалась за свою подругу. Грустно было лишь из-за того, что она не увидит ее триумф на сцене. Существовало множество прекрасных вещей, которые она больше никогда не увидит.

– Признаюсь, мне нечем крыть, – тихо сказал Макс. – Тем не менее я собираюсь на следующей неделе креститься.

– Но ведь ты еврей.

Он широко улыбнулся и блеснул голубыми глазами.

– Да, это так, но пора перейти к решительным действиям. Моя жизнь превратилась в бардак, но недавно я испытал видение, и мне было велено впустить Господа в свое сердце.

– Следовало бы догадаться об этом. Я помню, как ты советовал мне молиться, – сказала Ева.

– Пикассо согласился стать моим крестным отцом.

– Ты уже говорил с ним об этом?

– Да. Я хотел попросить тебя быть моей крестной матерью, но Пабло утверждает, что ты не вполне здорова.

– Думаю, он прав.

– Ты не обидишься, если вместо тебя будет Сильветта? Она твоя близкая подруга, и она прекрасно справится с этой ролью. А я буду представлять себе, что со мной рядом ты.

– Замечательная мысль, – слабым голосом ответила Ева. – Не могу предложить лучшей кандидатуры. Конечно, мне хотелось бы быть вместе с тобой в такой важный день. Где ты будешь креститься?

– В Сионском аббатстве. Пикассо все устроил. Ты знаешь это место?

«Там мы собирались венчаться», – хотелось ответить Еве. Но не было никакого смысла портить эту замечательную новость.

– Он определенно стал другим человеком с тех пор, как ты вошла в его жизнь, Ева, – сказал Макс. – Честно говоря, я никогда не думал, что он может найти для себя кого-то лучше, чем Фернанда. Сначала они были впечатляющей парой. Поэт, живущий во мне, сравнивал ее с яркой падающей звездой, сияющей и хрупкой. Но ты похожа на волну, сила и глубина которой никогда не иссякают. С тобой Пикассо обрел доброту, которая определенно сделала его лучше. Он преобразился. Все это произошло лишь благодаря тебе, и я с радостью признаю это.

– Он изменил и меня, Макс. Не думаю, что я сделала бы и половину того, чего достигла вместе с ним.

– Надеюсь, ты простишь мое отношение к тебе в самом начале наших отношений?

– Но ведь мы с тобой нашли общий язык в Сере. Я рада, что мы друзья.

Макс наклонился и перешел на шепот. Она вдруг заметила слезы, блестевшие в его глазах.

– Ты должна выздороветь, Ева. Не только ради Пабло, но ради всех нас.

– Я стараюсь, Макс. Я в самом деле стараюсь.

…Смерть стала черным призраком, ежедневно маячившим за спиной Пикассо. Тем не менее он рисовал с огромным воодушевлением, вдохновение наконец вернулось к нему. Он сражался со смертью, как опытный матадор сражается с быком. Мысль о корриде волновала его так же сильно, как и раньше. Он всегда любил страстный ритуал схватки с быком, символизировавший непреклонную решимость.

Он рисовал и рисовал. Ева спала. Все для него сплелось в один запутанный клубок. Чувства. Работа. Гнев. Жизнь. Смерть. Любовь. Секс. Он страстно желал, чтобы все было как прежде, но понимал, что это уже невозможно. И, наконец, предательство. В конце концов, разве Бог не нарушил сделку, когда он снова заставил себя довериться Его воле?

Пикассо продолжал рисовать, а Еве становилось все хуже и хуже. В те моменты, когда ностальгия одерживала верх над гневом, он создавал кубистские полотна и даже новых арлекинов. Он делал эскизы и занимался лепкой с такой страстью, как будто от этого зависела его жизнь. Когда вспыхивала ярость, он выплескивал свою боль на холсты в сюжетах, наполненных сарказмом, жестокостью и даже насмешками над болезнью Евы, потому что, в конце концов, он не мог открыто сердиться на женщину, дожидавшуюся смерти. Боль заставляла его провозглашать, что он, а не Бог, является творцом любых чувств.

Но однажды, когда он дошел до предела, очередная вспышка ярости оказалась чрезмерной даже для него. Он создал жуткий образ женщины, чьи груди были гвоздями приколочены к грудной клетке. Нечто чудовищное. Он в ужасе смотрел на свое творение, словно кто-то другой, а не он, создал эту кошмарную картину. Это была не Ева, не женщина его сердца. Тем не менее он изобразил ее. Вне себя от горя Пикассо закрыл лицо руками. Потом он поставил на мольберт чистый холст, чтобы начать снова.

Раненый ребенок, скрытый внутри, умолял его расстаться с Евой. Это облегчит неустанную боль, ведь она с каждым днем становилась все слабее, а он был бессилен помочь ей. Пикассо всегда испытывал сложные чувства по отношению к болезни и смерти, даже когда не понимал их. Но если он будет стараться поскорее разобраться в них, то потеряет Еву так же, как потерял Кончиту – беспомощный и с мучительным раскаянием в душе.

Наконец, когда Пикассо больше не мог есть, спать или даже работать, он снова отправился в Сионское аббатство. Проливной дождь стучал в высокие витражные окна. Он занял место на задней скамье, сгорбив плечи и уткнувшись подбородком в сцепленные руки. Он посмотрел на огромное распятие, висевшее в глубине нефа. Крестные муки Иисуса… За всю свою жизнь Пикассо не чувствовал себя более беспомощным.

– Я могу помочь, мсье?

Пикассо обернулся и увидел того самого темноволосого алтарного служку, который проводил его в церковь несколько месяцев назад. Он не расслышал шагов, однако мальчик сидел рядом с ним. Он был в том же одеянии и держал в руках четки из слоновой кости. Мальчик смотрел на него широко распахнутыми черными глазами, и Пикассо почувствовал, как его гнев куда-то уходит. Ему не удалось сразу же обрести голос. Он откашлялся, провел рукой по лицу и пригладил волосы. Лишь тогда он осознал, что его лицо залито слезами. Должно быть, мальчик услышал его всхлипывания.

– Только Бог может помочь мне, но сейчас мы с Ним не в лучших отношениях.

– Однажды я сам так думал. После смерти моей сестры родители решили, что мне будет легче, если я буду находиться ближе к Богу, поэтому они заставили меня служить здесь.

Пикассо откинул голову и прижался затылком к жесткой деревянной скамье.

– Они заставили тебя?

– Они хотели, чтобы я примирился с естественным ходом вещей.

– А ты?

– Всегда лучше быть ближе к Богу.

Пикассо внимательнее посмотрел на мальчика. Теперь тот выглядел старше и определенно говорил как взрослый человек. На какой-то момент ему показалось, что он заснул в этом огромном сумрачном зале. Откровение было слишком внезапным, как и сходство их утраты.

– Вы должны примириться с вещами, которые нельзя изменить, мсье. Тогда вы обретете настоящий мир в душе… ради вашего будущего.

– Понятия не имею, как это сделать.

– Возможно, это странствие, в которое нас отправляет Господь. Не имеет значения, как далеко мы уходим: прошлое всегда рядом, пока мы не находим в себе силы примириться с ним.

«Он как будто говорит о Кончите», – подумал Пикассо, хотя мальчик не мог ничего знать о ней. Пикассо зажмурился, отгоняя от себя эту мысль, и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Как примириться со смертью сестры, когда он снова вынужден вот-вот потерять единственную женщину, которую осмелился полюбить всем сердцем? Ответа на этот вопрос не существовало. Это было невозможно.

Пикассо встал, готовый сказать мальчику, что тот плохо себе представляет, о чем говорит. Но мальчик уже ушел. Пикассо огляделся по сторонам: никого вокруг. Может быть, это была лишь игра его воспаленного разума? «Не знаю, чего Ты хочешь от меня», – подумал он. Он уже понимал, что напрасно пришел сюда. Здесь для него не было места. Только не в церкви, и определенно не с Богом.

Глава 34

Война тянулась месяц за месяцем. И, казалось, не было места, где можно было укрыть Еву от подступающей тьмы или хотя бы дать ей возможность умереть спокойно. Доктор Руссо сомневался, что ее удастся госпитализировать в Париже. Раненые солдаты размещались повсюду: в гостиницах, школах и частных домах. Руссо советовал попробовать санаторий в Отее. За приличные деньги там смогут найти место для мадам Пикассо. Пабло последовал его совету.

В ту последнюю осень Пикассо каждый день перемешивал любовь и долг со своей живописью и гневом. Он мог рисовать всю ночь и утро, оставаясь один в квартире, выбранной и обставленной Евой. Воспоминания о ней жили повсюду. Во второй половине дня он обычно отправлялся в Отей, чтобы навестить ее.

Каждый день он спускался под землю и ждал поезда на душной платформе Монпарнас. В заполненных до отказа вагонах метро женщины сердито смотрели на него, а дети указывали пальцами. Их не беспокоило, что он был богатым человеком и знаменитым художником, а женщина, которую он любил, ожидает своей смерти. Пикассо неизменно отворачивался и смотрел в темноту тоннеля за окном. Он ощущал ритмичный стук колес и повороты тяжелого вагона. Когда поезд прибывал на очередную станцию и резко скрипел тормозами, его прижимало к другим пассажирам. И каждую секунду во время своих поездок в Отей и обратно Пикассо думал о девушке с яркими глазами, которую он однажды встретил на художественной выставке, – той, которая носила желтое кимоно. Он понимал, что она изменила его жизнь и разбила ему сердце так, что он никогда по-настоящему не исцелится.

Однажды ранним вечером, когда Пикассо почувствовал, что Ева гладит его волосы, он понял, что заснул на стуле у ее кровати и свесил голову вниз.

– Как ты? – спросил он, быстро стряхнув с себя остатки сна. – Тебе что-нибудь нужно?

Ее лицо посерело и осунулось. Нежный румянец молодости был поглощен раком, который пожирал ее изнутри.

– Все, что мне нужно, находится рядом со мной. Но я должна тебе кое-что сказать.

– Это будет очередная лекция о моих странных привычках? – он пытался шутить, потому что было слишком мучительно оставаться серьезным.

– Пожалуйста, Пабло.

Он налил Еве стакан воды и поднес к ее губам. Она с трудом отпила маленький глоток.

– Я хочу, чтобы у тебя появилась любовница.

Пикассо внутренне содрогнулся и поставил стакан на тумбочку. Dios, он этого не предвидел. Он жестко выпрямился, стараясь отогнать вспыхнувший гнев. Она ласково провела рукой по его подбородку, как будто слышала, о чем он думает.

– Не говори так. Тебе уже лучше. Скоро ты будешь дома, рядом со мной.

– Нет, дорогой, мне не будет лучше.

– Прекрати.

– Но ты молод, силен и полон энергии. Тебе предстоит долгая жизнь.

– Господи, Ева, прекрати это!

Ему хотелось убежать и оказаться где угодно, только не рядом с ней, вынуждавшей его признать правду о своем состоянии.

Он откинул волосы со лба и прижал руки к вискам. Внезапно ему захотелось плакать. Это было чуждое ощущение, застигшее его врасплох. Он не хочет плакать. Он не может утратить контроль над собой. Ева нуждается в нем, чтобы быть сильной.

– Как я ненавижу все это.

– Я хочу, чтобы ты был счастлив.

– Я был счастлив. Так счастлив с тобой…

– Пожалуйста, дорогой, скажи, что ты снова будешь счастлив.

Дождь сильнее застучал в окна госпиталя. Ева тихо заплакала. У Пикассо внутри, кажется, что-то сломалось.

– Не покидай меня, Ева. Пожалуйста, не уходи от меня.

– Сердце мое, я хотела бы пообещать тебе не уходить. Но перед тобой открывается блестящее будущее. Не важно, кто будет рядом с тобой – ты все равно станешь легендой. Я всегда это знала.

– Но я хочу, чтобы это была ты! Ты была рядом в самые трудные моменты моей жизни, ты всегда верила в меня. Ты открыла столько возможностей!

Она погладила тыльную сторону его ладони.

– Я благодарна за все, что у нас было, но, так или иначе, я не смогу остаться с тобой. Когда меня не станет, не рассказывай людям, как я умерла. Мне так стыдно.

– Чего тебе стыдиться?

– Наверное, это обычное тщеславие. Женская грудь – это особое место для женщины, – она попыталась засмеяться, но издала лишь слабый хрип.

– Перестань.

– Пабло, я говорю серьезно. Это последнее, о чем я тебя прошу. Если хочешь, считай меня дурой, но ты с самого начала знал, что мне не нужна чужая жалость. Пожалуйста, поговори с доктором Руссо. Убедись, что он уничтожит мои медицинские записи после того, как меня не станет. Обещай мне.

– Ева…

– Пожалуйста, Пабло, – она снова погладила его по голове.

– Dios, почему Он не мог пощадить тебя?

– Ох, cherie, боюсь, что это не входило в Его намерения. Но я рада, что ты преодолел свои страхи в отношении болезней и смерти, – по крайней мере, ты здесь, со мной. Думаю, в этом и состоял Его план.

Пикассо посмотрел на Еву и вдруг понял все с такой ясностью, что не мог представить, почему раньше не осознал этого. Мальчик. Церковь. Это был он сам. По его спине пробежал холодок. Ева вдохновила его на примирение с Богом. Это она показала ему, как обрести себя. Сам того не понимая, Пикассо восстал против задачи, которую Бог поставил перед ним. Несмотря на свои страхи, перед лицом долга и болезни, а теперь и наступающей смерти он не бросил Еву. Ее верная любовь помогла ему стать благородным человеком и делать для нее то, чего он не смог сделать для Кончиты.

– Мне так жаль! – воскликнул он, не в силах остановить поток слез. Пикассо сгорбился над кроватью и ощутил тепло слабого объятия Евы. Он прижался головой к ее груди и услышал трепет ее сердца и прерывистый звук дыхания. – Мне так жаль…

– Пожалуйста, ни о чем не жалей, mon amour. Ты подарил мне самые счастливые дни в моей жизни.

Пикассо покачал головой; его тело сотрясалось от рыданий.

– Мне следовало настоять на свадьбе. Даже когда ты отказала мне, я должен был убедить тебя. Ведь ты была мне самой настоящей женой.

– Я никогда не отказывала тебе. Просто время было неподходящим, – Ева попыталась улыбнуться, но уголки ее губ лишь слегка приподнялись, когда она протянула руку и вытерла его слезы тыльной стороной ладони. – Кроме того, наши души соединились и теперь останутся вместе. Нам не нужен клочок бумаги, где было бы написано, что мы стали мужем и женой. Я и так чувствую себя твоей женой.

– Я так и не закончил ту картину о нас с тобой. Я собирался сделать это, когда ты поправишься, а потом вручить ее тебе в качестве свадебного подарка. Она должна была висеть в гостиной, чтобы наши дети однажды увидели ее.

– Незавершенная картина сейчас выглядит очень уместно.

– Dios, не говори так. Ты убиваешь меня, и я умираю вместе с тобой.

– О, ты еще очень долго не умрешь. Лучший подарок, который ты сейчас можешь сделать, – это взять все, что мы построили вместе, и принять великое будущее, которое тебе предстоит. Если я о чем-то жалею, то лишь о том, что меня не будет рядом, чтобы разделить его с тобой. Я знаю, что оно будет потрясающим.

Пикассо едва расслышал ее последние слова. Когда Ева произносила их, он опустился на кровать рядом с ней, прижался лицом к ее шее и стал оплакивать – как он уже понимал – их последние дни, которые они проведут вместе на этой земле.

Глава 35

В течение четырех лет Фернанда желала Еве смерти. Однако теперь, когда это вот-вот должно было случиться, она не могла разобраться в своих чувствах. У них обеих произошло множество событий. Сегодня она в пятый раз приехала в санаторий в Отее. Она стояла в маленьком дворе, не находя в себе сил войти внутрь и поговорить с Евой. Когда она смотрела на ряд окон, то вспоминала о собственной жизни с Пикассо, а потом о годах жизни без него. Ее наполняла печаль, к которой примешивалась частица холодного удовлетворения от того, что со смертью Евы Пикассо наконец будет страдать так же сильно, как и она. Правда, она слышала от Хуана Гриса, с которым имела много общих знакомых, что Пикассо в конце концов обзавелся тайной любовницей. Она хорошо знала его и понимала, что он сделал это для эмоционального выживания, а не потому, что перестал боготворить Еву.

Фернанда не вполне понимала, на что она надеялась, когда приходила сюда. Она узнала от Аполлинера, который писал ей из госпиталя, где находился на излечении после ранения, какой необыкновенной близости Пикассо достиг с ее соперницей. Она не представляла, что он способен на такую преданность женщине. Эту часть своего характера ему удалось скрыть от нее. Фернанда поморщилась, вспомнив о том, как однажды сделала Еву своим доверенным лицом.

Она погрузилась в воспоминания, когда какой-то мужчина подошел к ней. Он мягко настоял на том, чтобы отвести ее под козырек крыши, потому что начался дождь, а она даже не заметила этого.

– Вы не узнаете меня? – спросил он.

Его глаза были знакомыми, но она не могла вспомнить, где встречалась с этим мужчиной. Он выглядел пожилым и очень усталым в своем потрепанном мундире и с рукой на перевязи.

– Я Луи Маркуссис. Вы сами когда-то дали мне это имя.

Они обнялись, словно старые друзья, и Фернанда посмотрела на раненую руку Луи.

– Я был ранен, и меня отправили домой. Когда я узнал о Еве, то решил, что должен приехать сюда.

– Он сейчас вместе с ней, – сказала Фернанда. – Я видела, как он зашел внутрь около часа назад.

Вспышка боли на мгновение высветлила его голубые глаза, и она вдруг поняла, что Пабло Пикассо изменил их всех. Теперь она видела, что Луи все это время был влюблен в Еву, но не имел никаких шансов завоевать ее сердце после того, как судьба распорядилась по-своему. Фернанда испытывала сходные чувства к Пикассо и понимала, что, несмотря ни на что, она не сможет соперничать с призраком.

Что с ними стало? Она гадала, был ли кто-либо из них на самом деле таким молодым и беззаботным, страстным и неистовым, как она помнила. Каждый из них на свой лад отвергал условности. Быть смелым, романтичным и необузданным означало все. Да, но это происходило в другом Париже, который теперь казался полузабытым сном.

Дождь усилился, и Фернанде захотелось открыть Луи правду о том, что она на самом деле хочет сказать Еве. Даже после всего, что случилось, Фернанда не могла ненавидеть ее. Любовь Евы сделала Пикассо лучше, и это было несомненно. Как бы Фернанде ни было неприятно признать, но она понимала, что Ева гораздо лучше подходила для него.

– Он скоро уйдет и вернется в свою студию на Монпарнасе, – сказала она. – Так происходит каждый день. Я несколько раз старалась набраться храбрости и зайти туда после его ухода. Но не знаю, что со мной будет, если я снова увижу ее.

– А я приехал сюда, потому что думал, будто мне захочется увидеть, как Пикассо испытывает такие же мучения, какие когда-то испытывал я, – признался Луи. – Но я видел слишком много смертей, и теперь мне это неинтересно. Я лишь хочу попросить прощения у Евы.

– Не знаю, что ей сказать, – призналась Фернанда, когда они направились к двери.

– Я тоже, – ответил Луи. – Но думаю, слова придут сами. Как мы представимся медсестрам?

– Скажем, что мы ее старые друзья, – предложила Фернанда, что в кои-то веки было правдой.

Когда Ева лежала под одеялом в восхитительно мягком желтом шелковом кимоно, которое принес ей Пикассо, она подумала о том, как сильно голые ветви деревьев зимой похожи на скелеты. Она часами глядела в окно на узловатые изогнутые силуэты и жалела людей, которым приходилось выходить на улицу. Скоро будет Рождество. Она знала, что не увидит весну. Теперь ей особенно часто вспоминались строки из стихотворения Аполлинера «Прощание».

Срываю вереск… Осень мертва…

На земле – ты должна понять —

Мы не встретимся больше. Шуршит трава…

Аромат увядания… Осень мертва…

Но встречи я буду ждать.

Сильной боли уже не было, но тело онемело от лекарств, которые она продолжала принимать.

Через несколько дней после того, как Ева оказалась в санатории, Пикассо пригласил в Париж ее родителей. Ева сначала рассердилась, потому что не хотела, чтобы они видели ее в таком состоянии. Но когда она увидела их, то вспомнила все хорошее, что было в ее детстве, свою тоску по ним. Они проводили вместе долгие часы, с нежностью вспоминая прошлое и прощая друг друга за все, что произошло между ними. Пикассо примирил ее с родителями так же, как когда-то она примирила его с Аполлинером.

Мать Евы сидела на стуле рядом с кроватью, а отец стоял у изголовья.

– Мне жаль, что мы так старались выдать тебя замуж сначала за мсье Фикса, а потом за твоего друга Луи, – сказала мать, держа ее за руку.

– Мне нужен был лишь один мужчина, – слабым голосом отозвалась Ева.

– Твой Пабло проявил себя с лучшей стороны. Он привез нас сюда и заверил твоего отца, что обо всем позаботится.

– Значит, так и будет.

– О, Ева, почему ты не заботилась как следует о своем здоровье? – Мать Евы заплакала. – Я же просила тебя больше отдыхать, и…

– Ш-шш, Мария-Лиза, – отец Евы мягко положил руку на плечо жены. – Теперь это уже не поможет.

– Мне жаль, что я убежала из дома, – прошептала Ева. Ей было трудно говорить. – Знаю, вы беспокоились за меня.

– Мы слишком сильно давили на тебя. Это мы во всем виноваты.

– Пожалуйста, не думайте об этом. Так я не смогу спокойно умереть. – Ева поднесла к губам руку матери и поцеловала ее. – Вы наделили меня такой силой и стойкостью, что я смогла многого достигнуть. Я вам за это благодарна. Я действительно прожила лучшую жизнь, какую только могла себе представить.

Мать прочитала вместе с ней польскую молитву, которую Ева выучила еще в детстве. Потом отец нежно поцеловал ее в лоб, а вскоре вернулась сиделка, сказавшая, что Еве нужно отдохнуть.

После ухода родителей Ева поняла, что между ними не осталось никаких недомолвок, и почувствовала себя готовой погрузиться в сон с самыми лучшими мыслями и счастливыми воспоминаниями.

Через какое-то время Ева проснулась, и Пикассо, чтобы поднять ей настроение, рассказал ей, что нарисовал нового арлекина. Это был мальчик, сидевший на табурете со сломанной ножкой. Он добавил, что мальчик – это он сам, а повязка, скреплявшая ножку табурета, символизировала его разбитое сердце. Потом он шепотом признался, что разместил на картине тайные сообщения о себе и о них обоих, потому что знание о Еве было слишком драгоценным, чтобы открыто делиться со всем миром. Ева постаралась не думать о том, каким грустным было лицо мальчика. Пикассо всегда вкладывал душу в образы своих арлекинов… как и в любовный роман с ней.

– Помнишь, когда мы были в цирке Медрано? – спросил он. – С тех пор мне все время хотелось нарисовать очередного арлекина.

– Покажешь мне завтра эту картину?

– Ну конечно, – тихо ответил он и подоткнул одеяло вокруг нее. – Теперь мне нужно идти, а тебе пора отдохнуть.

– Да. Я знаю, у тебя еще много дел. Не хочу тебя задерживать. Не забывай выгуливать Сентинеля: ты знаешь, как он любит прогулки.

Пикассо улыбнулся.

– А ведь я решил не отдавать его Дерену после войны.

– Я догадывалась.

– Это твой пес.

– Это наш пес.

– Si.

– И не забудь проверить почту, когда вернешься домой. Канвейлер по-прежнему должен тебе целое состояние. Помни об этом, даже если придется ждать до конца войны.

– Он должен нам обоим. Это ты дарила мне вдохновение, – сказал Пикассо и сжал ее руку, которая стала слишком тонкой и хрупкой для испанского серебряного кольца его бабушки.

– Прошу прощения, мадам Пикассо, – вмешалась сиделка. – К вам пришли мужчина и женщина, но я посоветовала им посетить вас в другой раз.

Сиделка, одетая в белое, была похожа на ангела.

Ева улыбнулась, подумав о том, как чудесно, что кто-то еще пришел навестить ее. Но она очень устала. Когда она закрыла глаза, то почувствовала, как Пикассо нежно поцеловал ее в лоб. Это было похоже на прикосновение крыльев бабочки.

– Приятных снов, ma jolie, mon coeur… – услышала она его шепот. – Я вернусь завтра.

Примечание автора

Хотя эта книга – художественный вымысел, я постаралась с величайшей аккуратностью и уважением пересказать события в известном нам порядке. Тем не менее побочные сюжетные линии и мотивы некоторых персонажей следует отнести к работе авторского воображения, поскольку о Еве сохранилось очень мало сведений. Отчасти пробелы можно восполнить изучением работ Пикассо, а также анализом содержания и нюансов переписки Евы с Гертрудой Стайн и Алисой (Элис) Токлас. Я благодарна библиотеке Бейнике в Йельском университете за предоставление доступа к этой переписке.

В истории нет лучшей путеводной нити к характеру человека, чем та, которая остается в его рукописях и почерке. В письмах Евы, написанных красивым наклонным почерком с изящной подписью, меня глубоко тронуло ее чувство юмора, нежное сердце, решимость, но прежде всего – ее великая любовь к Пикассо.

Часто Ева и Пикассо вместе составляли письма и открытки, шутливо дополняя мысли друг друга и делясь друг с другом своей внутренней жизнью. Сам художник, однажды добавивший «Пикассо» к ее простой подписи «Ева», помог мне с названием этой книги.

Во время исследований и подготовки к работе над романом на меня особенно повлияли два факта, которые помогли определиться с характером Евы. Во-первых, незавершенная картина с изображением Евы и человека, похожего на Пикассо, упомянутая ближе к концу книги, была найдена полвека спустя, лишь после смерти художника. Даже прожив долгую жизнь, отмеченную романами с другими любимыми женщинами, он хранил картину среди своих личных вещей. Вторым было замечание друга и биографа Пикассо Пьера Декса: «Когда мы говорим о ней семьдесят пять лет спустя, к глазам подступают слезы. Они действительно жили вместе, но Пабло нуждался в ней, когда к нему пришел успех».

Работая над «Мадам Пикассо», я прежде всего хотела отдать дань уважения этой памяти.

Благодарности автора

В первую очередь мне хочется поблагодарить знаменитого французского фотографа Люсьена Клерга за то, что он помог мне понять Пикассо как человека, а не легенду. Мсье Клерг, личный друг Пабло Пикассо на протяжении тридцати с лишним лет, встретился со мной в своем ателье во Франции и поделился драгоценным даром в виде анекдотов и правдивых историй о щедрости Пикассо, его доброте и верности друзьям. Надеюсь, это помогло мне наделить мифический образ человеческими чертами.

Я также безмерно признательна Валери Жилет из туристического совета округа Воклюз за долговременную помощь с исследованиями, договоренностями, интервью и переводами. В этом «странствии» она начинала в роли эксперта и проводника, но вскоре стала настоящим другом. Я глубоко благодарна ей за эту помощь.

Также благодарю Лоренса Минара-Амалу из Сорга за поиск редких документов и давно забытых мест; Анну-Марию Пилар, директора музея Англадон в Авиньоне, за щедрую информацию о жизни Пикассо в этом регионе; Мари-Пьер Жирардини, директора отеля «Европа» в Авиньоне, за богатые подробности о местной жизни, и Франсину Руа из туристического совета Арля за любезное предложение познакомить меня c мсье Клергом.

Я также в долгу перед Соней Мартин из туристического совета Каталонии, которая предоставила в мое распоряжение подробные материалы о Барселоне, каким был этот город во времена молодости Пикассо. Многие фразы Пикассо в романе появились на свет благодаря ее обширным знаниям испанской истории и диалектов.

Большое спасибо Эндрю Козловски, президенту Польского центра в Лос-Анджелесе, за содействие в понимании польского языка и обычаев польского народа.

Выражаю неизменное уважение и восхищение знаменитой Ирене Гудмен, литературному агенту, которая оказывает несравненную поддержку и поощрение своим авторам. Теплые слова благодарности передаю моему редактору Эрике Имрани за веру в идею «Мадам Пикассо», начиная с первых нескольких страниц. Ее проницательные догадки и энергичная работа над текстом оказались бесценными для меня.

И, наконец, выражаю глубочайшую благодарность за неизменную поддержку звездной команде семьи и друзей, которые помогали мне сохранять энтузиазм и желание рассказывать замечательные правдивые истории из прошлого: Кену, Элизабет и Алексу Хагер, Мэг Фрид, Ребекке Зельцнер, Карен Торн, Келли Стивенсу Костелло, Марии Маззучи и Саре Галурпи. Ваша любовь и поощрение всегда были для меня величайшим источником вдохновения. Люблю и обнимаю вас всех.

В процессе работы над книгой мне очень помогли сведения из нескольких литературных источников. Вот они: John Richardson’s A Life of Picasso: 1907–1917: The Painter of Modern Life; Pierre Daix’s Picasso: Life and Art; Norman Mailer’s Picasso: Portrait of Picasso as a Young Man; Patrick O’Brian’s Picasso: A Biography; Gertrude Stein on Picasso, edited by Edward Burns; Jaime Sabartes’s Picasso: An Intimate Portrait; The Moulin Rouge by Jacques Pessis; Paris on the Eve: 1900–1914 by Vincent Cronin. И, наконец, но далеко не в последнюю очередь, – Loving Picasso: The Private Journal of Fernande Olivier by Fernande Olivier.

Примечания

1

«La vie parisienne» – еженедельный иллюстрированный журнал, издававшийся в Париже с 1863 до 1970 года. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания переводчика.)

2

Мулен де ла Галетт – ветряная мельница, расположенная в верхней части парижского района Монмартр.

3

Боже мой (исп.).

4

Красавица Фернанда (исп.).

5

«Дорогой папа» (польск.).

6

Гран-Пале и Пти-Пале (Большой дворец и Малый дворец) – дворцовый ансамбль в Париже, где теперь находятся художественные галереи. Проспект Николая II был переименован в проспект Уинстона Черчилля.

7

Вот ты где! (исп.)

8

Моя красавица (фр.).

9

Дорогая (фр.).

10

Во имя любви Господа! (фр.)

11

Здесь несоответствие: от «Мулен Руж» на бульваре Клиши есть короткий путь до улицы Лепик и Равиньян, а улица Фуатье находится далеко в стороне.

12

Добро пожаловать (исп.).

13

Спасибо (фр.).

14

Пригород (фр.).

15

Успокойся, друг мой (исп.).

16

Сердце мое (исп.).

17

«Сиреневый хуторок» («Клозери-де-Лила») – кафе на бульваре Монпарнас, популярное место собраний артистической богемы.

18

Аполлинер Г. Прощание. Пер. М. Кудинова.

19

Моя красота (исп.).

20

Террин – разновидность паштета из дичи, домашней птицы или мяса с овощами, выпекаемая в особой форме.

21

Господи, помоги мне (исп.).

22

Виктрола – разновидность фонографа, выпускавшегося фирмой «Victor» в первой половине XX века.

23

Черт побери! (исп.)

24

Да. Это правда (исп.).

25

Ничего (исп.).

26

Тупица (исп.).

27

Горячий бутерброд с сыром и хамоном.

28

Деревенщина (фр.).

29

Любимая (польск.).

30

Шлюха (польск.).

31

Рассказывай (исп.).

32

Черт побери! Просто спятить можно! Невероятно! (фр.)

33

«Дерьмо! – «Вот именно, дерьмо» (фр.).

34

«Вы видели Джоконду?» (фр.)

35

Прелестна (фр.).

36

Да (исп.).

37

Отлично. Спасибо (исп.).

38

Разумеется (фр.).

39

Добрый вечер, красавица (ит.).

40

Да, это верно (исп.).

41

Мой ангел (исп.).

42

Война за независимость Кубы продолжалась с 1895 по 1898 г., закончилась вмешательством в нее США и полным разгромом Испании. (Прим. ред.).

43

Здравствуй (исп.).

44

«Els Quatre Gats» (исп., «Четыре кота») – богемный ресторан в средневековом квартале Барселоны, открытый в 1897 году по образцу парижского «Черного кота». Существует до сих пор.

45

Несомненно (исп.).

46

Поль Фор (1872–1960) – французский поэт-символист. (Прим. перев.)

47

Моя милая (фр.).

48

Мой друг (фр.).

49

Я любою тебя (исп.).

50

Понимаешь? (исп.)

51

Проклятые эмоции, которые преследуют меня! (исп.)

52

Все, абсолютно все! (исп.)

53

Хорошо. Так гораздо лучше (исп.).

54

Спасибо (исп.).

55

Боже мой, ты прелестна… я люблю тебя (исп.).

56

Лучше поздно, чем никогда (исп.).

57

Боже мой, как бы я хотел, чтобы… (исп.)

58

Да (исп.).

59

Большое спасибо (фр.).

60

Хорошо… (исп.)

61

Дом божий (фр.).

62

Дорогая (фр.).

63

Очень достойно (фр.).

64

Добро пожаловать (фр.).

65

Мама (исп.).

66

Пожалуйста (исп.).

67

Пожалуйста, мама (исп.).

68

Большое спасибо (фр.).

69

Мой дорогой друг (фр.).

70

Что за чушь… Хватит! (исп.)

71

Да здравствует Франция! (фр.)

72

Мсье, мадам, добро пожаловать! (фр.)

73

Дерьмо! (исп.)

74

О, Господи, Мать Мария (исп.).

Content

Энн Жирар
Мадам Пикассо

Часть I Страсть, честолюбие, искусство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть II Слава, любовь, величие

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть III Война, болезнь, искупление

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Примечание автора

Благодарности автора

Примечания