Вадим Телицын

Секретный Черчилль. Британские спецслужбы в войнах ХХ века

© Телицын В. Л., 2013

© ООО «Издательство Алгоритм», 2013

От автора

Принцип самосохранения во все времена вынуждал государства и армии прибегать к наказанию смертной казнью людей, занимающихся против них шпионажем. Но, если шпионы корыстолюбивые и трусы не заслуживают ничего, кроме презрения, то те из них, кто шел на это из чувства патриотизма, не боясь возможной кары, достойны почета и уважения со стороны властей и людей, которым служили предано и бескорыстно.

Мужество солдата, воюющего на фронте в составе подразделения, выполняющего опасное задание или даже обреченного на гибель, ничуть не больше, а испытания, которым он подвергается, даже меньше, чем те, что выдерживает агент, будь то мужчина или женщина, действующий в одиночку в тылу противника нередко в течение нескольких лет, притом, что жизнь его каждую минуту зависит от сложившейся обстановки, случая и даже сказанного слова.

Уинстон Черчилль

Сколько веков существуют государства, столько существуют и спецслужбы, это бесспорный факт. Вопрос в другом. Чем являются для того или иного правителя спецслужбы? Тем, что дает возможность удержать власть и спасти собственную шкуру от разгневанных сограждан, влачащих жалкое существование на фоне роскоши правителей? Инструментом, с помощью которого в стране устанавливается система страха, система, которая подобно паутине, оплетает всю страну и каждого гражданина и подсознательно формирует то, что можно охарактеризовать как идеологическую самоцензуру: «ешь и молчи»…

Да, и такое вполне возможно… История это доказала… Но это возможно в странах, где человек превращается «в винтик» государственной системы, где цена человеческой жизни – полкопейки, а то и еще меньше, где «цель оправдывает средства», где ради «призрачного будущего» готовы пожертвовать самим дорогим – человеческой жизнью, где спецслужбы выполнят функции и воспитателя, и учителя, «инженера человеческих душ», и… прочая, прочая, прочая…

Но цивилизация как таковая вряд ли бы существовала в принципе, если бы спецслужбы и порождаемый ими среди обывателей страх являлись бы основным фактором движения прогресса. Нет, наоборот, здесь бы все ограничилось тупиковой ветвью развития.

Во многих государствах спецслужбы хотя и живут по своим законам, порой очень далеким от тех кодексов, которые «прописаны» для общечеловеческого существования, они не только не стремятся ради власти и собственной, чаще искусственно раздутой, значительности занимать позиции в той же самой властной пирамиде, но даже просто афишировать свою деятельность. Здесь иное. Здесь роль спецслужб определяется как структура, стоящая на безопасности государства, структура далеко не первичная в своих задачах, в своих взаимоотношениях с обществом и в своих претензиях на власть.

Примером тому может служить история Великобритании… История непростая, очень сложная, порой кровавая (что не удивительно и не оригинально)… Но история, отличная от историй иных стран и народов не созданием пирамиды страха, на вершине которой монстр в облике спецслужб, а тем, что и государство смогло поставить спецслужбы себе на службу, а не наоборот, когда спецслужбы ставят государство в подчинение к себе.

Лишь в условиях кризиса государственных устоев или военных конфликтов британским спецслужбам отводилось гораздо больше внимания, чем в мирное время. Возьмите благоспокойствие самого начала ХХ века, напряженность конца его первого десятилетия, Первую и Вторую мировую войну, холодную войну, беспечность 1990-х годов и напряженность начала 2000-х. Стоит только «пахнуть» грозой, активизация спецслужб заметна, что называется, и невооруженным глазом, но как только градус напряжения падет, «х» уходит в тень.

Было бы, конечно, очень наивным предполагать, что в условиях даже относительной стабилизации в мире британская разведка и контрразведка отправляется в коллективный отпуск. Нет, жизнь, что называется, «продолжается». Но изучая историю Британию, с удивлением для самого себя обнаруживаешь, что ее политики и государственные мужи порой просто забывали о существовании спецслужб, а последние пребывают в известном анабиозе (последняя характеристика, конечно, условная, но анализ деятельности всех составных элементов британских спецслужб это подтверждает).

Не помню, кто сказал, что у Англии нет постоянных союзников и врагов, есть лишь постоянные интересы. И что союзники существуют с военной точки зрения, с экономической – союзников не бывает. И то, и другое верно и в полной мере применимо и к британским спецслужбам, и к тем, кто правил Британией, особенно – к ее великим, к Черчиллю, Тэтчер… к тем политикам, для кого спецслужба – явление, порожденное государственной необходимостью, но не заменитель самого государства…

Особенно ярко подобные оценки и подходы проявлялись у британских консерваторов, людей и политиков, для которых следование традициям – вещь бесспорная и определяющая… Да, как политикам, им можно предъявить претензии, но если судить «по гамбургскому счету», то, пожалуй, эпоха Черчилля (именно эпоха, ее отсчет стоит вести не с конца 1930-х, а с начала ХХ столетия), первая половина ХХ века, отвечает тем представлениям о месте, роли, взаимоотношениях спецслужб и власти, которые могли бы послужить оптимальным образцом и примером для иных стран.

Но, увы, история никого и ничему не учит… А жаль…

Только одно отступление: мы не стремились выдерживать хронологию в изложении, для нас важно иное…

Часть I. «Прописные истины»

Что мы «знали»…

Спецслужбы – это в первую очередь разведка. Она обязана следить за каждым человеком из любого лагеря, если его деятельность рано или поздно может стать причиной беспорядков и волнений.

Что мы знали о британских спецслужбах первой половины ХХ века? Очень много (благодаря Джеймсу Бонду) и почти ничего (опять же, благодаря Джеймсу Бонду). Парадоксально, но факт.

И все же основные представления, по крайней мере, о структуре спецслужб Туманного Альбиона мы сможем получить, обратившись к той немногочисленной литературе, которая была в нашем распоряжении в советское время.

Итак…

В Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии сбором и анализом разведывательной информации занимаются четыре ведомства. Наиболее крупным из них – по количеству персонала и объемам собранной информации – является Штаб правительственной связи, который отвечает за сбор, обработку и анализ разведывательной информации, получаемой из радиоэлектронных источников.

Штаб правительственной связи был учрежден на базе правительственной школы кодов и шифров. Школа эта во время Второй мировой войны располагалась в Блетчли-Парке, Бакингемшир, и занималась расшифровкой кодов.

В 1939–1945 годах почти семь тысяч сотрудников правительственной школы кодов и шифров днем и ночью корпели над шифрами противника. Здесь, в Бакингемшире, появилась и первая в мире электронно-вычислительная машина. Она использовалась для расшифровки немецких закодированных сообщений. В ходе операции «Алтрэ», наиболее успешной на счету британцев, удалось вскрыть немецкий код «Энигма». Это – оценка Черчилля, который говорил еще, что англичане и американцы вели военные действия в Северной Африке фактически только на основе сведений, полученных из перехвата и расшифровки немецких радиограмм.

После окончания антигитлеровской кампании Штаб правительственной связи переместился сначала в Исткоут (что на северо-западе Лондона), а с 1953 года он расположился около Челтнема (город-курорт в графстве Глостершир), где для него отвели два комплекса зданий.

В первом, на Окли Приорс-роуд, размещались административный и вычислительный центры. Во втором (в Бенхолл-парке) базировались в основном лаборатории и отдел для связи с американским эквивалентом Штаба правительственной связи – Агентством национальной безопасности США[1].

Руководство Штабом правительственной связи осуществлялся совместно британским министерством обороны и министерством иностранных дел и по делам Содружества. Директор Штаба, как правило, являлся заместителем министра иностранных дел. Ему подчинялись руководители подразделений (в ранге заместителей министра). Они – главы четырех департаментов: штатно-организационного, планирования радиоэлектронной разведки и двух оперативных.

Из двух последних подразделений крупнейшим являлся департамент по радиоэлектронным операциям и разработке заданий. Сотрудники этого департамента обрабатывали и анализировали сообщения, перехваченные сетью станций слежения, расположенных на территории Великобритании и за границей. Некоторые из них находятся на Кипре, в Гибралтаре, Турции, Омане, в ФРГ и на острове Вознесения.

Штаб правительственной связи осуществлял и контроль перехвата сообщений по военным линиям связи. Предварительная обработка сообщений осуществлялась на пунктах перехвата, и ее результаты направлялась в Челтнемскую штаб-квартиру.

Все поступающие в Штаб материалы анализируются с целью идентификации источника каждого сообщения или установления оригинальных моментов в существующей обстановке. Многие из сообщений закодированы. В таких случаях копии перехваченных сообщений направляются в отдел «Н» Штаба правительственной связи, который осуществлял их криптоанализ (дешифровку). Четвертый департамент Штаба правительственной связи отвечал за безопасность коммуникаций, за противодействие работе иностранных радиоэлектронных служб, которые проявляют интерес к британским коммуникациям.

Сотрудники Штаба правительственной связи разработали радиопередатчики, работающие по принципу «мгновенного выстрела». Это позволяло достаточно быстро передавать большие объемы информации. Такие передатчики «состоят на вооружении» Специальной воздушно-десантной службы (SAS) и используются британской разведкой.

Штаб почти не занимался проведением секретных операций, за исключением дезинформации противника. Тем не менее, он играл в операциях очень важную (хотя и подсобную) роль основного поставщика разведывательной информации: предоставлял сведения, необходимые для планирования и осуществления действий, обеспечивал оперативные подразделения, средствами связи.

Во время Второй мировой войны британское правительство выделило средства для организации систематического радиослежения. И группа слежения ежедневно составляла для правительства обзор радиопередач, осуществлявшихся другими странами.

После 1945 года это подразделение было сохранено (под опекой министерства иностранных дел) и состояло из двух отделов: отдела приема, сотрудники которого прослушивали программы и обрабатывали их, и отдела новостей и публикаций, в котором материалы редактируются и рассылаются подписчикам. В число подписчиков входили правительственные органы не только Великобритании, но и ряда других государств, пресс-агентства, газеты, университеты и бизнес-структуры. Министерство обороны и министерство иностранных дел имели с этим подразделением прямую телетайпную связь.

Группа слежения была системой достаточно гибкой и позволяла в любой момент распространить радиоконтроль практически на любой район мира, развитие событий в котором вызывали особый интерес.

* * *

…Из всех структурных реформ, проведенных в британских разведывательных службах после Второй мировой войны, наиболее радикальные коснулись военных. Однотипность задач, стоящих перед спецслужбами вооруженных сил, и совпадение их функций с функциями гражданских разведывательных учреждений подталкивали руководителей военных разведывательных подразделений к идее пересмотреть систему, при которой каждый род войск имел свою разведку.

В 1946 году было впервые создано координационное подразделение «Объединенное разведывательное бюро» (руководитель – Кеннет Стронг).

Несмотря на скудость кадров, бюро оказалось достаточно влиятельным, очень успешно функционирующим подразделением. Структура бюро была взята в качестве примера для последующих реорганизаций разведструктур в вооруженных силах.

Реформированный Штаб разведки министерства обороны Великобритании взял на себя контроль над разведывательными службами армии, военно-морских и военно-воздушных сил и почти над всеми подразделениями министерства обороны, занимавшимися вопросами безопасности.

Однако разведслужбы родов войск оставались еще несколько лет более или менее независимыми, что продолжало порождать некоторые противоречия.

Финальная фаза реорганизации произошла во время пребывания на посту министра обороны (1964–1970 гг.) Дэниса Хили. Разведслужбы упразднили, создав единую структуру этих служб. Командование последней по очереди возлагалось на глав разведслужб родов войск. Командованию подчинялись пять главных департаментов: департамент войсковой разведки, департамент разведки управления и поддержки, департамент разведки тыла, департамент научно-технической разведки, департамент экономической разведки. Первые два из перечисленных постов руководителей департаментов являются наиболее важными.

Старший персонал разведки размещался в здании министерства обороны на Уайтхолле. Разведывательные оценки и доклады готовились в здании, расположенном на месте бывшего отеля и «Метрополь» на Нортумберленд авеню в Лондоне.

Министерство обороны состояло из двух управлений, занимающихся обеспечением физической защиты зданий и сооружений и безопасностью контрактных работ, не входящих в компетенцию военной разведки. Выполнение всех других задач, затрагивающих вопросы безопасности и разведки, включая проверку сотрудников министерства обороны и их родственников, было возложено на Штаб разведки министерства обороны.

Военная разведка направляла своих сотрудников в заграничные представительства, где они собирали и анализировали информацию о потенциале вооруженных сил страны пребывания, обменивались информацией с союзными миссиями.

Имея единое командование, военная разведка разделялась по родам войск. Штаб-квартира разведки армии размещалась в казармах Джеральда Темплера в Ашфорде (графство Кент), названных в честь бывшего начальника генерального штаба Великобритании. В Ашфорде действовали четыре курса по подготовке кадров: чтение аэрофотоснимков, оперативная разведка, безопасность, ведение допросов.

Подразделения военно-морской и военно-воздушной разведок концентрировали свои усилия на сигнальной разведке и ведении наблюдения. Используя имеющиеся в их распоряжении морские базы и специально оборудованные суда, разведка ВМС вела наблюдение за перемещением иностранных военных кораблей и за морскими коммуникациями, за перемещением подводных лодок. Самолеты британских ВВС были оборудованы приборами, позволяющими обнаружить незначительные магнитные отклонения, а также инфракрасным сканирующим устройством фирмы ЕМИ, фиксирующим колебания температуры воды с точностью до 0,5° по Цельсию. Разведподразделения ВВС имели фотокамеры, работающие с больших и малых высот, а также камеры наклонного действия, позволяющие делать фотоснимки территорий, выходящих за пределы доступного для обзора с самолета пространства.

Фотопленки обрабатывались в Объединенном разведывательном центре воздушной рекогносцировки. В число потребителей продукции центра входили гражданские разведывательные службы и разведки трех родов войск.

Персонал военной разведки в секретных операциях использовался редко. Секретные операции осуществлялись персоналом Специальной воздушно-десантной службы.

Ведение пропаганды в поддержку военных кампаний входило в непосредственную задачу подразделений «психологической войны». Преследовались две цели: во-первых, завоевать доверие гражданского населения и привлечь его на свою сторону, тем самым содействуя успеху военных операций; во-вторых, обеспечить постоянный приток информации. Планирование пропагандистских кампаний включало в себя изучение объекта воздействия для выявления уязвимых мест и выбор таких пропагандистских средств, которые могут оказать влияние на этот объект. Для успеха необходима координация действий всех участвующих в операции подразделений, как военных, так и гражданских.

Подготовка по вопросам «психологической войны» осуществлялась в Объединенном центре психологической войны национального колледжа министерства обороны в Латимере. В конце 1978 года он был перебазирован в Латимер из Олд-Сарума около Солсбери. В центре имелось два вида курсов. Один – для штабных офицеров, другой – для офицеров действующей армии, которые готовятся для проведения операций по «психологической войне».

За обеспечение внутренней безопасности в Великобритании отвечает MI 5, которая была создана в 1909 году. Главные задачи MI 5 состоят в защите Великобритании от подрывных действий иностранных разведывательных служб и в контроле над деятельностью местных оппозиционных политических групп. Несколько тысяч сотрудников работали в штаб-квартире MI 5 в Лондоне и в многочисленных региональных отделах на территории страны, а также в государствах, ранее входивших в состав Британской империи.

В столицах бывших британских владений, за положение в которых MI 5 тоже несла прямую ответственность, таких, как Найроби (Кения), Сингапур, Кингстон (Ямайка), Лусака (Замбия) и Куала-Лумпур (Малайзия), Гонконг в свое время были учреждены региональные контрразведывательные отделы, которые поддерживали тесную связь с представителями военной разведки, полицейскими и другими службами безопасности. Персонал MI 5 давал рекомендации губернатору и местной полиции, в частности по «вопросам внешней угрозы». В 1950 году MI 5 и специальное управление полиции организовали курсы для офицеров специальных управлений местной полиции. Во второй половине 1950-х – начале 1960-х годов, в период интенсивной деколонизации, MI 5 командировало своих советников в министерство, ведавшее сношениями с бывшими владениями, для предоставления соответствующих консультаций. Еще в конце 1940 года в Австралии была создана служба безопасности и разведки.

Основную ответственность за осуществление секретных операций несли две организации: MI 6 (разведка) и Специальная воздушно-десантная служба (SAS). MI 6 собирала за границей разведывательную информацию, используя для этого агентуру, и проводила секретные операции.

MI 6 возникла на базе различных секретных структур, бессистемно создававшихся министерствами иностранных дел, по делам колоний и по делам Индии. В 1909 году эти структуры были объединены в Бюро секретных служб. Департамент данного бюро, занимавшийся внутренними делами, стал прообразом MI 5 (контрразведка), а иностранный департамент – прообразом MI 6. Первоначально он назывался MI 1с.

В 1930-е годы MI 1с была переименована в Секретную разведывательную службу (SIS).

С началом Второй мировой войны при проведении операций MI 6 столкнулась с большими трудностями. Вызванный войной рост потребностей в разведывательной информации и уничтожение европейской агентурной сети вынудили Секретную разведывательную службу вести вербовочную работу в больших масштабах. Постепенно SIS восстановила свою репутацию и к 1945 году сумела получить ценную информацию, в том числе и о немецких ракетах, и о программах получения тяжелой воды.

В 1944 году, предвидя столкновение между союзниками, которое могло бы последовать за разгромом Германии, главы британских разведывательных служб приняли решение создать новую секцию для осуществления долгосрочного проникновения в аппарат советских органов безопасности. Первым шефом IХ секции был Ким Филби, который в рекомендациях и характеристиках не нуждается.

* * *

…Штаб-квартира MI 6 находилась в здании Сенчури-хаус, 20-этажном блоке служебных помещений в лондонском районе Ламбет. Отделения, подобно соответствующим подразделениям министерства иностранных дел, были организованы и размещены по географическому принципу и сведены в шесть отделов. Другие отделы занимались административными вопросами, подготовкой кадров, контрразведкой и обеспечением безопасности. Службы обработки информации и определения заданий, ранее действовавшие самостоятельно, были объединены в один отдел. Имелся также большой отдел «специальной поддержки», который укомплектован различными специалистами.

В функции оперативной базы (резидентуры) MI 6 в любой стране входило планирование мероприятий, хранение информации, обеспечение связи. Обычно резидентура располагалась в здании посольства. Однако она могла находиться и в офисах подставной компании или в скромном помещении какой-нибудь забегаловки. Необязательно, чтобы резидентура располагалась в той стране, против которой она работает.

На резидентуру MI 6 в Лондоне возлагалась задача по вербовке агентуры внутри страны, по наблюдению за иностранными дипломатами и другими официальными лицами, представляющими интерес для разведки.

В резидентурах, размещенных в посольствах, сотрудники разведки официально выступали в качестве дипломатов. И до настоящего времени это – самый легкий путь для въезда разведчиков в страну. Они обладают дипломатической неприкосновенностью и имеют возможность для проведения встреч с интересующими их лицами из местных граждан. Для того чтобы дать такому сотруднику разведки достаточно времени для проведения разведывательной работы, объем его официальных дипломатических обязанностей без труда может быть сведен до минимума. Подобное прикрытие известно как «неглубокое», поскольку любая контрразведка без особого труда определит, кто из сотрудников посольства является настоящим дипломатом, а кто пользуется посольской крышей для иных целей.

Некоторые виды разведывательной деятельности не могут быть осуществлены сотрудниками, работающими в официальных британских учреждениях. Выполнение таких специальных заданий поручалось сотрудникам с «глубоким» прикрытием, которые жили как частные граждане, и сообщенные ими о себе данные должны были выдерживать тщательную проверку. Сотрудники с «глубоким» прикрытием получали из резидентуры руководящие указания, обеспечивались соответствующей связью и поддержкой. Значительное внимание уделялось подбору достоверных прикрытий, и поэтому сотрудники с «глубоким» прикрытием, как ни странно это звучит, довольно неэффективны с точки зрения результатов их собственной разведывательной деятельности, ибо полный рабочий день они обычно заняты на своей основной работе. Подлинная ценность сотрудников с «глубоким» прикрытием заключается в агентах, работой которых они должны руководить (то есть создавать свою «сеть»).

Некоторые сотрудники MI 6 действовали под «глубоким прикрытием в качестве журналистов, и их использовали для продвижения в прессу, к которой не имели доступа, выгодных… публикаций…» Но надо помнить и о том, что имеются значительные различия между офицерами разведки, выступающими в качестве журналистов (то есть под прикрытием журналистов) и подлинными журналистами, которые завербованы разведкой в качестве агентов.

С целью оказания помощи сотрудничающему с разведкой журналисту предоставлялась информация, на базе которой он мог бы готовить свои сообщения в прессу. MI 6 вела на многих журналистов досье, в которых отражались их профессиональные способности, личные качества и условия, на которых их – журналистов – возможно было использовать.

К сотрудничеству с разведкой привлекались бизнесмены, которые по ее заданию совершали поездки для поддержания связи с нужными людьми.

Разведывательные службы проявляли интерес и к туризму.

Персонал разведки набирался из кадров вооруженных сил, университетов, полиции. Большое внимание уделялось тем, кто служил в армии. В конце 1960-х годов много новых сотрудников пришло из столичного управления специальной полиции. Сотрудники полиции еще и командировались в MI 6 для проведения уголовных расследований.

Из университетов предпочтение все еще отдавалось выпускникам Кембриджа и Оксфорда.

С 1979 года набором персонала в разведку занималась комиссия по делам государственных служащих и университетские службы по вопросам трудоустройства. Предварительные собеседования проводились сотрудниками министерства иностранных дел или военным персоналом, последующие беседы проходят в так называемом координационном штабе.

«Леваки» не отвергались, поскольку считалось, что они способны разобраться в проблемах политического насилия.

Хотя оклады сотрудников разведки были не намного больше, чем у дипломатов, во время заграничных командировок офицеры имели почти неограниченные суммы на оперативные расходы. Можно было уйти на полную пенсию в 55 лет. Однако до официальной отставки у сотрудников осведомляются, например, о возможности использовать их домашний адрес для направления «специальных сообщений», что предполагалось «дальнейшую службу на добровольных началах».

Большинство операций английская разведка проводила совместно с ЦРУ. Это означает, что связи с американцами представляют для MI 6 особую важность, «резидентура английской разведки почти идентична резидентуре ЦРУ. Возможно, она отличается меньшими размерами, лучшим прикрытием и более естественно вписывается в посольство, которому придана. Она беднее. Ее бюджет обычно составляет около трети бюджета резидентуры ЦРУ. По этим причинам в большинстве регионов мира главная задача резидента английской разведки состоит в том, чтобы, используя свой более высокий престиж и квалификацию, убедить своего американского коллегу в необходимости проведения совместных англо-американских операций, для которых он предоставляет идеи, а его коллега из ЦРУ – деньги».

Британская разведка меньше ЦРУ, ее офицерам необходимо иметь более широкие знания о своей профессии, и они, как правило, могли сравнительно неплохо использовать в своей работе все необходимые формы и методы.

Секретные операции в разведке, очевидно, осуществляются ее специальными подразделениями, хотя некоторые сотрудники на местах, несомненно, привлекались к их проведению.

Секретные операции военного характера или имеющие значительный военный компонент осуществляются не разведкой MI 6, а Специальной воздушно-десантной службой, с присущими только ей политическими функциями, выходящими за рамки прав и обязанностей британских вооруженных сил в целом.

Первый полк Специальной воздушно-десантной службы был сформирован в 1941 году подполковником Дэвидом Стерлингом. Задачей полка стало проведение разведывательных акций в тылу противника.

За год до сформирования упомянутого полка была создана специальная морская секция под командованием капитана Г. Б. Кортнея, методы действий которой носили аналогичный характер. К концу 1944 года эта секция была расширена и впоследствии слита со вторым полком Специальной воздушно-десантной службы под командованием брата Дэвида Стерлинга – Уильяма.

В Специальную воздушно-десантную службу военного времени входили родезийские, австралийские, французские, бельгийские и другие подразделения. В 1945 году, когда английский полк был временно расформирован, солдаты других национальных подразделений использовали аксессуары службы, в том числе и полковую эмблему, представлявшую собой кинжал на фоне крыльев самолета с девизом «Смелый побеждает».

Военное министерство не намерено было отказываться от намерения иметь подразделения Специальной воздушно-десантной службы в системе британской армии, и в 1947 году британские подразделения SAS были преобразованы в территориальный добровольческий 21-й полк SAS. В 1952 году был сформирован регулярный 22-й полк SAS.

Сначала 22-й полк SAS был расквартирован в Малверне, Уорчестершире, а в 1960 году передислоцировался в Херфорд. В 1959 году был сформирован второй территориальный полк SAS – 23-й.

22-й полк состоял из нескольких оперативных эскадронов. В эскадроне 72 рядовых и шесть офицеров. Каждый эскадрон в свою очередь подразделялся на пять взводов: амфибий, воздушно-десантный, разведки, горных егерей, специальной связи. Взвод состоял из 15 рядовых и одного офицера, хотя во взводе связи зачастую имелись дополнительные военнослужащие, прикомандированные от войск связи. Взводы действовали группами по четыре человека; в каждую входили специалисты по связи, медицине, подрывному делу и лингвист. С тем чтобы группа не потеряла боеспособности в результате вывода из строя одного из ее членов, военнослужащие обычно владели несколькими специальностями. Кроме штатного вооружения и снаряжения, каждому военнослужащему этих полков было разрешено «в пределах разумного» выбирать собственное личное оружие.

Специальная воздушно-десантная служба определяла свои задачи как «дальние операции по осуществлению разведывательных действий и актов саботажа».

Небольшие группы SAS могли тайно проникать на чужую территорию или быть заброшенными для выполнения следующих задач:

– сбора информации о расположении и передвижении сил противника,

– устройства засад, осуществления рейдов, нападений и т. п.,

– проникновения в районы, удерживаемые противником, для осуществления диверсий,

– наблюдения за границей,

– установления контактов с местным населением,

– поддержания связи со специальными группами, «действующими против общего врага», оказания им помощи по вопросам организации и подготовки, контроль над ними.

Таким образом, SAS – это не «пушечное мясо», а подразделения для выполнения особых задач, имеющие соответственно специальную подготовку и вооружение.

Задача превращения полков Специальной воздушно-десантной службы в высокоорганизованные боевые подразделения влечет за собой строгую систему отбора, изнурительную специальную подготовку, предназначенную для проверки «самообладания, выносливости, для выяснения, является ли проверяемый личностью, подходящей для такого рода войск». К концу обучения проходящие подготовку подвергались тестам на выносливость, в которые включали в себя длительные переходы по пересеченной местности с полной выкладкой. Отобранные лица проходили 14-недельную подготовку, состоящую из семинедельной общей подготовки, трехнедельной подготовки на выживание в боевых условиях и четырехнедельной специальной парашютной подготовки. После окончания подготовки новобранцев принимали в полк на годичный испытательный срок, в течение которого их обучали способам ведения войны в особых природных и климатических условиях, подрывному делу, оказанию первой помощи, поддержанию радиосвязи, хождению на лыжах, медицине, альпинизму, подводному плаванию и языкам.

Специальная воздушно-десантная служба привлекала к себе молодых военнослужащих и гражданских лиц, изъявляющих готовность «найти себя». Средний возраст рекрутов составлял 27 лет, хотя в территориальные полки мог поступить любой мужчина в возрасте от 18 до 32 лет. В 22-й полк SAS приходили новобранцы только из армейских воинских частей и из них примерно одну треть составляют военнослужащие воздушно-десантных подразделений.

Рекруты 22-го полка SAS становились его военнослужащими лишь после проверки благонадежности и прохождения тестов. Если испытания были выдержаны благополучно, они становились солдатами «первой статьи SAS» (рядовыми). Во всех трех полках солдаты первоначально служили три года, но срок мог быть продлен. После окончания срока службы военнослужащие 22-го полка SAS возвращались в свои «родные» полки. Хотя при поступлении в SAS они лишаются званий, но их продвижение по службе продолжалось после возвращения в свои подразделения.

До, и во время проведения операций за границей MI 6 и SAS, очевидно, поддерживают тесный контакт, и перед отправкой из Англии подразделения специальных войск получают инструктаж у MI 6. Как разведка, так и контрразведка стремятся брать на работу бывших офицеров специальных войск.

Деятельность SAS за границей состоит в подготовке персонала местных сил безопасности. Полувоенные полицейские силы некоторых развивающихся стран, созданные для «борьбы с внутренними беспорядками», обучались SAS. Что касается самой Великобритании, то подразделения SAS были развернуты в Северной Ирландии для осуществления пограничного контроля, перехвата групп «временной» Ирландской республиканской армии и устройства засад.

Некоторые операции Специальной воздушно-десантной службы идентичны действиям регулярных британских армейских полков, и форму они носят такую же, как в армии. Однако, по мнению солдат и офицеров армейских подразделений, военнослужащие SAS лучше их выполняют эти задания, поскольку прошли специальную подготовку.

Великобритания широко практиковала предоставление инструкторов, и в этом деле участвуют как правительственные учреждения, так и частные компании. Разграничение функций зависит от политических и финансовых факторов. Подготовка персонала по военным вопросам и вопросам обеспечения безопасности является одной из форм секретных операций. Есть еще один вид секретных операций. Это так называемое беловоротничковое наемничество – технический и обслуживающий персонал, прибывающий в развивающиеся страны из развитых западных стран для обеспечения поставок вооружений, необходимых для ведения военных действий. Главный вопрос, имеющий политическое значение, состоит в том, чтобы точно выяснить характер отношений между правительственными службами тайных операций и частными компаниями, действующими в этой области. Наиболее активно в этом плане действуют те фирмы, в которых работают бывшие сотрудники SAS.

Британская разведка MI 6 обращается к частным фирмам, когда нужно решить щекотливые вопросы, связанные с секретными операциями.

* * *

Согласно принятой в Великобритании системе осуществления контроля, каждый министр является главой соответствующей разведывательной службы. Министр внутренних дел отвечает за работу контрразведки MI 5; министр обороны – за работу разведывательной службы министерства обороны; разведка MI 6, штаб правительственной связи работают под руководством министра иностранных дел.

Это разделение носит в основном номинальный характер, поскольку премьер-министр, как правило, проявляет большой интерес к разведывательным делам и может по своему усмотрению назначить лицо для непосредственного контроля над работой разведывательного сообщества.

Руководители четырех указанных выше служб имеют право в исключительных случаях обращаться непосредственно к премьер-министру. И директор Специальной воздушно-десантной службы также пользовался такой привилегией.

Предоставляемые министрам разведывательные сводки поступали, как правило, не непосредственно от аппарата, добывающего информацию. Анализ сообщений различных служб входил в обязанность Объединенного разведывательного комитета и подчиненных ему двух департаментов. Один из них (группа оценок) отвечал за подготовку перспективных оценок, в то время как другой готовил текущие разведывательные оценки. Оба департамента подчинялись заместителю министра по делам кабинета. В состав самого Объединенного разведывательного комитета, который рассматривал окончательные варианты документов, входили главы четырех разведывательных служб, а также начальник группы оценок и его заместитель; глава департамента постоянного заместителя министра иностранных дел, который специализировался по разведывательным вопросам, и координатор по вопросам разведки и безопасности. Во главе Объединенного разведывательного комитета стоял заместитель министра иностранных дел. Экономической разведкой занимался отдельный комитет во главе с заместителем министра финансов.

Объединенный разведывательный комитет и его двойник по экономической разведке – последние звенья в цепи движения разведывательной информации. Ни один из этих комитетов не руководил работой разведывательных служб и не контролировал их деятельности. Указанным правом была наделена регламентирующая группа постоянных секретарей и в особенности координатор по вопросам разведки и безопасности. Эта группа, официально именуемая Комитетом постоянных секретарей по работе разведывательных служб, контролировала их бюджет и утверждала приоритетные задачи. По консультации с соответствующими министрами она одобряла и проведение секретных операций. В заседаниях комитета участвовали и руководящие чиновники кабинета министров, МИД, министерств внутренних дел, обороны, по делам торговли и промышленности и начальник штаба министерства обороны.

Секретные операции, которые были связаны с большим риском, чем сбор разведывательной информации, требовали более жесткого контроля. Хотя инициатива проведения секретных операций за границей могла исходить от любого ведомства, контроль над их реализацией осуществлялся отделом постановки разведывательных заданий MI 6. По завершении подготовки плана операций последний передавался на рассмотрение советнику MI 6 по линии МИД, который консультировался с соответствующими региональными отделами министерства. Если план принимался, то он возвращался в MI 6 на и утверждение директора, который согласовывал его с министром иностранных дел или его заместителем, а при необходимости – с Объединенным разведывательным комитетом.

* * *

Британская разведка – это узкий круг специалистов-профессионалов, в котором действует жесткая система норм, начиная с первых недель подготовки. Эти нормы должны давать необходимый стимул сотрудникам разведки и способствовать повышению их морального духа. В отличие от других профессий сотрудники специальных служб вели замкнутый образ жизни. Например, лицам, работающим в Штабе правительственной связи в Челтнеме, не советовали заводить знакомства и поддерживать отношения с людьми со стороны: «В некотором отношении профессия разведчика напоминает монастырскую жизнь с дисциплиной и личными жертвами, характерными для средневековых орденов. Разведывательная работа – это в основном жизнь на службе». Замкнутое товарищество британских разведчиков-профессионалов способствует поддержанию довольно высокой дисциплины. Усилия правительства держать разведывательное сообщество под контролем за счет назначения его руководителей со стороны могут давать обратные результаты[2].

* * *

Какой сумбур! И это правда. Но этим нас «пичкали» в еще лет двадцать назад. Информация в принципе верная (другой, правда, и не было). Она, однако, не дает ясного представления об архитектонике британских спецслужб. А это – важно в первую очередь.

Что мы «не знали»…

Ложно понимаемые требования соблюдения законности не становились преградой энтузиазму, инициативе и изобретательности сотрудника внешней разведки.

Оперативный принцип английской разведки

Структура британских спецслужб на самом деле всегда отличалась простотой. Не исключение – и первая половина ХХ столетия. Представьте себе самую обыкновенную пирамиду, венчает которую Объединенный разведывательный комитет – структура в составе правительства Великобритании, координирующая работу разведывательных служб и служб безопасности Соединенного королевства (Секретная разведывательная служба MI 6, MI 5, Центр правительственной связи, Военная разведка Великобритании).

Объединенный разведывательный комитет – подразделение Кабинета министров и находится под контролем парламентского комитета по разведке и безопасности. Комитет возглавляет постоянный секретарь, представитель высшего корпуса государственной службы, который контролирует Секретариат разведки и безопасности и Управление оценок. Управление оценок состоит из аналитиков, осуществляющих обработку всех источников, представляющих интерес для Объединенного разведывательного комитета.

В Объединенный разведывательный комитет входят руководители трех спецслужб Великобритании – MI 6 (секретная разведывательная служба, внешняя разведка), MI 5 (служба безопасности, контрразведка), Центра правительственной связи, военной разведки, а также заместитель начальника штаба военной разведки, начальник аналитического управления, представители министерства обороны, министерства иностранных дел и по делам Содружества и других ведомств, а также советник премьер-министра по иностранным делам.

Задачи Объединенного разведывательного комитета:

Консультирование и премьер-министра и его кабинета по вопросам разведки, сбору и анализу информации по вопросам безопасности.

Руководство сбором, анализом и обменом информацией между специальными службами Великобритании.

Осуществление комплексной проверки лиц, связанных с деятельностью в правительстве Соединенного Королевства.

Комитет был основан в 1936 году как подразделение комитета обороны, консультировавшего правительство Великобритании по вопросам военного планирования в мирное время.

Во время Второй мировой войны 1939–1945 годов Объединенный разведывательный комитет стал главным по вопросам национальной безопасности Великобритании. В 1957 году Комитет был включен в состав кабинета министров с правом ведения разведки и анализа в сфере национальных интересов.

Руководители Комитета с момента его создания и до конца 1950-х годов:

– Сэр Ральф Стивенсон (1936–1939);

– Лорд Виктор Кавендиш Бентинк (9-й герцог Портлендский) (1939–1945);

– Сэр Гарольд Качча (Лорд Качча) (1945–1948);

– Сэр Уильям Хейтер (1948–1949);

– Сэр Патрик Рейли (1950–1953);

– Сэр Патрик Дин (1953–1960).

* * *

Базовый уровень пирамиды британских спецслужб включает в себя: Секретную разведывательную службу (SIS) MI 6, Управление специальных операций (УСО), Контрразведка MI 5, Центр правительственной связи, Военная разведка.

Секретная разведывательная служба (SIS) MI 6 – внешняя разведка Великобритании. До принятия парламентом SIS в 1994 году не имела никакой правовой базы для своего существования и деятельности, а само ее существование не подтверждалось правительством Соединенного Королевства.

В целях прикрытия Секретная разведывательная служба включена в структуру министерства иностранных дел.

В структуре разведслужбы пять директоратов. В их число входят:

1. Административно-кадровый директорат. Занимается административно-управленческими вопросами, а также вопросами подбора и расстановки кадров.

2. Директорат постановки заданий и подготовки разведывательной продукции. Получает задания от министерств иностранных дел и обороны. Обрабатывает и анализирует получаемую разведывательную информацию, готовит и реализует выходные документы разведки.

3. Директорат региональных контролеров. Состоит из нескольких регионально-географических оперативных отделов.

4. Директорат внешней контрразведки и безопасности. Осуществляет разработку спецслужб иностранных государств и обеспечивает безопасность работы английской разведки.

5. Директорат специальной разведки. Снабжает подразделение разведки современными оперативно-техническими средствами ведения оперативной работы.

Кроме того имеются: Группа советника по вопросам международных отношений, Группа связи со спецслужбами США и других стран.

У Секретной разведывательной службы тесные связи с разведками Канады, Австрии, Новой Зеландии. Они создавались при помощи Интеллидженс Сервис, и многие их сотрудники проходили подготовку в Англии.

Численность личного состава – государственная тайна.

Руководит секретной разведывательной службой постоянный секретарь (не входит в правительство). Он – единственный сотрудник службы, имя которого объявляется публично, он назначается министром иностранных дел и подотчетен ему.

* * *

Стратегические принципы сотрудника MI 6 (разработанные в большинстве своем, как считается, самим Уинстоном Черчиллем) можно свести к следующим пунктам:

Познай истину. Принцип заимствован из Библии, в которой говорится: «Познай истину, и она сделает тебя свободным», видимо, от ошибок при принятии адекватных угрозе решений. Со времен основания Секретной разведывательной службы считается, что принцип «греби всю информацию подряд, чем больше, тем лучше» не отвечает потребностям момента. Главное для разведки – понимание происходящих в мире процессов.

Импровизация и инициатива. У. Черчилль говорил: «Военная операция не может быть задумана как строительство моста; определенность здесь не требуется, а важны гений, импровизация и сила разума. Перспективная политика душит инициативу. Действенным является лишь то, что неповторимо. Повторять пройденное, не заставляя работать воображение, значит совершать ошибку».

Упреждение противника. Важно опережать противника и создавать сети двойных агентов. Они должны обеспечивать «благоприятные условия» для деятельности разведки противника[3]. Черчилль называл это «искусством возможного».

Застать врасплох. Британская разведка отдает предпочтение неожиданным, непредвиденным для противника действиям. Это касается времени, мест, масштаба, состава и способов применяемых неизвестных противнику сил и средств[4].

Взаимодействие и координация. Ключевым фактором успеха британские разведчики считают четкое взаимодействие отделов MI-6, которые должны работать на равных.

Преемственность. Чтобы победить, надо держаться традиций. Разведчик способен видеть далеко вперед только в том случае, если он стоит «на плечах гигантов» – своих предшественников. Пренебрежение этим правилом ведет к падению уровня профессионализма.

Не наступай «на грабли». Залогом успеха разведки является постоянный анализ допущенных просчетов и выявленных недостатков.

Разумная достаточность и самоокупаемость. Любая долгосрочная операция британской разведки согласуется с министром финансов, который, исходя из анализа риска, определяет экономическую целесообразность предполагаемых оперативных затрат.

К тактическим принципам MI 6 У. Черчилль относил следующие:

Знания стоят денег. В MI 6 считают, что с учетом натуры человека, при благоприятных обстоятельствах, каждый может быть завербован. Но при этом один агент, занимающий ключевое положение на объекте проникновения, предпочтительнее многих источников. В MI 6 полагают, вместо запугивания и шантажа лучше платить, не скупясь, за хорошую информацию, а не мало – за плохую. Девиз MI 6 – «агентура стоит денег».

Конспирация – залог успеха. Ни один участник секретной операции не должен знать ничего сверх того, что ему необходимо для его действий. Сохранение тайны от посторонних – один из основных принципов оперативной деятельности. В абсолютной тайне и одиночестве противостоит разведчик с контрразведкой. Он не должен пытаться обнаружить наблюдающего за собой. Его учат всегда оставаться естественным. Он стоит лицом к лицу с опасностью без барабанного боя и без мундира. Известными становятся только те, кто «провалился».

Недоверие – оружие разведчика. Разведчик не доверяет никому, даже своим союзникам, и не дает информацию, способную выдать важный или деликатный источник. Секретная разведывательная служба запрещает не только любовь, но и дружбу.

Дробление разведывательных операций. MI 6 действует с таким расчетом, чтобы внешне вроде бы не взаимосвязанные отдельные элементы тайной операции в случае провала выглядели как действия легальной разведки.

Защита ценной агентуры. Чтобы прикрыть своего ценного агента, MI 6 практикует периодическую сдачу контрразведке оппонента своей агентуры из категории «мелкая рыбешка»[5].

Все эти принципы – результат анализа многовековой истории британской разведки, и не удивительно, что большую их часть сформулировал сам У. Черчилль – тонкий знаток прошлого своей страны и окружающего ее мира.

* * *

Секретная разведывательная служба была основана в 1909 году в качестве иностранного отдела Бюро секретной службы и была совместным органом Адмиралтейства и Военного министерства, то есть разбита на военно-морскую и сухопутную части, специализируясь на шпионаже и контрразведке. Специализация плотно закрепилась за бюро уже к 1914 году.

После начала Первой мировой войны была проведена административная реформа, и два вышеупомянутых отдела, занимающиеся иностранными делами, тогда начали называться Управлением разведки, секция 6 – MI 6.

Непосредственными идеологами прародительницы британских спецслужб были люди, связанные с морем. Это Ричард Холдейн («отец секретной службы»), майор Джеймс Эдмондс (инициатор создания MI 6), капитан Вернон Келл, бригадир Эдвард Спирс (советник Черчилля по разведке) и, конечно, Уинстон Черчилль – на протяжении всей своей биографии от военного корреспондента до премьер-министра. Их видение спецслужб, как инструмента глобальной политики остается неизменным уже более 100 лет. Традиции…

Непосредственными основателями нового ведомства были капитан Вернон Келл и капитан Мэнсфилд Камминг. Последний и стал руководителем Иностранного отдела Бюро секретных служб.

* * *

Первый руководитель Иностранного отдела Бюро секретной службы (так в те годы называлась МИ-6), капитан 1-го ранга сэр Менсфилд Камминг. Его часто называли просто «Смит», сам он обычно подписывался одной буквой «С». Позже это стало традицией, и все последующие директора SIS обозначаются этой буквой.

Кто же такой Менсфилд Камминг?..

* * *

«…“Роллс-ройс” ехал по дороге через лес близ города Мо, что на севере Франции. Был октябрь 1914 года, и за два месяца до этого началась Первая мировая война.

За рулем был 24-летний офицер Алистер Камминг.

Рядом с ним сидел его отец Мэнсфилд Камминг, руководитель Секретной разведывательной службы Британии, который приехал во Францию, чтобы увидеться с сыном. У них было две общих страсти: разведка и быстрые автомобили.

Вдруг у “роллс-ройса” пробило колесо. Машина слетела с дороги, врезалась в дерево и перевернулась, зажав Мэнсфилду ногу. Его сына выбросило наружу…

Услышав стоны сына, Мэнсфилд попытался выбраться из-под машины и подползти к нему. Но он никак не мог высвободить ногу.

Тогда Камминг вытащил перочинный нож и начал кромсать свои сухожилия и кости, пока ему не удалось отрезать голень и освободиться. Он подполз туда, где лежал умирающий Алистер… Через какое-то время его нашли лежащим без сознания рядом с телом сына.

Этому поступку чрезвычайной смелости, готовности к самопожертвованию и к использованию любых средств, пусть даже самых неприятных, ради достижения цели, суждено было стать легендой секретной службы… Чтобы проверить возможных новобранцев на храбрость, Камминг, ведя с ними ознакомительную беседу, вонзал в свою деревянную ногу нож… Если они морщились или моргали, он выпроваживал их, произнеся простую фразу: “Вы нам не подходите”.

…В то время, когда капитана третьего ранга Мэнсфилда Камминга вызвали в 1909 году в Военно-морское министерство и предложили сформировать новое “Бюро секретной службы”, он занимался тем, что проверял боновые заграждения в Саутгемптоне, уволившись с действительной военной службы из-за острых приступов морской болезни.

Ему было пятьдесят. Это был невысокий, коренастый человек с тонкими, плотно сжатыми губами, массивным подбородком и острыми орлиными глазами, пронзавшими собеседника насквозь через монокль в золотой оправе. Вначале казалось, что он совсем не подходит для такой работы. Он не владел иностранными языками и последние десять лет пребывал в безвестности.

Однако за несколько лет Камминг твердой рукой создал Секретную разведывательную службу Британии и сформировал целую сеть из своих сотрудников и агентов по всему миру. Эти люди собирали разведывательные сведения и отстаивали британские интересы любыми средствами…

Мэнсфилд Камминг, или “С”, как его называли (этот инициал он своими любимыми зелеными чернилами ставил на всех прочитанных документах), вначале получил очень скромный бюджет и крошечное помещение для работы. Тем не менее, он активно занялся вербовкой сотрудников, взяв к себе, среди прочих, писателя Сомерсета Моэма. Его агенты отправлялись на задание, полностью изменив свою внешность, и всегда были вооружены тростью-ножнами, внутри которой прятался острый клинок.

Камминг и его сотрудники вскоре выяснили, что деньги и секс – это, как правило, самая эффективная приманка для получения информации… Союз двух древнейших профессий – шпионажа и проституции – сохранялся на всем протяжении существования службы.

Камминг был вынужден постоянно вести борьбу за финансирование своей службы. Его сотрудникам регулярно приходилось платить агентам из собственных средств и из своего кармана оплачивать расходы, связанные с работой, а затем ждать, пока служба их возместит. А казначей Камминга, которого за глаза называли просто “Плати”, с лупой в руках проверял все счета сотрудников.

“Плати” редко покидал свой кабинет, “у него были крайне преувеличенные представления о той жизни, которую мы ведем”. Развеять такие представления было крайне трудно.

Еще одним важным сотрудником в организации Камминга был физик Томас Мертон, первый “Q” в Службе разведки, который разделял любовь шефа ко всему новому.

Одним из первых его изобретений стали невидимые чернила, которыми писались секретные донесения. “Q” также изобретал тайники для донесений. Это были полые ключи, консервные банки с двойным дном, ручки корзин, шелковая бумага, вшивавшаяся в одежду курьеров, зубы с дуплом, а также коробки с шоколадными конфетами. Трости-клинки, идея создания которых принадлежала Каммингу, также оказались весьма полезны.

Осенью 1916 года у Камминга было более тысячи штатных сотрудников, а на них работали тысячи агентов, разбросанных по всему миру. Он очень хотел сам отправиться на задание, называя разведку “великолепным спортом”. Но Камминг стал слишком важной персоной, которой нельзя было рисковать. Тем не менее, его незримое присутствие ощущал каждый в службе»[6].

Вот как описывает его в своей книге бывший офицер британской военной разведки Майкл Смит: «Коммандер Мэнсфилд Камминг был малоизвестным 50-летним морским офицером, которого отчислили из действующих ВМС из-за хронической морской болезни. Последние 10 лет до назначения главой Иностранного бюро он работал над проектированием заграждений для базы Военно-морских сил в порту Саутхэмптона. Однако глава военно-морской разведки контр-адмирал Бетелл знал, что делал, назначая на этот пост Камминга. Это была незаурядная личность, сочетающая в себе выдающийся аналитический ум и редкое личное мужество и храбрость»[7].

«Камминг умер в 1923 году, всего несколько месяцев не дожив до выхода в отставку… Сохранились и те идеалы, которыми он наполнил свое детище. Вполне подходящая дань человеку, для которого любая жертва была оправдана, любая боль была терпима, если это служило высшему благу»[8].

Камминга сменил Хью Синклер, пробывший на посту руководителя MI 6 шестнадцать лет, с 1923 по 1939 год. В год начала Второй мировой войны на этот пост пришел Стюарт Мензис, еще одна легендарная личность.

Вот что мы можем найти о нем в обыкновенной энциклопедии.

«Мензис Стюарт Грэхем (1890–1968) – один из руководителей британской разведки, рыцарь (1943), генерал-майор. Образование получил в Итоне.

Во время Первой мировой войны служил в гвардейском гренадерском полку, а затем в штабе фельдмаршала Д. Хейга, где начал заниматься вопросами разведки. После окончания войны остался в военной разведке, а затем был заместителем директора.

В июле 1939 года Мензис был направлен в Варшаву, где ему была передана захваченная у немцев секретная шифровальная машина “Энигма” (что впоследствии дало возможность англичанам расшифровать германские коды). По возвращении в Лондон назначен генеральным директором британской разведки МИ-6.

Во время Второй мировой войны установил связи с руководителем Абвера адмиралом В. Канарисом и стал получать от него информацию.

В целом действия британской разведки во время Второй мировой войны были очень успешными. Мензис возглавлял разведку почти 13 лет и стал легендарной фигурой в мире разведки.

Убежденный противник СССР, считал необходимым после окончания войны развернуть серию тайных операций против стран социалистического лагеря. К. Филби так описывал Мензиса: “Он был хорошо сложен, хорошо одет, но больше всего меня поразила его бледность: бледное лицо, бледные глаза, серебристо-светлые, редеющие на макушке волосы”.

В 1952 году вышел в отставку»[9].

К короткой энциклопедической справке стоит добавить еще кое-что.

После смерти адмирала Хью Синклера его помощник Стюарт Грэм Мензис стал его преемником, что было вполне естественно.

Мензис родился в 1890 году в шотландской семье, в которой занимались изготовлением виски «Хейг-энд-Хейг». Учился в Итоне и Оксфорде, перед тем как стать гренадером и поступить в лейб-гвардию. В декабре 1915 года этот удалой кавалерийский офицер – уже в секретной службе Его Величества. Немного спустя он становится одним из руководителей MI 6 при штаб-квартире маршала Хейга в Монтрей-сюр-Мер.

В декабре 1918 года он женится на молодой аристократке леди Мюриэл Эйвис, дочери графа Ла Варра. Мензис разведется с ней в 1931 году (в следующем году он женится на миссис Гартон и проведет медовый месяц у Сомерсета Моэма на юге Франции), третья жена – мисс Мюриэл Джоунс, одна из двух секретарш директора MI 6.

В MI 6 Мензис будет медленно, но неуклонно продвигаться по служебной лестнице вверх, став заместителем директора службы.

Будучи приветливее и обладая более мягкими манерами, чем его предшественники, он имеет характер решительный и волевой. Этот человек знал, что хотел. И он готов добиться этого всеми средствами.

Стюарт Мензис сознавал реальность новой опасности, которая угрожала Великобритании со стороны и Германии, и Советского Союза. Это выделяло его в среде британской аристократии, которая смотрела на Гитлера сквозь пальцы, не принимая его всерьез, впрочем, как и Сталина.

В своих оценках и обобщениях Мензис был близок к Черчиллю, и это «единство» давало в результате прекрасный результат совместной работы.

«Хорошо зная Западную Европу, где он сражался на полях Первой мировой войны, поддерживая отличные отношения с французской, польской и чешской разведслужбами, Мензис в 1936 году определил меру опасности, которую несет миру нацизм. Считая, что одной MI 6 недостаточно в этом регионе мира, он укрепит ее дополнительными средствами разведки». В этом он даже повторял Черчилля…

По мере роста нацистской опасности он становится одним из самых вероятных претендентов на пост директора MI 6. Даже тогдашний премьер Невилл Чэмберлен и лорд Галифакс, самые терпимые визави Гитлера, будут побаиваться Мензиса и покровительствовать ему. Став премьер-министром в катастрофический момент, в мае 1940 года, Черчилль будет счастлив узнать, что руководитель секретной службы – человек на своем месте и готов к решительной схватке.

В 1939 году Мензис берет в свои руки MI 6. Ситуация изменилась, организация разведывательной службы тоже должна была меняться. Но речь шла не только об изменении структуры. Мензис хотел изменить и личный состав, привести его в соответствие своим вкусам и личному опыту. Его предшественник вербовал кадры MI-6 в основном из состава Военно-морского флота. Времена изменились. С 1939 года аристократия британских кругов становится тем лагерем, где будут отбирать людей в разведслужбу. Аристократия клубов вливается тогда в круг офицеров. Считалось, что именно аристократический знак позволит MI 6 войти в контакт со службой адмирала Канариса, которая к 1939 году превратилась во всемогущую организацию.

* * *

На протяжении всей истории работа в английской разведке считалась престижной и привлекала к себе выходцев из кадров МИД, Вооруженных сил, десантников SAS, полиции, а также из числа выпускников университетов (преимущественно Кембриджского и Оксфордского). Принято считать, что кадровый состав SIS состоял из «джентльменов, которые элегантно нарушают законы и права человека», и авантюристов в духе легендарного Томаса Лоуренса или Сиднея Рейли, которые занимались разведкой еще в начале столетия. Это были профессионалы, относящиеся к редкой категории «независимых оперативников». Конечно, тот же Рейли был известным фантазером, но вместе с тем у него была явная склонность и прекрасное чувство профессии разведчика в сочетании с абсолютным безразличием к опасностям. Эти качества вызывали восхищения у Уинстона Черчилля[10].

* * *

Управление специальных операций (УСО) – британская разведывательно-диверсионная служба, действовавшая во время Второй мировой войны.

УСО было создано 22 июля 1940 года Уинстоном Черчиллем и Хью Дальтоном на основе секции «Д» (Диверсии) SIS и отдела MI R военного министерства Великобритании. Основной целью УСО были диверсии и саботаж в оккупированных немцами странах, поддержка антинемецкого подполья и партизанских движений.

Одна из причин создания УСО заключалась в крупном провале службы разведки – так называемый «Инцидент в Венло» 1939 года (в голландском городке Венло абвером было уничтожено отделение «Z» в Голландии). Материалы расследования дела за 1942–1945 годы содержат информацию о проникновении сил гестапо и контрразведки Шелленберга (СД) в агентурные сети, разбросанные УСО по всей Голландии. Отчеты содержат анализ результатов и причин провалов англичан, критические замечания в адрес MI 6, ослабившей контроль над безопасностью своей нидерландской агентуры. Ситуация попала в поле зрения Черчилля, когда объединенный разведывательный комитет решал эту проблему.

Административно УСО подчинялось Министерству экономической войны. Первым его руководителем был сэр Фрэнк Нельсон, в прошлом – консул в Берне. В 1942 году руководителем УСО был назначен сэр Чарльз Хэмбро, друг Черчилля. Он настаивал на полной независимости УСО, и когда кабинет министров Великобритании принял решение, что он должен согласовывать действия УСО с военным министерством, подал в отставку. В сентябре 1943 года его заменил генерал-майор Колин Габбинс.

* * *

УСО состояло из отделов, созданных по географическому принципу.

Испанский отдел УСО действовал на территории Испании, Португалии и Северо-Западной Африки. Это подразделение осуществляло взаимодействие с организацией «Свободная Франция», возглавляемой де Голлем, а также с французскими общинами на африканском континенте. Через пиренейские государства шли нелегальные маршруты, используемые британскими разведчиками и агентами. Политика Лондона была нацелена на противодействие вступлению Испании и Португалии в войну на стороне Германии и других стран «оси», в том числе благодаря связям англичан в среде противников генерала Франко, что вынуждало английские спецслужбы балансировать между различными политическими группировками.

Прикрытием для разведчиков зачастую служила коммерческая деятельность, включая морские перевозки, причем активно использовались и нелегальная торговля, и другие контрабандные методы. Обстановка в Португалии с конца 1930-х годов складывалась благоприятно для немцев, но после 1942 года англичане и здесь обуздали инициативу. Военно-морская база в Гибралтаре позволяла Великобритании контролировать выход в Средиземное море. Перед началом операции «Оверлорд» по высадке союзников во Франции летом 1944 года УСО проводило ряд мероприятий по дезинформации противника.

Распускались слухи о существовании германского правительства в изгнании, якобы обосновавшегося на территории Аргентины либо Ирландии.

Крупнейшим полем оперативной деятельности УСО являлась Франция. Рассекреченные материалы отдела «Ф[ранция]» отражают перипетии борьбы не только в военной, но и в политической сфере. Начальник отдела Десмонд Мортон занимался продвижением де Голля к руководству французского движения Сопротивления, осуществлял связь с антифашистскими подпольными группировками басков, действовавших на севере Испании и на западе Франции.

…Операциями УСО в Бельгии занимался отдел «Д», которым руководил майор Харди Эмис. Операции не были особо успешными. Сотрудничество англичан с бельгийскими спецслужбами и правительством в изгнании неожиданно прервалось в 1942 году, что бросало тень подозрения на руководителя военной контрразведки Брюсселя как возможного пособника немецких оккупантов.

Группы местных антифашистов при поддержке УСО проводили акции пассивного сопротивления, саботажа и диверсий, осуществляли доставку оружия и боеприпасов. Из почти 200 агентов УСО, привлеченных к активным операциям против Германии в Бельгии с мая 1941 года, погибли почти 50 человек.

С переменным успехом шли разработка членов бельгийского фашистского легиона и акция «Ратвеек» по ликвидации предателей из числа бельгийских антифашистов, перевербованных немцами. Более удачными оказались специальные операции УСО, например, похищение из Брюсселя германского истребителя новой конструкции. Миссия УСО в Бельгии завершилась накануне дня «Д» – высадки войск союзников в Нормандии.

…Операции УСО на Апеннинском полуострове были направлены на поддержку войск союзников на севере Италии в заключительный период войны. Более ранние по времени мероприятия, проводимые до высадки союзных армий на Сицилии и Апеннинах, направлялись «Форин офис» – переговоры англичан с итальянским генералом Бадальо.

* * *

В случае нападения сил германского вермахта на Швейцарию последних ожидали бы неприятные «сюрпризы», поскольку УСО заранее наметило здесь план акций саботажа и диверсий. Особое внимание уделялось подрыву мостов и туннелей на самых уязвимых участках дорог.

…Отдел «Х» («Икс») УСО занимался главным военным противником – Германией, где Управление специальных операций в 1944–1945 годах действовало с большим размахом. Особо тщательно готовилась серия мероприятий по ликвидации Гитлера и его ближайших сподвижников. УСО имело широкие связи в кругах германской оппозиции. На основании информации от своих агентов УСО собрал обширную документацию о гитлеровских концлагерях и лагерях смерти – Аушвице, Дахау, Бухенвальде и Ораниенбурге. В 1943–1944 годах УСО провело заметные операции саботажа и «пассивного сопротивления», в том числе используя иностранных рабочих, занятых на оборонных предприятиях Третьего рейха.

На завершающем этапе войны управление осуществило ряд акций по блокаде железных дорог в тылу противника («Фрилфорд» – в ноябре 1944 года, «Колан» – в феврале 1945 года), несколько диверсий на транспорте («Кархэм» и «Клинт» в Баварии).

Наименее досягаемой для УСО была Австрия. Осуществлялись контакты с австрийскими антифашистами, действовавшими в подполье, но большинство операций УСО здесь носили скорее политический характер.

* * *

В Польша УСО не нужно было активизировать процесс создания сопротивления: поляки в своем подавляющем большинстве отказались сотрудничать с нацистами.

УСО оказывал помощь польского правительства в изгнании в деле подготовки кадров и материально-техническом плане.

…После захвата немцами Югославии в ней началась война между немцами и итальянцами, хорватами, сербскими националистами – четниками и коммунистическими партизанами Й. Б. Тито. Поначалу УСО поддерживало и четников и коммунистических партизан, но в 1943 году стало поддерживать только партизан Тито.

…Албания находилась под итальянским влиянием с 1923 года и была занята итальянской армией в 1939-м. В 1943 году группа УСО (Джулиан Амери, Энтони Куэйла, Дэвид Смили и Нил Маклин) проникла в Албанию из северо-западной Греции. Однако действия УСО в этой стране оказались малорезультативными: причина крылась в том, что британские агенты были втянуты в противостояние между политическими силами Албании, претендующими на руководящую роль в борьбе с итальянцами, а значит, и на руководство страной после войны и распределение возможных финансовых потоков[11].

…Норвегия. В марте 1941 года под руководством агента УСО капитана Мартина Линге были проведены операция Арчери. Наиболее известная операция этой группы – атака на завод по производству тяжелой воды. В 1942 году была проведена операция «Выпь» по ликвидации местных нацистов и осведомителей[12].

…Об операциях УСО на территории СССР известно мало, хотя у Управления был офис в Москве, возглавляемый Джорджем Хиллом[13].

* * *

УСО было официально распущено в 1946 году (Черчилль уже ушел с поста премьера). Часть функций УСО была передана обратно в SIS.

Контрразведка MI 5, или Служба безопасности

В обязанности MI 5 входит защита национальной безопасности Соединенного Королевства от скрыто организуемых угроз. Такие угрозы включают: терроризм, шпионаж и распространение оружия массового уничтожения (ОМУ). Кроме того, MI 5 предоставляет консультации в сфере безопасности целому ряду других организаций и помогает им снизить уязвимость для возможных угроз.

Напомним, в октябре 1909 года капитан Южно-Стаффордширского полка Вернон Келл и капитан Королевского флота Мэнсфилд Камминг вместе создали Бюро секретной службы. Получив дополнительный запрос от Адмиралтейства информации о новых немецких кораблях, Келл и Камминг решили разделить их работу. В результате Келл («Кей») стал отвечать за контрразведку (будущую MI 5), а Камминг («Си») – за разведку (MI 6).

С 1909 года до начала Первой мировой войны Бюро секретной службы выявило более чем 30 шпионов, входящих в сеть немецкой разведслужбы. В это время Бюро состояло всего из 10 человек, включая Келла. В начале войны Бюро было переподчинено военному кабинету. В январе 1916 года бюро стало частью нового Управления военной разведки и получило наименование MI 5. Во время войны функции MI 5 были расширены, и теперь они включали координацию политики правительства в отношении союзников, вопросы безопасности и прочее. К концу войны штат MI 5 состоял уже примерно из 850 сотрудников.

После революции 1917 года в России работа MI 5 стала включать предупреждение революционной угрозы и саботажа в армии. 15 октября 1931 года формальная ответственность за предупреждение угроз национальной безопасности Соединенного Королевства в части борьбы с ирландскими террористами и анархистами, также была возложена на MI 5. Эта дата считается днем создания «Секретной службы». Это название заменило «MI 5» в обиходе.

После прихода к власти в Германии нацистов MI 5 должно было бороться с новой угрозой. В начале 1939 года британская контрразведка насчитывала только 30 офицеров, отдел наблюдения состоял всего из шести человек: Служба была плохо подготовлена к возросшим угрозам.

В начале 1941 года первым генеральным директором Секретной службы был назначен Дэвид Петри, который начал с коренной перестройки всей организации Службы.

Впрочем, это не помешало службе успешно справлять с задачами контршпионажа: за время войны в Великобритании действовали 115 агентов Германии, при этом все, кроме одного, были успешно выявлены и арестованы. Тот, кому «удалось» избежать ареста, покончил жизнь самоубийством.

После начала холодной войны внимание Службы переключилось на борьбу с СССР.

В 1952 году премьер-министр Уинстон Черчилль передал персональный контроль над контрразведкой Секретарю по внутренним делам, который выпустил директиву, определившую структуру и задачи Службы вплоть до 1989 года.

* * *

Центр правительственной связи – спецслужба Великобритании, ответственная за ведение радиоэлектронной разведки и за обеспечение защиты информации органов правительства и армии. Служба была создана вскоре после Первой мировой войны, в 1919 году, под названием «Правительственная школа кодирования и шифрования». В 1946 году, после Второй мировой войны, получила название «Штаб-квартира государственных коммуникаций». Центр правительственной связи находится в ведении министерства иностранных дел Великобритании, формально не являясь частью Форин-офиса. Директор Центра имеет ранг постоянного секретаря правительства Великобритании.

* * *

Военная разведка Великобритании является одним из ключевых участников британского разведывательного сообщества, но, в отличие от других британских спецслужб (MI 5, MI 6 и Центр правительственной связи), является не самостоятельной организацией, а подразделением Министерства обороны и финансируется в рамках бюджета министерства. В организации работает как военный, так и гражданский персонал, численность военных составляет примерно 60 %. Материалы военной разведки используются в работе Объединенного разведывательного комитета и оказания помощи другим заинтересованным государственным ведомствам Великобритании и ее партнеров.

Военную разведку возглавляет начальник военной разведки (CDI), эту должность должен занимать военный (не менее чем «трехзвездный» генерал или адмирал), «владелец процесса разведки минобороны», который несет ответственность за общую координацию разведывательной деятельности всех видов вооруженных сил и входит по должности в Объединенный разведывательный комитет. Начальник военной разведки имеет двух заместителей – одного гражданского и одного военного. Гражданский заместитель начальника военной разведки (DCDI) отвечает за анализ разведданных и подготовку обзоров, военный заместитель отвечает за сбор данных, картографирование и обучение персонала разведки.

Заместитель начальника военной разведки руководит подразделениями, ответственными за аналитическую работу и подготовку обзоров, включая:

– управление стратегических оценок;

– управление оценки систем вооружений и технологий;

– оперативное управление:

– управление поддержки и обеспечения.

Второй заместитель начальника военной разведки отвечает за проведение специализированных видов разведки, картографическое обеспечение, а также подготовку кадров в сфере разведки и безопасности для Вооруженных сил. В его компетенцию входит также курирование двух основных территориальных подразделений военной разведки – Группы сбора данных и Центра военной разведки и безопасности.

Часть II. Известное о неизвестном

Биографическое «отступление»

Империя в упадке, но тайная национальная элита сохраняет чистоту традиций, и в этом заложена сила британской нации, что и способствует ее выживанию; основой британской государственности являются лояльность и патриотизм; престиж нации – имидж и репутация недекларированного превосходства британского джентльмена.

Уинстон Леонард Спенсер Черчилль родился в 1874 году. Слабое здоровье и сомнительные успехи в начальной школе побудили родителей отправить его не в Итон, где на протяжении многих поколений учились мужчины из рода Мальборо, а в Хэрроу (надо сказать – не менее престижный, чем и сам Итон).

В 1889 году его перевели в «армейский класс», где, кроме преподавания общеобразовательных предметов, воспитанникам давали знания по военному делу, готовя их тем самым к военной карьере.

Школу Уинстон закончил в числе всего двенадцати первых учеников, сумевших выдержать экзамены по всем предметам. Преподаватели особо отмечали его успехи в изучении истории (отметим и мы этот интересный факт из биографии нашего героя).

В Хэрроу Черчилль увлекся фехтованием и достиг заметных успехов, став чемпионом школы в 1892 году.

В июне 1893 года Уинстон сдает экзамены в Королевское военное училище в Сандхерсте (это одно из самых престижных военных училищ Великобритании). Но из-за низкого проходного балла (92 из 102) он принимается курсантом-кавалеристом и получает перевод в более престижный пехотный класс, – благодаря тому, что несколько претендентов, показавших лучшие, чем он, результаты, отказались от поступления. Уинстон – счастливчик по жизни, ему всегда благоволит судьба, это факт неоспорим. В Сэндхерсте Черчилль учился с сентября 1893-го по декабрь 1894 года, закончив училище двадцатым (всего в выпуске 130 человек). В феврале 1895 года У. Черчиллю был присвоен чин младшего лейтенанта, после чего состоялось зачисление в 4-й гусарский полк. Именно тогда, в самом начале своей карьеры, он сам себе признался: «Чем дольше я служу, тем больше мне нравится служить, но тем больше я убеждаюсь в том, что это не для меня»…

В 1895 году младший лейтенант Черчилль был направлен на Кубу, в качестве военного корреспондента газеты «Дейли График» освещать подавление испанскими войсками выступления местного населения против испанцев, при этом числиться на действительной службе в английской армии. Как здесь не вспомнить: «Кому сейчас нужны шпионы, за них все делают журналисты»…

«Дейли График» опубликовала пять его статей, некоторые из них были перепечатаны «Нью-Йорк таймс». Статьи были встречены читателями благосклонно. Испанское правительство наградило Черчилля медалью «Красный крест» (он ведь непосредственно участвовал в боевых действиях, проявив завидную выдержку).

Помимо награды и известности в среде читающей английской и американской публики он приобрел на Кубе две привычки, которые сопровождали его всю жизнь: курение кубинских сигар и послеобеденный отдых.

В октябре 1896 года полк направляется в Индию, в Бангалор. Служба отдавала монотонностью, но у Черчилля появилась масса свободного времени, которое он не теряет зря: много читает, становится едва ли не лучшим игроком сборной полка по поло. Дважды в течение года он ездил в отпуск в Англию, путешествовал по Индии, посетив Хайдарабад и Калькутту.

Осенью 1897 года Уинстон добивается прикомандирования к экспедиционному корпусу, направленному на подавление восстания пуштунских племен (мохмандов) в горной области Малаканд, что на северо-западе Индии. Будучи на передовой, где крови лилось несравнимо более, чем на Кубе, лейтенант Черчилль находил время регулярно писать матери. Письма эти были опубликованы «Дейли Телеграф», а затем, собранные под одной обложкой и слегка подредактированные, вышли тиражом 8500 под названием «История Малакандского полевого корпуса».

После Малаканда Черчилль добился командировки в Северную Африку, желая освещать подавление махдистского восстания в Судане. В сверхштатной должности лейтенанта (в случае ранения или смерти он или его родственники не могли рассчитывать на выплаты из фондов военного министерства), он ринулся в новую войну. И опять как журналист…

Здесь, в Судане, Черчилль впервые смог убедиться в преимуществах технического прогресса в военном деле. Несмотря на численное превосходство повстанцев, английская армия имела на вооружении многозарядное стрелковое оружие, артиллерию, канонерские лодки и последнюю новинку того времени – пулеметы Максима. Все это не могло не сказаться на ходе войны: победа осталась за англичанами. Но кроме явных преимуществ британского оружия Черчилль видел и другое: жестокое обращение англичан с пленными и ранеными и неуважение к местным обычаям. Об этом он, не стесняясь в выражениях, говорит в своих репортажах. Ему верят, он боевой офицер. Его книга о Суданской кампании «Война на реке» стала бестселлером. Но общественная реакция на нее была неоднозначной… Англичане большие патриоты и своей страны, и своей армии.

В марте 1899 года Черчилль подает в отставку, а уже в июле того года он получил предложение баллотироваться в парламент от Консервативной партии. Первая попытка занять место в Палате общин успехом не увенчалась, мандат достался либералам. Но Черчилль не унывал, тем более что вновь «запахло грозой»…

К осени 1899 года резко обострились отношения между официальным Лондоном и бурскими республиками. И когда в сентябре Трансвааль и Оранжевая республика (Южная Африка) отвергли британские предложения о предоставлении избирательных прав английским рабочим на золотых приисках, стало очевидно, что война неизбежна.

Война началась 12 октября, а уже 14-го числа Черчилль отправляется на фронт в качестве военного корреспондента «Морнинг пост», с ежемесячным жалованием в 250 фунтов (плюс компенсация всех расходов). Это была очень значительная сумма, большая, чем когда-либо предлагали какому-либо журналисту.

15 ноября Черчилль отправился в рейд на бронепоезде (командир капитан Холдейн) в тыл противника. Буквально через час бронепоезд был обстрелян артиллерией буров. При попытке уйти из-под огня на большой скорости задним ходом состав врезался в валуны, которыми противник перегородил путь, чтобы отрезать отступление. Два броневагона сошли с рельсов, артиллерия бронепоезда была выведена из строя. Черчилль вызвался командовать расчисткой пути. Он бесстрашно действовал под огнем противника, но силы были явно неравными, и Холдейн с солдатами, и сам Черчилль оказались в плену. Они были помещены в лагерь для военнопленных, устроенный в Претории.

12 декабря Черчилль бежит из лагеря. Запрыгнув на товарный поезд, он смог как можно дальше удалиться от Претории (за поимку Черчилля буры установили награду в 25 фунтов), где в течение нескольких дней прятался в шахте, а затем тайно переправился на поезде через линию фронта.

Побег из плена сделал его знаменитым, он получил несколько предложений баллотироваться в парламент, но предпочел остаться в действующей армии, продолжая при этом сотрудничать с «Морнинг пост». Он пробыл в войсках до окончания военной кампании, побывав во многих переделках и не раз рискуя жизнью. И хотя награды обходили его стороной, даже невооруженным взглядом было видно, для Черчилля это не главное, он погружен в иной мир…

В июле 1900 года Черчилль, выйдя в отставку, вернулся в Англию и в 26 лет впервые стал членом Палаты общин.

В этом же году он опубликовал свое единственное художественное произведение – роман (по сути автобиографический) «Саврола»[14].

18 февраля 1901 года он произнес свою первую речь в Палате общин о послевоенном урегулировании в Южной Африке. Он призвал проявить милосердие к побежденным бурам. Его фраза «будь я буром, надеюсь, что я сражался бы на поле брани», стала цитатой.

13 мая он неожиданно выступил с резкой критикой проекта увеличения расходов на армию, представленного военным министром. Текст речи был опубликован в «Морнинг пост», что вызвало роптание в Консервативной партии, от которой Черчилль и был избран в парламент. Конфликт Уинстона с собственной партией окончился переходом в Либеральную партию 31 мая 1904 года.

12 декабря 1905 года Уинстон Черчилль был назначен на должность заместителя министра по делам колоний в правительстве Кэмпбелла – Баннермана, он занимался выработкой конституции для побежденных бурских республик.

В апреле 1908 года в кабинете происходит ряд перестановок: пост министра торговли и промышленности занимает Черчилль. 14 февраля 1910 года Уинстон занимает пост министра внутренних дел, один из наиболее влиятельных в стране.

Пребывание на посту министра стало одним из самых сложных и противоречивых этапов в политической карьере Черчилля. Этот период ознаменовался массовыми протестными выступлениями. Действия Черчилля по усмирению беспорядков, неоднократно подвергались жесткой критике со всех сторон политического спектра, более того, как министр внутренних дел он нес ответственность даже в случаях, когда лично никак не вмешивался в происходящее. В ноябре 1910 года стачка в шахтерском городе Тонипанди в Южном Уэльсе переросла в массовые беспорядки. Черчилль отдал распоряжение о вводе войск. Другим инцидентом, когда ответственность за жестокость полиции была возложена на Черчилля, стало избиение полицейскими делегации суфражисток.

Летом 1911 года началась забастовка моряков и портовых работников. В августе возникли массовые беспорядки в Ливерпуле и Лондоне. В условиях, когда в городах, парализованных беспорядками, уже ощущается недостаток продовольствия, Черчилль отменяет положение, согласно которому армия может вводиться только по требованию местных гражданских властей, и перебрасывает в очаги беспорядков свыше 50 тысяч солдат. …Угрозы всеобщей стачки удалось избежать. Черчилль: «Я с большим сожалением узнал об этом. Было бы лучше продолжить и задать им хорошую трепку».

Справившись с угрозой внутренней, Уинстон тут же переключается на внешние угрозы – ухудшающиеся отношения с Германией.

Из информации, полученной от внешней разведки, Черчилль составил меморандум о «военных аспектах континентальной проблемы». Документ этот свидетельствовал о том, что Черчилль, обладая весьма скромным военным образованием, смог профессионально разобраться в ряде важных военных и внешнеполитических вопросов.

В октябре 1911 года Черчилль занял пост первого лорда Адмиралтейства.

Формально переход в Адмиралтейство был понижением – министерство внутренних дел считалось одним из трех наиболее важных правительственных учреждений. Тем не менее, для Черчилля флот всегда оставался одним из важнейших инструментов британской геополитики. И в этот период он проходил одну из крупнейших модернизаций в своей истории. Расходы на военно-морские силы были самой крупной затратной статьей британского бюджета. Черчиллю было поручено проведение реформ при одновременном повышении эффективности затрат. Инициированные им перемены были весьма масштабны: организован главный штаб ВМС, учреждена морская авиация, спроектированы и заложены военные корабли новых типов. Благодаря Черчиллю на вооружение были приняты линкоры типа «Queen Elizabeth», служившие в ВМФ Великобритании до конца 1940-х годов.

Для перевода флота с угля на нефть Черчилль инициировал выделение 2,2 млн фунтов на приобретение 51 % пакета акций Англо-Иранской нефтяной компании. Это решение имело и политические последствия – регион Персидского залива становился зоной стратегических интересов Великобритании.

Великобритания официально вступила в Первую мировую войну 3 августа 1914 года, а 5 октября первый лорд Адмиралтейства прибыл в Антверпен и лично возглавил оборону города, который бельгийское правительство предлагало сдать немцам. Город все же через пять дней пал. Черчилля обвинили в неоправданной трате человеческих жизней.

Но Уинстон в отставку не подал, хотя неудачи словно преследовали его… В 1915 году он стал одним из инициаторов Дарданелльской операции, закончившейся катастрофически и вызвавшей правительственный кризис. Ответственность за провал операции Черчилль взял на себя, и когда было сформировано новое правительство, консерваторы потребовали его отставки. Он ушел из правительства, а уже в ноябре отправился на фронт, где в звании полковника командовал 6-м батальоном шотландских королевских стрелков. И оставался в этой должности до мая 1916 года.

В июле 1917 года Уинстон был назначен министром вооружений, а в январе 1919-го – военным министром и министром авиации. Именно в это время он стал автором доктрины, согласно которой военный бюджет должны планироваться исходя из установки, что Англия не будет вовлечена в крупные конфликты в течение десяти лет после окончания войны.

Черчилль был одним из инициаторов интервенции в Россию, заявляя о необходимости «задушить большевизм в колыбели». Благодаря Черчиллю британские войска оставались в России до 1920 года.

В 1921 году Черчилль был назначен министром по делам колоний, в этом качестве подписал Англо-ирландский договор, согласно которому было создано Ирландское свободное государство.

В 1924 году Черчилль получил должность Канцлера казначейства. На этом посту он руководил неудачным возвращением британской экономики к золотому стандарту. Действия правительства привели к дефляции, экономическому спаду, массовой безработице и, как следствие, к всеобщей забастовке 1926 года. После поражения консерваторов на выборах 1929 года Черчилль (вернувшись к консерваторам в 1925-м) не получил предложения войти в кабинет.

Последующие несколько лет он посвятил литературным трудам, таким, как биография его предка Джона Черчилля, 1-го герцога Мальборо: «Мальборо: его жизнь и время». Писательство он совмещал с выступлением в парламенте, в частности, за жесткий внешнеполитический курс, за более активное противодействие перевооружению Германии, с критикой политики умиротворения Гитлера, проводившейся после заключения Мюнхенского соглашения. Его речи опять «разобрали на цитаты»: «У вас был выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье, теперь вы получите войну».

1 сентября 1939 года началась Вторая мировая война. 3 сентября в 11 часов утра в войну официально вступило Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии, а в течение 10 дней и все Британское Содружество. В тот же день Уинстону Черчиллю было предложено занять пост Первого Лорда Адмиралтейства с правом голоса в Военном Совете: «Уинстон вернулся».

7 мая 1940 года в Палате общин состоялись слушания, посвященные поражению в битве за Норвегию, на следующий день состоялось голосование по вопросу доверия правительству.

10 мая 1940 года английский король Георг VI официально назначил Черчилля премьер-министром. В своей первой речи, произнесенной 13 мая в Палате Общин в качестве премьер-министра, Черчилль сказал: «Мне нечего предложить британцам, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота».

О! Это был «лозунг момента». Под лозунгом этим собиралось все Британское Содружество, понимающее, что начинается борьба не на жизнь, а на смерть!

Черчилль учредил и занял пост министра обороны, сосредоточив в одних руках руководство военными действиями и координацию между флотом, армией и ВВС, подчинявшимися до того разным министерствам.

Популярность Черчилля как премьера была беспрецедентно высока, в июле 1940 года его поддерживало 84 % населения, и этот показатель сохранился практически до конца войны.

Когда близкая победа над Германией стала очевидной, близкие советовали Черчиллю уйти на покой, оставив политическую деятельность на вершине славы, но он принял решение участвовать в выборах, которые были назначены на май 1945 года. Консерваторы потерпели поражение, и 26 июля Черчилль подал в отставку. 1 января 1946 года Король Георг VI вручил Черчиллю почетный «Орден заслуг».

После поражения на выборах Черчилль интенсивно занялся литературной деятельностью, в этот период он начал работать над одним из главных мемуарных трудов – «Вторая мировая война».

5 марта 1946 года в Вестминстерском колледже в Фултоне (Миссури, США), Черчилль произнес ставшую знаменитой Фултонскую речь, которую принято считать точкой отсчета холодной войны. 19 сентября, выступая в Цюрихском университете, Черчилль произнес речь, где призвал бывших врагов – Германию, Францию и Британию – к примирению и созданию «Соединенных Штатов Европы».

В октябре 1951 года, когда Уинстон Черчилль вновь стал премьер-министром в возрасте 77 лет, состояние его здоровья и способность выполнять свои обязанности внушало серьезные опасения. Он перенес три инсульта, но категорически отказался подать в отставку.

24 апреля 1953 года королева Елизавета II пожаловала Черчиллю членство в рыцарском ордене Подвязки, что дало ему право на титул «сэр». 10 декабря того же года ему присвоена Нобелевская премия по литературе.

5 апреля 1955 года Черчилль подал в отставку с поста премьер-министра. 27 июля 1964 года в последний раз присутствовал на заседании палаты общин.

Черчилль умер 24 января 1965 года. По распоряжению королевы ему были устроены проводы по высшему государственному разряду в Соборе святого Павла. Он был похоронен на кладбище в Блейдоне, близ Бленхеймского дворца. Церемония похорон прошла по сценарию, заранее написанному самим Уинстоном…

* * *

Когда же Уинстон Черчилль впервые столкнулся со спецслужбами? Видимо, тогда, когда отправился журналистом на Кубу. Его наблюдательность, умение обобщать и анализировать информацию, делать обоснованные выводы и давать подкрепленные фактами рекомендации – все это демонстрировали его статьи, которые охотно печатались не только английскими газетами – не могли остаться незамеченными.

Незамеченными не остались и его впечатления о военных конфликтах в Северной и Южной Африке, в Индии. Книги его, корреспонденции и даже частная переписка внимательно изучалась теми, кто видел в молодом лейтенанте не просто военного журналиста, но и будущего политика, способного решать мировые проблемы.

О «журналисте Черчилле» вспоминали не только в военном ведомстве или в «Форин офис» Великобритании, но и в кабинетах министерств иностранных дел Германии, России и Соединенных Штатов Северной Америки (о чем свидетельствует рассекреченные ныне архивы)…

…Став министром внутренних дел в 1910 году, Черчилль, по сути, стал и одним из тех, кто уже просто пользовался развединформацией, но и сам ставил задачи и перед MI 6, и перед контрразведкой.

А уже возглавляя и британский флот, военное министерство, и правительство – причем в условиях глобальных военных конфликтов – он уже просто не мог не обходится без тех сведений, которые поставляли ему спецслужбы Британии, по праву считавшиеся одними из самыми эффективными на протяжении по крайней мере первой половины ХХ века.

Да и сам Уинстон немало сделал для того, что бы усилить их потенциал, дать им «карт-бланш» в той или иной сфере… Но в то же время Черчилль прекрасно понимал, что заигрывание со спецслужбами – вещь опасная, чреватая, что называется «внутренним бунтом» – когда окрепшие и ставшие совершенно независимыми силовые структуры могут поучаствовать в борьбе за власть.

Черчилль, в отличие от, например, И. Сталина или А. Гитлера, не пошел по пути превращения спецслужб в «карманных собак», но и не давал им полной свободы. Его принцип был прост: спецслужбы востребованы тогда, когда государству угрожает враг внешний или внутренний (причем враг реальный, а не высосанный из пальца, как это зачастую происходило в странах с авторитарным или диктаторским уклоном). В противных случаях, спецслужбы должны пребывать в состоянии анабиоза – жить, но не активничать.

И это было его кредо, и этого он придерживался на протяжении своей долгой политической карьеры…

Итак, начало ХХ столетия…

Черчилль, Британия и «гунны» начала ХХ века

Мужество справедливо считается первым из человеческих качеств, поскольку оно гарантирует все остальное.

Уинстон Черчилль

Страх перед нападением прусских «гуннов» получил новую подпитку весной 1908 года, когда стали распространяться слухи о попытках Германии тайно форсировать строительство ударных кораблей. Британские военно-морской атташе в Берлине и консул в Данциге подтвердили эти данные. Последовавшие обсуждения в кабинете министров начались с обмена взаимными обвинениями и закончились настоящим фарсом. «В итоге, – писал Уинстон Черчилль, – было принято странное и примечательное решение. Адмиралитет требовал шесть кораблей, эксперты-экономисты говорили о реальности четырех, все сошлись на восьми».

Это примечательное решение стало результатом внешнего давления. Консервативная оппозиция, пресса на стороне тори, Военно-морская лига и другие патриотические группы соревновались в том, кто больше предъявит обвинений в адрес правительства, которое, по их мнению, слишком нерешительно реагировало на угрозу со стороны немецкого военно-морского флота. «Мы еще не готовы повернуть все портреты Нельсона лицом к стене, – негодовала «Дейли телеграф», – и в мирное время подписать самую позорную капитуляцию в нашей истории».

В конце концов, либеральное правительство не смогло выдержать давления с громкими требованиями «Нам надо восемь [кораблей], и мы не хотим ждать»[15].

Но кораблями дело не ограничилось, Британии необходимо было задуматься о создании единой разведслужбы, объединявшей разрозненные структуры, которые в условиях начала двадцатого столетия не смогли уже продуктивно решать стоящие перед ними (и страной) проблемы.

* * *

Одобренный подкомитетом доклад о создании Бюро секретной службы, был так засекречен, что существовал только в единственном экземпляре, который находился на хранении у руководителя отдела военных операций. И в последующем деятельность этой службы оставалась настолько засекреченной, что о ее существовании знала лишь ограниченная группа высокопоставленных правительственных чиновников и министров. Даже спустя полвека историки и журналисты, судя по всему, так и не были в курсе существования этой организации. Десятитомная официальная биография Уинстона Черчилля, основного «адвоката» Бюро секретной службы, не содержит никакого упоминания об этой службе. К немногочисленным лицам вне узкого круга министров и руководителей отделов, знавших о создании этой службы, относился Ле Ке. Когда в январе 1910 года «Манчестер гардиан» выступила с обвинениями в его адрес, что он распространяет «Миф о так называемом немецком шпионаже», Ле Ке ответил негодующим письмом:

«Чиновников в Лондоне могли бы позабавить ваши уверения, что среди нас нет никаких немецких шпионов. Для вас может быть будет новостью, что массовое присутствие таковых стало до такой степени нетерпимым, что недавно был создан специальный отдел в правительстве, чтобы контролировать их деятельность»[16].

Напомним, в октябре 1909 года капитан Южно-Стаффордширского полка Вернон Келл и капитан Королевского флота Мэнсфилд Камминг вместе создали Бюро секретной службы. Получив дополнительный запрос от Адмиралтейства информации о новых немецких кораблях, Келл и Камминг решили разделить их работу. В результате Келл («Кей») стал отвечать за контрразведку (будущую MI 5), а Камминг («С») – за разведку (MI 6).

Из-за ограниченности средств стратегия Келла по борьбе со шпионажем в Великобритании сначала состояла в том, чтобы заручиться поддержкой полицейского начальства по всей стране. Необходимым условием этого было сотрудничество со стороны министерства внутренних дел. К счастью Келла, это ведомство большую часть 1910 и весь 1911 год возглавлял Уинстон Черчилль, который в течение всей своей карьеры проявлял больше интереса и понимания к секретным службам, чем любой другой британский политик его поколения. В числе его приключений во время бурской войны относились и велосипедные туры по Йоханнесбургу, во время которых он в переодетом виде проводил разведку противника за линией фронта. Позднее Черчилль признавался, что ели бы его схватили «ни один европейский военный суд не стал бы себя утруждать и заниматься таким случаем». Его бы просто расстреляли как шпиона. Будучи министром внутренних дел, Черчилль сыграл важную роль в создании службы контрразведки Келла.

Генерал Эварт, руководитель Отдела военных операций, в своем письме в апреле 1910 года рекомендовал ему Келла как «абсолютно надежного» человека:

«Этот офицер, работающий в моем разведывательном отделе, неоднократно занимался по моему поручению делами о возможном иностранном шпионаже и другими вызывающими подозрение случаями, о которых нам становилось известно. Исходя из специфики этой деятельности, было бы желательным получить Ваше разрешение установить конфиденциальные контакты между ним и начальниками полиции в графствах. Нам бы очень помогло, если бы вы сочли возможным выдать ему рекомендательное письмо, которое он смог бы при необходимости предъявлять».

Черчилль продиктовал следующее распоряжение:

«Прошу обеспечить капитана Келла всем, в чем он нуждается».

На следующий день его личный секретарь передал Келлу рекомендательное письмо для начальников полиции Англии и Уэльса, которое заканчивалось следующими словами: «Господин Черчилль просит довести до вашего сведения, что он будет очень вам обязан, если вы предоставите капитану Келлу все, в чем он будет нуждаться для его работы».

В июне 1910-го Келл получил подобное сопроводительное письмо от Министерства по делам Шотландии в адрес начальника полиции Шотландии. Летом того же года он установил личные контакты с 33 английскими и шотландскими начальниками полиции, они все «проявили полную готовность» оказать ему «всякую возможную помощь».

Созданный еще в марте 1910 года подкомитет по вопросам иностранцев Комитета по защите империи под председательством Черчилля высказался – в начале осени – за составление секретного реестра лиц с гражданством государств, которые являются возможными военными противниками (прежде всего Германии), на основании данных, предоставляемых местными органами полиции[17].

…Когда Вернон Келл еще в октябре 1909 года, став первым и самым молодым шефом MI 5, начал работать в бюро частного детектива на Виктория Стрит 64, единственным объектом его внимания были немецкие шпионы. Деятельность британской контрразведки сегодня сосредоточена в основном на противодействии террору. В 2007/2008 году на борьбу со шпионажем было потрачено всего лишь 3,5 % ее бюджета. Но и эта сумма во многом превышает ту, которой Келл располагал перед Первой мировой войной для решения всей совокупности своих задач. Только в январе 1911 года он смог позволить нанять себе помощника. К моменту начала войны его служба, включая его самого и хозяйственного сотрудника, насчитывала всего 17 человек – меньше, чем число шпионов, арестованных благодаря ему в августе 1914 года. Ключевые элементы стратегии, использовавшиеся Келлом до войны для противодействия шпионажу, – налаживание сотрудничества с полицией, использование введенных Черчиллем системы постановлений об обыске составление картотеки по последнему слову техники – имеют важнейшее значение и для операций контрразведки в XXI веке. К началу войны контрразведка Британии под руководством Келла удалось (с помощью полиции) нейтрализовать важную немецкую разведывательную сеть. Это позволило обеспечить скрытую переброску британского экспедиционного корпуса на Западный фронт, и противник не получил об этом никакого предупреждения. Будучи численно значительно укрепленной, во время войны MI 5 продолжала отражать натиск шпионов из Германии[18].

* * *

До появления Джеймса Бонда образ британского шпиона в средствах массовой информации и в массовом восприятии редко можно было назвать положительным. В первые десятилетия ХХ века общественное мнение под влиянием популярной прессы (в первую очередь, конечно, «желтой»), разделяло шпионов на «хороших» и «плохих». Хорошими были британские агенты, такие как медсестра Эдит Кэвелл и Лоуренс Аравийский. Мотивом бескорыстных и патриотических «хороших шпионов» была любовь к Родине, и они проявляли настоящий героизм. Плохими были «их» (противника) шпионы: Мата Хари и доктор Армгаард Карл Грейвс, «Фрейлейн Доктор» – «подлые, низкие и шпионившие из-за собственной жадности». Иногда, как в случае немецкого офицера Карла Лоди, «их» шпионы вызывали сочувствие или даже настоящее восхищение. В массовом восприятии женщины-шпионки, страдающие от загадочных болезней, алкоголя или наркозависимости, такие как «Фрейлейн Доктор» или Деспина Шторх, блаженствовали в шелковом нижнем белье, курили турецкие сигареты с длинными мундштуками и соблазняли «наших» (то есть британских) храбрых ребят с помощью своих женских хитростей. Их «аналоги» мужского пола, которые, как и женщины, курили турецкие сигареты с длинными мундштуками, в свою очередь носили хлысты и шелковые халаты[19].

Очень яркие образы создавались как в начале ХХ столетия, так и на всем его протяжении, даже в самом конце века и в начале следующего, образ «не нашего» агента спецслужб практически не изменился. Это уже стереотип, который, впрочем, мог играть на руку для создания образа врага – морального «урода». Что превалировало над всеми возможными признаками физического превосходства «ненаших» над «нашими»[20].

Главное – интеллект. Таковыми были агенты спецслужб, романтизированные газетами вроде «Томсонс Уикли Ньюс» и «Ле Пти Журналь». Но у большинства настоящих шпионов жизнь была совсем другой. Например, бывший чиновник Скотланд-Ярда Герберт Фитч размышлял так: «Часто преступников, показавших ранее свои недюжинные криминальные способности, освобождали от длительного тюремного заключения, надеясь использовать их как агентов секретной службы за рубежом»[21].

И что в этом криминального? К подобного рода приемам подбора кадров прибегали не только в Великобритании (и Уинстон знал о подобной практике), но и в Германии, и во Франции, и в России. Исключение составляла, пожалуй, только Япония, но там своя, восточная ментальность[22].

Разведывательные службы, в общем, в начале ХХ века, тогда не пользовались большим авторитетом. И Черчилль это прекрасно понимал[23]. Во время «Дела Дрейфуса», когда французская секретная служба попала в позорное положение и имидж ее в народе сильно пострадал, парижский корреспондент газеты «Таймс» писал о ней так:

«Отдел шпионажа представляет собой только маленькую секцию в генеральном штабе и явно не пользуется там большой благосклонностью, скорее, на него смотрят несколько отстраненно как на полицейский участок, состоящий из офицеров с особым складом ума. Дружеские отношения между ними и другими офицерами чрезвычайно редки и, судя по тому, что произошло, очевидно, что у этих офицеров ненормальные манеры поведения»[24].

И сами британские спецслужбы в количественном отношении не продвинулись дальше французских. Именно в Лондоне была высказана мысль (пожалуй, даже самим У. Черчиллем), что разведка – занятие избранных. А потому ставка делалась скорее на качестве, на способность агента малыми средствами создавать из «добровольных помощников» такую сеть, которая при минимуме вложения средств давала бы прекрасные результаты по сбору интересующей информации[25].

Мало того, в принципе, в начале ХХ века (вплоть до года 1914-го) старались вообще не признавать, что такое явление как шпионаж существует. «Нужно понимать, что я говорю здесь о методах иностранных государств. Если Великобритания и использует шпионов, то я ничего о них не знаю», – так говаривал один из влиятельных в тот период политиков[26]. Черчилль же, уже в годы Первой мировой войны добавлял: шпионаж – дело не только «тонкое» и туманное, но и грязное, но исполняемое аристократами, оно мене всего заметно, и в первую очередь потому, что аристократия, решающая столь щекотливые вопросы, не заинтересованы в рекламе и «грязи», и своего участия в этой «грязной» работе[27].

Да, шпионаж – грязное дело. Такого мнения придерживались в те годы и высокопоставленные военные. Еще во время Крымской войны английский офицер Кингслейк писал: «Сбор информации тайными средствами был омерзительным для английского джентльмена».

А генерал сэр Дуглас Хэйг добавлял: «Я не хотел бы позволить, чтобы моих людей использовали в качестве шпионов. Офицеры должны действовать честно и открыто, как и положено англичанам. “Шпионаж” среди наших людей был ненавистен нам, военным»[28].

Но это слова военного, тем более – в больших чинах. Но вряд ли он был откровенен в своих выводах: быть откровенным занимаемая должность не позволяла[29].

Хотя такие чувства разделял и западноевропейский обыватель (российские граждане не в счет, здесь несколько иной подход, который, впрочем, отличался от общеевропейского ментальными особенностями).

Но вернемся к оценке шпионажа в Западной Европе накануне Первой мировой войны. Когда к бельгийке Марте Маккенна, медсестре, занимавшейся в Бельгии разведкой в пользу англичан, в первый раз подошла ее подруга и завела разговор о шпионаже, Марта подумала:

«Я поняла, что она имеет в виду шпионаж, и меня тут же охватил ужас. Я знала, что в Бельгии есть шпионы и что они служат своей стране. Но я все равно видела в них что-то несвойственное людям и очень далекое от моей жизни»[30].

Члены героической бельгийской разведывательной сети «Белая дама» протестовали, если их называли шпионами. Они считали себя агентами или солдатами. И даже добивались солдатского статуса. Английская контрразведка, очень плотно сотрудничавшая с «Белой дамой», горячо поддержала это требование[31].

Некоторые шпионы, по крайней мере, старались оправдаться. Макс Шульц, в довоенное время шпионивший в пользу Англии, говорил:

«Я был шпионом в Германии, и я не только не стыжусь этого факта, но я даже горд тем, что рисковал, собирая информацию, которая, как я могу с уверенностью заявить, помогла нам выиграть войну»[32].

Этот подход к оценке своей деятельности очень нравился Черчиллю, который считал, что войну выиграть только на поле сражения невозможно, необходимо наносить удары по врагу и в его собственном тылу. А это возможно в первую очередь только благодаря разведывательным и диверсионным действиям. И стыдится того, что тот или иной гражданин оказался задействованным в подобного рода делах, просто глупо. Каждый должен выполнять свой гражданский долг там, где более полезен[33]. Конечно, Черчилль здесь несколько высокопарен. Ему, как никому другому, невозможно было не знать, что подавляющее большинство агентов трудятся за хорошую мзду, иначе…

А почему?

С финансовой точки зрения жизнь шпиона, как правило, была тяжелой. Уже упомянутый нами полицейский чиновник Герберт Фитч вряд ли испытывал сочувствие к шпионам (других стран, разумеется), когда писал: «Жизнь шпиона трудна. Он зависит от своего “куратора”, посылающего ему деньги, а их часто платят только в зависимости от результатов». На самом деле в письмах немецких шпионов почти всегда содержатся просьбы о деньгах, и если шпион и его “куратор” ссорились, то именно “куратор” всегда мог дергать шпиона за нитку, угрожая выдать его»[34].

Однако надо помнить, что и «шпион» может держать «куратора» за нитку, которая грозит оборваться в самый неподходящий момент. Что и происходило достаточно часто, если «куратор» не торопился пополнить бюджет своих подопечных. Так что Черчилль, восхваляя патриотизм агентов британских спецслужб, прекрасно понимал всю важность финансовой стороны дела[35].

В начале 1900-х годов британский разведчик Генри Дэйл Лонг получал лишь половину положенной платы за большую часть пяти лет своей работы.

В то же время 19 марта 1906 года бельгиец Хели Клэйс написал жалобное письмо своему «куратору» полковнику Чарльзу Репингтону с просьбой предоставить ему достаточное жалование, чтобы он и его семья могли существовать в Бельгии. Клэйс работал на англичан с 1898 года, когда он собирал информацию об англо-французском конфликте вокруг нильского порта Фашода, захваченного майором Маршаном и отвоеванного лордом Китченером[36].

В марте следующего года Клэйс и его жена были арестованы в Шербуре, и он получил два года тюрьмы за попытку нарисовать план порта. После освобождения он три года работал в Африке на Разведывательное бюро, а потом, в феврале 1906 года, оказался лишним и, говоря современным языком, был «уволен по сокращению штатов». Полковник Репингтон обратился с просьбой о деньгах для Клэйса к сэру Чарльзу Хардинджу, а тот, в свою очередь, спросил сэра Томаса Сэндерсона, своего предшественника, как ему следует поступить. Деньги для Клэйса нашлись в министерстве иностранных дел, но, вероятнее всего, это были не те 120 фунтов стерлингов в год, о которых он просил, а гораздо меньше. Возможно, что ход мыслей Сэндерсона был таким же, как у немецкого «мэтра шпионажа» Густава Штайнхауэра[37]: «Выброшенный шпион – как и выброшенная женщина – опасен для любого человека», но он посоветовал Хардинджу дистанцироваться от Клэйса: «Благоразумней всего было бы сказать ему (Репингтону), что вы никогда не имели никаких дел с агентами такого рода. Возможно, вам следует добавить, что это было также и моим правилом»[38].

Во время войны, однако, доходы агентов, как правило, существенно (порой очень существенно) возрастали. Но возрастал и риск такой работы. Обычное жалование немецкому шпиону, работающему в Британии в первые дни Первой мировой войны, составляло от 10 до 25 фунтов стерлингов в месяц с бонусом по 10 шиллингов за каждую страницу копии секретных документов.

В июне 1916 года оно возросло до сотни фунтов в месяц, а в 1918 году – до 180 фунтов. Если верить Вернону Келлу, в последние месяцы войны хороший шпион мог сам назначать свою цену. Поток новых добровольцев к тому времени совершенно иссяк[39].

Хотя тогда, в принципе, уже были сформированы действующие и, главное, хорошо законспирированные сети. Агенты к концу войны – это уже не случайно подобранные (как в начале войны) лица, а по-настоящему профессионалы (либо специально подготовленные, либо – профессионалы по природе своей; и именно таких ценил больше всего У. Черчилль, будучи тоже «профессионалом от природы»[40]).

Правда, его точку зрения не разделяли руководители британских спецслужб, которые считали, что профессионализм в их сфере деятельности – дело не наживное, а приобретаемое в ходе длительной подготовки и обучения.

Другое дело, считал тот же Вернон Келл, Германия: «Нет сомнения, что Германия, не имея выбора, использовала агентов, которые большей частью в обычные времена лишь кое-как сводили концы с концами. Кажется, что их секретной службой был принят принцип, что следует подбирать едва ли не самых обездоленных людей со склонностью к экстравагантной жизни, чтобы пообещать им достаточное вознаграждение в зависимости от результатов»[41].

Ну что же, это принцип, который также востребован. Но здесь, видимо, надо помнить о большом проценте «проваленных» агентов или о «двойных» агентах (кто больше заплатит).

В 1930 году Вернон Келл читал лекцию о шпионах Первой мировой войны. (У. Черчилль был знаком с содержанием, лекций, получив в свое распоряжение рукописный вариант от самого Келла.) Келл, в частности, считал, что в начале конфликта различалось шесть «типов» иностранных агентов:

– путешествующий (разъездной) агент, работающий под прикрытием коммивояжера;

– путешественника-яхтсмена или журналиста (пожалуй, это все же свойственно было более для британцев, чем для тех же немцев или французов, не говоря уже о русских);

– стационарный агент, например, немец Густав Эрнст, собиравший новости и служивший «почтовым ящиком», в их число входили официанты, фотографы, учителя иностранных языков, парикмахеры и владельцы пабов;

– агенты-казначеи, финансировавшие агентов; инспекторы или главные резиденты вроде Штайнхауэра;

– агенты, занимавшиеся коммерческими вопросами, например «агентство Шиммельфенга»;

– и, наконец, британские предатели[42].

Очень интересный подход. Были ли с ним согласен У. Черчилль? Точных данных не осталось, но учитывая не очень уважительное отношение Уинстона к Вернону (что не удивительно: каждый из них был профессионалом в своем деле), то, скорее всего, не разделял в целом, но со многим соглашался. Но и предложить что-то свое Черчилль (даже в начале своей карьеры на посту министра внутренних дел), не мог, пока опыта не хватало. После Второй мировой войны Черчилль уже сам был способен сформулировать подобные оценочные подходы в этом очень щекотливом вопросе. Весь вопрос упирался в фактор времени[43].

Первые пять категорий шпионов в разной степени могли рассматриваться как патриоты, и блестящим примером такого шпиона-патриота был немецкий офицер Карл Ганс Лоди, первый шпион, расстрелянный англичанами во время Первой мировой войны. О Лоди за все прошедшее с его казни время писали только в восторженном тоне, с глубоким уважением к его мужеству и выдержке, хотя с профессиональной точки зрения он был ужасно некомпетентен.

Жена Вернона Келли (как и все жены столь таинственных в своих действиях господ, очень осведомленная в делах своего мужа) вспоминала о нем так: «Это на самом деле был человек, взявшийся за работу, глубоко противную его природе, исключительно по патриотическим мотивам»[44].

Шпионы-патриоты вызывали уважение, что бы они ни делали. К примеру, англичане с уважением отнеслись к немцу Францу фон Ринтелену, переехавшему в Англию в 1930-х годах. Когда в Палате Лордов был задан вопрос об его деятельности во время войны, включавшей, среди прочего, установку мин на торговые суда Антанты, граф Лукан ответил: «Я думаю, что во время войны он делал для своей страны, все что мог, и полагаю, что нельзя упрекать его в этом»[45].

Это, конечно, было чисто по-английски. Настоящее джентльменство.

Эдвин Вудхолл, сыщик Скотланд-Ярда, служивший в разведке во время войны, включил в категорию «шпионов-авантюристов» одновременно сэра Джона Нортона-Гриффитса, известного как «Джек Адский Огонь» и другого сыщика из Скотланд-Ярда, инспектора Хьюберта (Хейберта Корнелиуса) Гинховена. Он полагал, что Гинховен, голландец по происхождению, знавший несколько языков и мастер перевоплощений, с разведывательными миссиями отправлялся за линию фронта в Германию, Турцию и Австрию[46].

А национальность – это уже «дело десятое», что, впрочем, совершенно правильный подход.

Нортон-Гриффитс, известный и по другому его прозвищу – «Имперский Джек», действительно был авантюристом, но очень сомнительно, можно ли назвать его и успешным разведчиком, или же только успешным саботажником-диверсантом. С началом войны он поступил на службу во 2-й кавалерийский полк Короля Эдуарда и, разработав метод заливки цемента в колодцы, почти в одиночку вывел из строя 70 нефтеперерабатывающих предприятий. Еще он придумал метод скрытного выкапывания туннелей, прозванный им «выпихиванием глины ногами». С его помощью в 1915 году удалось незаметно подключиться к немецким телефонным кабелям и слушать их переговоры. Во всяком случае, в конце войны генерал Людендорф обвинял именно Нортон-Гриффитса в немецких проблемах с поставками[47].

Судя по рассуждениям Черчилля, последний не отвергал и агентов-авантюристов, которые могли заполнить своими действиями те «лакуны», которых избегали агенты-патриоты. Но он же подчеркивал, что никого не должно сбивать с толку ни слово, ни характеристика «патриот» или «авантюрист»[48]. На самом деле шпионская жизнь часто была серой, тусклой и однообразной. Эдвард Ноблок, работавший во время Первой мировой войны на MI 6, позднее (когда он получил известность как драматург) писал:

«Если люди думают, что жизнь сотрудников «Секретной службы» состоит большей частью из рискованных побегов «на волосок от гибели», то они глубоко ошибаются. Она состоит из постоянной тяжелой, скучной и нудной работы, где очень редко случаются моменты, которые условно можно назвать драматичными. Информацию можно собрать, только сводя воедино маленькие кусочки из разных сведений, как картинку-головоломку, и лишь изредка после бесконечного труда и терпения удается получить нужные результаты»[49].

Но в этом и не было ничего оригинального. Важно другое – умение не только собирать или анализировать информацию, но и сложить картину в целом. А здесь «серая будничность» – пожалуй, главное условия для продуктивной работы[50].

Другой агент Мэнсфилда Камминга, Гектор Байуотер, подчеркивал, что одной из проблем при вербовке агентов является поиск людей с достаточными техническими знаниями в нужной области, чтобы они могли при сборе информации отделить зерна от плевел[51].

И подбирали таких людей, которые в своей обыденной жизни не отличались от других, оставаясь маленьким добавлением к серой массе обывателей. Только такой человек оставался незаметным, невидимым, но очень полезным благодаря своим знаниям (а не способностью выделяться в толпе; это было исключено)[52].

Конечно, заниматься шпионажем в чужой стране намного опасней, чем руководить операциями из штаба у себя на родине. Правила Гаагской конвенции вводятся в действие во время войны, и согласно им пойманный и осужденный шпион может быть казнен. Но и в мирное время враждующие государства стараются получить информацию о своих противниках теми же методами, что и во время войны и обычно никаких протестов не бывает[53].

Как должен вести себя шпион? Уильям Мелвилл, которого часто цитируют как выдающегося контрразведчика и одного из руководителей MI 5, считал, что, «прежде всего, нужно избегать напускной таинственности. Она только усиливает недоверие. Открытый и честный подход обычно вызывает доверие… люди, как правило, не против встретиться с вами снова. Один человек может шутить и наврать с три короба в веселой манере, другой может наговорить много и при этом не сказать ничего»[54].

У. Черчилль был бы готов поддержать такой подход, но с одним условием – если «шпион» не лезет в политику, там, где принципы «открытость» и «честность» не приемлемы[55].

Шпионы бывают разных форм и размеров; шпионы, работающие все время и работающие «на полставки», время от времени. Есть версия, что «одним из таких шпионов, использовавшихся секретными службами время от времени, был фокусник Эрик Вайсс, прославившийся под псевдонимом Гарри Гудини. Но доказательств этой истории маловато. Рассказывают, что 14 июня 1900 года сравнительно малоизвестный тогда Гудини приехал в Лондон и встретился там с Уильямом Мелвиллом, в то время еще полицейским офицером в Скотланд-Ярде. Гудини продемонстрировал, как можно быстро освободиться от пары лучших британских наручников, которыми Мелвилл приковал его к столбу. Мелвилл закрыл замок наручников, собираясь уйти на обед с театральным импресарио К. Дандасом Слэйтером. Но они не успели даже выйти из комнаты, как Гудини нагнал их. Пораженный Слэйтер тут же подписал с Гудини контакт на двухнедельные выступления в мюзик-холле “Альхамбра” на площади Лейсестер-сквер. Уильям Калуш и Лэрри Сломэн в своей биографии Гудини предположили, что на самом деле его способности проверяли не ради «Альхамбры», а ради Мелвилла. Конечно, у него были для этого занятия определенные преимущества: для шпиона очень важна правдивая «легенда прикрытия», а артисты мюзик-холла, циркачи и танцоры всегда могут объяснить и свои частые переезды с места на место и гастроли в разных странах. Как гастролирующий иллюзионист Гудини тоже легко мог приезжать в Германию, не вызывая подозрений. Он прекрасно знал немецкий язык и без проблем мог вращаться и в среде высшего класса и среди простых людей.

В конце сентября того же года Гудини – если код НН в заметках Мелвилла действительно обозначал его (Harry Houdini) – прислал свой первый отчет из Берлина. Но других ссылок, способных подтвердить факт работы фокусника на британскую разведку, кроме еще одной заметки в журнале Мелвилла “Жду сообщения от НН”, нет. Потому это может быть просто еще одной забавной историей[56].

А может быть, и не забавной, может быть, все же крупица истины в этом рассказе все же есть? По крайней мере, в книгах Черчилля (да и в работах о нем) мы не найдем ни подтверждения, ни отрицания подобной версии о сотрудничестве с британскими спецслужбами Гудини[57].

Но таких любопытных историй было очень много. Автор детективов Джон Макларен писал:

«В 1920-е и 1930-е годы было опубликовано множество личных “воспоминаний” предполагаемых агентов британской разведки. Для любого желающего было довольно просто заявить свои требования на такую сомнительную честь. Власти обычно не подтверждали, но и не опровергали заявления того или иного лица о службе в разведке. Некоторые из этих историй того времени со временем вошли в фольклор истории войны»[58].

Эти слова можно приложить и к сегодняшнему времени: «Власти обычно не подтверждали, но и не опровергали заявления того или иного лица о службе в разведке». Лишь через пару поколений, быть может, можно будет узнать, кто есть кто… Шпионаж стар как мир и держится на традициях. Что здесь еще добавить… И фольклор здесь совершенно ни при чем.

* * *

Война началась не за одну ночь. За предшествовавшие Первой мировой войне полвека в Европе накапливались противоречия, когда распадались старые союзы и появлялись новые, расшатывая международное равновесие сил. Война – это и результат заключения Великобританией в 1904 году с ее традиционным прежде соперником, Францией, союза, названного «Сердечным согласием» (или «Антанта»), к которому через три года присоединилась и Россия.

Существование напряженности было официально признано еще в октябре 1908 года (за шесть лет до начала конфликта, охватившего почти весь мир), когда кайзер Вильгельм II дал интервью газете «Дэйли Телеграф», в котором заявил:

«Вы, англичане, совершенно безумны, безумны, безумны как мартовские зайцы. Что с вами случилось, что вы настолько подозрительны, это даже недостойно великой нации? Что еще я могу сделать, кроме того, что уже сделал? Я четко и определенно заявляю, что мое сердце желает только мира. Я друг Англии…»[59]

Британцы были в шоке… Может быть поэтому, война и не началась сразу тогда же, в 1908-м… Ну, это, конечно, шутка (но с долей гипотезы)…[60]

К первому десятилетию ХХ века уже появился и современный шпионаж. За первое десятилетие произошло довольно много шпионских скандалов, связанных с регулярными похищениями и продажей военно-морских секретов, планов обороны и информации о новых боеприпасах и оружии. По разным странам в поисках информации путешествовали агенты всех крупных государств, в том числе и Англии. Англичане шпионили за французами, а позже за немцами, итальянцы за французами, французы за итальянцами и немцами, русские за немцами и за всеми другими, если было нужно. Немцы шпионили за всеми. Несмотря на все свои красивые слова и благонамеренные мысли, политики во всей Европе прекрасно знали о развитии политической ситуации и вполне были готовы использовать шпионов, если это требовалось. Шпионажем, возможно, пользовались тогда и не на постоянной основе, а только для получения той или иной информации, но уже были деньги, которые можно было с его помощью заработать, и если информация поступала, ею старались воспользоваться максимально полно. Некоторые из тогдашних шпионов были самыми настоящими дилетантами, но те, кто обладал природными способностями, оказывались порой удивительно результативными[61].

Результативность подтверждается тем, что будущие противники знали друг о друге достаточно много, но, как считал У. Черчилль, мало кто использовал полученную от шпионажа информацию в первые месяцы войны в полном объеме и максимально результативно. И англичане не были исключением (о чем свидетельствовали военные неудачи британских войск в первый год войны)[62].

С той поры и до начала войны шпионов арестовывали по всей Европе едва ли не ежемесячно. Время от времени те из них, кто представал перед судом, заявляли, что пытались продать информацию Соединенному королевству. А иногда арестовывали и самих англичан.

Например, 26 декабря 1891 года Джон Сэмюель Купер и Уолтер Бедуелл предстали перед судом во Франции по обвинению в попытке заполучить образец русской винтовки, выпускавшейся на заводе в Сент-Этьене. По мнению обвинения, Купер, который уже пытался ранее приобрести прототип винтовки в Тюле и Шательро до того, как отправился в Сент-Этьен, познакомился за игрой в бильярд с рабочим оружейного завода и предложил ему десять тысяч франков за винтовку. Рабочий сообщил о попытке вербовки своему начальству, и для шпионов была устроена ловушка. Рабочий принес негодную винтовку Куперу, с которым теперь пришел и Бедуелл. Полиция не успела нагрянуть до того, как Купер вернулся в Бирмингем. Когда он снова приехал в Сент-Этьен, рабочий устроил для него вечеринку с «несколькими дамами». Вместо дам вечеринку посетили полицейские.

Купер заявил, что достать винтовку его попросил человек по имени Харрисон, живущий в Лондоне в районе Тауэрского моста. Но он не смог или, скорее всего, не захотел подробнее описать своего «работодателя». Он защищался, настаивая на том, что так как он пытался купить винтовку на частном, а не на государственном заводе, его нельзя судить за шпионаж. Он ошибся. Купер и Бедуелл были приговорены к 15 месяцам тюрьмы, а после апелляции срок для Купера был увеличен до двух лет. Это произошло из-за того, что в ходе разбирательства свидетель, выступавший только в кабинете судьи, без присутствия посторонних, сообщил, что Купер также пытался приобрести патрон к винтовке Лебеля[63].

В конце мая 1904 отставной английский полковник, Эдвард Смит-Гордон (служивший ранее в Королевской артиллерии), был арестован за шпионаж в городке Бель-Иль в северо-западной Франции. Газета «Таймс» тут же воспользовалась этой новостью для иллюстрации истеричного поведения французов:

«Было предъявлено много обвинений, но все они были тут же после небольшого расследования отвергнуты».

Действительно, как мог этот пожилой джентльмен, рисующий наброски «живописной старой крепости», быть шпионом? Французы отнеслись ко всему этому куда серьезней, и арест Смита-Гордона стал главной темой их газеты «Ле Пти Журналь». По мнению газеты, англичанин был шпионом в течение некоторого времени, и его уже даже официально предупреждали о недопустимости такого поведения. В конечном счете, его освободили без суда несколько недель спустя[64].

Но потом старые союзы сменились новыми, и появился новый враг – немец. И Черчилль был одним из тех, кто считал этот факт неоспоримым[65].

К тому времени в министерство внутренних дел (на стол Черчилля) поступали донесения, из которых следовало, что немцы действительно блуждали по английским фермам, подсчитывая количество рабочих лошадей-тяжеловозов.

Нет сомнения, что немецкие разведчики действовали в Англии, и вероятно они были там уже с 1890-х годов. Они ведь активно действовали во Франции и в России – в то время как агенты самой Великобритании собирали информацию в разных местах, потому наивно предполагать, что немцы отказались бы от тайного сбора нужных им военных сведений в Англии. Вопросы, которые всегда занимали ответственных за это чиновников, касались степени, природы и эффективности иностранного шпионажа: было ли в Англии больше, чем горстка таких шпионов, и чем именно они интересовались? И в какой степени их действия на самом деле были полезны Германии?[66]

В феврале 1909 года журнал «Уикли Ньюс» опубликовал объявление:

«Иностранные шпионы в Британии. Вознаграждение за информацию 10 фунтов. Вы видели шпиона?… У вас, возможно, были приключения, связанные с ними, вы, возможно, видели фотографии, диаграммы и планы, которые они готовят»[67].

И неудивительно, что многие видели.

Но не только «желтая пресса» боялась немецкого вторжения. В июне 1907 года военный корреспондент «Таймс» Чарльз А. Корт Репингтон, бывший офицер, который в предыдущем году работал в министерстве иностранных дел, а теперь стал «куратором» агента Клэйса, отправился с визитом к учтивому и вообще весьма спокойному (кроме как во время игры в теннис) бывшему премьер-министру Артуру Бальфуру[68], лидеру консервативной оппозиции, и передал ему «Заметки о вторжении». В них утверждалось, что немецкое вторжение может быть организовано быстро, ловко и скрытно. Если верить «Таймс», это не представило бы больших трудностей. Обстоятельства изменились со времени отчета о возможной угрозе вторжения французов, составленного четырьмя годами ранее. Концентрацию сил вторжения можно было замаскировать под маневры или ежегодные учения, и, несмотря на то, что прежде концентрация флота около Гельголанда тут же вызвала бы подозрения, теперь она больше не выделялась бы в сравнении с обычным положением. Первоначально к «Заметкам» отнеслись с пренебрежением и сэр Джордж Кларк, секретарь Комитета имперской обороны, и лорд Адмиралтейства «Джеки» Фишер, который, тем не менее, поручил Эдмонду Слэйду, тогдашнему начальнику военно-морского колледжа, написать доклад о возможном вторжении. Слэйд пришел к заключению, что хотя силы немцев и внушительны, но их приготовления даже к самой незначительной атаке были бы заметны не менее чем за два дня до ее начала. Впрочем, даже в этом случае вопрос был передан на рассмотрение в Комитет имперской обороны, и заседания на эту тему проводились в ноябре 1909 года. Рассмотрение данного вопроса заставило умы в военном министерстве и в Адмиралтействе задуматься над тем, как они узнали бы о готовящемся вторжении, если бы немцы действительно планировали его.

Проблема была двоякой – внутренней и внешней.

Главное – следовало добыть разведывательные данные о тактике немецкого вторжения, и, во-вторых, очень мало было известно о немецкой разведке в самой Англии. Не было никакой реально действующей системы получения своевременной информации. Британский шпионаж в то время не стал по-настоящему активным. Агентам, если они были, вообще платили только по результату и не использовали их на постоянной основе[69].

Не стоит, правда, ставить знак равенства между шпионами различных эпох, для каждой из которых были свойственны собственные представления о способах добывания информации[70]. Иногда действительно удавалось обнаружить какие-то крупицы, доказывающие существование немецких шпионов в Англии. Парикмахеру в Дувре и фотографу в Ширнессе предложили щедрую сумму по 1 фунту в месяц каждому «за информационные услуги». Агентам заплатил бывший немецкий офицер по имени Гордон, у которого возникли проблемы из-за необеспеченных чеков. На самом деле информация о фотографе устарела, ибо ей было уже несколько лет. В другом случае, который не имел никаких последствий, перед судом предстал Франц Хайнрих Лозель, обвиненный в шпионаже в 1905 году. Лозеля заметили рабочие, когда он, по их словам, фотографировал батарею на равелине в Ширнессе, но на единственной фотографии, которую нашли в его аппарате, была снята лишь Хай-Стрит, главная улица города. Лозель утверждал, что сфотографировал улицу для продажи фотографии торговцу, чтобы сделать на ее основе художественные открытки. Главный прокурор не представил никаких доказательств[71].

Военное министерство хотело создать систему, способную предупредить его о мобилизации противника в течение часов, а не дней. Но шпионаж по-прежнему оставался любительским занятием[72].

В 1907 году было пять шпионских инцидентов; в 1908 году произошел гигантский рывок – до 48 в общей сложности; в то время как за первые три месяца 1909 года были отмечены 24 случая шпионажа. 77 случаев шпионажа были главным образом сконцентрированы на юго-востоке, из чего можно было сделать вывод, что любое вторжение начнется именно там[73].

«Я сомневаюсь, действительно ли немцы в 1906–1914 годах всерьез рассматривали возможность вторжения. Намерение это было запугиванием». Немецкий военачальник Мольтке, который не решился форсировать узкий морской залив шириной в четверть мили во время войны с Данией, сказал в аудитории германской Военной академии: «Я всегда могу высадить пару армейских корпусов в Англии, но у меня нет надежды, что мне удастся снабжать их там или вывезти их оттуда назад»[74].

* * *

Итак, на улице Виктория-Стрит, 64 были сняты внаем несколько комнат, и было положено начало существованию MI 5 и MI 6[75].

К концу августа 1909-го начали осуществляться планы создания на улице Виктория-Стрит, 64 на юго-западе Лондона бюро для наблюдения за вражеской разведкой в Соединенном Королевстве. Его прикрытием было детективное агентство, которое принадлежало и управлялось бывшим сотрудником Скотланд-Ярда Эдвардом Дрю, известным во времена его полицейской карьеры как «Хитрый Дикки» и «Скетчли». Дрю был одним из лучших ловцов воров своего времени.

Эти бюро преимущественно предназначались для Вернона Келла, Мэнсфилда Камминга и Уильяма Мелвилла (бывший глава Специального отдела Скотланд-Ярда). Был там еще и клерк, услугами которого мог пользоваться Дрю, когда другие в нем не нуждались.

Изначально это должна была быть маленькая операция, где всех звали только по инициалам, хотя это вряд ли помогло бы замаскировать их настоящие фамилии: Дрю был «D», Мелвилл был «М», а Камминг – «С». Генри Дэйл Лонг, «L», являлся зарубежным агентом бюро (с ним очень близко сойдется У. Черчилль), базировавшимся в Брюсселе, но работающим очень далеко, например, в Восточной Африке. С ходом времени мода распространилась, и инициалы превратились в требование этикета. Комптон Маккензи, писатель и разведчик, работавший в Греции, стал «Z», главой резидентуры в Афинах, полковник Рис Сэмпсон был «R», а «V» стал майор Макс, шеф «Бюро V», которому подчинялся Маккензи[76].

Что касается руководителей разведки, то руководителем ее должен был стать Вернон Келл, «К», возглавивший эту малочисленную команду агентов внутренней контрразведки, которая позже и стала MI 5, сотрудничающую со Специальным отделом Скотланд-Ярда. Прекрасный лингвист, знающий шесть языков, Келл поступил в военное училище в Сандхерсте на год раньше Уинстона Черчилля и прожил некоторое время в Китае и в России, где выучил русский язык, пока лечился от скарлатины в московской больнице. Он также служил в Индии, но из-за плохого здоровья возвратился в Англию, где служил в звании капитана в немецком отделе в военном министерстве. 19 сентября 1909 года он вышел в отставку и возглавил новое бюро с жалованием в 500 фунтов в год в дополнение к своей офицерской пенсии. Опасаясь, что он может пожертвовать карьерой ради краткосрочного назначения, он настоял, чтобы его контракт был заключен как минимум на два года. В таких обстоятельствах понятно, что как личный, так и профессиональный интерес Келла был в том, чтобы новое бюро работало как можно успешней[77].

К началу октября 1909 года бюро было в порядке и работало. Правда «работало» – громко сказано, лучше было бы сказать, «едва ковыляло»: ему безнадежно не хватало выделяемых денежных средств и полноценно укомплектованного штата. Об этом часто вспоминал и У. Черчилль, считавший грехом экономить на таком деле (при этом сам Уинстон оставался очень расчетливым хозяином)[78].

7 октября, на три дня раньше ожидаемого, Камминг прибыл в бюро на Виктория-стрит и, что неудивительно, нашел, что там нечего было делать. Чтобы как-то занять себя, Камминг начал изучать немецкий язык. В начале декабря, правда, рабочая нагрузка значительно возросла, и у него теперь было работы, по его словам «столько, насколько мне хватало сил». Спустя всего год-полтора новый министр внутренних дел загрузил их, требуя проанализировать уйму проблем, стоящих перед его ведомством.

На первых порах между Келлом и Каммингом возникли разногласия. Хотя теоретически они были соруководителями, официально равными по статусу, но в глазах военного министерства Келл был «более равным». Кроме случаев, когда Келл, на которого был возложен контроль над всей военно-морской и военной разведкой и контрразведкой в Соединенном Королевстве, не был в отпуске или командировке, Камминг, который на пятнадцать лет был старше Келла, негодовал из-за этого, но министерство иностранных дел, финансировавшее предприятие, не хотело ввязываться в какой-либо спор. Камминг начал добиваться выделения ему отдельного бюро, подальше от Виктория-Стрит, и к ноябрю ему удалось нанять помещения в Уайтхолл-Корт.

Тем временем Келл, настроенный жестко против немцев, принялся за работу с энтузиазмом, хватаясь за все, что возможно. За эти годы Келл завел секретный регистр возможных подозрительных лиц, о поведении которых следовало доносить каждые три месяца.

Хотя сообщения о немецкой деятельности поступали, на протяжении большей части первого года эмбрионального существования MI 5 не было найдено никаких положительных доказательств. И это несмотря на то, что иногда так называемый немецкий шпионаж, кажется, осуществлялся вполне открыто, например, в форме элементарного опроса сельскохозяйственных рабочих приезжавшими и уезжавшими немцами. В письме одного фермера сообщалось о некоем немце в Восточной Англии, интересовавшегося «больше четырех лет назад» поголовьем лошадей-тяжеловозов и называвшего эту область «его районом»[79].

То, что никаких примечательных результатов бюро в течение некоторого времени не достигло, никак нельзя полностью поставить в вину Келлу. Джон Спенсер Юарт написал Черчиллю письмо с просьбой о циркулярном рекомендательном письме начальникам полиции: «Он во всех отношениях является очень осторожным и надежным».

Черчилль с ним был полностью согласен, осторожность была коньком и самого Уинстона. А надежность? Это не для политика, Но тогда, накануне Первой мировой войны Черчилль еще не окунулся с головой в большую политику, поэтому мог позволить себе браваду с подобными терминами[80].

Теперь Келл перемещался по всей стране, пытаясь убедить упрямых начальников полиции, что в их районах на самом деле могут существовать шпионы, пока 1 января 1911 года ему не дали в помощь капитана Ф. Л. Стэнли Кларка из Саффолкского полка, и его часть бюро разделили на два отделения – Профилактическое и Детективно-расследовательское[81].

Летом 1910 года бюро наконец-то доказало свое право на существование, арестовав первого из довоенных немецких шпионов, лейтенанта Зигфрида Хельма из 21-го батальона Нассау, которого застигли, когда он делал наброски в Портсмутских доках. Правда, почему-то тех сооружений, которые вот-вот должны были законсервировать с постановкой на длительный ремонт. Но это мало интересовало только что реконструированную контрразведывательную службу. Надо было показать «товар лицом». И Келл не прогадал.

Хотя Хельм делал наброски многих сооружений и крепостей, местные судьи, возможно из милосердия, не стали предавать его суду за шпионаж. В ноябре на Винчестерской выездной сессии суда присяжных он признал себя виновным в нарушении Закона о государственных тайнах и был освобожден под свой собственный залог справедливым и доброжелательным судьей господином Элдоном Бэйнксом[82].

Внезапно начало казаться, что шпионы были повсюду. В 1911 году Закон «о государственных тайнах» был ужесточен, чтобы разрешить конфискацию почты для экспертизы и копирования. Немцы протестовали против этого, несколько иронически жалуясь на британскую практику контролировать немецких агентов, не арестовывая их[83].

Не все шпионские дела заканчивались судебным преследованием. Многих отпускали подобру-поздорову, считая, что не стоит тратить время на пустяки. В то же время подозреваемых не отпускали из поля внимания еще долгое время, дабы полностью убедиться либо в невиновности, либо в незначительности проступков, порожденных откровенной человеческой глупостью[84].

* * *

С приближением Первой мировой войны внимание немецкой разведки переместилось от персонала на кораблях к служащим на берегу.

3 августа 1914 года всего за несколько часов до объявления войны, 21 из 22 подозреваемых немецких агентов в Великобритании был арестован. Один из арестованных был самой важной персоной, которая попала в сети Келла, или, по крайней мере, именно он получил самое большой тюремный срок[85].

* * *

Одна из проблем Великобритании состояла в том, что, постоянно наблюдая за Францией и Испанией как своими традиционными противниками на море, она совершенно ничего не знала о силе кайзеровской Германии, своего нового потенциального врага, когда та решила построить свой флот на Северном и Балтийском морях. Первому лорду Адмиралтейства требовалась информация о судостроительном потенциале, военно-морских базах и береговых укреплениях немцев. Чтобы ее получить, Черчилль предложил использовать (традиционно) армейских и военно-морских офицеров для наблюдения за немецкими верфями во время прогулок по берегу или на яхтах[86].

В августе 1912 года пять «спортсменов с высоким социальным статусом» были арестованы в немецком Эккернферде, а их яхта «Силвер Кресент» конфискована. Каким-то образом им удалось избежать таможенной проверки в Киле, и они еще больше усугубили свой проступок, сфотографировав новый торпедный стенд. Немецкие газеты по-разному описывали этих людей: то утверждалось, что двое из них были докторами, то адвокатами; один якобы был бизнесмен, а по другим данным – инженер; еще один был то ли фотографом, то ли художником-маринистом. На следующий день их освободили, и они щедро вознаградили своих «тюремщиков», которые посылали им обеды из местного отеля, добровольно признав, что вели себя безответственно[87].

Что здесь правда, а что вымысел и домысел газетчиков, сейчас уже практически невозможно установить. Но эта история свидетельствует, что далеко не все идеи и наработки осуществлялись в условиях быстро меняющейся обстановки и времени[88].

Даже если не учитывать порой весьма неуклюжие методы шпионажа тех лет, нужно признать, что большая часть разведывательной информации, добывавшейся всеми сторонами, была очень плохого качества: либо переписанной из технических журналов, либо, еще хуже, полностью вымышленной. Но и в последнем случае шпионские агентства умудрялись обманывать даже опытных и достойных специалистов, по крайней мере, в течение некоторого времени.

В MI 6 теперь вербовали более способных шпионов, которые, в свою очередь, создавали агентурные сети в Европе. Очень удачная практика. Известный сегодня всему миру Сидней Рейли утверждал, что делал то же самое на протяжении следующих трех лет:

«В течение трех жизненно важных лет до начала Первой мировой войны британское Адмиралтейство своевременно узнавало о каждом новом типе корабля в немецком флоте или об его модернизации – о водоизмещении, скорости, вооружении, численности экипажа и о каждой детали, вплоть до оборудования камбуза»[89].

Итак, шпионское ремесло, любительское или нет, набирало темп. Если верить начальнику немецкой разведки Вальтеру Николаи, с 1903 года до начала войны в Германии были осуждены 135 шпионов. Из этих осужденных было 107 немцев, 11 русских, 5 французов, и 4 англичанина – Тренч, Брэндон, Стюарт и Шульц. В 74 случаях шпионили в пользу Франции, 35 в пользу России, 15 – Англии, по 1 в пользу Италии и Бельгии, а в 9 случаях шпионы работали на несколько стран одновременно. В первой половине 1914 года произошло 346 арестов и 21 осуждение. До начала войны тогда оставалось чуть больше месяца[90].

* * *

В первые недели войны шпионов, настоящих и мнимых, видели повсюду на обоих берегах Ла-Манша[91].

Под подозрение мог попасть каждый: 1 сентября в газете «Таймс» появилась заметка, что некий немец с «высоким социальным статусом» был арестован в Британии как шпион. Но его так никогда и не идентифицировали. На другом полюсе социального спектра был младший капрал из территориальных войск, которого близ города Слау как шпиона застрелил часовой из его же полка, когда тот не смог назвать пароль. Полагали, что он просто не расслышал оклик часового из-за шума проходящего поезда. А мэр городка Дил был арестован и содержался в заключении как шпион, потому что его заметили на прибрежных скалах. Отпустили его только после того, как население городка поручилось за него[92].

Да, времена были еще достаточно либеральные, если «за шпиона» мог поручиться город… даже если был сам мэр… Городок-то крошечный…[93]

Один британский офицер сообщил «Таймс» о немецком шпионе, который носил форму британского офицера, а под ней – форму французского офицера, а уже под ней – свою собственную. «Его отправили в тыл для суда. Французы расстреляли бы его на месте», – говорил он с довольным видом[94].

Англичане были столь же беспощадны. 12 августа два немецких шпиона, один в форме французского артиллерийского офицера, а другой – в форме сержанта были арестованы после длительного преследования по северной части Франции. В их машине нашли достаточно мелинита, чтобы «взорвать самый большой мост во Франции». Их казнили в Туре. Других немецких шпионов, переодетых монахинями, разоблачили в бельгийском Малине (Мехелене) поздно вечером и расстреляли на рассвете. А 21 сентября 1914 года французский фермер, получивший от немцев 50 тысяч французских франков, был пойман за передачей немцам по телефону сведений о перемещении войск союзников. Его тоже расстреляли, как и 15 других на протяжении трех дней[95].

Первые дни войны породили откровенную шпиономанию, поразившую многие страны, в том числе и Туманный Альбион. Этот факт отмечал и сам Черчилль[96]. (В начале Второй мировой войны Западной Европой вновь овладела шпиономания. В 1940 году после оккупации немцами Франции и Голландии Британские острова вновь охватил страх перед «пятой колонной» вражеских шпионов и диверсантов, который мало чем отличался от шпиономании времен Первой мировой войны 1914–1918 годов. В докладе, составленном британской контрразведкой, говорилось, что «истерия по поводу “Пятой колонны” приобретает опасные масштабы. Некоторое время даже Уинстон Черчилль считал, что необходимо осуществить “самые жесткие меры” для того, чтобы покончить с несуществующей на самом деле опасностью»[97]. Но уже к концу 1940 года обеспокоенность Черчилля по поводу «пятой колонны» прошла. Он разумно приходит к выводу, что «охота на ведьм» не приносит ничего, кроме вреда.)

14 августа сто немцев и австрийцев были арестованы в Дублине, а немцев в Англии интернировали в Олимпию на западе Лондона, где, по сообщению «Таймс», они чувствовали себя вполне счастливо, курили, играли в карты и, разумеется, читали газету ту же газету «Таймс».

Было бы смешно, если бы не очень грустно…

Почему?

Потому что «лихорадочная шпиономания выплеснулась мощным потоком на страницы международной прессы, что инспирировало появление нескольких малоправдоподобных героев – самозваных охотников на шпионов. Британские газеты писали о сотнях немецких шпионов, следующих перед наступающей армией. Они, безусловно, были пушечным мясом:

«Все постоянно в британской форме, не знающие ни английского, ни французского языка, они позволяли себя арестовывать, не оказывая ни малейшего сопротивления и не пытаясь подтвердить свою «легенду». Их расстреливали всех без исключения, но их потеря ни в коей мере не наносила ущерб работе системы. Десять становились на место одного и были расстреляны в один день, на следующий день их было уже двадцать»[98].

Как это не похоже на британцев… Но мировая война перевернула социальную пирамиду даже в таких странах, как Великобритания… шпиономания, ксенофобия и иные социальные явления, еще недавно просто невозможные в цивилизованных странах, после 1 августа 1914 года стали свершившимся фактом… Обществу надо переболеть этой болезнью[99]. И общество, действительно, переболело, вспомним, по крайней мере, самый конец войны, тогда обывателя интересовали совсем иные проблемы, совсем иные вопросы (эволюция которых, впрочем, то же напоминала «эпидемию»).

* * *

В 1910 году полковник Джордж Макдоног, отвечающий за структуру, созданную для решения множества задач, включая защиту секретов и цензуру почты и телеграфа, начал составлять список подходящих кандидатов в агенты: преподавателей университетов, художников, журналистов и учителей, но главным образом людей, которые говорили на французском и немецком и предпочтительно еще на каком-то языке. Он не пытался установить контакты с ними до войны, но как только она началась, каждый из них, к их удивлению, получил телеграмму, приглашающую их присоединиться к специально созданному Разведывательному корпусу. Планы относительно создания такого корпуса появились еще в 1904 году, но практически ничего не делалось.

Позже майор штаба главного командования Уолтер Кирк писал:

«Мне приказали немедленно заняться мероприятиями Секретной службы для Экспедиционных войск и организовать Разведывательный корпус. Страница эта была абсолютно чиста, и было совершенно непонятно, как ее заполнить»[100].

Новый корпус в первые несколько недель своего существования, кажется, почти не отличался по уровню дилетантизма от довоенных британских шпионов. Первым его командиром был майор Т. Дж. Дж. Торри, родственник Макдонога. Служивший раньше в кавалерии в Лакноу, Торри просто хотел быть на войне, и боялся, что, вернувшись в Индию, упустит возможность принять участие в боевых действия[, ведь, по мнению обеих сторон, война должна была «закончиться к Рождеству». У Торри не было никакого опыта в разведке – а у кого он тогда был? – и прошло целых шесть недель, пока он подал прошение перевести его снова в строевую часть. Прошение удовлетворили, и Торри стал командиром 2-го Лейб-гвардейского кавалерийского полка, сражавшегося под Ипром. Корпус вначале состоял из командира и 20 старших офицеров, 25 офицеров-разведчиков с мотоциклами, 6 водителей, 4 поваров – им платили один шиллинг и шесть пенсов ежедневно – и 25 детективов из Скотланд-Ярда, преимущественно из Специального отдела. Привлечение полицейских сыщиков не было таким уж странным, как казалось на первый взгляд: они порой приносили очень большую пользу, например, когда Корпус действовал во Франции, они успешно разоблачали немецких агентов. Впоследствии этой работой им пришлось заниматься в Италии, в Салониках, на Ближнем Востоке, а затем и в России[101].

Процесс набора людей в Корпус был бессистемным. Практические знания автомобилей и мотоциклов считались полезными у будущих офицеров Корпуса, но, по крайней мере, от них «требовалось уметь удержаться на лошади в течение приемлемого отрезка времени». Лошадь, на которой нужно было показать мастерство верховой езды, была не какая-нибудь: используемые кони были «позаимствованы» с традиционной британской охоты на лис. Уолтер Кирк считал, что «скромность относительно их достижений не была характерной чертой многих из успешных кандидатов»[102].

Новички бывали самые разные. У лейтенанта Данкелса один из «роллс-ройсов» его семьи был покрыт особой броней. Майор Малькольм Генри Мортимер Лэмб был раньше начальником тюрьмы в Шрюсбери. Как человек, понимающий важность картотек и списков, он собрал регистр «нежелательных проституток», хотя его «регистр желательных проституток», правда, не сохранился и неизвестно, был ли он. Другой рекрут, капитан У. Л. Р. Бленнерхэссет, прибыл вооруженный мечом его отца и с двумя запасными рубашками. Он, возможно, был замечательным охотником, но, как оказалось, никудышным мотоциклистом. Когда лейтенанту Джеймсу Маршалл-Корнуоллу, ожидавшему, что ему доведется скакать на графтонском коне по кличке Санбим, сказали, что вместо лошади нужно будет оседлать мотоцикл, он признался, что не умеет на нем ездить. Тогда Бленнерхэссет разрешил ему сесть на заднее сиденье его мотоцикла, но тут же потерял управление, и их поездка продлилась всего 50 ярдов. У другого мотоциклиста, лейтенанта Фэйрберна, каким-то образом винтовка попала между спиц колеса, и он вылетел из седла. У А. Дж. Эванса не было времени снять мерки для униформы, и он купил мундир Миддлсекского полка, который увидел на манекене в витрине на Риджент-стрит[103].

Майор Джон Лоуренс Бэйрд, впоследствии виконт Стоунхэйвен, написал в своем дневнике от 12 августа:

«После завтрака мне пришло в голову, что хорошо было бы взять сюда Джиллинга, моего дворецкого, как денщика».

В тот момент, когда это решение было принято в его пользу, Джиллинг был поглощен работой, разбирая яхту своего хозяина «Гертруд». Позже Бэйрд написал «Торри одобрил, Джиллинг согласен»[104].

Бэйрд посчитал увольнение 12 офицеров еще до того, как они прибыли во Францию, «несправедливым». Они уже купили свои комплекты обмундирования и сдали экзамены по французскому языку. В конце концов, военное министерство знало об их квалификации «прежде, чем взять этих людей». Но у Корпуса не было времени для долгого процесса увольнения. Некоторых уцелевших описывали такими словами как «ненадежный», «бесполезный», «неуравновешенный» и «нервный».

Некоторые, включая лейтенанта Марка Артура Блюменталя, были прохвостами; хотя, на самом деле, возможно, как раз такой тип людей мог бы оживить и активизировать Корпус. Блюменталь вступил в Корпус в октябре 1914 года как майор. В несколько неспортивном духе его бывшие начальники тогда раскрыли, что он был как-то признан виновным в мошенничестве, и тогда он был лишен офицерского звания. В марте 1916 года, все еще в Корпусе, он получил звание лейтенанта, но в октябре следующего года поступили донесения, что он проводил свои ночи в Амьене с дамой из французской миссии. Несмотря на его просьбы, ему пришлось лишиться офицерского звания во второй и последний раз в декабре 1917 года[105].

Это было исключением.

Однако уцелевшие новички были полны инициативы. Один обменял свой мотоцикл на автомобиль, позже обменял и его, затем его преемника, все время получая машины более дорогих марок, во время отступления из Монса, пока не закончил «роллс-ройсом», но тут-то его и конфисковал Главный штаб. Взамен ему тогда дали другой мотоцикл[106].

Разведывательный корпус, к тому времени состоящий из 12 кадровых офицеров или офицеров запаса и 42 офицеров-разведчиков, прибыл во Францию 12 августа 1914 года. К 21 августа Главный штаб установил обязанности Корпуса. Они должны были допрашивать военнопленных, заниматься шифрами и контролировать пропуска и документы. Они также должны были распространять ложные слухи. Не занятых этими задачами офицеров прикрепили к Королевскому авиационному корпусу или к кавалерийским полкам, где, с учетом их владения французским языком, они использовались в качестве курьеров[107].

Первым членом Корпуса, удостоенным награды, был второй лейтенант Роджер Роуллстон-Уэст, тогда прикомандированный к штабу 19-й бригады. Он был награжден Орденом за боевые заслуги. Он прибыл во Францию 13 августа и был тут же задержан солдатами Собственного Ее Величества Королевы Кэмеронского полка шотландских горцев по подозрению в шпионаже и находился под арестом два дня. 31 августа, во время наступления первой армии фон Клюка[108], выяснилось, что из трех мостов в Понтуаз-ле-Нуйаен разрушены только два. Роуллстон-Уэст вызвался на самоубийственную, по мнению командира бригады, операцию и отправился назад, чтобы взорвать мост. Вместе с сапером лейтенантом Дж. А. Ч. Пенникьюиком, сидевшим на заднем сиденье его мотоцикла, держа коробки со взрывчаткой, они проехали много миль по плохим и частично уже занятым немцами французским дорогам и выполнили задание. Пенникьюик тоже был награжден Орденом за боевые заслуги[109].

Первым погибшим офицером Корпуса стал Джулиан Хорейс Мартин-Смит, который уже раньше помог спасти оружие 9-го Уланского полка, попавшего под внезапный обстрел. Он получил пулевое ранение близ Песи 6 сентября 1914 года и умер два дня спустя[110].

Ответственным начальникам не сразу стало ясно, что делать с 25 детективами Скотланд-Ярда. У них не было никакого армейского опыта, и инструкции для них не были согласованы с французами, чтобы использовать их во Франции в качестве полиции, потому некоторые стали телохранителями важных лиц, и эту работу они выполняли в течение всей войны. Других же перевели в Ле Като-Камбрези близ Сен-Квентина, где к ним присоединились сотрудники французской полиции безопасности Сюрте, и начали совместную проверку и контроль гражданского населения, на основе которого были сформированы основы системы контрразведки[111].

Некоторые из детективов подтвердили свою полезность при допросах пленных. Во время сражения пленных солдат содержали в нескольких «клетках» – небольших «загонах», огражденных колючей проволокой. Как можно ближе к перевязочному пункту устраивали дивизионный лагерь для военнопленных, чтобы офицеры-дознаватели могли допрашивать раненных военнопленных, не тратя времени. Еще дальше в тылу находился лагерь Корпуса, обеспеченный всем необходимым для более длительных и подробных допросов и проверки показаний. Но лучшие результаты, как считалось, удавалось получать на эвакуационных пунктах для раненых. Фредерик «Бутс» Хотблэк выяснил, что немецкие военнопленные отвечают на вопросы лучше, когда к ним хорошо относятся. Полбанки говяжьей тушенки и галеты творили чудеса. Часто, когда их выводили в тыл в корпусной лагерь военнопленных, был слышен артобстрел, и пленные, кто с гордостью, а кто с пренебрежением бросали свои замечания по поводу эффективности немецкой артиллерии. Хотблэк также узнал, что баварцы не были высокого мнения о саксонцах или вюртембержцах, а пруссаки презирали всех[112].

Вообще-то надо быть большим знатоком не только истории Германии, но и немецких диалектов. У. Черчилль, при всем к нему уважении, таким не был. Но именно он сделал очень важный вывод: что касается допроса немцев, то постоянные повторные допросы приводят только к отрицательным результатам. Там требовался более изобретательный и гибкий подход[113].

Данные, полученные от пленных немцев, вскоре оказались жизненно важными. В октябре 1914 года во время «Бега к морю» британское командование, чтобы освободить Антверпен, приказало начать наступление к сердцу Бельгии[114]. MI 6 из информации, полученной на допросах немецких военнопленных, узнало, что немцы подтянули три корпуса резервных войск, готовых к удару по левому флангу британской армии, который привел бы к ее разгрому, если бы только план британского Генштаба начал выполняться. Узнав об этом, британское командование отменило приказ о наступлении, и англичане заняли оборонительные позиции в районе Ипра[115].

В конце августа вторая группа военнослужащих Разведывательного корпуса выгрузилась в Сен-Назере, собрала свои мотоциклы и была подчинена «Гранд-Отелю» в Париже. Они, как оказалось, тоже не блистали в искусстве вождения мотоциклов, но, справедливости ради, нужно вспомнить, что и сами машины того времени были все еще очень несовершенными.

Постепенно обязанности Корпуса расширились:

«В первые бодрящие и воодушевленные месяцы маневренной войны их обязанности включали услуги переводчиков для конницы, допросы немецких пленных, организацию отрядов для гражданских работ, получение провианта для отступающей пехоты, перевод просьб французских и фламандских крестьян о возмещении ущерба, понесенного по вине войск, и, по меньшей мере, в одном случае, офицерам Корпуса пришлось командовать отрядом саперов, намеревавшихся взорвать мост после того, как их собственные офицеры были убиты или ранены»[116].

За шесть месяцев войны необходимость и важность Разведывательного корпуса получили признание. Офицеры были прикомандированы к другим полкам, и некоторые присоединились к Королевскому авиационному корпусу. Корпус также внес некоторый вклад в развитие и усовершенствование новых видов техники в современном военном деле. В сентябре 1914 года впервые решающую роль сыграли результаты аэрофотосъемки. С самолетов были сфотографированы биваки всех корпусов 1-й армии фон Клюка по ту сторону реки Марны, что помогло реконструировать организацию и боевое расписание его войск. Поражение немцев на Марне было ключевым поворотным моментом в пользу союзников в первые недели войны[117].

Воздушная разведка тех лет была опаснейшим делом. Сначала в дне кабины вырезали отверстие, куда вставляли складывающиеся мехи с фотоаппаратом. Потом появился метод, оказавшийся более эффективным, но очень опасным под огнем противника: фотограф с аппаратом высовывался из кабины, а летчик держал его за ремень. К следующему лету технику улучшили, и фотокамера была установлена на самом самолете[118].

Корпус занимался анализом и сопоставлением информации, доставлявшейся почтовыми голубями из-за немецких линий. Эту службу организовал капитан Александр Уэйли в 1914 году, и к январю 1915 года у нее уже было 500 обученных голубей. Спустя шесть месяцев подготовили уже 1500 птиц, причем их дрессировка включала уменьшение их чувствительности к грохоту артиллерийских орудий[119].

Начиная с марта 1917 года воздушные шары, перевозящие голубей в плетеных клетках, выпускали по нашу сторону траншей ранним вечером. Специальный запал пережигал проволоку, которая отпускала корзинку, и голуби в ней плавно спускались вниз на парашюте. К ноге птицы прикрепляли вопросник, где перечислялись интересующие разведку данные: например, о немецких фортификационных сооружениях, войсках и т. д. Иногда такая анкета насчитывала до восьми страниц, которые мог заполнить каждый патриотично настроенный бельгиец или француз. Голуби также несли обрывок недавнего номера одной из парижских газет, чтобы получатель был уверен, что это не ловушка. После заполнения анкеты ее закрепляли на голубе, который уносил ее назад к своей голубятне (голубятни иногда делались подвижными – на повозке, которую тянули лошади, а позднее и на грузовике). Птицы могли пролетать 50 километров со скоростью более 60 км в час; очень часто голуби, сброшенные с воздушных шаров в 11 часов ночи, возвращались уже к 9 часам следующего утра. Проходило 40 % сообщений, при изначально ожидавшихся всего лишь 5 %[120].

В 1916 году в составе Корпуса в качестве его службы была создана так называемая Разведывательная полиция. К концу войны она насчитывала приблизительно 80 офицеров и 460 сержантов и рядовых. Это отделение не занималось поддержанием порядка в войсках – это оставили Военной полиции. Их задачей была контрразведка.

В 1917 году появился так называемый «Клуб самоубийц», задуманный частично Уолтером Кирком, под девизом «Жизни в их руках, пистолеты в их карманах». (Черчилль считал его сумасшедшим[121].)

Это были агенты-добровольцы из Корпуса, проникавшие на вражескую территорию, когда конница прорвала линию фронта во время наступления на реке Сомме. «Клуб самоубийц» развалился; агенты были расформированы[122].

Поскольку война затянулась, штат Разведывательного корпуса увеличился. Британские Экспедиционные войска, состоявшие в 1914 году всего из двух корпусов по две дивизии и кавалерийской части в каждом, к июлю 1916 года превратились в пять армий, и в каждой из них было теперь разведывательное подразделение. Люди, постоянно занятые разведывательной работой, включались в штат Разведывательного корпуса, которым руководил теперь глава разведывательной службы в Главном штабе Верховного командования. В декабре 1917 года численность личного состава Корпуса с 24 офицеров, сержантов и солдат, прибывших во Францию тремя годами ранее, выросла до 1225 человек, включая 12 женщин из Женского вспомогательного корпуса[123].

* * *

Журналистика была превосходным прикрытием для любого вида разведывательной деятельности. 4 ноября 1915 года американского журналиста по имени Дональд Томпсон послали в Германию, также от «Дэйли Мэйл», с пронемецкими статьями в его карманах и с заданием собирать фотографии и новости. С другой стороны, Уильям Байард Хейл, берлинский корреспондент, работающий на американского газетного магната Уильяма Херста[124], заключил контракт с немецким посольством в Вашингтоне (с более чем приличным годовым окладом в 15000 долларов), чтобы консультировать немцев по вопросам пропаганды[125].

Когда война была объявлена, британская шпионская сеть уже существовала в Бельгии и Голландии: у MI 6 был Генри Дэйл Лонг как агент в Брюсселе, и Ричард Тинсли устроился в Роттердаме. Вскоре появились еще две крупные сети, потому с начала войны в Голландии действовали три отдельные и часто конкурирующие британские агентурные организации.

В кино шпионы совершают отчаянно смелые поступки, вроде кражи военных тайн из сейфа посла. В действительности шпионаж главным образом состоит из рутинных мелочей. Большим успехом разведки в Первой мировой войне была организация наблюдения за движением поездов, позволившего союзникам своевременно узнавать о перемещениях немецких войск. Главный штаб хотел знать преимущественно о крупных передвижениях с Восточного фронта на Западный и наоборот, а также о передвижениях вдоль Западного фронта, которые могли быть признаками готовящегося наступления[126].

* * *

Так как MI 5 не обладала правами осуществлять аресты, приходилось задействовать Специальный отдел Скотланд-Ярда. Допросы обычно проводил сэр Бэзил Томсон[127], заместитель комиссара Скотланд-Ярда, что вызывало ревность у Келла и Камминга, считавших, что тем самым он отбирает их долю славы. Томсон, квалифицированный юрист, был сыном священника Уильяма Томсона, некоторое время бывшего архиепископом Йоркским. Он служил в министерстве по делам колоний на тихоокеанских островах. Вернувшись в Англию, Томсон работал начальником Дартмутской тюрьмы и тюрьмы Уормвуд-Скрабз, пока в 1913 году его не назначили заместителем комиссара Скотланд-Ярда. «Его манеры были очаровательны, спокойны и вызывали симпатию, и никто не мог вытащить из человека так много информации, как сэр Бэзил со всем своим простодушием». Другие думали, что его техника ведения допросов оставляла желать лучшего.

Позднее Томсон писал:

«При допросе подозреваемого в моем кабинете никогда не происходило ничего не напоминающего то, что американцы называют «допросы третьей степени», состоящие из запугивания или изматывания подозреваемого с целью получения признания. Если подозреваемые предпочитали не отвечать на вопросы, их оставляли под арестом до следующего допроса. Во многих случаях как раз содержание под арестом влияло на них. Их не отправляли в тюрьму, пока не было ясно, что их содержание в заключении должно быть продолжено»[128].

…Казни шпионов осуществлялись в лондонском Тауэре. По двум причинам: во-первых, это было самое близкое и подходящее место, во-вторых, именно Тауэр как место казни оказывал бы большее влияние на население, как Британии, так и Германии, чем какая-то другая обычная тюрьма. Как всегда бывает, одни шпионы были лучше других, и некоторые «умирали лучше, чем остальные».

Несмотря на то, что немцы продолжали расстреливать шпионов до конца войны, а французы делали это даже после ее окончания, Вернон Келл жаловался: мол, отказ от казни женщин за шпионаж является проявлением фальшивой сентиментальности.

* * *

По многим причинам, включая везучесть и неумелое управление, а также помилование, некоторые немецкие шпионы, пойманные в Британии во время Первой мировой войны, избежали расстрела.

Британские суды склонялись к тому, чтобы суды над шпионами не были просто показательными процессами. Они предоставляли отсрочки для защиты, и услуги лучших поверенных и адвокатов были доступны для обвиняемых. Заранее предрешенных результатов процесса не было[129].

Но сколько точно шпионов было поймано? Уинстон Черчилль указал их число как 30. Отчеты военного министерства представляют сведения о том, что 28 предстали перед военным трибуналом в Англии, и двое из них были оправданы. Кроме того, сорок предстали перед военным судом за границей и десять перед общим военным трибуналом за границей. Из признанных виновными, девять были казнены, и смертный приговор еще шести был смягчен. У других осужденных наказания колебались от заключения на 28 дней до пожизненных каторжных работ.

Эти мужчины и женщины были верхушкой айсберга. Большинство шпионов так никогда и не были разоблачены. Во время Первой мировой войны «Адмиралштаб» (главный морской штаб германского флота), послал по крайней мере 120 агентов в Великобританию, некоторых из них – по несколько раз. Наибольшее число из них, безусловно, были немцами. Было также 19 голландцев и 14 американцев немецкого происхождения. Пять из агентов немецкой военно-морской разведки были женщинами[130].

Россия, Распутин, революция и далее везде

Так же, как немцы хотели не допустить вступления американцев в войну, так и британцы очень хотели удержать Россию от выхода из очень тяжелой, неизбежной войны. Пока русские сражались на Восточном фронте, немцы не могли перебросить все свои войска на Запад, где ситуация складывалась не самым лучшим образом. Как справедливо отмечал У. Черчилль, не произойди революция, победа русской армии, возглавляемой царем, была бы обеспечена.

Но к 1917 году положение Российской империи было крайне тяжелым: ее армия понесла большие потери (только пленных насчитывалось почти два миллиона солдат и офицеров), самодержавие трещало и разваливалось на глазах, обострился дефицит продовольствия (в первую очередь – хлеба), росла как на дрожжах, инфляция, авторитет царя катастрофически падал, а правительство было неэффективным и коррумпированным. В Государственной думе шли бесконечные дебаты, никто не хотел брать на себя ответственность.

Еще в 1914 году М. Камминг отправил своих агентов в Россию с майором Арчибальдом Кэмпбеллом в качестве главного резидента.

Однако во времена Кэмпбелла там сложилась та же ситуация, которая повторялась на протяжении войны по всей Европе. У Главного командования британских вооруженных сил в России уже были свои люди, и они возмущались прибытием Кэмпбелла. Да и сами руководители миссии Главного командования относились друг к другу не лучше. Генерал сэр Джон Хэнбери-Уильямс, например, был отправлен в Россию представителем при Ставке потому, что по званию и по социальному положению стоял выше занимавшего эту должность Альфреда Нокса, и это вызывало возмущение и конфликты[131].

Кэмпбелл не преуспел в своей деятельности в России. Его попытки улучшить разведку и создать новые «сети» провалились, когда русские отказались сотрудничать.

Так же, как Главное командование ссорилось с Каммингом из-за бельгийских агентурных сетей, так и Нокс в 1915 году, поддержанный строгим и влиятельным послом сэром Джорджем Бьюкененом, попытался добиться отзыва Кэмпбелла. На самом деле они считали, что представитель MI 6 в России просто не нужен.

Обоим сторонам воздали одинаково: Кэмпбелла отозвали, но заменили майором Ч. М. Дж. Торнхиллом. К сожалению, он стал человеком Нокса, не Камминга, и, в свою очередь, был сменен Сэмюелем Хором, который позже дослужился до поста министра иностранных дел.

Хор продержался до марта 1917 года, и к этому моменту он доложил о большой вероятности провала военных усилий Росси по целому ряду причин и о вытекающем из этого недоверия к правительству. Еще до отъезда Хора Григорий Распутин, влиятельный старец и фаворит русской императрицы Александры Федоровны, был убит ночью 29 декабря 1916 года группой во главе с князем Феликсом Юсуповым и, возможно, его другом Освальдом Рейнером, агентом британской разведки.

Согласно одной из версий, когда Распутин не умер после первых двух выстрелов, Рейнер сделал последний и смертельный выстрел в голову старцу. Убийство, которое не вызвало недовольства у британской разведки, стало только еще одним шагом на пути к предстоящей революции[132].

Шесть недель спустя самодержавие пало в ходе Февральской революции 1917 года. Она началась с демонстраций в очередях за хлебом в Петрограде и быстро распространилась. Уже прошла серия забастовок, но когда полиция оказалась не в состоянии подавить мятежников, царь Николай II проигнорировал совет Бьюкенена: «Сломайте барьер, который отделяет вас от вашего народа, чтобы вернуть себе их доверие», и приказал армии навести порядок. Многие из военных более низких чинов проявили нелояльность, и Николай II отрекся от престола[133].

За отречением царя последовал приход к власти Временного правительства. Последняя попытка русских перейти в стратегическое наступление закончилась неудачей в июле 1917 года, и после этого генерал Л. Г. Корнилов стал главнокомандующим. Как раз тогда преемник Хэнбери-Уильямса, генерал сэр Чарльз Бартер, похоже, дал свое благословение неудавшемуся путчу Корнилова, который не нашел с Керенским общего языка. Попытка путча провалилась. Немногие из армейских командиров присоединились к призыву к оружию, хотя среди присоединившихся была британская рота броневиков во главе с Оливером Локер-Лэмпсоном. К тому времени немцы уже позволили Владимиру Ильичу Ленину вернуться в запломбированном железнодорожном вагоне в Россию из Цюриха, где он находился с начала войны.

А в это время, как часто бывало, разные британские разведслужбы действовали в совершенно противоположных направлениях. Сэр Чарльз Бартер продолжал интриговать против Керенского, а Камминг, наоборот, активно поддерживал его. Уильям Уайзмен, о котором в последний раз слышали в связи с «телеграммой Циммермана», занялся вербовкой Сомерсета Моэма, о котором в последний раз слышали во время его шпионской деятельности в Швейцарии, чтобы тот отправился в Россию и попытался убедить Керенского не выводить Россию из войны[134].

Было ли это из-за выделенных ему 150000 долларов из средств британского министерства иностранных дел и американских капиталовложений или из-за желания сделать любезность старому другу, но Моэм согласился. Моэма, по крайней мере, представили Керенскому через бывшую любовницу, Сашу Кропоткину. Моэм позже писал, что встретился с Керенским на квартире Саши, где этот человек увещевал его в течение многих часов подряд, как будто на митинге. По оценке Моэма – но что он действительно знал об этих делах? – Уайзмену, чтобы провести запланированную им программу тайных операций и пропаганды, нужно будет выложить 500000 долларов в год. Следовало также создать секретные организации для «разоблачения… немецких заговоров и пропаганды в России». Уайзмен отнесся к предложениям серьезно, но 31 октября Керенский вручил Моэму срочное сообщение для передачи премьер-министру Дэвиду Ллойд-Джорджу с просьбой о пушках и другом оружии. Той же ночью Моэм уехал из России[135].

Встреча Моэма с Ллойд-Джорджем была достаточно сердечной. Премьер-министр даже спрашивал Моэма об его пьесах, но когда речь зашла о содержании послании Керенского, то встреча резко оборвалась. Ллойд-Джордж поручил Моэму сказать Керенскому, что выполнение его просьб просто невозможно, и после этого уехал на заседание кабинета. Керенский продержался после этого еще несколько дней, пока 7 ноября не был свергнут большевистской революцией, и сбежал во Францию. Уайзмен, очевидно, был в достаточной степени доволен работой Моэма, чтобы предложить ему другое назначение, на сей раз в Румынии, но драматург уже заболел туберкулезом и провел последующие месяцы в санатории в Шотландии[136].

Из-за всего этого агенты Камминга оказались в замешательстве. Следующим, кто направился в центр русской неразберихи, был Роберт Брюс Локхарт, который прежде уже работал в Москве. Локхарт, в принципе, считался человеком очень большим способностей, но недостаточно моральным для того времени. У него уже была запутанная любовная история в Малайе, когда он сбежал с Амаи, красивой стражницей Дато Клана, султана Сангей Уджонга. Отношения их продлились год, пока Локхарт не заболел, судя по всему, малярией, и был отослан домой. Намного более романтичным было его утверждение, что его отравили. В конце августа 1917 года в Москве он совершил еще один опрометчивый поступок и снова был отослан домой, якобы в отпуск по болезни[137].

Однако, как только началась революция, звезда Локхарта начала восходить снова. Он начал лоббировать в Лондоне идею об установлении контакта с большевиками, и наградой ему стало повторное назначение в Россию, совпавшее с отзывом Бьюкенена и Нокса. Локхарту поручили восстановить отношения с большевиками.

3 марта 1918 года русские в Брест-Литовске подписали мирный договор с немцами. Локхарт сообщил Лондону, что договор не будет соблюдаться долго. Тогда же он связался с противниками большевиков во главе с Борисом Савинковым, в прошлом революционером и организатором многих террористических актов, включая убийство министра внутренних дел в 1904 году и Великого князя Сергея год спустя. Савинков полагал, что если бы войска союзников вторглись в Россию, он за одну ночь убил бы всех большевистских вождей. Локхарт должным образом переправил эту информацию в Лондон, где это предложение восприняли неодобрительно. Локхарт, в конце концов, сам ранее отговаривал от удара по большевикам с помощью Японии или без нее, и тут передумал. Его совет был практически немедленно отвергнут[138].

Что же делал Камминг все это время? Ничего особенного. Главой резидентуры теперь был лейтенант Эрнест Бойс. Через его бюро прошел целый ряд агентов, но ни один не был способен влиять на политическую ситуацию, как считал Локхарт – как будто бы он сам это мог.

Также в России в то время находился посланный военным министерством Джордж Хилл, известный как «Веселый Джордж», который служил и в Разведывательном корпусе, и в Авиационном корпусе. Хилл, судя по его мемуарам, вплоть до Брестского мира все время занимался заговорами, как бы заставить большевистскую Россию продолжать войну. Но и после заключения мирного соглашения он нашел, чем заняться. Он давал консультации Троцкому и наслаждался вечерами в театре и на званых ужинах. Если бы о приключениях Хилла сняли фильм, то, конечно, главную роль следовало бы играть Эрролу Флинну[139].

«Я помог большевистскому военному штабу организовать Разведывательный отдел с целью идентификации немецких частей на российском фронте… Снова и снова я смог предупреждать Лондон, что та или иная немецкая дивизия оставила русский фронт и была переброшена на Запад. Во-вторых, я организовывал для большевиков отдел контрразведки, чтобы шпионить за немецкой секретной службой… Мы расшифровывали немецкие шифры. Открывали их письма и читали большую часть их корреспонденции, при этом нас даже не заподозрили»[140].

Но было необходимо послать в Россию кого-то в официальном статусе, который мог бы сообщать о том, что происходило там на самом деле. И тогда на сцену вышел второй по степени известности шпион всех времен, с позволения своего вымышленного литературного потомка Джеймса Бонда. Сидней Рейли, карьера которого породила биографии, автобиографии, романы, бесчисленные газетные статьи, телесериалы и фильмы, и с которым, похоже, Камминг впервые связался в начале марта 1918 года.

Рейли приписывали наличие одиннадцати паспортов и стольких же жен, чтобы поехать с каждым из них. Но вопрос лишь в том, насколько рассказы об его деяниях правдивы? В общем, о нем с абсолютной уверенностью можно сказать только то, что он родился. Зато где именно он родился, до сих пор не ясно. Четверо из его биографов родили Рейли в Одессе или около нее, у троих он родился в русской Польше. Он сам часто утверждал, что родился в Ирландии, то ли в Клонмеле, то ли в Дублине. Его отец был в разных вариантах то ли священником, то ли морским капитаном (оба ирландца), или то ли землевладельцем, то ли аристократом (оба русских). Альтернативно, он был незаконным сыном венского доктора[141].

Он женился несколько раз, причем убил первого мужа своей жены и несколько лет спустя – женщину, которая, возможно, опознала его. Эндрю Кук предполагает, что в марте 1898 года, он, возможно, отравил старого и больного преподобного Хью Томаса в гостинице с претенциозным названием «Лондон энд Пэрис Хотел» в Ньюхейвэне, где останавливался пакетбот из Франции. Несколько позже Луиза Льюис, которая работала в этом отеле, когда Томас умер, исчезла из модного отеля «Сесиль», который находился рядом с тогдашней намного менее внушительной гостиницей «Савой», в то время, когда там останавливался Рейли. Кук выдвинул гипотезу, что Рейли, возможно, убил ее, потому что она опознала в нем «доктора», выдавшего врачебное заключение о смерти Томаса от остановки сердца. Но тогда много молодых женщин исчезало после неудачных абортов. Нет никаких доказательств, что Луиза была беременной, и при этом нет никаких доказательств, что Рейли убил ее. Как и многое другое из написанного об его жизни, это тоже только догадка[142].

Относительно его шпионской работы можно с определенной уверенностью утверждать, что Рейли встретил полицейского Скотланд-Ярда Уильяма Мелвилла, когда Мелвилл занимался розыском и слежкой за анархистами 1890-х годов. Были предположения, что в 1906 году Мелвилл, к тому времени вовлеченный в работу Секретной службы, нанял его по делу, касающемуся британских нефтяных интересов, но это еще одна сомнительная история. Согласно его псевдоавтобиографии, Рейли также добыл секреты из разбившегося самолета на авиашоу 1905 года в Берлине, но исследование показало, что в то время такой катастрофы не было. Он был определенно завербован МИ6 во время Первой мировой войны. Его история, что он в немецком офицерском мундире посетил заседание немецкого Главного командования и доложил об этом Каммингу, скорее всего, еще одна выдумка[143].

Но вот что любопытно – Камминг, очевидно, не встречался с Рейли в течение первых восьми лет его срока пребывания на своем посту, хотя Мелвилл, подчиненный Камминга и действительно его доверенное лицо, время от времени использовал Рейли на протяжении большей части из 20 лет. В книге Алана Джадда упоминается запись, сделанная Каммингом в его дневнике за 15 марта 1916 года:

«Майор Скэйл представил господина Рейли, который готов поехать в Россию для нас. Очень умный – очень сомнительный – всюду был и все делал… Я должен согласиться, что это большая азартная игра»[144].

Рейли предстояло отправиться в Россию с 500 фунтами в банкнотах и еще 750 фунтами в виде бриллиантов, чтобы посетить агентов Камминга по всей стране.

Рейли провел много времени в Америке во время войны, где он, как считали, нажил состояние. У некоторых из его биографов есть версия, что он работал на немцев и сотрудничал с Куртом Янке при проведении диверсий на острове Блэк-Том-Айленд и на электростанции фирмы «Дюпон» около Такомы, штат Вашингтон. По множеству причин с этими утверждениями очень трудно согласиться.

Один из немногих бесспорных фактов жизни Рейли – то, что в 1917 году он уехал в Канаду, чтобы поступить в Королевский авиационный корпус прежде, чем приехал в Лондон и встретился там с Каммингом. С его знанием нескольких языков и изобретательностью, разве нужно было искать более подходящего человека для командировки в Россию?

В августе 1917 года, когда Рейли пробыл в России уже около пяти месяцев, он оказался вовлеченным в т. н. «Заговор Рейли» или «Заговор Локхарта», направленный на свержение и убийство Ленина и Троцкого. Этот заговор, кажется, был детищем двойного агента полковника Эдуарда Берзина, который думал, что эти два убийства нанесут по большевикам такой удар, от которого они никогда уже не очухаются. Рейли, как говорят, был не в восторге от идеи, предпочитая публично высмеять вождей, проведя их без штанов по улицам Москвы. Но Эрнест Бойс поддержал идею Берзина и подготовил предварительное предложение контракта.

Попытка окончилась ничем, потому что 30 августа 1918 года произошли два не связанных друг с другом покушения. В первом покушении Моисей Соломонович Урицкий, глава Петроградской ЧК – большевистской организации государственной безопасности, был застрелен юнкером Леонидом Канегисером, скорее всего, мстящим за казни своих друзей. Во втором покушении был тяжело ранен сам Ленин, когда ему выстрелили в грудь и челюсть, в то время, когда он садился в автомобиль, уезжая с митинга на московском заводе. Попытку убийства совершила, вероятно, левая социалистка-революционерка Дора или Фанни Каплан, которую освободили из сибирской ссылки 18 месяцами раньше. В Сибирь ее сослали за попытку убийства главы жандармерии Новицкого в 1907 году, и она находилась там до 3 марта 1917 года. Из ссылки она вернулась больной, почти слепой и подверженной припадкам. Одно время левые социалисты-революционеры были партнерами большевиков, но разошлись с ними после Брестского мира и теперь рассматривали Ленина как предателя. Каплан призналась, и когда стало ясно, что она не назовет сообщников, ее расстреляли 3 декабря 1918 года. Не было и нет никаких доказательств, что оба теракта были связаны между собой, но за дело принялся Феликс Дзержинский, глава ЧК, «из предосторожности» арестовав и казнив около 500 бывших чиновников царского режима[145].

Кем же был этот безжалостный Феликс Дзержинский, которым так восхищался Ленин, и который еще долго доставлял так много неприятностей британским агентам в России? Поляк, родившийся в 1877 году в богатой семье, Дзержинский вступил в социал-демократическую партию в 1897 году и стал работать курьером между подпольными ячейками партии в России и эмигрантскими группами за рубежом. После ссылки, в 1903 году он присоединился к ленинскому крылу социал-демократов, большевикам.

В октябре 1917 года он был одним из вдохновителей коммунистического переворота, свергнувшего Керенского. А затем Дзержинский основал ЧК, используя бывших царских полицейских, чтобы построить силовую спецслужбу. В конце декабря 1917 года у Дзержинского было две дюжины людей, никаких денег и небольшой опыт. К следующему году у него, как говорили, было более чем 100 000 агентов, и начались заграничные операции. В 1918 году, по «наводке» от французского агента-коммуниста, он арестовал главного американского агента в России, американца греческого происхождения К. Каламатиано[146].

В течение 1918 года Локхарт много трудился, пытаясь организовать контрреволюцию. Так он связался с двумя латышами, одним из которых был полковник Берзин, сообщивший ему о серьезном недовольстве среди латышских стрелков. Локхарт получил 1 200 000 рублей, которые передал Берзину, который был человеком Дзержинского.

План, перед тем, как Локхарта «подставили» и деньги были потрачены впустую, состоял в том, чтобы осуществить антибольшевистский переворот, совпадающий с высадкой британских и французских войск на севере России. Рота морских пехотинцев во главе с генерал-майором Фредериком Пулом высадилась в Мурманске 6 марта, а вторая прибыла 1 августа, одновременно с небольшим переворотом, осуществленным капитаном Георгием Чаплиным, захватившим власть в регионе. Однако к августу агенты, посланные туда до переворота, были арестованы.

С этого момента положение британского и французского сообществ в большевистской России существенно ухудшилось. 29 августа 1918 года ЧК совершила рейд с обыском в бюро полковника Анри де Вертамона, главы французской секретной службы в России. Полковник ушел по крышам, но в его помещении была найдена взрывчатка, и многие его агенты были арестованы.

Локхарт был арестован 31 августа, выпущен в течение 24 часов и повторно арестован четыре дня спустя. Он был не единственным. В тюрьму попал глава резидентуры Эрнест Бойс. Рейли сбежал, уехав на поезде в вагоне первого класса в Москву. На какое-то время некоторые из его многочисленных любовниц, включая Елизавету Оттен, которую он использовал в качестве курьера, попали из-за него в тюрьму. Хилл утверждал, что Рейли хотел сдаться в обмен на освобождение Локхарта, но Хилл якобы отговорил его.

4 сентября британское посольство подверглось нападению, и капитан Фрэнсис Кроми, военно-морской атташе, был убит, но, судя по сообщениям, только после того, как сам застрелил троих нападавших. Газеты писали, что над его трупом варварски издевались, и, что хуже всего, английскому капеллану не позволили даже помолиться по нему. Крест Святого Георгия был сорван с его груди и надет одним из захватчиков, а его тело, как говорили, было повешено в одном из окон посольства. Кроми посмертно был награжден Орденом Бани. Нападение было началом погрома, когда все французы и британцы в районе Петрограда в возрасте от 18 до 40 лет были схвачены и заключены в тюрьму[147].

Британцы осуществили ответные репрессии. Это был «профилактический» арест большевистского посла Максима Литвинова, который отправился прямо в Брикстонскую тюрьму и содержался там как заложник, пока не удалось добиться освобождения Локхарта.

Рейли скрывался на квартире другой своей любовницы в Москве, где его посетил Джордж Хилл, который хотел, чтобы он добрался до Украины через серию явочных квартир. Рейли предпочел поехать на север в Финляндию. Хилл дал ему свои собственные поддельные документы на имя Бергмана (так свою фамилию «Хилл» – «холм» по-английски, он переиначил на немецкий манер) и проводил его на ночной поезд назад в Петроград. Рейли, у которого были длинные темные волосы, долго выпрашивал у Хилла пару его расчесок. На станции Хилл дал ему одну из них вместе с бутылкой вина и пакетом с едой. Когда они снова встретились в Лондоне, Рейли отблагодарил Хилла, подарив ему пару расчесок с серебряными спинками, на которых был выгравирован полковой крест Хилла[148].

Добравшись до Петрограда, Рейли скрывался, пока не смог получить различные бумаги и охранное свидетельство, с которыми уехал в Кронштадт. Оттуда он отправился в Ревель (теперь эстонский Таллинн), а затем в Гельсингфорс (Хельсинки), Стокгольм и Лондон. Поездка заняла более двух месяцев, и он вернулся как раз ко времени Перемирия – только для того, чтобы его обвинили американцы в том, что он двойной агент и виновен в провале Локхарта.

Другие люди пробирались теперь назад в Англию, включая Бойса, выпущенного из тюрьмы, и итальянки, у которой какое-то время скрывался Хилл. С ними были Локхарт и Хилл, которого послали в Софию – он изучил болгарский язык за четыре недели в начале войны.

Были предположения, что покушение на Урицкого, руководителя Петроградской ЧК, было частью английского заговора, но против Локхарта имелись и другие более серьезные обвинения: прежде всего, он, наряду с Рейли, имел дело с латышскими провокаторами. В декабре 1918 года и Рейли и Локхарт были объявлены вне закона и заочно приговорены к смерти в России. Рейли оставался в Лондоне до декабря, когда он и Хилл скрытно возвратились в Россию под коммерческим прикрытием “British Trade Corporation”, чтобы собирать информацию о Черноморском побережье и южной России для возможного использования на предстоящей мирной конференции в Париже[149].

Первая мировая война закончилась, но Россия теперь заменила Германию в качестве главного объекта интересов для разведывательных служб.

Из тех, кто был в России и вокруг нее во время революции, Сидней Рейли так и не смог воспротивиться неуемному желанию доставить еще больше хлопот большевикам, а заодно попробовать найти возможность для дополнительного финансирования своих пошатнувшихся дел. В 1925 году он возвратился в Россию, теоретически для встречи с руководителями якобы антибольшевистской Монархической организации Центральной России, которой на самом деле управляло ОГПУ, тайная государственная полиция, сменившая ЧК. Рейли перешел из Финляндии в Россию, где, после встречи, на которой он предложил финансировать Монархическую организацию путем ограблений музеев страны и продажи экспонатов на Запад, его арестовали и объявили об уже давно вынесенном ему смертном приговоре. Невероятно, чтобы он мог не знать о нем: об этом было во всех газетах. Обращение к Феликсу Дзержинскому, в котором Рейли обещал рассказать все, что знал, и выдать британских и американских офицеров разведки и русских эмигрантов, не возымело действия. Его расстреляли в начале ноября. Однако, как 7-й лорд Лукан и Элвис Пресли, Рейли жил и после своей смерти. Появлялись самые разные слухи: то он работал на ОГПУ, то снова боролся против него. Когда последняя жена Рейли Пепита во время Второй мировой войны выразила желание работать на британскую разведку, ее просьба была отклонена[150].

* * *

В 1932 году Роберт Локхарт издал свои очень успешные мемуары, которые в 1943 были экранизированы под названием «Британский агент» с Лесли Говардом в главной роли. Во время Второй мировой войны он стал генеральным директором Управления политической войны, которое занималось пропагандой. В 1943 году он был посвящен в рыцари. Друг черного мага Алистера Кроули, Локхарт умер в 1970 году в возрасте 83 лет.

Что касается руководителей MI 5 и MI 6, то полковник Джеймс Эдмондс, чьи усилия привели к созданию современной Секретной службы, служил во время Первой мировой войны на фронте и пережил сильнейший нервный стресс во время отступления от Монса. После этого он до конца войны служил в Главном командовании Экспедиционных войск. В 1919 году его назначили руководителем отдела исторических исследований, и четыре года спустя он выпустил первый том «Истории Первой мировой войны». Заключительный том появился почти через 30 лет в 1949 году. В 1956 году Эдмондс умер.

После войны Мэнсфилд Камминг продолжал управлять своей очень уменьшившейся службой. Он умер 23 июня 1923 года в своем доме на Мелбери-Роуд, западном Лондоне, незадолго до того, как должен был уйти в отставку. Камминг утверждал, что собирался издать свои мемуары, «Разглашение тайн руководителя Секретной службы». Это должна была быть книга в дорогом красном переплете с названием и его именем, написанными золотым тиснением, но все 400 ее страниц были бы чисты.

После войны сэр Вернон Келл долго сражался за сохранение контроля над своей службой, подвергавшейся атакам от строящего свою империю антисемитски настроенного Бэзила Томсона, и скатившейся за эти годы к состоянию крайнего упадка.

Сразу после войны MI 5 сконцентрировала свое внимание на новом враге, коммунизме, с его открытым намерением ниспровержения буржуазии. В 1929 году ее название было изменено на Оборонную Службу безопасности, а в 1931 году – на Службу безопасности. В том же году формальная ответственность за предупреждение угроз национальной безопасности была возложена на МИ5, за исключением ирландского терроризма и анархистов. К середине 1930-х следующей ее целью был фашизм и его связи с Гитлером.

Келл так и не смог сработаться с Черчиллем, который уволил его в 1940 году. Его сменил старый полицейский сэр Дэвид Петри, который полностью преобразовал службу. Выполняя обязанности добровольного помощника полиции (специального констебля), Келл сильно простудился, после чего простуда развилась в плеврит и пневмонию. 27 марта 1942 года он умер[151].

Черчилль versus Сталин

Разговоры – безошибочное средство обнаружить то, что человек старается утаить. Человек не может устоять перед соблазном открыть свою душу и показать свою сущность, а такую возможность предоставляет ему разговор.

Агата Кристи

Вот что писали по поводу взаимоотношений Черчилля и Сталина накануне немецкого вторжения в СССР историки, подверженные, правда, политической левизне.

Рассказ Черчилля о том, как он предупреждал Сталина, затмевает все остальные, намного более важные предостережения о плане «Барбаросса», которые были переданы советскому лидеру. С тех пор некритически повторяется интерпретация, данная Черчиллем драматическим событиям, связанным с этим предостережением. Предупреждение становится первым приходящим на ум событием при изучении драмы, приведшей к войне. До того, как в середине 1970-х годов были рассекречены обширные материалы о Второй мировой войне в британских архивах, многотомная история о войне, написанная Черчиллем с крайне субъективной и потому временами ошибочной интерпретацией событий, считалась достоверной и даже часто цитировалась советскими историками. Типичным примером субъективности является описание отношений с Россией накануне войны, в которых значительную роль играл Криппс[152]. Они изображаются с позиции холодной войны, серьезного политического вызова Криппса Черчиллю в 1942 году и продолжавшегося между ними после войны политического соперничества. Криппс предстает в мемуарах Черчилля, «несносным ребенком», каким он зарекомендовал себя в 1930-х годах. Самым ярким эпизодом пребывания Криппса в Москве в качестве посла представляется его отказ передать Сталину знаменитое предупреждение Черчилля о готовящемся немецком вторжении. Это событие раздуто до неимоверных размеров, чтобы продемонстрировать строптивость и непредсказуемое поведение Криппса в отличие от мудрой стратегии и предусмотрительности Черчилля. Предостережение, кроме того, является для Черчилля отправным пунктом для крайне тенденциозного описания событий, приведших к нападению немцев на Россию. Его рассказ сразу завоевал умы и воображение читателей. Черчилль дает характеристики Сталину и его окружению, называя их «полностью одураченными неудачниками Второй мировой войны», в то же время замалчивая неспособность Англии даже задуматься о важности России как потенциального союзника в войне.

Конфликт Криппса с Черчиллем следует рассматривать в контексте продолжавшихся в Англии дебатов об англо-советских отношениях. Напомним, что в марте 1941 года стратегическая линия Англии по отношению к России по-прежнему строилась на отрицании того, что взаимная вражда и различия интересов могут привести к открытому столкновению между Россией и Германией. Отдавая дань идеологическим предпочтениям, и выдавая желаемое за действительное, сторонники этой линии полагали, что и Россия и Германия считают Англию своим заклятым врагом. Криппс же твердо верил в то, что дружественный нейтралитет России по отношению к Германии объяснялся необходимостью форсировать военную подготовку к будущему столкновению, которое он считал неизбежным.

Замена Иденом Галифакса на посту министра иностранных дел в конце 1940 года практически не сняла напряжение в отношениях с Советским Союзом. Она означала изменение нюансов и стиля, политическая же концепция, определявшая отношения с Россией, оставалась неизменной. Кадоган отметил с облегчением в своем дневнике: «Рад был обнаружить, что А(нтони Иден) не «заидеологизирован» и прекрасно понимает бесполезность ожидания чего бы то ни было от этих циничных убийц, запятнавших себя кровью». Независимо от того, был ли Иден благожелательно настроен по отношению к русским или нет, но в последующие несколько месяцев он целиком посвятил себя задаче создать против немцев противовес на Балканах, не проявляя к советским делам особого интереса.

…Даже в начале 1941 года, когда происки немцев на Балканах и развертывание войск на Востоке почти полностью лишили Советский Союз свободы маневра, русские продолжали подчеркивать свой нейтралитет. Они, не жалея сил, внушали английскому правительству, что «распространение немецкого влияния на Балканах не отвечает советским интересам» и что никакая политика не может быть «вечной и неизменной». Надежды Советского Союза спокойно обсудить положение с Иденом в Крыму не оправдались из-за позиции, занятой Черчиллем, который не верил, что русские могут гарантировать Идену «личную безопасность и свободу». Дальнейшие попытки наладить отношения с помощью Криппса действовавшего в качестве посредника на спешно организованных встречах с Иденом в турецких ночных клубах или в роскошном поезде между Анкарой и Стамбулом, закончились неудачей. Криппс понял, что Иден целиком посвятил себя бесплодным попыткам втянуть Турцию в балканский блок.

Уверенность Криппса в том, что русские не остаются безучастными к проискам немцев на Балканах, казалось, оправдалась весной 1941 года. В конце 1940 года начались переговоры Советского Союза с Югославией о предоставлении ей материальной помощи. Регент принц Павел под давлением немцев был вынужден присоединиться к Тройственному союзу. Однако два дня спустя он был свергнут в результате бескровного переворота, открыто одобренного русскими. Ранее Турция и Россия обменялись заверениями о нейтралитете, имевшими целью удержать немцев от военных действий против них. Кроме того, русские выступили с протестом против обязательств, взятых Болгарией перед Германией.

В новых условиях Криппс призвал Идена, все еще находившегося на Ближнем Востоке, рассеять опасения Советского Союза о том, что Англия проводит «по отношению к России откровенно враждебную политику, пытаясь добиться политического решения балтийской проблемы». Криппс сделал, кроме того, необычный ход, прямо обратившись к кабинету и предупредив, что было бы «равносильно гибели не воспользоваться открывающейся в этом случае возможностью из-за отсутствия инструкций». До этого в течение нескольких месяцев кабинет даже не касался отношений с Россией. 31 марта Эттли рассказал о телеграмме Криппса. К тому времени Черчилль, если судить по его собственному рассказу о знаменитом предупреждении, направленном Сталину, оценил значение России для последующего этапа войны. Однако его мнимая проницательность не подтверждается протоколами обсуждения этой проблемы на заседании кабинета, и вопрос был передан на усмотрение министерства иностранных дел. В начале апреля Иден, находившийся в Афинах, одобрил рекомендации Форин офис отвергнуть опрометчивую и бессмысленную инициативу» Криппса.

Распространенное мнение о том, что англичане были убеждены в нападении немцев на СССР и лишь ждали, как будут разворачиваться события, является спорным. Оценкам разведданных о намерениях немцев серьезно мешали господствовавшие в Форин офис политические концепции. Анализ большого количества разведданных о развертывании и намерениях немцев, часть которых была получена благодаря дешифровке немецкого кода, был сделан в духе все тех же положений. Военная разведка, частично финансируемая Форин офис и поддерживавшая с этим ведомством тесную связь, точно также оценивала советско-германские отношения после начала войны в Европе. Сэр Александр Кадоган, постоянный заместитель министра иностранных дел, представлявший Форин офис в кабинете министров, почти ежедневно поддерживал контакт с начальниками штабов. Сэр Виктор Кавендиш-Бентинк не только представлял Форин офис в Объединенном комитете по разведке, но и был его председателем. Кроме того, среди различных разведывательных ведомств циркулировали еженедельные резюме министерства иностранных дел, представляя собой политическую директиву для составителей разведывательных сводок.

Оценка предстоящего конфликта затруднялась также из-за необъективной информации о состоянии Красной армии. Военная разведка находилась под влиянием господствующей политической концепции, кроме того, в ней укоренились старые оценки русской армии, некоторые из них относились еще к временам Крымской войны, а большинство основывалось на опыте Первой мировой войны. Оценки не менялись, несмотря на крупные теоретические, технические, структурные и стратегические реформы, которые были осуществлены в Красной армии со времени революции. Пренебрежительное отношение к Красной Армии было, таким образом, органическим, а отнюдь не возникло, как многие полагают, после чисток 1937–1938 годов. Время опрокинуло окончательный приговор, вынесенный в однотипных документах 1920-х и 1935 годов, который гласил:

«…Хотя армия многочисленна, большая часть техники устарела. Они страдают от комплексов, которые сослужат им плохую службу при столкновении с немцами, и их боевой дух низок. Однако лучше всего они чувствуют себя в обороне и имеют большие земельные просторы, позволяющие им отступать в глубь страны».

Таким образом, первые донесения из различных источников о воинственных замыслах Гитлера на востоке были отвергнуты с порога. Полагали, что они основаны на «необоснованных слухах», выгодных тем, кто «выдает желаемое за действительное». В угоду политической концепции это объясняли тем, что Россия настолько тесно связана с Германией, что «готова уступить при малейшей угрозе применения силы». Согласно альтернативному объяснению, необычное развертывание немецких войск на Балканах явилось оборонительной мерой по отношению к России. Полученная из Москвы информация о том, что январские военные игры, организованные советским Генштабом, вызваны угрозой нападения Германии на СССР не были приняты в расчет. Посол Англии в Стокгольме Виктор Мэллет передал сообщения подобного рода полученные из шведских источников, однако отверг их, назвав новым этапом в «войне нервов». За это объяснение немедленно ухватились и включили в общепринятую концепцию.

Более настойчивые слухи о готовящемся вторжении Германии в Россию поступили в марте сразу из нескольких столиц и свидетельствовали о том, что обращение Германии на восток «вполне возможно». Однако подобная ересь была немедленно осуждена и отвергнута. «Анонимные сообщения сомнительного свойства», разъяснял Кадоган, распространяются немцами, чтобы «запугать» русских, и поэтому не могут служить «абсолютно надежной основой» для переоценки позиции. Небрежная обработка таких сообщений привела к тому, что из них делались более приемлемые выводы о том, что Германия «ведет войну нервов» против России. Выражались сомнения по поводу того, «хватит ли у Красной шапочки смелости, чтобы противостоять опасности»; скорей всего она «будет попустительствовать большому плохому волку, идя на новые компромиссы».

Иные политические взгляды Криппса позволили ему разглядеть существование немецкой угрозы России. В начале марта 1941 года он возвратился в Англию после краткого визита в Анкару, заявив своим коллегам-послам о «твердой уверенности» в том, что еще «до наступления лета» Россия и Германия окажутся в состоянии войны. Криппс полагал, что Гитлер сумеет убедить противников войны на два фронта и нападет на Россию до того, как Англия сможет образовать еще один фронт. В ходе неофициальной пресс-конференции Криппс предсказал, что Гитлер нападет на Россию «не позднее конца июня». Первый подобный доклад Криппса о намерениях Германии был направлен министерству иностранных дел 24 марта в момент обострения отношений из-за Югославии. Информация, содержащаяся в нем, оказалась пророческой и точной, особенно если учесть дату ее появления; она была получена из одного берлинского источника с помощью Вильгельма Ассарассона, хорошо информированного посланника Швеции в Москве. Оценка этой информации и мнения о ее использовании свидетельствуют о позиции Англии в назревающем конфликте и разногласиях относительно советской внешней политики, поэтому на ней следует остановиться подробнее. Суть донесения подтверждала мнение Криппса о том, что немцы решили «осуществить «блицкриг» в отношении России и захватить ее до Урала»:

Немецкий план заключается в следующем: военные действия против Англии будут продолжены с подводных лодок и с воздуха, но вторжения не будет. В то же время будет совершено вторжение в Россию тремя большими армиями: первой, базирующейся в Варшаве под командованием Бека, второй, базирующейся в Кенигсберге, третьей, базирующейся в Кракове под командованием Листа.

Все подготовлено до мельчайших деталей, так что нападение может быть начато в любой момент. Нападение может произойти уже в мае.

Криппс надеялся, что данной информацией будут пользоваться осторожно и умело, чтобы убедить Россию начать переговоры. Не исключено, что русские осознают, что находятся в трудном положении и попытаются изменить свою позицию. Однако Криппс предложил министерству иностранных дел ознакомить с этой информацией Майского косвенно через третью сторону, например китайского или турецкого посла. «Косвенный и тайный» способ, советовал он, «даст больший эффект, чем прямая связь, так как иначе русские заподозрят неладное». Предложение Криппса было незамедлительно отвергнуто высокопоставленными должностными лицами, которые сочли данную информацию «частью «войны нервов» против России, чтобы заставить ее еще теснее объединиться с Германией». Председатель Объединенного комитета по разведке Кавендиш-Бентинк, которого пригласили для изучения информации, также не горел желанием изменить свое мнение о том, что германское верховное командование «не обращает особого внимания на увеличение русскими численности своих войск и не намеревается захватить всю Россию до Урала и удерживать ее. Это был бы слишком большой кусок. Военное ведомство не имеет подтверждения о каком-либо увеличении численности немецких войск, находящихся вдоль границы с Россией; нет также ни малейшего движения германской авиации в этом направлении. Поэтому создается впечатление, что, угрожая России, немцы стремятся запугать Советское правительство, а нас ввести в заблуждение».

Кавендиш-Вентинк подтвердил мнение Форин офис о том, что данная информация распространяется с целью «заставить Советское правительство с помощью угроз заключить с Германией союз». Хотя информация поступала из различных источников, военная разведка, верная своей концепции, отвергала ее как умышленно распространяемую немцами дезинформацию. В различных подразделениях военной разведки, тем не менее, существовали более взвешенные оценки намерений немцев, однако в тех условиях они были отвергнуты как «неубедительные».

По словам Черчилля, он с «облегчением и волнением» натолкнулся на донесение одного из «самых заслуживающих доверия английских источников», которое «подобно вспышке осветило весь восточный небосклон». Речь идет об информации, полученной англичанами с помощью «Энигмы», созданного ими аппарата для перехвата и дешифровки немецкого военного кода. По данным перехвата, трем бронетанковым дивизиям и другим крупным соединениям был дан приказ двинуться с Балкан в зону Кракова через день после того, как Югославия присоединилась к державам «оси», но затем, когда немцы узнали о происшедшем вслед за этим в Белграде перевороте, они были отозваны назад. Неожиданная переброска крупных бронетанковых формирований на Балканы, а затем в спешном порядке обратно в Польшу, могло, по мнению Черчилля, означать лишь «намерение Гитлера вторгнуться в Россию в мае месяце… Революция в Белграде, вынудившая их вернуться в Румынию, означала, видимо, перенос акции против России с мая на июнь». Можно ли отнести проницательность Черчилля к разряду гениальных? Было ли это конкретное донесение и в самом деле единственной причиной перемены отношения к намерениям немцев и принятия решения послать личное предупреждение Сталину? Может быть, Черчилль в отличие от других лиц, связанных с деятельностью разведки и министерства иностранных дел, осознал опасность, которая поджидала Россию за углом? Каким образом Черчиллю удалось предсказать нападение немцев именно в июне? Ответ на эти вопросы объясняет разительный эффект, который произвело предупреждение Черчилля на собственную оценку Сталиным грозящей России опасности.

Подобно Сталину, Черчилль установил особую процедуру анализа необработанных разведывательных данных. Информация по поступлении просеивалась майором Десмондом Мортоном и ежедневно представлялась Черчиллю в специальной красной коробке. Разведданные состояли из перехваченных телеграмм из посольств враждебных и дружественных государств, но прежде всего – из перехвата немецких военных закодированных донесений, добытых с помощью «Энигмы». Если код военно-морского ведомства был прочитан, и информация регулярно и гладко стекала в Блетчли-Парк, где проводились крупные работы по дешифровке донесений, то в отношении дешифровки кода вермахта по-прежнему существовали определенные трудности. Вплоть до начала операции «Барбаросса» лишь отрывочные донесения о наращивании германских вооруженных сил попадали на стол Черчилля.

В свете драматических событий в Югославии Черчилль был занят координацией отчаянных усилий Идена и генерала Дилла по созданию эффективной преграды германскому проникновению на Ближний Восток и в Юго-Восточную Европу. Поэтому, подобно Сталину, Черчилль рассматривал намерения Германии в отношении России через призму драматических событий, происходящих в этом регионе. Поздним вечером 28 марта Черчилль направил Идену, находившемуся тогда в Афинах, подробные инструкции относительно общей стратегии Англии. Лишь в самом конце инструкции содержится беглая и весьма гипотетическая ссылка на возможность советско-германской конфронтации. «Нереально, – размышлял он, – чтобы в случае возникновения фронта на Балканском полуострове Германия сочла нужным не распространять его на Россию». Хотя он далее не развивал эту мысль, она показывает, что опасения Сталина о том, что в отчаянии Черчилль может попытаться вовлечь в войну Россию, не являются безосновательными.

На следующее утро начальник MI 6 генерал-майор Стюарт Мензис представил Черчиллю перехват, полученный с помощью «Энигмы», в котором приводился помимо всего прочего приказ о переводе из Румынии в зону Кракова штаба бронетанковых войск, трех из пяти расположенных на юго-востоке бронетанковых и двух моторизованных дивизий, включая дивизию СС. Переброска должна начаться 3 апреля и закончиться 29 апреля. Как мы можем заключить из разведывательных донесений Черчиллю, которые рассекречены только сейчас, именно «С» в своем обычном, лаконичном стиле обратил внимание Черчилля на то, что приказы были изданы еще до переворота в Югославии и что «поэтому интересно знать, будут ли они выполнены». Вряд ли Черчилль был удивлен информацией. Он, разумеется, не направил «тотчас эту важную новость» Сталину, вопреки тому, что он утверждал впоследствии. Вместо этого он поспешил передать суть информации Идену. Он, очевидно, считал, что, имея на руках эту козырную карту, тот сможет убедить не проявлявших энтузиазма греков, турок и югославов выступить единым фронтом против Гитлера.

Требовалось время, но еще важнее – внешний импульс, чтобы убедиться в огромной важности этих разведданных. Отметим, что Черчилль замещал Идена в Форин офис во время длительного пребывания последнего на Ближнем Востоке, и поэтому ему доставляли всю важную информацию. Когда Черчилль составил Идену телеграмму с изложением стратегической линии Англии, Кадоган обратил его внимание на информацию, подтверждающую донесение «Энигмы». Ему также показали подробную телеграмму Криппса по этому вопросу. Предполагаемая дата вторжения и решение предупредить русских об опасности близки тому, о чем сообщал Криппс в своей телеграмме. Определенный поворот в политике произошел не ранее 30 марта, когда во второй телеграмме Идену более определенно говорится о возможности немецкого вторжения в Россию. Однако это произошло лишь после того, как военно-воздушная разведка и правительственная школа кодирования и шифрования проанализировали Донесение «Энигмы» и пришли к единому выводу. Но даже после всего этого Черчилль воздержался от положительной рекомендации кабинету во время неоднократного откладывавшегося обсуждения англо-советских отношений 31 марта, о чем сказано выше.

Решение принять предложение Криппса и ознакомить русских с имеющимися данными окончательно еще не созрело. Скорее всего, Черчилля подтолкнули новые донесения, полученные из Белграда 30 марта и 2 апреля от Самнера Уэллеса, заместителя государственного секретаря США. Они подтвердили информацию из Афин, где после переворота скрывался принц Павел, о том, что во время их встречи 4 марта в Берхтесгадене Гитлер довел до его сведения свое намерение осуществить против России военную акцию. Стало также известно, что Геринг сообщил японскому министру иностранных дел Мацуоке во время его визита в Берлин, что Германия намеревается напасть весной на Россию, независимо от исхода кампании против Англии. Криппс, уверенный в реальности немецкой угрозы и, как всегда, готовый к действиям, заявил 31 марта, что если информация подтвердится, эти откровения можно «с выгодой здесь использовать». В этой ситуации следует делать четкое различие между оговорками относительно передачи информации, сделанными Криппсом, и оговорками Форин офис. Криппс был более всего обеспокоен тем, как бы русские не сочли это попыткой втянуть их в войну. Форин офис считал, что немецкого нападения не будет, и поэтому не хотел делать шаг, который мог бы быть использован немцами на иллюзорных будущих переговорах. Новые данные грозили подорвать общепринятое мнение о том, что советско-германский союз находится в процессе становления. Если русские поверят предупреждению, на повестку дня встанет англо-советское сближение. Неудивительно, что и Кадоган, и начальник северного отдела министерства Лоуренс Кольер отчаянно хватались за традиционные взгляды, повторяя знакомые аргументы, что поскольку немцы усиливают давление, чтобы добиться от русских новых уступок, передача разведданных бесполезна, пока русские не будут «достаточно сильны, чтобы должным образом реагировать на это». Органы разведки также разделяли эту господствовавшую концепцию. 1 апреля военная разведка пришла к выводу, что «движение немецких бронетанковых и моторизованных сил осуществляется, несомненно, с целью усиления военного давления на Россию и предотвращения вмешательства русских в немецкие планы на Балканах».

Рассматривая предупреждение Черчилля Сталину, необходимо иметь в виду, что Черчилль до этого проявлял «полнейшее равнодушие к русским делам». Ситуация изменилась после его размышлений над последними данными, свидетельствовавшими об изменении всей стратегии Германии. «Однако неожиданное вмешательство Черчилля было в немалой степени капризом и не учитывало деликатности политической ситуации, в которую должно было вписаться его послание. Сделав это, он направил Москву по ложному пути, что привело к серьезным просчетам в реакции на немецкую угрозу». 3 апреля, наконец, составили послание, которое должно было привлечь внимание Сталина к изменившейся ситуации. В послании говорилось:

«Я получил от заслуживающего доверия агента достоверную информацию о том, что немцы, после того как они решили, что Югославия находится в их сетях, т. е. 20 марта, начали переброску в южную часть Польши трех бронетанковых дивизий из пяти находящихся в Румынии. В тот момент, когда они узнали о сербской революции, это передвижение было отменено. Ваше Превосходительство легко оценит значение этих фактов».

Послание было, как удачно выразился Черчилль, «коротким и загадочным»; его «краткость и исключительный характер», вспоминал он позднее, имели цель «придать ему особое значение и приковать внимание Сталина».

Форин офис, выступая в роли канала связи между Черчиллем и послом в Москве, упорно придерживался своей концепции и не спешил соглашаться с новым поворотом событий. Сарджент и Кадоган, явно опасаясь, что, если Криппс получит беспрепятственный доступ к Сталину, то возьмет на себя больше, чем это было необходимо, поспешили разъяснить ему «линию поведения». Поскольку Криппс не знал источника сведений, инструкции Форин офис могли только ослабить эффект, на который рассчитывал Черчилль. В инструкциях прослеживаются два направления мысли: самого Черчилля и скептиков из Форин офис. Кадоган начал с того, что остановился на сути предостережения Черчилля:

«Изменение расположения немецких войск явно наводит на мысль о том, что приняв участие в делах Югославии, Гитлер отложил ранее взятые им на вооружение планы запугивания Советского правительства. Если это так, Советское правительство может использовать сложившуюся ситуацию для укрепления своих позиций. Данная отсрочка свидетельствует о том, что силы противника не безграничны, и указывает на преимущества, которые проявятся в случае принятия ряда мер, таких, как, например, создание “единого фронта”.

Бросается в глаза туманный характер заявления. Во втором параграфе Кадоган утверждал, что усиливая давление, Гитлер надеется добиться дальнейших уступок, на самом деле не собираясь нападать на Россию. Проект инструкций был по-прежнему столь несовершенен, что Черчилль сам заменил параграф, подчеркнув военный аспект данной информации. Но даже и после этого в инструкциях не содержалась мысль о необходимости срочных действий, к чему стремился Черчилль, и они не соответствовали его интерпретации новых разведданных. Однако, если предупреждение Черчилля, как и предложение Криппса, не содержало призыва помочь Англии в ее тяжелом положении в Юго-Восточной Европе, то в инструкциях эта мысль явно прослеживается:

«…Лучшим способом укрепления Советским правительством своих позиций было бы оказание материальной помощи Турции и Греции, а через посредство последней и Югославии. Эта помощь могла бы увеличить трудности немцев на Балканах и еще отсрочить нападение немцев на Советский Союз, чему имеется так много признаков. Если же не воспользоваться шансом и не вставить палку в немецкое колесо, опасность может вновь возникнуть через несколько месяцев.

…Не примите это за наше стремление получить помощь Советского правительства или ожидание, что русские будут действовать в чьих-то интересах, а не в своих собственных. Мы хотим лишь, чтобы они поняли, что Гитлер намерен рано или поздно напасть на них, если будет в силах сделать это…»

Черчилль уверял, что он не получал никаких сведений от Криппса до 12 апреля. Настораживает также преднамеренное забвение им драматического поворота событий в Югославии в тот самый день, когда его предупреждение достигло британского посольства в Москве, в результате чего его предостережение стало излишним. Происшедшие события целиком изменили соотношение сил в Юго-Восточной Европе, установив там полную гегемонию Германии и устранив английское и русское присутствие. Последствия этих событий для внешней политики и их влияние на военные приготовления Советского Союза были огромны.

Подписывая с Югославией соглашение – о чем Молотов поспешил проинформировать Шуленбурга, – русские надеялись опередить немцев и не допустить повторения болгарского прецедента, случившегося за месяц до этого. Этот акт во многом служил Сталину лакмусовой бумагой для определения намерений немцев. Фактически же это была его последняя перед войной попытка подойти к Германии как к равному партнеру. Шуленбург в спешном порядке сообщал Гитлеру, что Сталин надеется, что упреждающий шаг убедит германское правительство сделать «в своих отношениях с Югославией все возможное для поддержания мира».

Несмотря на то, что Белград оказался в незавидном положении, став жертвой стремления Венгрии и Италии к пересмотру границ, он не собирался присоединяться к Тройственному пакту, особенно после того, как поражение Италии в Албании временно ослабили угрозу. Югославия стала для Гитлера ключом, с помощью которого он стремился достичь Восточного Средиземноморья. Хотя позднее Гитлер объяснял вероломное нападение на Югославию подписанием ею договора о ненападении с Россией, вторжение в Югославию было продиктовано проведением в жизнь операции «Марита» – захвата Греции. Наращивание сил отставало от графика, и переброска войск через Югославию имела решающее значение для осуществления в начале лета плана «Барбаросса». Однако 14 февраля на переговорах Югославия твердо отстаивала идею создания нейтрального балканского блока. Но война нервов набирала обороты. Югославия, видимо, не могла хладнокровно взирать на огромное наращивание немецких войск в Румынии. 4 марта принц Павел подвергся со стороны Гитлера обычной обработке запугиванием и лестью. Гитлер высказался о намерении силой захватить Россию и разъяснил ему, что балканская проблема не решена и Югославия после вывода немецких войск получит свою долю «добычи» в Салониках. 25 марта Югославия, наконец, присоединилась к Тройственному пакту, хотя и на условиях, которые делали ее участие призрачным, гарантируя Германии безопасность правого фланга, но не позволяя вермахту перебрасывать немецкие войска через ее территорию.

В этих условиях вряд ли можно недооценить значение переворота, совершенного в Белграде 27 марта. Миллионная югославская армия создавала теперь угрозу тому самому флангу, который Гитлер столь тщательно оберегал, и тем самым нарушала график вторжения в Грецию и развертывания войск для операции «Барбаросса». Хотя новое правительство сразу не заявило о выходе из Тройственного пакта, Гитлер приказал своим начальникам штабов оккупировать страну еще до начала переговоров между Россией и Югославией. Из инструкций, данных фельдмаршалу Паулюсу, становится ясным вспомогательный характер новой операции, которая подобно «Марите» должна была защитить правый фланг вермахта в готовящейся кампании против России. Развертывание сил началось 28 марта и вряд ли могло ускользнуть от внимания Сталина.

6 апреля Белград подвергся сокрушительной бомбардировке. Три дня спустя немецкие войска сломили сопротивление югославов в Скопле и захватили Салоники. Благодаря успехам на этом фронте и продвижению бронетанковых войск генерала Клейста к Белграду 2-я армия смогла совершить быстрое наступление на своем участке. Вечером 10 апреля, на два дня раньше графика, немецкие войска завершили оккупацию Загреба, а 13 апреля целиком овладели Белградом. По такому же сценарию развивались военные действия в Греции, и 23 апреля, после самоубийства премьер-министра, греческая армия капитулировала. Не лучше проявили себя и англичане. 16 апреля началось их отступление; 25 апреля над Акрополем взвился флаг со свастикой, а четыре дня спустя вступлением немецких войск на южную оконечность Пелопонесского полуострова была завершена одновременная кампания против Югославии и Греции. После этого 3 мая на Крит был сброшен немецкий десант. 27 мая пала Кания, а к 1 июня последний британский солдат был эвакуирован из Суда-бея.

Рано утром 5 апреля русские и югославы, проявив мужество, заключили договор о ненападении, который можно было считать упреждающим шагом, направленным против Германии. Подписание договора нарочито проходило в Кремле. Примечательно, что Сталин, казалось, осознавал грозящую со стороны Германии опасность. В день подписания договора военный атташе Югославии спросил его, какие меры будет приняты против немецкой угрозы. Сталин ответил, что русские войска «находятся в состоянии готовности, и если немцы перейдут в наступление, то получат удар по лбу». Он считал, что война будет затяжной. Кроме того русские согласились оказать Югославии помощь, что, по мнению Форин офис, означало, что они «сжигают за собой мосты».

Однако в конечном итоге русским пришлось столкнуться с жестокой реальностью, когда пришло известие о сокрушительной бомбардировке Белграда и вторжении немецких войск в Югославию и Грецию. Тем не менее «Правда» и «Известия» днем вышли в свет с большими фотографиями Сталина, Молотова и югославского посла в Москве Гавриловича, скрепляющих договор своими подписями, и комментарием о том, что стремление югославов защищать свои интересы «не может не вызвать симпатий Советского Союза».

Ход событий подтвердил твердое убеждение Криппса о том, что создание действенной буферной зоны было и остается приоритетным направлением советской внешней Политики, что русские прекрасно отдают себе отчет о грозящей опасности.

Утром 5 апреля Криппс сообщил Черчиллю, что «в создавшихся условиях и речи быть не может о передаче какого-либо послания Сталину». Он напомнил Черчиллю, что его не допускают к Сталину с того времени, как он в первый и последний раз видел его в июле 1940 года. Убежденный этим аргументом Черчилль согласился, чтобы послание было передано вместо Сталина Молотову. Однако навстречу его телеграмме уже шла телеграмма Криппса. События в Югославии поставили под серьезное сомнение целесообразность передачи предупреждения. Криппс сообщил Черчиллю о широком оповещении русскими соглашения и о значении, которое они ему придавали. В Москве пошли на беспрецедентный шаг, задержав до полудня публикацию ведущей газеты, чтобы успеть включить в нее фотографию церемонии подписания договора. Хотя общий комментарий носил спокойный характер и призывал к прекращению военных действий, что, несомненно, было адресовано немцам, в нем особо подчеркивалась уверенность России в собственных силах и приветствовалось стремление Югославии обезопасить свои границы. В комментарии содержалось осуждение – без упоминания адресата – попыток вовлечь другие народы в орбиту войны. Ввиду того, что русские, несомненно, понимали поджидающую их за углом опасность, Криппс просил Черчилля пересмотреть решение о передаче предупреждения. Он, а также греческий, турецкий и югославский послы уже напичкали Сталина подобной информацией. «В сложившихся обстоятельствах, – категорически заявлял Криппс, – считаю ненужным вмешиваться в очередной раз в момент, когда все складывается как нельзя лучше в нашу пользу». Вслед за оговорками Криппса поступили новые инструкции, советовавшие ему передать послание Молотову. Форин офис, который по совершенно иным мотивам не проявлял желания предупреждать русских об опасности, быстро согласился с убедительными доводами Криппса отложить отправку послания.

Дело пустили на самотек. Слишком явно проявилось нежелание министерства иностранных дел Англии менять свою точку зрения в результате происходящих на Балканах событий. Стремление Черчилля вмешаться в события породило предложение снабдить Криппса подборкой свежих донесений, которые оказались бы бесценными, если бы русские среагировали на них доброжелательно. Однако незыблемый исходный пункт о неминуемом советско-германском союзе по-прежнему довлел над объективным суждением. В связи с большим значением, которое придавал Черчилль предупреждению русских об опасности, стоит привести довольно длинную цитату из оценки разведдонесений, данной Объединенным комитетом по разведке, суть которой заключалась в следующем:

1. Эти донесения могут быть состряпаны немцами как часть войны нервов.

2. Немецкое вторжение привело бы к такому хаосу в Советском Союзе, что немцам пришлось бы организовывать на оккупированных территориях все заново, а это означало бы потерю ресурсов, которые они сейчас получают из Советского Союза в любом количестве и будут получать в обозримом будущем…

3. Потенциал Германии, каким бы огромным он ни был, не позволит ей продолжать кампанию на Балканах, поддерживать на нынешнем уровне нанесение воздушных ударов по Англии, продолжать наступательные действия против Египта и одновременно вторгаться, оккупировать и реорганизовывать значительную часть Советского Союза.

4. До настоящего времени не получено сведений о перемещении немецких самолетов к советской границе, что является необходимой предпосылкой для ведения боевых действий против Советского Союза…

5. Имеются данные о том, что германский генеральный штаб противится войне на два фронта и выступает за то, чтобы прежде чем напасть на Советский Союз, вывести из строя Англию.

6. Только что заключено советско-германское соглашение о поставках нефти на 1941 год».

Авторитетный председатель комитета Кавендиш-Бентинк, отвергая идею передачи материала России, пришел в конечном итоге к выводу, что донесения об угрозе немецкого нападения – это всего-навсего «мешанина, состоящая в основном из неподтвержденной и абсолютно неверной информации». Немногочисленные свидетельства относили «не к намерениям, а к подготовке». Политическая концепция, отвергавшая данные о советско-германском столкновении, заставляла упорно цепляться за неподтвержденные отрывочные сведения, указывающие на возможность советско-германского союза.

В то время как в Лондоне преобладала подобная оценка, Криппс, воспользовавшись благоприятным моментом, передал Сталину через Гавриловича полученную от принца Павла информацию. Югославский посол подтвердил, что русские восприняли ее серьезно. Действительно, перехваченные телеграммы турецкого посла Акая подтвердили Москве сведения, полученные через шведов и из откровений Гитлера с Павлом. Фактически большинство источников англичан, кроме «Энигмы» – которая ни при каких условиях не подлежала раскрытию – были в распоряжении русских. Сталин получал с Балкан подробные отчеты о передвижении войск, и Черчилль мало что мог к этому добавить. Сталин также знал о «пробках» на основных железнодорожных магистралях вызванных переброской войск. По имевшимся данным, у западных границ России было сосредоточено до 100 дивизий.

Просить специальной встречи с Молотовым, возражал Криппс, означало бы дать ему повод думать, что «я пытаюсь создать неприятности Германии. Это могло бы резко ослабить сильное впечатление от беседы Гитлера с принцем Павлом». Неожиданно Черчилль не согласился с возражениями Криппса, настаивая, что его «долг» заставить Сталина поразмышлять – даже если у него есть информация из других источников – над тем, что «использование немецких бронетанковых дивизий на Балканах отсрочило угрозу и предоставило России передышку. Чем больше поддерживать балканские государства, тем сильнее увязнут там гитлеровские войска». Вновь предупреждение было напрямую связано с поддержкой, которую Англия ожидала от Сталина на Балканах.

8 апреля в ответ на предложение встретиться с Молотовым Криппс вновь привел прежний аргумент и вдобавок данные о том, что русским сообщено о содержании интервью принца Павла с Гитлером, «которое они, несомненно, сочли правдивым, и которое произвело на них большое впечатление». От военных атташе в Москве и Анкаре действительно поступили сведения о частичной мобилизации Красной Армии. Если добиваться специальной встречи со Сталиным, считал Криппс, то Сталин может связать это с событиями в Югославии и прийти к выводу, что Англия «пытается поссорить Россию с Германией». Криппс не получил определенных инструкций в ответ на свой первый запрос, и Кадоган теперь склонялся к тому, чтобы вообще отменить ознакомление русских с предупреждением. Однако неожиданно вмешался Черчилль; игнорируя доводы Криппса, он вновь заявил, что его «долг» ознакомить Сталина с фактами. Важность фактов не уменьшится от того, что они или передача их будут желательны». Криппсу соответственно были направлены на этот счет инструкции, в которых подчеркивалось военное значение передышки, которую получила Россия, когда Гитлер завяз на Балканах. Хотя инструкции Черчилля были обязательны для исполнения, Иден в свой первый рабочий день после возвращения из поездки по Ближнему Востоку изучил накопившиеся документы и в последний момент внес исправление, поручив Криппсу передать это послание, но оставив за ним, тем не менее, последнее слово. Теперь первый параграф гласил: «Премьер-министр по-прежнему считает, что послание должно быть направлено (и далее Иден вставил) и я надеюсь, вы теперь сумеете это сделать». «Рассказ об этой откровенной торговле совершенно отсутствует в мемуарах Черчилля».

Хотя Черчилль преподносит свое предупреждение как акт исключительной важности, не следует забывать, что продолжительный спор по поводу его передачи был связан с напряженной деятельностью на международной арене, о чем он в своих мемуарах совершенно не упоминает. Напрасно Криппс пытался добиться от правительства определения политического курса по отношению к России, на случай перемен в международном сообществе. После подписания советско-югославского договора, что совпало по времени с посланием Черчилля Сталину, Криппс возобновил лоббирование в пользу фактического признания контроля России над Прибалтикой. В своих мемуарах Иден конкурирует с Черчиллем за почетное право быть первым, кто закладывал основы «великого союза». Германские намерения и многогранная деятельность России по обузданию немецкой агрессии свидетельствовали о том, что «настало время для улаживания отношений» с Россией, которые, как заверяет нас Иден, были для Англии «высоко приоритетными». Однако дела обстояли иначе. Кадоган без труда убедил Идена отвергнуть предложения Криппса. События, о которых рассказывает Иден в своих мемуарах, преднамеренно не рассматривались как «определенные свидетельства» того, что русские отказались от политики сотрудничества с Германией. Напротив, Иден по-прежнему считал, что Сталин готов скорее уступить угрозам Гитлера, чем идти на прямой разрыв, и не собирался «делать ненужные жесты». Роль же Криппса сводилась к пристальному отслеживанию событий и определению поворотных моментов, когда можно будет осуществить перемены в отношениях.

Чувствуя, что возможность ускользнула, Криппс стал теперь жаловаться, что «ему дали мало карт для разыгрывания вариантов, и почти все козырные карты забрало Правительство Его Величества». Оставшись при своих интересах, Криппс намеревался, как он писал домой, «сделать по своей инициативе все возможное, если только я смогу заставить этих людей выслушать меня». 11 апреля Криппс начал действовать по своему усмотрению. Он передал заместителю министра иностранных дел Андрею Вышинскому личное послание, в котором обращал внимание русских на опасность создания зон безопасности на своих границах вместо того, чтобы гарантировать нейтралитет Балкан в целом. Послание было отправлено еще до серьезных неудач британских войск в Греции, однако при его обсуждении с учетом последующей катастрофы оно могло лишь усилить подозрения Сталина в том, что его вовлекают в войну ради ослабления давления на Англию. Самым важным отрывком послания Криппса была следующая рекомендация:

«Настоящий момент является самым критическим с точки зрения Советского правительства, так как неизбежно возникает вопрос, стоит ли ждать и затем встречать неразделенные силы германских армий одному, когда они выберут время взять инициативу в свои руки, или не было бы лучше принять немедленные меры – объединить Советские силы с еще не завоеванными греческой, югославской и турецкой армиями с учетом помощи, которая осуществляется со стороны Великобритании, как в отношении войск, так и материалов. Эти армии насчитывают около 3 миллионов человек и сдерживают большое количество германских сил в сложной местности».

Фактически Криппс довел до сведения русских основную мысль послания Черчилля о том, что это, «видимо, последняя возможность для Советского правительства принять меры для предотвращения прямого нападения немецких армий на его границы».

Лишь после того, как Криппс по собственной инициативе предупредил русских об опасности, он получил от Идена указание довести до их сведения предостережение Черчилля. Передав только что очень похожую информацию и выслушав не забытое им до сих пор высказывание Вышинского о том, что отношение британского правительства препятствует проведению политических дискуссий, Криппс утверждал, что «более краткое и менее выразительное» послание Черчилля «не только будет неэффективным, но и окажется серьезной тактической ошибкой». Русские, повторял он, прекрасно осведомлены об упомянутых в послании фактах и заподозрят, что проводится в жизнь тщательно спланированный сговор, чтобы вовлечь их в войну.

Самоуправство Криппса привело Черчилля в ярость, когда он получил от него совет отказаться от послания, так как «оно может лишь ослабить впечатление, уже произведенное моим письмом Вышинскому. Я уверен, что Советское правительство не поймет, почему в такой официальной форме направляется столь краткий и отрывочный комментарий уже известных им фактов без какого-либо конкретного запроса об отношении Советского правительства или предложения им тех или иных действий». Криппс старался разубедить Черчилля в необходимости такого шага, который «не только будет неэффективным, но и окажется серьезной тактической ошибкой». Хотя Форин офис был поражен необъяснимой «самостоятельностью» Криппса, выразившейся в составлении официального политического послания Вышинскому, они не могли не согласиться с тем, что «краткое и отрывочное послание» Черчилля было неуместным и его не следует направлять.

15 апреля Иден ознакомил Черчилля с последними сообщениями Криппса и заявил, что «в доводах сэра С. Криппса против направления русским вашего послания есть определенное рациональное зерно». Поэтому Иден предложил премьер-министру отказаться от послания и дать указание Криппсу встретиться с Вышинским, если будет получен положительный ответ. Однако до сих пор Черчилль отвергал все советы. Он сообщил Идену, что придает «особое значение доставке моего личного послания Сталину. Я не могу понять, почему этому противятся. Посол не понимает военного значения этого факта. Прошу вас предпринять усилия в этом направлении». Прошло еще какое-то время, пока Идена не было в Лондоне, и лишь 18 апреля Криппс получил окончательное указание доставить послание по назначению, несмотря на свои возражения. Для этого он мог использовать любой из имеющихся каналов и присовокупить дополнительные комментарии Форин офис, которые «по-прежнему остаются в силе». Предупреждение попало к Сталину в Кремль лишь 21 апреля.

Весьма сомнительны выраженные задним числом претензии Черчилля и Идена, что предупреждение неразрывно связано с закладкой фундамента «великого союза». Вынашиваемую министерством иностранных дел Англии политическую концепцию не смогли поколебать ни драматические события этого периода, ни скопившиеся донесения разведки, ни вмешательство Черчилля. Отношение «строгой сдержанности» и отказ начинать новые переговоры оставались официальной политикой правительства. По настоянию Криппса Иден все же проинформировал 21 апреля кабинет о своих намерениях начать новые переговоры, однако добавил, что «не очень-то надеется на положительные результаты». Он не собирался «настраивать Советы на благожелательный лад» по отношению к Англии в надежде, что «из этого что-нибудь получится». Черчилль же, как будто забыв о мотивах, которыми руководствовался, настаивая на передаче своего предупреждения Сталину, не считал, что нужно предпринимать «отчаянные попытки» для демонстрации «любви», а выступал лишь за «невозмутимую сдержанность». Поэтому Иден поспешил согласиться с премьер-министром, что «новые усилия в отношении России сейчас ни к чему не приведут».

«Весьма сомнительно, что послание Черчилля Сталину является предупреждением. Также можно усомниться в большом военном значении, которое Черчилль придавал своему посланию. Черчилль всегда настаивал, что его послание скорее имело цель продемонстрировать недостатки и слабости немецкой армии, чем предостеречь русских о намерениях Германии. Он, видимо, недооценивал возможности немцев. Если бы русские действовали в соответствии с рекомендациями послания, последствия были бы теми же, как это было прекрасно продемонстрировано блестяще проведенной кампанией вермахта в Югославии и Греции». Когда замышлялась операция «Марита», у германского верховного командования под рукой было огромное количество войск. Естественно, подготовка к осуществлению плана «Барбаросса» была нарушена, но для проведения военных акций в Югославии и Греции были фактически задействованы всего 15 дивизий из огромной мощи в 152 дивизий, предназначавшихся для России. В связи с медленной подготовкой военного наращивания по плану «Барбаросса» большая часть дивизий, которые должны были быть направлены для участия в кампании против России, еще не отбыли к местам своей новой дислокации. Практически лишь 4 дивизии были откомандированы на юг еще до их запланированного развертывания на Востоке. Из пяти дивизий, предназначенных для использования на юге, лишь 14-я дивизия, передислокация которой насторожила Черчилля, начала движение на восток до того, как пришел приказ изменить курс. Как очень убедительно доказал Ван Кревельд, разбивая распространенный миф, отвлечение войск в Грецию отнюдь не нарушило боеспособность вермахта, а лишь совсем на немного отсрочило подготовку «Барбароссы».

Обстоятельства, вынудившие Черчилля давать несколько искаженную картину передачи своего предупреждения русским, тесно связаны с двумя весьма острыми поворотами событий, которые по совпадению пришлись на октябрь 1941 года: беспрецедентным вызовом, брошенным Криппсом руководству Черчилля, и усилением недовольства Сталина отсутствием серьезных военных усилий Англии во время наступления немцев на Москву. Такое сочетание обстоятельств угрожало позициям Черчилля в связи с широкой народной поддержкой России в Англии и разочарованием в деятельности военного кабинета среди ближайших коллег Черчилля, особенно Бивербрука и Идена. В мемуарах Черчилля фактически ничего не говорится о брошенном вызове. Криппс жаловался по поводу «дерзких и некомпетентных телеграмм», «недостойных» Черчилля. Он продолжал осуществлять подкоп под стратегию Черчилля, назвав ее ведением «двух мало связанных между собой войн, к большому удовлетворению Гитлера, вместо единой войны на основе общего плана». Черчиллю стало ясно – и об этом он сказал Бивербруку – что Криппс «стряпает против нас дело». Постоянное стремление Криппса к обходным маневрам достигло апогея в середине октября, когда Комитет обороны, бывший до той поры оплотом Черчилля, высказался в пользу размещения в Закавказье двух дивизий, ранее предназначенных для отправки в Северную Африку.

Происхождение версии Черчилля о его предупреждении Сталину восходит к этому бурному периоду. Ее появление было вызвано воспоминанием Бивербрука о жалобе Сталина на конференции в Москве в начале месяца о том, что его не предупредили о «Барбароссе». В письме к Бивербруку разгневанный Черчилль назвал «наглостью» попытки Криппса в апреле месяце воспрепятствовать отправке его послания. Размышляя об эпизоде в целом, Черчилль возложил на Криппса «огромную ответственность» за «упрямую, деструктивную позицию в этом вопросе». Гнев, конечно, не имеет прямого отношения к предупреждению, но отразил имевшую место до этого перебранку и обмен колкостями. Черчилль, кроме того, воспользовался случаем, чтобы снять с себя вину за то, что его отношения со Сталиным дошли до такого неудовлетворительного состояния. Если бы Криппс следовал его указаниям, утверждал Черчилль, «то удалось бы установить какие-то отношения между ним и Сталиным». Такая интерпретация, данная спустя полгода после событий, сама по себе не учитывала политическую атмосферу середины апреля. Обвинения Черчилля оспаривал Иден, известный своей робостью перед Черчиллем. Он деликатно довел до сведения Черчилля, что в тот период «русские не были настроены получать какие-либо послания… Такое же отношение было проявлено к более поздним посланиям, которые я передавал Майскому». Несмотря на эти оговорки, обмен письмами с Бивербруком был полностью включен в военные мемуары Черчилля почти дословно, за исключением защиты Иденом Криппса.

Интересно сравнить дилемму, стоявшую перед Криппсом, с положением Лоуренса Стейнхардта, его американского коллеги в Москве, оказавшегося в середине марта в подобной ситуации. Не находившиеся в то время в состоянии войны американцы имели лучшие по сравнению с другими странами источники получения разведданных в Берлине и во всей Юго-Восточной Европе. К началу марта у них накопилось немало информации о подготовке немецких войск к нападению на Россию, чтобы довести ее до сведения Советского правительства. Взвесив все «за» и «против», Стейнхардт разубедил государственного секретаря США К. Хэлла в целесообразности подобных действий, аргументируя это тем, что такой шаг будет рассматриваться Россией как “неискренний и предвзятый”»[153].

От себя добавим еще пару строк.

Во-первых, краткое отступление по поводу Сталина. У ряда современных российских историков, увлеченных ролью этой фигуры в отечественной истории, в багаже «убедительных» фактов присутствует и оценка, данная Сталину Черчиллем, о том, Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой… Она может показаться очень убедительной. Но Черчилль всегда оставался Черчиллем – тонким дипломатом и искусным аналитиком, что в сумме давало сотрудника Бюро секретных служб, умеющего мыслить, но и скрывать – очень тщательно – свои мысли.

Во-вторых, из всех государственных деятелей Запада, Сталин, наверное, менее всего доверял Уинстону Черчиллю. Сталин считал его гением зла, который во время Гражданской войны в России был инициатором и организатором антибольшевистского похода и затем стремился сорвать заключение англо-советского торгового соглашения. Черчилль организовал компанию в британском кабинете за разрыв дипломатических отношений с СССР в 1927 году. Когда Черчилль вновь пришел к власти в 1940 году, Сталин считал, что он наверняка вынашивал новый антисоветский заговор. Черчилль дважды – 25 июня 1940 года и 3 апреля 1941 года – предупреждал Сталина о подготовке Германией агрессии против Советского Союза на основе данных, полученных после расшифровки перехваченных немецких сообщений. Черчилль отметил, что данная информация надежная и получена от заслуживающего доверия агента. Черчилль писал позднее, что посланное им предупреждение имело целью указать на его особую значимость и привлечь внимание Сталина… Сталин воспринял оба послания как провокацию, поскольку «не хотел иметь ничего общего с Черчиллем и больше всего боялся, что в Германии узнают о его переписке с Черчиллем»[154].

Вторая мировая война: «И вечный бой…»

Начать надо с истории перелета в Англию второго человека нацистской Германии Рудольфа Гесса, перелета, который одни считают самой крупнейшей операции британских спецслужб, другие – совпадением множества несовпадающих случайностей.

Обратимся к работе П. Пэдфилда. Вот что он пишет.

Должность заместителя фюрера включала обязанности, которые Гесс исполнял, еще будучи секретарем Гитлера и организатором нацистской партии. Последнюю функцию он осуществлял совместно с Грегором Штрассером, бывшим шефом по организационной работе в партии. Его задача состояла в том, чтобы обеспечивать выполнение партией задач, возложенных на нее фюрером, представлять позицию партии в государственных и законодательных органах с тем, чтобы «все полнее осуществлялись требования национал-социалистического мировоззрения». Направляя и представляя, таким образом, партию от имени фюрера, он выступал в роли некоего чиновного лица, к которому «со своими проблемами имел право обратиться каждый товарищ германского народа и мог ожидать от него совета, и помощи».

С этой целью Гесс создал организацию, сродни министерской, в Берлине, которая в отдельных случаях исполняла функции того или иного министерства. Так, в «бюро Риббентропа» в Берлине он имел теневое министерство иностранных дел[155], прямым образом соперничавшее с дипломатами старой школы фон Нойрата; кроме того, в Берлине у него имелась еще «Иностранная организация», во главе которой стоял некто Эрнст Боль, 31 года от роду, англичанин по происхождению, получивший образование в Южной Африке, он пользовался доверием Гесса, назначившим его на этот пост в 1933 году. Боль соперничал не только с дипломатами старой школы из министерства иностранных дел, но и с Риббентропом, сам претендуя на пост министра иностранных дел. «Иностранная организация» Боля должна была держать немцев, проживающих за границей, в курсе всего происходящего в Рейхе, позволяя им, таким образом, ощущать себя частицей германского общества; под вывеской же скрывалась пропаганда, пятая колонна, разведывательная служба. Во время следствия 1945 года Боль признался, что имел отлаженную систему доносов.

– И вы могли передавать эти доносы Гессу, Борману и Гиммлеру еще до того, как об этом узнают другие?

– В некоторых случаях… да.

«Иностранная организация» особо интересовала Рудольфа Гесса по двум причинам: так как выполняла функцию разведки, и так как сам он был немцем, родившимся за границей. В своем выступлении перед Палатой внешней торговли за два дня до «Ночи длинных ножей» он напомнил, что сам был «иностранным немцем»:

«Я на личной основе все еще поддерживаю отношения с немецкой диаспорой, проживающей за границей, так что считаю себя вправе сказать, что знаю заботы германских товарищей в чужих краях…

Вы не хуже меня знаете, что бывшее (германское) государство не считало нужным поддерживать и освежать кровные узы, связующие немцев дома с немцами за границей, или с полной политической отдачей использовать обе части германской диаспоры для достижения ощутимых результатов. Особые функции национал-социалистического государства, на мой взгляд, состоят в том, чтобы положить конец этому пренебрежению и способствовать достижению общих целей».

Новая Германия нуждалась в них и надеялась на их сотрудничество, на их готовность к духовным и материальным жертвам «за великую общность германского народа».

Президентом еще одной организации, занимавшейся иностранными вопросами, «Народного союза германской диаспоры за границей», Гесс назначил Карла Хаусхофера[156]. Под вывеской культурного обмена он формировал нацистские «базы» в малых группах немецкого населения соседних стран; это нужно было для поддержания необходимого внутреннего накала, необходимого для оказания в нужный час помощи германской внешней политике. Изобилие находившихся в его подчинении конкурирующих внешнеполитических и разведывательных организаций, не подозревавших о деятельности друг друга и боровшихся за влияние, свидетельствует о том, что Гесс хорошо усвоил урок своего учителя по методам управления: разделяй и властвуй.

Для решения внутренних проблем Рудольф Гесс создал отделы: государственного права, искусства и культуры, печати под руководством своего адъютанта, Альфреда Лейтгена, образования, еще один для высших учебных заведений, по занятости, финансам и налоговой политике, по «всем вопросам технологии и организации» под началом доктора Фрица Тодта в Берлине так называемую организацию Тодта, прославившуюся строительством капитальных скоростных автострад и монументальных оборонных комплексов и «протянувшую щупальца во все сферы германской промышленности». Еще один отдел «по практическому решению технических вопросов» был создан под руководством Тео Кронейсса, директора самолетостроительной компании «Мессершмитт», которого Рудольф Гесс знал со времен службы в летных частях в годы Первой мировой войны; а еще он открыл важный департамент народного здравоохранения с двумя вспомогательными службами «по расовой политике» и «по исследованию родства», функция которой состояла в выявлении еврейской крови. К 1939 году подобных отделов насчитывалось более двадцати, наиболее важным из которых был Центр связи и разведки, на Вильгельмштрассе, 64, в Берлине.

На должность начальника по кадрам для управления всей этой огромной империей он назначил наиболее работоспособного и делового «мастера» Мартина Бормана. С другой стороны, в партии у него тоже имелись соперники с собственными империями, мечтавшие распространить свое влияние на эти же сферы. Главным среди них был Роберт Лей, глава таких двух образований, как «Трудовой фронт», после роспуска профсоюзов якобы представлявший интересы трудового немецкого пролетариата, и «Политическая организация», поглотившая и расширившая административную структуру Грегора Штрассера. Еще одним, хотя менее серьезным конкурентом был партийный идеолог Альфред Розенберг. Его влияние за это время заметно ослабло, однако он отвечал за «все интеллектуальное развитие и идеологическое образование и подготовку партии и всех дочерних структур». Кроме того, в его подчинении находилась еще одна внешнеполитическая организация, называвшаяся отделом внешней политики, напрямую конкурировавшая с «бюро Риббентропа» и «Иностранной организацией» Боля, и цель у него была похожей культивировать отношения с Великобританией. Другие крупные партийные фигуры тоже имели государственные портфели:

Геринг, Геббельс и собственный протеже Гесса, Гиммлер, ставший теперь рейхсфюрером СС и главой политической разведки и начавший возведение в государстве собственного секретного государства.

В собственном подчинении Гитлера находилась канцелярия, во главе которой стоял тридцатичетырехлетний Филипп Булер, бывший фронтовик, работавший ранее репортером в «Фолькишер Беобахтер» («Народные новости»). В ближайшее окружение Гитлера он попал, когда был назначен управляющим делами партии. Его начальником штаба, возглавлявшим департамент № 1 в канцелярии, был брат Мартина Бормана, Альберт. Официально задача канцелярии состояла в том, чтобы держать Гитлера в контакте со всем движением и сохранять его близкие связи с организацией Гесса, но, поскольку в системе фюрера «контакт» или «связь» часто использовались в качестве эвфемизмов для обозначения параллельных линий командования в обход регулярным каналам, наиболее важные задачи канцелярии сводились к осуществлению личной или секретной политики Гитлера.

Являясь министром без портфеля, Гесс входил в кабинет Гитлера, теоретически высший совет государства; являясь заместителем, он был вторым в высшем совете партии. Но формальная структура значения не имела; окончательные решения принимались Гитлером, и по мере того, как власть и низкопоклонство окружающих накладывали свой разрушительный отпечаток на его личность, тенденция к самостоятельному принятию решений усиливалась. Он руководствовался лишь собственным гением, идеями государственных и партийных лидеров или канцелярских чиновников, выполнявших его «волю», которая была также высшим законом Рейха. В такой системе неминуемо наибольшего влияния должны были добиться такие искатели власти и политические интриганы, как Гиммлер и Мартин Борман.

Гесс не относился ни к одним, ни к другим. По словам Лейтгена, он был одержим лишь одной мыслью: «Быть наипреданнейшим проводником идей Гитлера». Он не обладал качествами, необходимыми лидеру, и не стремился группироваться с другими соискателями благосклонности фюрера; на этом фоне кажется, что он явно переоценивал свои прямо противоположные качества характера: склонность к замкнутости, скромности, аскетизму, мистицизму – и, чтобы компенсировать бахвальство многих представителей новой элиты, возводил в добродетель свой идеализм и неподкупность, превратив себя в «совесть партии». Пылая преданностью и ревностью, он давал рациональное объяснение своим чувствам. По словам Лейтгена, «никто не мог понять внутреннее стремление Гитлера сделать партию своим боевым инструментом так, как он – Гесс».

Но внешне все выглядело не так. Посторонним людям он представлялся безвольным и слабохарактерным. Министр финансов Третьего рейха называл его «самой бесцветной фигурой в непосредственном окружении Гитлера», которая, возомнив себя глашатаем фюрера, считает обязательным скрывать собственную индивидуальность, прячась за глыбой великого человека: «По этой причине даже на партийных слетах он носил коричневую рубашку без орденов и медалей, производя двойственное впечатление рядом с разряженным в пух и прах Герингом. В Рудольфе Гессе Гитлер видел своего преданнейшего последователя. Вероятно, он думал, что во главе его непокорной, своенравной охраны стоит человек, безупречный в личной жизни, которому чужды интриги и тщеславие. По своему положению он должен был направлять и объединять воедино его приверженцев, но был не центром гравитации, а скорее вакуумом».

Партийные остряки переиначили для Гесса «Евангелие от Матфея»: «Придите ко мне, все труждящиеся и обремененные, и я ничего не стану делать!»

«Бедный Гесс, – писал Ханфштенгль, – что мог он сделать с таким шефом, как Гитлер?»

Ганс Франк писал в том же духе: «В своих взглядах и в поведении Гесс был абсолютно чист, но, охваченный ревностью, он с завистью смотрел на Геринга, восходящая звезда которого как реального “второго лица” в Рейхе и партии начала затмевать номинального заместителя… Как незаметный, скромный личный секретарь Гесс ждал, подобно страдальцу в тени, когда фюрер разглядит свой резерв и перед шумным, жаждущим признания “Железным Германом” отдаст предпочтение ему».

К 1936 году, когда австралийский академик Стивен Робертс взял творческий отпуск, чтобы изучать нацистский режим при непосредственном восприятии, Гесс выглядел «измотанным и утратившим жизненную силу» и «как личность он не слишком впечатлял», в самом деле, Робертсу он показался «удивительно безжизненным, почти анемичным, с высокими моральными качествами, похоже, без личных амбиций… Согласный блистать отраженным светом своего фюрера, он выжал свой собственный свет до капли и действительно стал заменителем (заместителем) своего вождя».

На допросе в 1945 году в аналогичном духе отзывался о Рудольфе Гессе его собственный подчиненный, Боль:

– Что ж, на него смотрели как на человека мягкого, то есть к нему каждый мог обратиться, и каждый симпатизировал, ему до всего было дело, и он категорически возражал против консерваторов в партии.

– Был он искренним нацистом?

– Он был искренним идеалистом, как мне кажется, самым искренним идеалистом во всей Германии, человеком, очень мягким от природы, никакой тебе униформы, ничего подобного, он редко касался дел общественных.

Аналитики и обозреватели со времен войны замечали, что многим из новых лидеров недоставало делового чутья. Так, Рудольф Гесс, игравший роль центрального связующего звена между партией и государством, был одним из виновников того беспорядка, который царил в высших эшелонах власти Третьего рейха. Беспорядок и двойственность порождал сам «принцип фюрера»: потребность Гитлера в создании мощной конкуренции с целью сохранения собственного положения главного арбитра, присущая его характеру патологическая подозрительность, его недоверие к профессионалам, его безошибочное чутье, позволявшее выделять тех, кто вопреки рассудку был готов подчиниться его гению, сама природа его расточительного ума и идеологии – все это только способствовало его укреплению. Высокая маневренность системы, проистекавшая из этих личных качеств, была идеальной для сдвигов и поворотов, необходимых в ведении партизанской войны против демократии, но это не годилось для разумного управления великой промышленной державой, как не годилось и мировоззрение, базировавшееся на извечной борьбе. Рудольф Гесс проявил изобретательность, создав фюрера и его систему; сами качества и психологические потребности, которые он считал необходимыми для исполнителя главной роли, теперь мешали ему принять твердые меры против естества Гитлера.

В качестве примеров трудностей Гесса Лейтген приводит его попытку выступить против Юлиуса Штрейхера, издателя откровенно антисемитской газеты “Der Sturmer”. Гесс преуспел до такой степени, что сумел вырвать у Гитлера обещание на следующий же день отправить Штрейхера в дисциплинарный батальон в качестве рядового. Но с приходом следующего дня фюрер изменил свое решение, и Штрейхер вернулся к чадам и домочадцам. Гесс сказал Лейтгену, что знает, что его считают мягкотелым, но, как и Борман, он должен избегать давления, чтобы не отдалить от себя Гитлера.

Вот как объяснил Лейтген дилемму:

«Как заместитель фюрера Гесс стоял перед выбором: играть сильную личность и проявлять волю или, как он часто говорил нам, делать скидку на то, что не может идти против всех рейхсляйтеров и гауляйтеров и провоцировать гражданскую войну. Гесс полагал, что не имеет права ставить Гитлера в такую ситуацию; по его мнению, лучше было шаг за шагом претворять в жизнь свои идеи в отдельных областях, представлявших особый интерес».

Эти признания служили попыткой Рудольфа Гесса оправдать собственное бессилие. Объективная часть его сознания ощущала червоточину в яблоке. Все же преданность и идеализм были в нем очень сильны, если не сказать – беспримерны, поскольку часть его души, положительно настроенная, спасшаяся от «пекла Вердена» и мрака послевоенного отчаяния, была выкована в солдатском братстве добровольческого корпуса. Это же братство наложило на него и отрицательный отпечаток: ненависть к «красным», сговорившимся за спиной сражавшейся Германии погубить страну.

«Подтверждением этому, – говорил Лейтген, – служил тот факт, что Гесс был буквально заражен патологической ненавистью к азиатско-большевистскому мировоззрению».

Пошаговое претворение в жизнь идей Гитлера Рудольф Гесс сосредоточил в идеологической области и наиболее явно, по словам Лейтгена, в вопросах религии, евреев и «Гитлерюгенда». Но первый, наиболее яркий симптом был описан Гансом Франком: все больше и больше дел стекалось в отдел государственного права заместителя, который «в силу непререкаемого авторитета Гесса… взял на себя практически всю правовую работу Рейха».

Франк, похоже, всю полноту вины возлагает на Мартина Бормана, поощряемого Гиммлером, Гейдрихом и Леем. Однако все они, кроме Лея, были людьми Гесса, и Борман на том этапе был наиболее преданным из них. Традиционное право государственной власти постепенно замещалось концепцией «революционной справедливости», исходящей из юридического офиса Гесса. Со времен войны на это, похоже, смотрели сквозь пальцы, что, в свою очередь, позволило Гиммлеру создать тайное государство террора, основанное на закрытом триумвирате: политической полиции, концентрационных лагерях и СС, обеспечивавшем обход всех законных процедур. Такая адская система позволила Гитлеру отомстить страшной местью всем своим врагам с 1924 года, со времен Ландсберга. «О, как только мне представится возможность, я отомщу страшно и беспощадно».

Именно в этом духе Гитлер управлял лагерями. Рудольф Хасс, ставший впоследствии комендантом Аушвица, описывал его инициативы, претворяемые в жизнь в Дахау инспектором концентрационных лагерей Теодором Эйке, беспрестанно повторявшим в приказах, предостережениях и назиданиях, что заключенные являются опасными врагами государства: «Посредством продолжительного воздействия в этом направлении он добился неприязни и ненависти к заключенным, не понятной людям непричастным». Изоляции от общества подлежали коммунисты, социалисты, активисты профсоюзного движения и другие политические и религиозные инакомыслящие, а их предполагаемых последователей и сочувствующих под страхом расправы вынуждали на безропотное послушание. Лагеря служили не только местом заключения неисправимых врагов государства, они порождали неясное и поэтому беспредельное чувство ужаса и представляли реальную угрозу для каждого гражданина Рейха, который осмелился бы сделать шаг в сторону или выступить с критикой режима. В конечном итоге власть Гиммлера основывалась на воле Гитлера, но ее осуществление обеспечивали правоведы Гесса, интерпретирующие закон в духе фашистского мировоззрения.

То же касалось и «еврейского вопроса», выделенного Лейтгеном. Начиная с марта 1933 года, без малого через шесть недель после прихода Гитлера к власти, евреи легальным путем постепенно вытеснялись из жизни германского государства, чему, в частности, способствовал и декрет, исключавший их право требовать компенсации за понесенный ущерб в результате погромов. В следующем месяце появился закон, запретивший евреям работать на государственной службе; шаг за шагом запреты распространились на трудовую деятельность и в других профессиональных сферах. В сентябре 1935 года печально знаменитый «Нюрнбергский закон», «защищавший германскую кровь и честь», запрещал браки и внебрачные отношения между евреями и гражданами германской и родственной крови. В преамбуле говорилось: «Руководствуясь тем, что чистота немецкой крови является необходимым условием для выживания германского народа, и исполненный непоколебимой решимости сохранить германскую нацию на века, Рейхстаг единодушно принял закон следующего содержания…»

Он был подписан Гитлером как руководителем государства, рейхсминистрами внутренних дел и юстиции и «заместителем фюрера, Рудольфом Гессом, министром без портфеля». Под этим документом свою подпись он поставил вполне осознанно.

Как следует из письма, отправленного Гитлеру за двенадцать дней до издания закона, в тот период Гесс активно занимался еврейским вопросом. Начинавшееся с обычного обращения «мой фюрер», оно касалось анализа, данного его братом Альфредом (заместителем Боля в «Иностранной организации»), результатов «спровоцированного евреями бойкота» германских потребительских товаров за границей. Как это ни парадоксально, но падение экспорта в большинстве стран, где бойкот имел место, было менее выраженным, чем общая средняя тенденция.

Письмо заканчивалось:

«Полагаю, что (анализ) будет полезен, особенно, если понадобится использовать его против тех, кто упрекает нас в том, что экономические трудности и проблемы с иностранным товарооборотом являются следствием обращения с евреями в Германии.

Хайль! Всегда твой

Рудольф Гесс».

Еврейский вопрос действительно составлял ядро мировоззрения нацистов: во-первых, потому, что причиной всех бед был мировой заговор евреев, и, во-вторых (что представлялось еще более важным), потому, что была необходимость очистить немецкую кровь от примесей «низшего типа», главную часть которых составляли евреи. Что бы там Гесс ни имел в виду, когда писал Карлу Хаусхоферу из Ландсберга о том, что в образованных кругах Гитлер говорил о евреях совсем не то, что перед народными массами, он сотрудничал с ним в создании «Майн кампф» и доподлинно знал потаенные мысли Гитлера. Он хорошо понимал, что еврейский вопрос был поднят не с тем, чтобы отвлечь внимание и найти козла отпущения, а потому, что волновал истоки гитлеровской мысли. И он знал, что на противоположном, положительном полюсе вопроса о чистоте крови покоилась концепция «господствующей расы».

С тех пор эта тема получила дальнейшее развитие. В Мюнхене в 1930 году вышли в свет две ключевые работы по нацистской философии: «Миф двадцатого века» Альфреда Розенберга и «Новая знать крови и почвы» Вальтера Дарре, коллеги Гиммлера. Обе они подчеркивали необходимость легальной защиты нордической крови путем отбраковывания низших «образцов» и активной селекции «идеального типа» внутри «замкнутого генетического источника». Гиммлер начал такую «защиту крови» в СС еще до того, как Гитлер пришел к власти; кандидаты в это элитное формирование (которое должно было стать расовым ядром новой Германии) отбирались по нордической внешности; при изъявлении желания вступить в брак они сами и их будущие жены должны были представить доказательства чистоты крови нескольких своих предыдущих поколений.

В 1934 году под названием «Расовая политика» вышла брошюра Гиммлера для школ, где он описывал нордический тип, к которому стремился: высокий и стройный, красивого телосложения, с «изысканной основой для движения и осанки», с «нордической душой» «удивительной чистоты и ясности, хладнокровием и уравновешенностью» внутри, которая реализуется «лишь посредством вечной целеустремленности, любознательности и дисциплины, поэтому никогда не знает покоя и не понятна миру, потому что ищет бесконечное и недосягаемое». Низший тип, подлежащий искоренению, был описан годом раньше одним из коллег Вальтера Дарре, доктором Гаухом, в «Новых основах расовых исследований»: этот тип принадлежит к «промежуточной стадии», связующей человекообразных обезьян с нордическим человеком, опираясь на что, Гаух предложил термин «недочеловек». Гиммлер взял этот термин на вооружение и использовал его в брошюре, озаглавленной «СС как антибольшевистская боевая организация»:

«Многие считают, что этот большевизм, эта борьба недочеловеков, организованная и возглавленная евреями, является чем-то новым в мировой истории… В этом отношении мы считаем необходимым констатировать, что война между людьми и недочеловеками велась на протяжении всех лет существования человека на земле, что эта борьба против людей, проводимая евреями, является… естественным течением жизни на нашей планете».

Итак, в основе нацистского мировоззрения лежит еврейский вопрос и чистота крови, самым тесным образом увязанные с борьбой против большевизма. Гесс верил в это так же свято, как и его коллеги по философии, Розенберг и Дарре, и непосредственные исполнители Гиммлер и Гейдрих. Он дал это ясно понять в своей речи на массовом митинге в 1934 году, когда назвал национал-социализм не чем иным, как прикладной биологией.

В исследовании американского психиатра Роберта Джея Лифтона «Нацистские врачи» описываются чувства человека, слышавшего эту речь и из соображений анонимности названного «доктор С.». Он был так воодушевлен, что «ощущал себя слившимся не только с Гессом, но и с самим фюрером». Он пояснил Лифтону, что «Гесс точно знал, о чем думал Гитлер… Он был единственным, кто все это время был близок с ним». После той речи доктор С. вступил в ряды партии, стал членом лиги врачей национал-социалистической Германии и активным борцом за привитие нацистской философии в германскую медицину. В этой области он самым тесным образом сотрудничал с доктором Герхардом Вагнером, протеже Рудольфа Гесса, возглавлявшим его отдел народного здравоохранения. Вагнер, бывший офицер Баварской пехоты и боец добровольческого корпуса, прославился публичными выступлениями в защиту антиеврейских расовых законов. В дополнение к своему главному департаменту в Мюнхене он имел два вспомогательных отдела по «расовой политике» и «исследованию родства». Доктор С. утверждает, что национал-социализм Вагнер и Гесс склонны были рассматривать как течение (а не как партию), живой организм, растущий и изменяющийся «в соответствие с медицинскими нуждами народного тела: а народное тело, как и всякое иное, подвержено болезням».

Ту же концепцию, но в более крайней форме, выразил Гиммлер в своей брошюре о борьбе СС с большевизмом: война не на жизнь, а на смерть людей с недочеловеками, возглавляемыми евреями, была «таким же законом природы, как и борьба человека с эпидемиями, как сражение чумных палочек со здоровым телом».

Биомедицинский взгляд на евреев и других представителей «низшей крови», как на бациллы в теле народа, может привести к трем возможным выходам: насильственной массовой эмиграции, насильственной массовой стерилизации и массовой ликвидации. Других возможностей не предвиделось, если нацисты намеревались подходить к проблеме столь ревностно, а намерения у них были именно такие. Можно не сомневаться в том, что Гитлер остановил выбор на ликвидации. Это было наиболее верное и чистое решение; эмиграция миллионов евреев и других недочеловеков, которые в качестве жизненного пространства могли наметить восток, не представлялась целесообразной; насильственная стерилизация была трудна для осуществления и, кроме того, вызвав бурю возмущения во всем мире, способствовала бы возникновению пятой, кипящей ненавистью колонны, подрывающей Рейх изнутри.

Сомнительно, правда, чтобы подобные соображения занимали мозг Гитлера; его отношение к евреям отличалось эмоциональностью; оно могло опираться на подозрение, что его бабка дала жизнь его отцу после того, как была соблазнена евреем, нанявшим ее на работу; эту историю поведал в своих мемуарах Ганс Франк, находясь в камере смертников. Колоссальные затраченные усилия не позволили выявить этого еврея. Тем не менее, Роберт Уэйт представил красноречивые свидетельства, почерпнутые из речей Гитлера, бесед и привычек, позволяющие предположить, что он подозревал, что его кровь со стороны отца была подпорчена. Он написал в «Майн кампф» (и, предположительно, Рудольф Гесс это печатал) «черноволосый мальчик-еврей с сатанинским взглядом часами просиживает в засаде, ожидая блаженно невинную девочку, чтобы испортить ее своей кровью».

Знаменательно, что в «Нюрнбергском законе» 1935 года, запрещавшем брачные и половые отношения между евреями и немцами, он проверил каждое слово и особо выделил параграф три, в котором евреям запрещалось нанимать в качестве домработниц женщин немецкого или близкого происхождения моложе сорока пяти лет. Еврейская похоть, проявляющаяся в отношении арийских девушек, стала общим местом в антисемитских трактатах и прочей писанине, печатавшейся на страницах “Der Sturmer”. Возможно, что Гитлер просто пал жертвой собственной пропаганды. Все же потребность поделиться этими сексуальными кошмарами вызвана его общением со Штрейхером, к которому многие сторонники движения относились с неприязнью, если не сказать с отвращением. По словам Лейтгена, Гесс отчаянно, но безуспешно пытался удалить Штрейхера из ближайшего окружения Гитлера.

Какими бы ни были причины ненависти Гитлера к евреям, одно можно сказать с уверенностью – ненависть эта была всепоглощающей, и с начала двадцатых годов он налево и направо раздавал обещания выжечь их огнем и мечом. Эта фраза подразумевала полное истребление, стирание с лица земли. В беседах он упоминал о виселицах, которые возведет в Мюнхене, как только получит власть: «Тогда жидов будут вешать одного за другим, и они будут болтаться на перекладинах до тех пор, пока не провоняют… Аналогичная процедура последует и в других городах, пока Германия не очистится от последнего еврея». Слово «очиститься» важно еще и в психологическом смысле. В 1936 году хранитель коллекции сувениров нацистской партии, старик «академического типа», показывал ее австралийскому исследователю Стивену Робертсу и как памятку о сопротивлении извлек «деревянную скульптурку, изображавшую виселицу с болтающейся фигуркой еврея, выполненную с жестокой реалистичностью». Она, по его словам, украшала стол, за которым Адольф Гитлер основал партию. «Разве она не забавная?»

Роберст ответил, что она очень и очень трагическая.

Сидя после войны в камере в Шпандау, Альберт Шпеер много размышлял по поводу «нездоровой ненависти Гитлера к евреям» и пришел к выводу, что она составляла ядро его убеждений; ему даже казалось, что все остальное было лишь призвано закамуфлировать движущие им «истинные мотивы поведения». Гесс, хваставшийся, что знает «потаенные мысли» Гитлера, его отношение к каждому мало-мальски значимому вопросу, стереотип его поведения, не мог не знать об этой ненависти, коренившейся в душе фюрера. Все же перед разными людьми Гитлер играл разные роли. Возможно, что перед своим более образованным и более светским «Гессерлом» он выступал в более благопристойной маске. Однако весьма трудно представить иное рациональное решение «проблемы еврейской крови» в том виде, в каком оно существовало и которое не заканчивалось бы массовой ликвидацией. Похоже, что это решение Гитлер объяснил Гессу весной 1928 года, в то время, когда обихаживал промышленные круги, если только «он» – человек, на которого Рудольф Гесс ссылался в письме Ильзе: «Он просветил меня относительно решения еврейской проблемы, что поразило меня до глубины души». Больше об этом Гесс не пишет ни слова.

Вопрос, в какой степени Гесс предвидел последствия «пошаговой» политики антиеврейских законов, принимаемых в середине тридцатых годов, осложнялся еще и его близким знакомством с семьей Хаусхофера. Не вызывает сомнений искренность его дружбы с «генералом», профессором Карлом Хаусхофером, учителем и другом. После войны Хаусхофер был в Нюрнберге одним из тех, кого отыскали американцы, чтобы освежить память Гесса.

«Рудольф, ты что, больше меня не знаешь… двадцать лет мы обращались друг к другу по именам. Если наберешься терпения, память вернется, и тогда ты вспомнишь своих старых друзей и свою молодость, и то, как мы кружили над горами Фихтельгебирге на аэроплане, когда летели из Берлина в Мюнхен. Разве ты не помнишь, как сделал на самолете круг над Фихтельгебирге, потому что вид был таким чудесным…»

Старший сын Хаусхофера, Альбрехт, был одним из лучших разъездных агентов Рудольфа Гесса с хорошими связями. Он много сделал для Гесса в Берлине в критические месяцы, предшествовавшие приходу Гитлера к власти. Он установил контакты с высокопоставленными политиками, промышленниками и землевладельцами. Он объездил Англию, Америку и Дальний Восток. Путешествуя, регулярно посылал в «Zeitschrift fur Geopolitik», издаваемую отцом, отчеты о положении в Великобритании и Соединенных Штатах. Кроме того, в Берлине он работал в Высшей политической школе, где преподавал географию и геополитику. Еврейская кровь, доставшаяся по наследству от матери, должна была воспрепятствовать ему и его брату занимать любую официальную должность, но они и их мать находились под покровительством Гесса. Это были сложные отношения; геополитические взгляды Хаусхоферов, отца и сыновей, во многих аспектах совпадали с целями Гесса и фактически служили направляющей нацистского мышления во внешней политике. Однако они весьма сдержанно относились к Гитлеру и его методам. Так, служа Рудольфу Гессу, Альбрехт находился в скрытой оппозиции. Он понимал невозможность своего положения, но, подобно многим из традиционной элиты, убеждал себя в том, что принесет стране больше пользы, занимая влиятельный пост. Обучая своих начальников, он сумеет предотвратить грубейшие ошибки во внешней политике, а тем временем окрепнет антинацистское движение и сбросит ненавистный режим. Личные чувства, испытываемые им к своему покровителю, он выразил в письме, написанном Гессу в конце 1933 года:

«Тем, что нас не сгребли в мусорную кучу как немцев низшей крови, мы (мой брат и я) должны быть благодарны исключительно вашему вмешательству. Вы поймете, если я скажу, что человеку, внутренне гордому и искреннему, очень трудно чувствовать себя так многим обязанным, что, прежде чем просить о чем-то для себя, тысячу раз задаешься вопросом. Я бы не смог принять этот пост… если бы не был уверен, что в случае необходимости смогу сполна расплатиться с вами лично…»

Похоже, что фраза «сполна расплатиться с вами лично» была тщательно продумана; к осени следующего года Альбрехт Хаусхофер одному из своих студентов в Берлине рассказывал о небольшом, узком круге, члены которого наблюдали за развитием событий с мыслью сбросить режим; среди упомянутых им имен прозвучали такие, как прусский министр финансов Йоханнес Попитц и начальник генерального штаба Людвиг Бек; позже он назвал дипломата Ульриха фон Хасселя, стержневую фигуру в тайной оппозиции Гитлеру.

Все же в еврейском вопросе его взгляды не имели четкого выражения. В письме отцу, датированном октябрем 1933 года, он поздравляет его с представившейся возможностью сотрудничать с Гессом в деле высшего контроля в вопросах «Германского дома» в должности президента Фольксбунда – немцев, проживающих за границей). Там же он описывал последнее польское путешествие: «Весь еврейский вопрос страшно труден; из Катовице я поехал в Бендзин и Сосновец (чисто еврейские восточные города) и провел достаточно много времени с Богом избранным народом. Они явно чужеродные и принимать их можно только в небольших порциях».

Свой внутренний раскол Альбрехт Хаусхофер наиболее явно выразил в письме родителям, написанном в июле 1934 года, сразу после убийства австрийского канцлера Дольфусса австрийским нацистом из Мюнхена, вдохновленным на это покушение Гессом, Гиммлером и Гейдрихом; план, оказавшийся непродуманным, состоял в том, чтобы посадить новое правительство, которое установило бы союз Австрии с Германским рейхом.

Альбрехт Хаусхофер, наверняка знавший о причастности к этому своего покровителя, писал:

«Временами я задаюсь вопросом, как долго сможем мы нести ответственность, которую берем на себя, которая потихоньку начинает оборачиваться историческим преступлением или, по меньшей мере, соучастием… как бы то ни было, мы все находимся в положении “конфликтующих обязательств”… и должны им подчиняться, даже если задача стала безнадежной».

С прозорливой обреченностью он продолжает: «Нас ждет много жестоких смертей, и никто не знает, когда молния угодит в его собственный дом».

В следующем месяце он написал матери о дне рождения отца в еще более пессимистическом тоне с большой долей пророчества: он думал, может быть, на деле не стоило желать ему «того, чего никто не пожелает человеку, которому предстоит испытать то, о чем лучше не говорить вовсе. То есть всего того, чего я ожидаю и не ожидаю от будущего».

Ученый с рано проявившимся талантом, Альбрехт Хаусхофер был, кроме того, одаренным поэтом и драматургом; повышенная восприимчивость и чувство исторической перспективы позволили ему осознать, что они с отцом балансируют на лезвии бритвы.

Подобных задокументированных доказательств колебаний Гесса не имеется. Все же, судя по его поэзии и письмам, по свидетельствам людей, близко знавших его, можно сказать, что под панцирем нациста, прошедшего горнило Первой мировой войны и школу добровольческого корпуса, скрывалась «очень мягкая» (Эрнст Боль), «почти женственная» (Альфред Лейтген) и чувствительная душа. Его отношения с Хаусхоферами, матерью и сыновьями, «запятнанными низшей кровью» и все же остававшимися для него образцами интеллекта, остроумия, очарования и светскости, которой он так восхищался и которой недоставало ему самому, не могли не вызывать с его стороны сомнений, сознательно или подсознательно. В любом случае, он не отличался уравновешенностью.

Ганс Франк отзывался о нем как о «неустойчивом, мечтательном, слабохарактерном человеке», а Лейтген как об «очень неустойчивом» и «нервном, чувствительном и задумчивом». Возможно, что колебания, которым он был подвержен, выражались в частых приступах болезни и увлечении астрологией и альтернативной медициной, что отмечали все знавшие его люди.

Так, Альфред Розенберг в 1945 году свидетельствовал: «Он страдал от желудочных спазмов. Его часто мучили сильные боли, и у него желтело лицо, потому он не всегда мог справляться со своими официальными обязанностями. По поводу этого внутреннего заболевания он консультировался не с одной дюжиной врачей, но улучшения его состояния не наступало… он сказал нам, что один доктор решил, что у него в зубах гнездится какая-то инфекция, и зубы ему удалили, но это его самочувствию совсем не помогло».

Его недомогания могли быть следствием внутренней борьбы по поводу конечных целей расовой политики, или реакцией на невероятные усилия, которые он прикладывал, работая шефом по связям у фюрера, не признававшего рациональное и унитарное управление, или из-за мучавшего чувства, что теряет устойчивые ранее позиции подле Гитлера. В любом случае, исполняя служебные обязанности, внешне Гесс оставался фанатически преданным расово-биологической сути нацистского мировоззрения.

Начальная стадия «пошагового» осуществления биомедицинской политики ознаменовалась в первые месяцы прихода Гитлера к власти принятием закона «о профилактике появления потомства с наследственными заболеваниями». В результате продолжительных дебатов было решено, что если нацию нужно уберечь от «гибели народа», следует согласиться с жестокими и далеко идущими методами. Закон вводил обязательную хирургическую стерилизацию всех лиц «с наследственными заболеваниями», а именно: с врожденным слабоумием (умственной неполноценностью), шизофренией, маниакальными депрессиями, душевными расстройствами, эпилепсией, глухих и слепых от рождения, с тяжелыми физическими уродствами и даже «наследственных алкоголиков».

В том же году закон получил дальнейшее развитие, а в октябре 1935 года после принятия «Нюрнбергских законов» начался процесс внедрения в практику «расовой гигиены» (евгеники), создание соответствующих структур с привлечением таких энтузиастов, как доктор С., слышавший в 1934 году выступление Гесса, в котором тот говорил о национал-социализме как о «прикладной биологии». Происходило постепенное исключение медицинских запретов и передача этической ответственности, которую врач несет перед пациентом, государству. Так было положено начало тоталитарной медицине и процессу, получившему завершение в Аушвице, Треблинке и других лагерях смерти, построенных специально с этой целью.

Знал ли об этом Рудольф Гесс, предвидел ли конечные цели, никто не ответит, эту тайну он унес с собой в могилу. В бумагах доктора Вагнера, возглавлявшего отдел народного здравоохранения, имеются свидетельства в пользу того, что он знал о том, что его чиновники основали «суды генетического здоровья», на которых тайно обсуждались кандидатуры тех, кто подлежал обязательной стерилизации, и был в курсе медицинских дебатов относительно применяемых методов и процедур. Не приходится сомневаться и в том, что он играл ведущую роль в осуществлении «пошаговой» политики по нейтрализации церкви, которая могла стать идеологическим препятствием на пути достижения биологической цели нацистской политики. К этой работе он подключил Франца Пфеффера фон Саломона, главу своей службы политической разведки, имевшего кабинет в штабе связи в Берлине.

Какие бы угрызения совести ни мучили Гесса в связи с «медико-биологическим экспериментом», к которому он был причастен, ясно только, что он имел единственную цель: «быть наипреданнейшим проводником идей Гитлера».

Главная цель Гесса во внешней политике, от начала до конца совпадавшая со стратегией Гитлера, состояла в установлении дружбы с Британией. Это было необходимо для создания надежного тыла и нейтрализации Франции на время, когда германские армии для завоевания жизненного пространства и искоренения большевизма будут рваться на восток. Как и офицеры Генерального штаба, посвятившие в 1934 году британского полковника в план войны с Россией «Блицкриг», Гесс считал, что если англичане поверят, что Гитлер не намерен посягать на пределы их империи, они с радостью ухватятся за возможность предотвратить распространение большевистской угрозы в Индии и на Ближнем Востоке. Он даже брал уроки английского языка, чтобы лично принять участие в склонении влиятельных британцев на свою сторону. Первым, кого Гесс попытался обработать, был член британского парламента, помощник министра здравоохранения, Джеффри Шекспир. Гесс познакомился с ним в 1933 году, когда сын Шекспира находился на лечении у баварского доктора Герла, его близкого знакомого. Он пригласил англичанина поохотиться на серн. В течение двух последующих лет Шекспир приезжал в Баварию в отпуск, и за это время они уже знали друг друга достаточно хорошо.

Вот как во время войны отзывался Шекспир о человеке, с которым вместе охотился и отдыхал в Баварии: «человек, не лишенный обаяния, и очень милое создание» «беспримерного личного мужества», но «без больших интеллектуальных способностей»; и обратное, «простейшей души человек, не способный лицедействовать». Шекспир не мог не понимать, что Гесс был «всецело предан Гитлеру, который был его идолом». Интересно отметить, что, несмотря на запинающийся английский Гесса, англичанин почувствовал «в его характере чудаковатую тягу к мистицизму, а его взгляд и выражение лица выдавали в нем неуравновешенный ум». Аналогичные замечания высказал после войны и Карл Хаусхофер: его друг, сказал он, никогда не был вполне нормальным человеком; уже в начале 1919 года у него проявлялись тенденции к самоубийству и отсутствие уравновешенности. «Помнится, что я отправил его к нашему семейному терапевту, доктору Боку, обнаружившему у него признаки инфантилизма». Как бы там ни было, но вскоре после этого заявления Хаусхофер и его жена покончили с собой. Шекспир считал Гесса «в политике и дипломатии совершенным любителем», который «не имел знаний об управлении», необнадеживающий вердикт для второго лица в Рейхе.

«Когда я встретился с Гессом, им владела идея, что нет причины, которая могла бы помешать Германии захватить высшую власть в Европе, не повлияв на мировое могущество Британской империи. Англия и Германия могли бы поделить сферы влияния и править миром вместе. Не думаю, чтобы он любил Англию, но он восхищался англичанами по многим аспектам… Он ненавидел Россию и все то, что за ней стояло…»

Годом, венчавшим «английскую политику», стал 1935 год. Ему предшествовали успешные визиты Розенберга и Геринга в Британское воздушное министерство, руководимое лордом Лондондерри; двустороннее англо-германское соглашение по военно-морскому флоту, подписанное с легкой руки Риббентропа, одним из консультантов которого был Альбрехт Хаусхофер. Являясь негласной отменой Версальского решения и договора о коллективной безопасности Лиги наций, он стал пощечиной английскому союзнику, Франции; Германия добилась цели: вбила клин в отношения между этими двумя странами. Тот факт, что британское правительство и Королевский военно-морской флот попались на эту удочку, свидетельствует о полном непонимании ими Гитлера и идей национал-социализма. Сэр Джон Саймон, министр иностранных дел, всего два года назад порицавший Розенберга по поводу плохого обращения с евреями, полагал, что дело заключалось в выборе между двумя Германиями: той, что продолжала бесконтрольно вооружаться, и той, от которой можно было добиться взаимного уважения законов при условии гарантии признания ее прав. В британском штабе военно-морских сил поверили угрозе Риббентропа, что если они не согласятся с предложением Гитлера увеличить германский флот до 1/3 мощи британского Королевского Военно-морского флота, начнется безудержный рост военно-морских сил Германии.

Заодно с этими наивными представлениями о целях новой Германии сыграли чувства симпатии, испытываемые к бывшему противнику высшими кругами: королевская семья, земельный и банковский капитал видели в России и коммунизме главную угрозу для своей империи и своего устоявшегося положения. Германию они начали воспринимать в том свете, в каком это было выгодно Гитлеру: в роли бастиона в борьбе против коммунизма, и считать, что война между ней и западными союзниками будет только на руку России. В Королевских военно-воздушных силах понимали, что создание бомбардировщика поколебало неуязвимость островного положения страны и коренным образом изменило имперскую стратегию; Королевский Военно-морской флот стремился поддерживать политику голубого океана, подразумевавшую защиту империи без ведения боевых действий на суше, подобных страшному кровопролитию, имевшему место в Первой мировой войне; немалое беспокойство с его стороны вызывали американские военно-морские силы, движимые антиимперскими (антибританскими) настроениями, а также высокая вероятность создания германо-итало-японской коалиции против Британии. В свете сказанного предлагаемая Германией дружба представлялась весьма заманчивой. Определенную роль, кроме практических и стратегических соображений, сыграло британское чувство честной игры и короткая память или простодушие относительно методов, с помощью которых завоевывалась империя.

На Берлинских Олимпийских играх, состоявшихся летом 1936 года, процесс соблазнения продолжился. Столица преобразилась. Даже липы, давшие имя улице Унтер-ден-Линден, были выкорчеваны, чтобы уступить место знаменам со свастикой высотой в пятнадцать метров. «Все делается с колоссальным размахом, – записала в дневнике Белла Фромм. – Свастика повсюду, повсюду черная форма СС и коричневая СА». Бросались в глаза косметические изменения, связанные с устранением всех признаков антисемитизма и концентрационных лагерей. Не осталось ни следа от оскорбительных для евреев лозунгов и надписей на стенах; “Der Sturmer” из книжных магазинов и ларьков исчезла; политические заключенные, труд которых использовался на принудительных земляных работах, больше не смущали взора, так как держались подальше от дорог. Гесс, присутствовавший 1 августа на грандиозной церемонии открытия Олимпийских игр, стоял справа от фюрера.

Среди почетных британских гостей в тот день находился привлекательный молодой человек, член парламента, маркиз Клайдсдейл, наследник герцогов Гамильтона и Брандона. Клайдсдейл был известен как блестящий авиатор высокого профессионализма, летный инструктор Королевских вспомогательных военно-воздушных сил (резерва Королевских Военно-воздушных сил), ведущий офицер 602-й эскадрильи города Глазго. В прессе его называли «Летающим маркизом», или «Боксирующим маркизом». В школьные годы он выступал за Итон, позже за Оксфордский университет и стал впоследствии чемпионом Шотландии по боксу среди любителей среднего веса. Он даже объездил мир с показательными соревнованиями, собирая средства на благотворительность. Теперь его больше знали как летчика. За три года до этого он возглавил картографический отряд, получивший задание сделать карту неизученных районов Гималаев, и таким образом стал первым человеком, перелетевшим на самолете Эверест. Свои достижения, которые в соавторстве с командиром авиакрыла Макинтайром он изложил в «Книге пилота об Эвересте», маркиз оценивал весьма скромно, приписывая успех техническим достижениям: новому сверхмощному нагнетателю горючего и большому пропеллеру.

В парламенте он представлял шотландский избирательный округ Восточный Ренфрю, и по возвращении из гималайской экспедиции, чтобы отпраздновать событие, палата общин устроила в его честь торжественный обед. Уинстон Черчилль сидел рядом с ним. Одно время Клайдсдейл входил в круг молодых друзей и сторонников Черчилля, но позже из-за его «английского» отношения к шотландским проблемам их пути разошлись.

Рудольф Гесс тоже был страстным поклонником авиации. Хотя в 1927 году он не получил финансовой поддержки для повторения трансатлантического перелета Линдберга, только в обратном направлении – с востока на запад, в 1932 году он принимал участие в воздушных гонках «Вокруг Цугшпице» и пришел вторым, а в 1934 году тоже стал победителем соревнований. Воздухоплавание и все, что с ним связано, было его страстью. Любопытно отметить, что, несмотря на всевозможные светские рауты, куда во время Берлинских Олимпийских игр приглашались почетные британские гости, с Клайдсдейлом он не познакомился, во всяком случае, так позже утверждали он сам и герцог Гамильтон (кем стал Клайдсдейл). То же говорили впоследствии вдовствующая герцогиня Гамильтон и ее старший сын, нынешний герцог, а также Ильзе Гесс.

Известно, что, по крайней мере, на одном приеме точно присутствовали и Гесс, и Клайдсдейл. Речь идет об обеде 12 августа, устроенном Гитлером в рейхсканцелярии в честь сэра Роберта Ванситтарта. Трудно поверить, чтобы Гесс не воспользовался моментом и не представился известному авиатору, тем более что Клайдсдейл являлся членом Англо-германского товарищества, то есть был достаточно влиятельным британцем, с которым Гессу нужно было познакомиться и убедить в необходимости британско-германской солидарности против общей большевистской угрозы. Если этого не произошло, то только из-за его природной замкнутости или стеснительности, обусловленной слабым знанием английского языка.

В первом полном германском объяснении полета Гесса в Шотландию в 1941 году говорилось, что их встреча произошла в Берлине именно в период Олимпийских игр. Можно не сомневаться, что утверждение было делом рук министерства пропаганды доктора Геббельса и имело цель внести раздор в британские умы, намекнув на более близкие отношения, чем те, которые на самом деле существовали между Гессом и Гамильтоном. Тем не менее, британское министерство информации сделало тогда аналогичное заявление, от которого вскоре отказалось. Наиболее достоверные сведения относительно этой встречи дал Карл Хаусхофер непосредственно перед Нюрнбергским процессом 1945 года. Брат герцога, лорд Малькольм Дуглас-Гамильтон, также считал, что они познакомились в Берлине. Обсуждение миссии Гесса, состоявшееся у лорда с герцогом Брунсвиком 24 мая 1945 года в присутствии его штурмана Р. К. Лэнгдона, не оставило у последнего на этот счет никаких сомнений.

Но как бы там ни было, достоверно известно, что во время Олимпиады в Берлине Клайдсдейл встречался с Альбрехтом Хаусхофером. В течение продолжительной беседы, о которой Хаусхофер впоследствии отзовется как о «возможно, самой приятной из всех моих воспоминаний об «Олимпийских гостях», Клайдсдейл высказал пожелание посмотреть Люфтваффе, строительством которых под прикрытием летных любительских клубов и гражданской авиации занимался Геринг. Альбрехт познакомил британца с Герингом на экстравагантном приеме, устроенном последним 13 августа в своем загородном поместье Каринхалль близ Берлина. Личность хозяина произвела на Клайдсдейла неизгладимое впечатление, что можно сказать и о других ведущих британских политиках. Чтобы выполнить пожелание гостя, Геринг пригласил своего первого заместителя в деле создания Люфтваффе, Эрхарда Мильха, который сказал Клайдсдейлу, что будет рад на другой же день устроить для него экскурсию на аэродромы Штаакен и Добериц; очевидно, что вопросы Люфтваффе обсуждались с ним в открытую, поскольку Геринг сказал, что «в лице большевизма мы имеем общего врага».

Оба, и Альбрехт Хаусхофер, и Клайдсдейл, позаботились о том, чтобы их знакомство, начатое в Берлине, продолжилось. В конце года Альбрехт отправил Клайдедейлу в Шотландию новогодние поздравления, а Клайдсдейл, отдыхавший в тот момент на лыжном курорте в Австрии, по пути домой навестил немецкого друга. Альбрехт пригласил его в гости к своим родителям в их имение Хартшиммельхоф. По всей видимости, вопросы геополитики не обсуждались. После этого Клайдсдейл прислал Карлу Хаусхоферу экземпляр своей «Книги летчика об Эвересте» и написал Альбрехту, что замолвил за него словечко перед Королевским институтом международных отношений, Чатем-Хаус. Альбрехт ответил, что будет счастлив выступить там; в любом случае, в марте 1937 года он намеревался побывать в Лондоне и надеялся на встречу с Клайдсдейлом.

Тем временем Риббентроп был назначен германским послом в Лондоне и получил инструкции закрепить свой успех (договор о Военно-морском флоте) подписанием с Великобританией более далеко идущего соглашения. Невиданно высокомерный и бесчувственный, с лицом «выдающейся романистки» (как отзывался о нем писатель-путешественник Роберт Байрон[157]) и «глазами рыбы» (журналистка Белла Фромм[158]), он оказался самым неудачным выбором на этот пост; презиравший британцев за то, что позволили запугать себя и пошли на подлый сговор с Гитлером, он и теперь пустил в ход тактику большевистской угрозы. Но среди англичан были люди достаточно проницательные, и прозвища, придуманные ему ими, говорят сами за себя: «Риббенсноб» или «фон Брик энд Дроп». Похоже, что Рудольф Гесс отправил Хаусхофера в Лондон, чтобы поправить кое-какие из своих ошибок; во всяком случае, так объяснил Клайдсдейлу Альбрехт цель своего визита в Лондон весной 1937 года.

Из последующих событий можно сделать вывод, что Клайдсдейл, отыскавший Хаусхофера после Олимпиады, действовал в качестве агента Британской секретной разведывательной службы или Воздушной разведки подполковника Уинтерботема. Главной мишенью британской разведки был Гесс; его письма родителям в Александрию распечатывались и прочитывались; в Лондоне знали, что Карл Хаусхофер является ментором Гесса и экспертом Гитлера по геополитическим вопросам, в то время как Альбрехт не делал тайны из того факта, что был одним из наиболее доверенных агентов Гесса. Со своей стороны, Альбрехт (и, соответственно, Рудольф Гесс) не могли не подозревать, что Клайдсдейл, кроме всего прочего, работал на Британскую разведку; поскольку в Германии бытовало мнение, что любой высокородный англичанин и шотландец, находясь за границей, может выступать в роли бесплатного агента. Что бы там каждый из них ни знал или ни подозревал о другом, но оба они, похоже, преследовали одну и ту же цель: добиться взаимопонимания между Великобританией и Германией, которое, в отличие от цели нацистов, не привело бы к войне в Европе. Как еще явствует из их корреспонденции, они стали личными друзьями и к лету 1937 года называли друг друга «Альбрехт» и «Дугло» уменьшительное от имени Дуглас. Альбрехт в качестве гостя останавливался в шотландском поместье Клайдсдейла «Дангевел Хаус», на юге Глазго.

…Невзирая на помпу Берлинской Олимпиады, беспримерный масштаб Нюрнбергского ежегодного партийного съезда, прошедшего в сентябре, внешний успех «Английской политики», революционный процесс, управлять которым мечтал Гитлер, на самом деле теперь, а может, и всегда управлял им самим; взятый курс, как он ни старался избежать этого, неотвратимо вел к войне на два фронта. Во внутренних делах сосредоточение на производстве вооружения привело к снижению экспорта и избыточному расходу сырья, что выразилось в кризисе иностранной валюты. Борьбу с экономическими трудностями Гитлер начал летом 1936 года, назначив Геринга ответственным за выполнение «Четырехлетнего плана», ознаменовавшего перевод экономики на военные рельсы. Наращивание вооружения продолжалось и, чтобы сэкономить на импорте, было налажено производство искусственной нефти и каучука. Но меры эти рассматривались как промежуточные; «конечное решение», как выразился Гитлер в своем меморандуме, заключалось в «расширении жизненного пространства», что должно было обеспечить «надежную базу сырья и продуктов питания».

План пошатнул позиции министра экономики Шахта и защитников стратегии, нацеленной на развитие мирового рынка, решительно сместив акценты в пользу экономистов “IG Farben”, выступавших за закрытый европейский рынок, не связанный с мировым. В проталкиваемой Герингом программе, где основной упор делался на синтетическое производство, “IG Farben” становилась главным заинтересованным лицом. В военное производство “IG Farben” была вовлечена также через службу связи с военным министерством, и фактически уже стала исследовательским и опытным полигоном для ведомств, занимавшихся военными поставками, и проводила официально разработанные «военные игры», предназначенные для проверки эффективности нового снаряжения. Случилось так, что первоначальная группа промышленников, собранная Вильгельмом Кепплером для консультирования Гитлера, получившая к тому времени название «Круг друзей рейхсфюрера СС», достигла консенсуса в пользу экономической автократии, подкрепленного перспективой быстрого захвата производства и сырья Австрии, Чехословакии и других стран Дунайского бассейна, потому что Кепплер был консультантом, которого Гитлер настропалил против аргументов Шахта. В любом случае «Четырехлетний план», знаменовавший решительный сдвиг в сторону от мировой экономики, означал также шаг в сторону от таких мощных экономических держав, как Америка и Великобритания.

Аналогичный сдвиг произошел и во внешней политике. Гражданская война, разразившаяся в августе в Испании, породила в Западной Европе идеологическое разногласие: Франция оказалась зажатой между нацистской Германией и (фашистской или коммунистической, в зависимости от исхода) Испанией. Великобритания встала перед лицом фашистской Италии и фашистской или коммунистической Испании, угрожавших ее империалистическим позициям на Средиземноморье. В октябре 1936 года Гитлер пришел к соглашению с Муссолини о германо-итальянском сотрудничестве в Австрии и на Балканах, а также по ряду других спорных вопросов, основным среди которых был принцип «антибольшевизма». В ноябре Муссолини впервые публично упомянул о германо-итальянской оси «Берлин – Рим» в Европе. В том же месяце Риббентроп удалился из Лондона, чтобы заключить «Антикоминтерновский пакт» с Японией, задуманный как средство борьбы с «коммунистическим мировым заговором» и запрещавший каждой из сторон подписывать какие-либо политические договоры с Советским Союзом. Хотя напрямую в пакте об этом не говорилось, тем не менее, он положил начало военному сотрудничеству антироссийской направленности между Германией и Японией, чего так добивался Карл Хаусхофер.

Авторы плана и, несомненно, эксперты «Круга друзей рейхсфюрера СС» полагали, что для марша на восток все подготовлено; он должен был начаться в четырехлетний срок или чуть позже. Только два аспекта омрачали перспективу: на внешней арене не было уверенности в позиции Британии, на внутренней произошло сосредоточение консервативной оппозиции в верхнем эшелоне дипломатической и государственной бюрократии, в высшем командовании вооруженных сил и в кругу экономистов и промышленников, сторонников Шахта, – именуемой словом «реакция», которая в свое время выступила в поддержку Гитлера против Рема. Но они видели, как на смену СА пришли СС, и отчетливо понимали, куда двигался Рейх. В своем большинстве они не имели ничего против общих целей, преследуемых восточной стратегией, их только настораживали спешка, экономическая и политическая беспечность, с которой планы претворялись в жизнь. Конечно, мало кто предвидел полное крушение, но угроза духовного болота, куда затягивало страну, представлялась реальной.

Для Рудольфа Гесса они были врагами. Фюрер оставался для него величайшим стратегом, смотревшим далеко в будущее. «Для него (как явствует из слов Лейтгена) каждое решение фюрера было священно». Об этом красноречиво свидетельствует его речь, произнесенная перед гауляйтерами и крейсляйтерами (региональными и областными руководителями партии) в заключение Нюрнбергского партийного съезда, состоявшегося в сентябре 1937 года. Речь не была публичной, поэтому он мог сказать то, что хотел, хотя выступать с речами ему совсем не нравилось. Ильзе поведала, что перед выступлением он всегда «страшно потел» и, хотя редко употреблял алкоголь, перед тем как встать за трибуну, всегда выпивал маленькую бутылочку розового шампанского: только это давало ему силы подняться на трибуну.

В данном случае «старым боевым товарищам» он напомнил о том, что все эти дни глаза мира прикованы к Нюрнбергскому партийному съезду и что с каждым годом речи, особенно фюрера, приобретают все большую мировую значимость. «Каждый день партийного съезда становится новой вехой в истории борьбы с большевизмом. И эта борьба решает сегодня судьбы мира».

Каждый из них, продолжал он, стоит под прожектором гласности. Если у кого-то есть претензии к министрам или представителям власти, следует прямо адресовать их ответственным. Отзываясь о собственной роли как о «стене плача движения», он сказал, что тех, кто хочет облегчить перед ним свою душу, он может успокоить тем, что все знает, и «вы должны мне поверить, что я пытаюсь найти средство».

Еще он напомнил о том, что они не могут продолжать в прежнем духе бранить правительство и выдвигать требования, как в былые старые времена: теперь правительство и фюрер могли бы удовлетворить их требования лишь в ущерб проводимым им мерам. Помня об этом и являясь солдатским движением, они должны соблюдать дисциплину. Он настоятельно потребовал, чтобы людям они говорили правду и только правду. Если мобилизовать все силы, духовные и физические, горы можно двигать. Воля способна творить чудеса. Проиллюстрировать это положение он взялся примером из внешней торговли.

Имеется значительное число фирм, сказал он, которые все еще используют евреев в качестве своих представителей за границей. Когда кто-то интересовался, ему отвечали, что это делается исключительно из экономических соображений; скажем, в противном случае могла бы пострадать торговля и тому подобное. Но были случаи, когда эти так называемые незаменимые евреи представляли иностранных конкурентов и принимали участие в бойкоте германских товаров. Но партия здесь не дремала. Ведомство внешней торговли партии поработало над этими фирмами и добилось кое-где успеха; в результате снижения товарооборота больше не наблюдалось.

Напротив, AEG, к примеру, написала партии, что замена еврейских представителей немцами дала «огромный стимул», и издержки, связанные с перестановкой, были не только покрыты, но значительно возрос «объем продаж и финансовая выгода».

Это доказывает, заверил он, что, несмотря на первоначальный скептицизм экономистов, принципы национал-социализма применимы к торговле. Далее он перешел к обсуждению германо-испанской торговли в свете гражданской войны в Испании и трудностей, порождаемых «силами либерализма и масонства»; в качестве примеров он привел евреев, полуевреев и масонов, своей деятельностью подрывавших на Пиренейском полуострове германские интересы: «Что значит, если кое-кто из евреев то здесь, то там начинает наглеть? Главным образом, это служит напоминанием о том, что еврейский вопрос все же существует, будь иначе, мы бы о нем благополучно забыли: потому что, по большому счету, евреи сегодня так мало выделяются из общей массы, что реальна опасность, что мы забудем, какую роль они однажды играли. В связи с этим от людей, побывавших в Вене и Будапеште, мне поступило предложение: время от времени посылать руководителей партии в эти красивые города на Дунае; тогда, вернувшись домой, каждый из них будет снова пылать беспощадностью и ненавистью».

Что значит, продолжал он, если масоны посчитают необходимым время от времени повторять свои прежние утверждения? И в чем «по сравнению с великим (нацистским) движением» состояло значение масонов, евреев и других врагов в их, возможно, последнем проявлении? Этих людей не следует игнорировать; напротив, нужно внимательно наблюдать за ними, сообщать обо всем, «но не принимать их слишком уж серьезно». Затем он перешел к священникам.

«Чем меньше будем позволять им отвлекать внимание народа на них и их церкви, тем больше времени сумеем посвятить великому труду без помех и добиться еще больших достижений, тем больше поблекнет значимость религиозной концепции. Пока не настанет время, когда следующее поколение, прошедшее через «Гитлерюгенд», «Лигу германских девушек», «Службу труда» и партию, станет истинным носителем жизни нашего народа; тогда придет конец последнему оплоту тех, кто сеет беспокойство, – и народ с еще большим почтением будет относиться к Богу, который с ним».

Изложенное составляет суть основных тревог Гесса. После чего он коснулся темы главной своей головной боли, «величайшего врага мира, большевизма… нарушителя спокойствия на земле». Он набросился на «мерзкого еврея Финкельштейна-Литвинова», советского министра иностранных дел, который, как он выразился, на «так называемой Средиземноморской конференции своей ветхозаветной бранью в адрес Италии и Германии» хотел нарушить мир на земле, но действовал так бестолково, «как еврей, действительно попавший в опасную зону», что даже британские и французские газеты, которых трудно обвинить в антисемитских и фашистских наклонностях, с сомнением взирали на его маневры.

Опасность, исходящая от большевизма, констатировал он, усиливается за счет того, что этот «силовой инструмент еврейства» не имеет территориальной привязанности. Он имеет представителей в большинстве стран, и только это позволяет понять, как в тех странах евреи и масоны добиваются своих целей – обычно оставаясь в тени, что в противном случае было бы совершенно непостижимо, почему, скажем, Англия оказывает поддержку большевизму? У Британии есть все основания выжечь эту язву огнем и мечом, поскольку в пределах ее империи имеются сотни миллионов цветных подданных, не отягощенных материальным достатком и способных потрясти основы империи.

«Но отношение Англии определяется отвращением к национал-социализму и фашизму, исходящим от ее свинорылых демократов (не без помощи масонских и еврейских сил, использующих свое влияние в пользу большевизма) и, естественно, под мудрым прикрытием».

То же относилось и к Франции. Цель франко-советского союза состояла в нападении на зажатую между ними Германию при первом удобном случае. В результате Италия и Германия ставили перед собой задачу предотвратить «большевизацию» Испании.

«Мир должен благодарить исторические личности Гитлера и Муссолини за то, что до сих пор именуется культурным миром. Без этих двух людей в этом центре культуры воцарилось бы еврейско-азиатское варварство. Этих людей подарило миру высшее Провидение, чтобы спасти его культуру. Мы смеем надеяться, что это же Провидение до конца пребудет с ними, чтобы они могли осуществить свое назначение».

Определяющим фактором в их отношениях с другими странами, продолжал он, является их отношение к мировой угрозе большевизма. Это легло и в основу их отношений с Японией, ставки которой на континентальную экспансию должны привести к продолжительному противостоянию с Советской Россией. В связи с этим он упомянул о германо-японском антикоминтерновском договоре, заключенном годом раньше.

Страны и движения, с которыми Германия собиралась воевать, Гесс, как Гитлер, Геббельс, Гиммлер и другие глашатаи нацизма, представлял не жертвами, а угрозой. Такая характерная перестановка ролей, называемая психологами «проекция», встречается в его речах постоянно.

«Германия – антипод большевизма. Но как мал фундамент этого антипода. Смотришь на глобус и с содроганием узнаешь крошечное пятнышко, затерявшееся среди океанов и континентов, которое зовется Германия!»

Выступление он закончил призывом сделать «товарищество» первым правилом своей веры и быть «готовым к бою» верным и, следовательно, истинным товарищем Адольфу Гитлеру!»

Далее последовало привычное приветствие «Зиг хайль!».

Эта речь важна тем, что показывает, что Гесс был таким же фанатиком, как и фюрер. Хотя он и не проявлял такой крайности, какая сквозила в секретных речах Гиммлера, обращенных к высшим офицерам СС, Гесс говорил о том же «мировом заговоре евреев, масонов и большевиков» и практически в тех же выражениях «беспощадности и ненависти»: Интересно также поразмыслить над решительным поворотом Германии в сторону от западных демократий, после чего Гитлер с изложением этого факта и его последствий выступил перед министром иностранных дел фон Нойратом, военным министром фон Бломбергом и руководителями служб, фон Фричем, Редером и Герингом.

На этой конференции, состоявшейся 5 ноября 1937 года (более известной как конференция Госсбаха, названной по имени адъютанта фюрера, полковника Госсбаха, делавшего по ходу неофициальные записи), Гитлер набросал стратегический план завоевания мира, состоявший из двух стадий: первая включала присоединение к Рейху Австрии и Чехословакии и поход на восток с целью завоевания жизненного пространства; вторая – приобретение заморских колоний. Своими «ненавистными врагами», которые не потерпят в центре Европы германского колосса, он назвал Францию и Британию, так усердно обхаживаемую им последнее время; но, несмотря на существующий риск, он напомнил им о риске, на который пошли в свое время Фридрих Великий и Бисмарк. Первую стадию он собирался начать не позже 1943–1945 годов, когда перевооружение Германии завершится, а другие страны еще не успеют нагнать ее. Однако, если внешняя политическая обстановка будет тому благоприятствовать, он воспользуется предоставленной возможностью и, кто знает, может быть, приступит к осуществлению своего плана уже в 1938 году.

Перед гением фюрера преклонили головы Редер, подкупленный обещаниями существенного повышения субсидий, дающих возможность создать фантастический океанский флот, и Геринг, автор и ответственный исполнитель «Четырехлетнего плана». Фон Нойрат, фон Бломберг и фон Фрич, знавшие, что силы Германии еще не готовы к большой войне, и уверенные в том, что Франция и Британия не останутся в стороне, высказали сомнения. В течение трех месяцев все трое исчезли. Первым, в конце ноября, был смещен фон Нойрат, которого сменил фон Риббентроп; одновременно произошла замена дипломатов старой школы, находившихся в качестве послов в Вене, Риме и Токио, на более преданных партии людей; тогда же был смещен Шахт, выразивший пожелание выйти в отставку после того, как летом проиграл в экономическом споре Кепплеру и Герингу, ему на смену пришел Вальтер Функ, представлявший взгляды «Круга друзей Гиммлера» и “IG”. В начале следующего года фон Бломберг и фон Фрич оказались замешанными в сексуальных скандалах, закончившихся для них отставками. На место Бломберга Гитлер назначил самого себя и отныне значился Верховным главнокомандующим вооруженных сил (вермахта); место Фрича, главнокомандующего сухопутных войск, занял более покладистый фон Браухич. Но более важные изменения произошли в командной структуре армии, а именно: «инкубатор» молодых офицеров-нацистов в военном министерстве, предназначенный для координации деятельности трех родов войск, получил статус Высшего командования вооруженных сил (ОКВ). Во главе новой структуры встал послушный и удобный генерал Кейтель. Таким образом, Гитлер в характерной для него манере сформировал параллельное командование, дублировавшее и заменявшее Генеральный штаб армии, занимавший центральное положение в силовых структурах «реакции».

Козырной картой в «Английской политике» был герцог Виндзорский. Принц Уэлльский и король Эдуард VIII, во время своего короткого царствования он не делал ни для кого секретом свою веру в то, что мир в Европе зависит от союзничества Великобритании и Германии, как не скрывал своего искреннего восхищения Гитлером. После того, как из-за желания жениться на разведенной американке Уоллис Симпсон он был вынужден отречься от престола, Риббентроп потерял всякую надежду на успех своей миссии в Лондоне. В докладной записке он сообщал, что Британия приложит все усилия, чтобы помешать Германии занять в Европе доминирующее положение; еще он указывал, что причиной отречения от престола стала неуверенность британского правительства в том, что Эдуард будет поддерживать антигерманскую политику.

В октябре 1937 года бывший король Англии и его супруга посетили Германию «с целью знакомства с условиями быта и труда», как писала пресса. Эдуарду советовали отказаться от визита, так как его знакомство с достижениями Гитлера в области труда и быта рабочих могло быть использовано в пропагандистских целях, что на деле и вышло; в этом и состоял смысл приглашения. Гостей в поездке сопровождал лидер Трудового фронта, страдавший от алкоголизма доктор Лей. Поездка включала встречи с Гитлером и другими представителями верхнего эшелона режима у них в домах. Встречать гостей Гессу предстояло в конце месяца. В это время Ильзе, жена Гесса, носила под сердцем их первого ребенка и при мысли о встрече с «самой элегантной и светской женщиной века», как описывала она герцогиню Виндзорскую в письме матери Гесса, у нее голова шла кругом. «Можете себе представить, какая в моем нынешнем положении из меня светская дама! VVV». Ее опасения оказались беспочвенными. В следующем письме в Египет о герцогине она отзывалась как об «очень милом, очаровательном, отзывчивом и умном создании»; всех их просто покорила ее любовь к герцогу, «которую она даже не считала нужным скрывать от нас, иностранцев».

В качестве переводчика выступал Эрнст Боль, шеф «Иностранной организации» Рудольфа Гесса. Вероятно, об этом обеде в доме Гесса в Мюнхене рассказывал он на допросе в 1945 году:

«Мы все говорили о Германии и Англии. Во время беседы чувствовалось понимание между Германией и Англией, но не в дипломатическом или политическом смысле, оно исходило из глубины его (Гесса) сердца. Такого мнения он придерживался; сомневаться в этом не приходится».

В ходе беседы Гесс увлек герцога в свой кабинет на чердаке, чтобы показать свою коллекцию моделей военных кораблей и воспроизвести Ютландскую битву. Что касается Ильзе, то, по ее собственному замечанию, к концу обеда она «так чудесно разговорилась» с герцогом, что остальные заслушались и не выходили из-за стола.

Гесс и Ильзе очень надеялись, что их первым ребенком будет мальчик, и 18 ноября их ожидания оправдались. В то время Гесс жил с Гитлером в его роскошной резиденции со штаб-квартирой, возвышавшейся над Берхтесгаденом. Возведена она была вокруг виллы, которую они делили в ранние «годы борьбы» и носила имя Бергхоф, что можно приблизительно перевести как «Горный двор». Из письма к матери, датированного январем 1938 года, видно, что Гесс не был там частым гостем. Оно изобилует таким же количеством новых подробностей, как и письмо о «Трибуне», присланное из Ландсберга; как явствует из описания, там фюрер вел более ночной образ жизни, чем в Берлине; вечером он любил посмотреть фильм, а потом провести всю ночь за разговором и отправиться спать только утром. Раньше часа-двух дня он не просыпался. После обеда с адъютантами и гостями дома он в сопровождении свиты перебирался в специально построенный чайный павильон, откуда открывался величественный вид на Зальцбург. Потом группа возвращалась в дом, где Гитлер предавался мечтам о перестройке Берлина и других городов, изучая выполненные профессионалами планы и собственные рисунки. Одним из гостей, о ком Гесс упоминал в письме без подробного описания, был архитектор Альберт Шпеер.

По свидетельству Шпеера, в доме Гесс был редким гостем. Судя по его рассказу, на обед в Канцелярию в Берлине Гесс являлся примерно раз в две недели. Его обычно сопровождал адъютант с контейнером, в котором содержалась еда, приготовленная по специальной диете, ее подогревали на кухне Канцелярии. В конце концов, Гитлеру этот спектакль надоел, и он сказал Гессу, что если он не может есть пищу, приготовленную его собственным «первоклассным диетическим поваром», пусть ест дома. «После этого Гесс редко приходил обедать». С другой стороны, из воспоминаний Ханфштенгля следует, что Гесс никогда не был постоянным участником званых обедов и ужинов.

Значило ли это, что он на самом деле отдалялся от фюрера, как можно предположить на основании мемуаров и отчетов того времени, но не следует сомневаться, что сам Гесс расценивал это именно так. Он всегда ревниво относился к другим соискателям благосклонности Гитлера, даже в заключении в Ландсберге. Теперь люди, которых он выпестовал, в частности Гиммлер, Риббентроп и даже его собственный начальник по кадрам, Мартин Борман, имели прямой доступ к фюреру и могли получать распоряжения, которые по закону системы фюрера и по «решению фюрера» или «желанию фюрера» должны были оставаться в пределах командной цепочки их собственной империи. Согласно утверждению Боля после войны, Борман контролировал личный кабинет Гесса и всегда находился при Гитлере; «Он виделся с Гитлером раз в десять чаще, чем Гесс». Утверждение Боля находит подкрепление в мемуарах Ганса Франка, написанных в камере смертников; в противном случае оно рассматривалось бы как попытка освободить Гесса от ответственности за военные преступления, в которых он обвинялся. Борман, писал Франк, использовал свое положение в штабе Гесса, чтобы перекрыть влияние всех остальных партийных руководителей «под хитрым предлогом сохранения единства партии»; Гесс не только терпел это, но и активно тому содействовал, полагая, что таким образом распространяет собственное влияние при дворе фюрера: «Примерно с 1937 года Борман находился «подле фюрера» в полном смысле слова, раболепная, лицемерная, алчная до власти фигура, препятствовавшая всему доброму и путем тонкого расчета претворявшая все злое. То, что Гиммлер делал ради государства, систематично и истерично возводя тиранию, Борман делал ради движения».

Так Франк, вероятно, пытался избавиться от чувства собственной вины в том, что следовал за фюрером: успех Бормана и Гиммлера, безусловно, был предопределен их покорностью воле Гитлера. Как бы там ни было, но Гесса мучила их близость к Гитлеру. Его доктор, Людвиг Шмитт, вспоминал после войны, что Гесс говорил ему о волнениях, которые доставляли ему Борман и доктор Лей, узурпировавшие его положение при фюрере; по словам Шмитта, он не выдержал и разрыдался из-за смерти Рема, обвиняя себя в том, что настоял на казни, в то время как Гитлер хотел сохранить жизнь их старому товарищу.

Возможно, его мучили угрызения совести, хотя не только смерть Рема была тому причиной. Он страдал от того, что терял прежнюю близость с фюрером, и очень переживал, когда вождь отклонял его рекомендации по делам партии. В любом случае давали о себе знать ранние признаки нестабильности психического состояния Гесса. Частые приступы его болезни, выражавшиеся в резких болях в области живота, заставляли его оставаться в постели порой до двух недель кряду. Лейтген полагал, что это было «возможным проявлением очень неуравновешенного характера впечатлительного человека с чувствительной нервной системой», но еще он догадывался, что Гесс «был постоянно снедаем сомнениями насчет правильности выбранного курса, но все компенсировала его вера в гений фюрера».

Ту же идею выражал министр финансов Третьего рейха: «Он (Гесс) понимал, что борьба между добром и злом, неизбежная в процессе становления НСДАП, сказывалась на личности фюрера, которому предстояло решать, чей будет верх. Но его преданность фюреру не позволяла ему вмешиваться в процесс. Он страдал, но выхода не видел».

Как предположил Лейтген, его организм, по всей видимости, нашел выход через психосоматическое заболевание; сюда же можно отнести увлечение астрологией и всевозможными формами парамедицины, народными целителями, гипнотизерами, чародеями и диетологами. По словам Ханфштенгля, доходило до того, что он не мог отправиться в постель, не проверив с помощью лозы направление подземных вод. Несомненно, он преувеличивал, но Гесс и в самом деле страдал от бессонницы; он упоминал о ней, по меньшей мере, в одной речи, и его секретарша, Хильдегард Фат, рассказывала, как Гесс опробовал рекомендованное ему средство: лечь спать в пять часов вечера и встать для прогулки ранним утром.

Его интерес к народной медицине имел и положительную сторону. Германия традиционно славилась своими целителями, ратовавшими за жизнь на природе, естественные продукты и полный отход от городских привычек, что было созвучно положениям нацистского мировоззрения, призывавшим к возврату к простой жизни в непосредственной близости от природы, какой жили их германские предки. Гиммлер разделял увлечение Гесса народной медициной, собирал старинные народные рецепты и выращивал травы на обширных плантациях, обрабатываемых заключенными концентрационных лагерей; Гитлер принимал таблетки, приготовленные из фекалий болгарских крестьян. «Естественная» медицина не противоречила мистической биологической сути нацистского мировоззрения, в свете которого история предопределялась течением естественных биологических и расовых законов. Партийный отдел Гесса по народному здравоохранению, руководимый Герхардом Вагнером и занимавшийся сохранением генетического здоровья народа с помощью законов стерилизации, также стремился найти применение «естественной» медицине отдельно или в сочетании с традиционными методами и создать на этой основе действительно национал-социалистическую форму медицины. Вагнер был таким же энтузиастом, как и Гесс, но в борьбе против организованной оппозиции врачей, воспитанных в духе традиционной медицины, он вынужден был признать свое поражение.

Волнения Гесса, связанные с его положением при фюрере, вполне объяснимы, если вспомнить о его природной замкнутости и амбициях его энергичных и коварных соперников и подчиненных, но ничто не свидетельствовало об утрате им прежнего влияния или любви и доверия со стороны Гитлера, скорее наоборот. Гитлер вместе с Карлом Хаусхофером был попечителем, или крестным отцом, если выражаться религиозным языком, сына Гесса. Мальчика назвали Вольф-Рюдигер-Адольф-Карл, как писала Ильзе родителям мужа, «Вольфом» он был назван в честь Гитлера, носившего это имя «во времена борьбы», «Рюдигером» в честь «одного из наиболее замечательных персонажей германской саги», «Адольфом» – в честь фюрера, «Карлом» – в честь «Генерала». Более чем наглядный пример преданности Гесса Гитлеру и Хаусхоферу.

4 февраля 1938 года Гесс был назначен членом тайного совета министров. Можно было бы возразить, что жест этот ровным счетом ничего не значил, поскольку в системе фюрера не было места ни кабинетам, ни советам. Тем более что этот совет ни разу не заседал, во всяком случае, никаких сведений на этот счет не имеется. Все же день назначения знаменателен сам по себе, так как предшествовал объявлению о коренных изменениях в командной структуре в армии, что означало конец Генерального штаба как главного оплота консервативной оппозиции. Можно предположить, что Гитлер, таким образом, хотел отметить заслуги Гесса в падении фон Бломберга и фон Фрича, либо возместить ему моральный ущерб, нанесенный назначением Геринга рейхсмаршалом за вклад последнего в это же дело.

Решительные действия против генералитета готовились одновременно с взятием Австрии; решающую роль в подготовке сыграли интеллект Гесса и превосходная организация пятой колонны немцев, проживающих за границей. Он и Гиммлер стали первыми нацистскими лидерами, вошедшими в Вену в день аншлюса. А разве не могло быть такого, чтобы совет министров собрался неофициально под личиной тайного министерского совета обороны Рейха, назначение в который Гесс получил 30 августа 1939 года (за день до нападения на Польшу, ставшего началом Второй мировой войны), с тем, чтобы оговорить даты, намеченные Гитлером как решающие: начало аншлюса 12 марта 1938 года, затем присоединение Судетской области по Мюнхенскому соглашению 29 сентября 1938, аннексия куска Чехословакии 15 марта 1939 и, наконец, нападение на Польшу 1 сентября 1939 года? Если это не так, тогда трудно понять, зачем вообще был создан тайный совет. Даже если совет ни разу не заседал, все равно не вызывает сомнений важность разведывательных данных, полученных Гессом из западных столиц, в частности из Лондона, где, в конечном итоге, решалась судьба мира в Европе; можно не сомневаться и в том, что Гитлер пользовался рекомендациями его штаба до самого вторжения в Польшу. Гитлер присоединил Австрию и Чехословакию, и, как он предрекал на собрании «Госсбаха» в ноябре 1937 года, при этом ни Франция, ни Британия не пошевелили и пальцем. Есть все основания предполагать, что в центре событий стоял Рудольф Гесс со своим шефом секретной дипломатической разведки Пфеффером фон Саломоном.

Как оказалось, Альбрехт Хаусхофер тоже был замешан в этом деле; нынешнему герцогу Гамильтону в наследство достался географический атлас с обведенным районом Чехословакии, там же имеется примечание, написанное рукой его отца, в котором сказано, что таким образом Альбрехт Хаусхофер обозначил часть страны, которую хотел захватить Гитлер. Независимо от того, поставлял ли Гамильтон сведения SIS, он должен был сообщить их Галифаксу или Чемберлену.

В своем дневнике Ульрих фон Хассель в декабре 1938 года записал, что старые друзья Гесса, Брукманны, рассказали ему о его переживаниях из-за ноябрьских грандиозных погромов, получивших название «хрустальная ночь», когда разъяренные толпы людей громили еврейские магазины и предприятия. Гесс был угнетен, как никогда, и оставил у Брукманнов впечатление, что был «категорически против». Он пытался убедить фюрера воздержаться от подобного шага, но безуспешно; по его словам, реальным инициатором действий был Геббельс[159].

В августе 1939 года, когда Риббентроп заключил пакт с врагом, Советской Россией, и Гитлер отдал приказ о нападении на Польшу, защищать которую Великобритания должна была по договору, мир Гесса перевернулся, но ему ничего другого не оставалось, как уповать на гений фюрера.

То, что так оно и было, видно из его выступления на Седьмом ежегодном конгрессе немцев, проживающих за границей, в Граце, вечером 25 августа. За несколько часов до этого Гитлер отдал приказ на рассвете следующего дня приступить к осуществлению плана «Вейс» нападению на Польшу. Но был вынужден отложить его, так как Британия выразила готовность выполнить свои договорные обязательства, а Муссолини отказался от выполнения своих, однако Гессу к моменту выступления об этой отсрочке известно не было.

Он начал с того, что подчеркнул терпимость Германии к разнузданности поляков в отношении немцев, проживающих в пределах Польши, и пригласил британского премьер-министра Чемберлена посетить Польшу с инспекцией лагерей германских беженцев, чтобы собственными глазами увидеть и собственными ушами услышать жестокую реальность чинимых в Польше безобразий. Под бурю аплодисментов он сказал:

«Льется кровь, господин Чемберлен! Есть убитые! Гибнут невинные люди…

Однако ответственность за это несет Англия, которая говорит о мире и раздувает пламя войны. Англия, которая на протяжении многих лет отказывала Гитлеру во всех его предложениях, направленных на сохранение мира. Она не только отказывалась поддержать эти предложения, но до и после Мюнхенского соглашения угрожала Германии вооружением Чехословакии. Стоило Гитлеру пресечь этот очаг неспокойствия, как Англия начала подстрекать Польшу отклонять мирные предложения фюрера и добилась того, что теперь Польша представляет для Германии новую опасность, грозящую с востока».

Причина, продолжал он, кроется в том, что евреи и масоны хотят развязать против Германии войну, «против Германии, в которой они потеряли свою власть». Несмотря на все их старания, они не сумели склонить на сторону агрессоров Россию. «Германия и Россия подписанием пакта о ненападении внесли свой вклад в дело мира во всем мире». Выступление он закончил заверениями, что Провидение находится на стороне Германии, «потому что мы верим, что фюрера прислало нам Провидение для выхода из глубочайшей нужды. Поддерживая Гитлера, мы выполняем волю того, кто прислал нам фюрера. Мы, немцы, встанем под знамена фюрера, и пусть будет, что будет!»

Чемберлен и его министр иностранных дел, лорд Галифакс, подобно своим предшественникам в июле 1914 года, предприняли попытку помешать войне и созвали переговоры. Их линия совпадала с предложениями Альбрехта Хаусхофера, сделанными им в письме своему другу «Дугло» Клайдсдейлу 16 июля. Он предупреждал тогда, что «любой день во второй половине августа может стать фатальным», в связи с чем предлагал: так как «жуткие формы современного ведения войны» сделают благоразумный мир невозможным, нужно просто предотвратить ее начало. Он предложил компромисс: «кое-какие изменения в Польском коридоре» через восточную Пруссию и долговременное соглашение между Германией и Польшей, «базирующееся на значительных территориальных изменениях в сочетании с популяционными изменениями греко-турецкого типа…»

Письмо Хаусхофер отправил не из Германии, а во время плавания вдоль норвежского побережья, и настоятельно просил Клайдсдейла «самым тщательным образом уничтожить его после прочтения» В письме он добавил, что Клайдсдейл мог бы показать его «лично» лорду Галифаксу или его помощнику Батлеру, «если, конечно, ты посчитаешь это удобным»; но он не позволял делать какие-либо на этот счет записи или упоминать его имя, а само письмо подлежало уничтожению.

Под ним он подписался: «Всегда твой А.»

Клайдсдейл на деле показал письмо Уинстону Черчиллю и, вместо того чтобы уничтожить его, положил в свой сейф в банке. Судя по заговорщическому тону письма, Хаусхофер либо неофициально придерживался мнения оппозиции, либо хотел, чтобы у Клайдсдейла создалось такое впечатление. Предлагаемая им политика «умиротворения» перекликалась с сообщениями, приходившими в британское правительство от лидеров германской консервативной оппозиции, хотя он пошел несколько дальше их, предложив некоторые «территориальные изменения», с другой стороны, он не упомянул об основном моменте посланий оппозиции, о том, чтобы британское правительство дало Гитлеру понять, что применение силы вызовет противодействие силы. Действительно, при ближайшем рассмотрении содержания письма видно, что в нем нет ничего такого, о чем не хотел бы сообщить Галифаксу Гесс, видевший в дружбе с Британией краеугольный камень мировой политики, в то время когда истинный враг, с которым Риббентроп ведет переговоры, находится в Москве. Вскоре после этого активный член гражданской оппозиции, Ульрих фон Хассель, написал в дневнике, что впервые за все время существования режим дрогнул и пошатнулся. Риббентроп вел себя как «душевнобольной, на службе его не переносят, друзей у него нет» и с Гессом он больше не дружит. Можно предположить, что письмо Альбрехта Хаусхофера Клайдсдейлу было попыткой Гесса (не без согласия Гитлера) достичь нового «Мюнхенского» урегулирования вопросов по Данцигу, Польскому коридору и немецким поселенцам в Польше. Но британское правительство, обманутое однажды, не собиралось идти на крупные уступки Гитлеру «в обмен на обесценившуюся валюту простых соглашений».

Так что «английская политика» в конечном итоге потерпела провал. Чтобы избежать войны на два фронта, пришлось заключить договор с дьяволом. Когда разразился кризис, Гесс находился в Берлине. Сведения о нем имеются в уцелевших фрагментах дневника Гиммлера от 28 августа. В тот вечер Гитлер принял в Канцелярии британского посла. С собой он принес ноту, в которой Великобритания снова подтверждала готовность выполнить свои обязательства перед Польшей, там же говорилось, что справедливое урегулирование противоречий между Германией и Польшей откроет путь к миру, в то время как «провал… разрушит надежды на лучшее понимание между Германией и Великобританией, поставит страны на грань конфликта и может вовлечь в войну весь мир»[160].

Гитлер сказал, что ответит на другой день. После того, как посол ушел, пишет Гиммлер, Геринг, Гесс, Броденшатц и он (Гиммлер) присоединились к Гитлеру и Риббентропу в оранжерее; Гитлер пребывал в очень хорошем настроении и пародировал «выраженный английский акцент» посла. Несмотря на явное предупреждение, он не собирался останавливаться, в связи с чем сказал собравшимся, что теперь необходимо «направить британцам (или полякам) документ, являющийся образцом дипломатического искусства». Это служит ярким примером системы фюрера в поворотный момент. Вероятно, было слишком поздно, чтобы давать обратный ход; возможно, настоящий поворотный момент прошел летом 1936 года, в 1934 или в 1933 году. Сейчас Гитлер сделал вид, что доверяет своим ближайшим советникам по внешней политике и двум своим основным помощникам: заместителю Гессу и Герингу, считавшемуся к этому времени человеком № 2; но никто из них не хотел войны с Англией. Геринг посредством шведского предпринимателя Биргера Далеруса вел с Лондоном челночную дипломатию. Это продолжалось до и после утра 1 сентября, когда германская армия уже перешла границу Польского государства; он даже предложил лично полететь в Лондон (мысль эта, вероятно, запала Гессу в душу), но, насколько известно, ни он, ни Гесс в ту пору не могли усомниться в гении фюрера. Как явствует из дневниковой записи Гиммлера, ради Гитлера они были готовы пожертвовать сном и приступить к решению проблемы тотчас, потому что, как он им сказал, лучшие идеи посещают его на рассвете, между пятью и шестью часами утра.

Но Гитлер в такой же степени, как и все, был жертвой созданной им системы и ситуации. Все это удивительным образом совпадает с неумолимым ходом событий последних дней июля 1914 года, когда британское правительство в Лондоне решало исход битвы между своим неприятием войны и доводами чести и инстинкта самосохранения, в то время как в Берлине взвинченный от утомления канцлер кайзера, Бетман-Гольвег, напуганный стратегией адмирала Тирпица, ответил ему, воздев руки к небу: «Это необходимо, потому что армия хочет послать войска через границу».

3 сентября, через два дня после того, как германские войска нарушили целостность польских границ, Чемберлен при всем своем нежелании выполнил обязательства перед Польшей. Франция последовала его примеру. О душевном состоянии Гесса в тот момент можно судить на основании просьбы, с которой он обратился к фюреру, – позволить ему вступить в Люфтваффе с тем, чтобы летчиком отправиться на фронт. Гитлер знал его и потребовал от Гесса обещания, что тот летать не будет. Гесс сумел ограничить запрет годом.

Вслед за наступательными войсками по территории Польши шагали специально подготовленные эсэсовские отряды, в задачу которых входили облавы на представителей интеллектуальной и политической элиты и евреев. Пойманных они вешали и расстреливали, или использовали для развлечений, сопряженных со смертельным риском. Это положило начало кампании борьбы за расовую и политическую чистоту, очерченную в «Майн кампф». Можно не сомневаться в том, что Гитлер с самого начала намеревался дать ей ход под прикрытием войны. Во время Нюрнбергского партийного съезда 1935 года он сказал шефу народного здравоохранения Герхарду Вагнеру: «Требования и повороты войны заставят религиозную оппозицию согласиться на убийство неизлечимо больных». Тайные дискуссии относительно процедур и методов уничтожения этих несчастных, а также умственно неполноценных и больных с наследственными заболеваниями продолжались до лета 1939 года, когда Гитлер потребовал от преемника Герхарда Вагнера, доктора Леонарда Конти, развернуть программу. Конти отказался, так как Гитлер не дал ему официальных полномочий. Тогда Гитлер обратился к главе своей канцелярии, Филиппу Булеру, поручив ему и Карлу Брандту, доктору экстремистских национал-социалистических взглядов, заняться разработкой программы «эвтаназии» для «недостойных жить». Как заметил Мартин Борман, было ясно, что ограничиваться душевнобольными и неизлечимо больными Гитлер не намерен. В инструкциях, распространенных среди врачей, которые должны были поставлять материал для осуществления программы, вслед за душевнобольными и пациентами с врожденными заболеваниями перечислялись лица, помещенные в психиатрические лечебницы, душевнобольные преступники, а также те, «кто не имеет германского гражданства или не относится к немецкой или родственной крови». В объяснительной записке говорилось: «евреи, еврейская помесь 1-го или 2-го класса, негры, негритянская помесь, цыгане, цыганская помесь и т. д.». Эта программа не могла осуществляться без ведома и одобрения Гесса; как он констатировал в 1934 году, национал-социализм – «не что иное, как прикладная биология», и Герхард Вагнер был в его руках инструментом.

Примерно в то же время, когда Булер запустил программу, в июле 1934 года глава второй секции Канцелярии, Виктор Брак, поручил шефу криминальной полиции Гейдриха, Артуру Небе, разработать подходящий способ убийства. С этой целью Небе обратился к начальнику отдела химии и физики Института криминалистики доктору Альберту Видманну, который посоветовал использовать угарный газ; вскоре после этого началась работа над прототипом газовых камер, первые из которых были завершены той зимой.

Тот факт, что эти планы получили развитие непосредственно перед нападением на Польшу, прямо указывает на то, что главной движущей силой войны была расовая подоплека, лежащая в основе мировоззрения нацистов; более того, Роберт Джей Лифтон, исследовавший проблему медиков-нацистов, пришел к выводу, что она была первоначальной движущей силой:

«Глубочайшие импульсы, стоявшие за войной, имели отношение к последствиям стерилизации, прямому медицинскому убийству и геноциду». Если это так, то трудно представить, как Гесс, так близко связанный с Гитлером и Герхардом Вагнером, мог не понять, какая судьба уготована евреям в Европе.

Не мог он не знать и планов относительно Польши. Как Гейдрих пояснил руководителям своих ведомств и командирам зондеркоманд 21 сентября, польское государство должно исчезнуть с карты, а сами поляки, политические и интеллектуальные вожди которых подлежали ликвидации, должны были стать для Рейха мигрирующей рабочей силой. Политика эта не была скороспелым плодом побед «Блицкрига» над польскими вооруженными силами, а вытекала из фундаментального принципа «господствующей расы». После того, как короткая кампания завершилась 8 октября 1939 года и русские, согласно секретному протоколу пакта Риббентропа – Сталина, вторглись в восточную часть Польши, Рудольф Гесс вслед за Гитлером, Герингом и министром внутренних дел, доктором Фриком, поставил свою подпись на указе, провозглашавшем расчленение оккупированной немцами западной части Польши: она была поделена на новые германские гау (земли) и кусок на юге, получивший название «Польское генерал-губернаторство»; там для первой «краткосрочной» стадии надлежало сосредоточить всех евреев, чтобы затем приступить к «окончательному решению», по выражению Гейдриха, еврейского вопроса.

Великобритания и Франция не предприняли попытки спасти Польшу. Для этого у них попросту не было соответствующих военных планов и политической воли; в действительности Чемберлен и его консультант по политическим вопросам, Вильсон, еще задолго до нападения Германии на Польшу искали способы избавиться от обязательств, налагаемых на их страну договором. Более того, Чемберлен, Вильсон и министр иностранных дел лорд Галифакс, известный под именем «Святая Лисица», прозванный так из христианского благочестия и любви к охоте, все еще надеялись избежать войны без серьезных последствий. В этом плане они отражали взгляды как влиятельных группировок из королевской семьи и придворных кругов, крупных владетельных кланов, управляющего банком Англии, финансистов Сити, ведущих промышленников, газетных магнатов, государственных чиновников, влиятельных военных теоретиков и историков, в частности Дж. Ф. К. Фуллера и Бэзила Генри Лиддела Гарта, так и гуманистов-интеллектуалов и, как это ни странно, «миротворческих» групп, получавших инструкции из Москвы.

С политической точки зрения, война с Германией была сопряжена с губительными финансовыми затратами и определенным усилением государственной власти, что неминуемо разрушило бы либеральную демократию. Другими словами, она должна была разрушить существовавший порядок; вот как описывал ситуацию в период попустительства агрессору А. Д. Роуз, кандидат от лейбористской партии: «Тори ради сохранения классовых интересов были готовы пожертвовать интересами страны».

Подобно правящей верхушке в Германии, они продолжали вести с нацистами игру и после того, как настал час остановиться. Теперь, когда пришло время сделать решительный выбор, Чемберлен твердо верил, что если они продолжат войну, Британская империя непременно попадет в зависимость к Соединенным Штатам. Во влиятельных кругах собственников полагали, что истоком враждебного отношения США к Британской империи являются имперские экономические амбиции Америки. Зависимость от Америки включала крупные стратегические понятия. После двух десятилетий разоружения Великобритания не имела возможности одновременно противостоять Японии в защите своих владений и экономических интересов на Дальнем Востоке и сражаться с Германией на континенте и Италией в Средиземноморье. Поскольку память еще хранила живые воспоминания об ужасных потерях во время Первой мировой войны, государственная мысль ухватилась за традиционную для Британии идею «голубой воды», политику воздержания от ведения сухопутных боев с максимальным использованием для защиты родной земли и империи сил военно-морского и военно-воздушного флотов. После того, как время было упущено, все свелось к «наверстыванию времени, необходимого для восстановления британского военного могущества».

Финансовые возражения были не менее выраженными, чем военные и политические: банки Германии и Британии сотрудничали десятилетиями. Управляющий Банка Англии, Монтегю Норман, деловые круги Сити и большого бизнеса на основе англо-германского партнерства стремились преодолеть финансовое давление Соединенных Штатов и вернуть былое господство банковского капитала Великобритании. Экономическая политика Гитлера действовала в противоположном направлении, но в Германии имелись другие, разумные экономисты, а Гитлера можно было сместить.

Угроза большевизма была еще одним важным слагаемым в числе факторов, работавших против войны. Могучая, процветающая Германия представлялась наиболее сильным антидотом против распространения красной заразы. Молодой Джок Колвилл, только что назначенный одним из личных секретарей Чемберлена, запомнил разговор, состоявшийся у него с первым личным секретарем премьер-министра, Артуром Ракером, 13 октября. Ракер считал, что коммунизм являлся более серьезной угрозой, чем нацистская Германия; это была чума, для которой не существовало государственных границ; сейчас, когда Советский Союз глубоко внедрился в Польшу, западные европейские государства подверглись опасности: «Поэтому очень важно, чтобы с Россией мы держали ухо востро и не испортили в случае необходимости возможности объединения усилий с новым германским правительством в борьбе против общей опасности. Для этого в Германии нужна умеренная консервативная реакция; свержение настоящего режима силами высшего руководства армии».

В этом и состояла политика Чемберлена. А в тот момент два руководителя секретных служб, расположенных в Голландии, майор Стивенс и капитан Пейн Бест, пытались установить контакт с германской группой оппозиции, объединившейся вокруг бывшего начальника Генерального штаба Бека. О нем было известно, что он планирует поднять против Гитлера генералов. В группе работали двойные агенты. Посредником, с которым, в конце концов, встретились Стивенс и Бест, был Вальтер Шелленберг, глава иностранной контрразведывательной службы Гейдриха, представившейся им как «капитан Шеммель» из транспортной дивизии. Они обсудили условия мира, и британские офицеры сообщили ему о стремлении Чемберлена сотрудничать с «разумной» Германией (без Гитлера) и создать лигу европейских государств при руководящей роли Великобритании, цель которой противостоять воинствующему коммунизму. Шелленберг пообещал доложить обо всем своему начальству, чтобы затем, как следует из его признания американскому следователю в 1948 году, встретиться с британцами и обсудить детали силового отстранения Гитлера от власти. Далее он продолжал: «Более того, мы договорились, что, возможно, а эту возможность я не мог не учитывать, мне придется встретиться с лордом Галифаксом и отправиться к нему на аэроплане. В силу необходимости установления связи мы обменялись современным радиооборудованием и договорились о специальных секретных кодах и тому подобном».

Одновременно в Швейцарии встречался с британцами аристократ из судетских немцев, принц Макс цу Хоенлове. Они обсуждали возможность свержения Гитлера и последующего проведения мирных переговоров с Герингом; Хоенлове был членом финансово-промышленного «Круга друзей рейхсфюрера СС» и, хотя британцы этого не знали, действовал он от лица Гиммлера, возможно, и Риббентропа. С аналогичными предложениями обращался к британскому правительству шведский друг Геринга Биргер Далерус, в свою очередь, Альфред Розенберг отправил агента в Швейцарию для встречи с бароном де Роппом, своим связным с подполковником Британской воздушной разведки Уинтерботемом. Всеми ими руководило единодушное мнение, что война между Германией и Великобританией будет выгодна лишь для России и принесет единственный плод «большевизацию» Европы, включая Англию. Эта массированная «атака миротворческих сил» была грандиозным обманом, устроенным Гитлером, окрыленным молниеносной победой в Польше и исполненным решимости двинуться против своих западных союзников, чтобы уже ничто и никто не могло помешать осуществлению его замыслов.

Поиск контактов со стороны немцев Чемберлен и Галифакс восприняли как признаки истинного раскола внутри Германии; они были так уверены в положительных результатах, обещанных разведкой в Голландии, что 1 ноября Чемберлен доложил обо всем военному кабинету. Реакция оказалась не такой, какой он ожидал. Особенно безрадостно отреагировал Уинстон Черчилль, первый лорд адмиралтейства, и в частной беседе предупредил Галифакса о том, что немцы эти переговоры могут использовать, чтобы подорвать доверие Франции к Британии, что «может иметь роковые последствия».

Тем не менее, игра секретных служб продолжалась. «Шеммель» (Шелленберг) пообещал привезти в Голландию для встречи с британскими офицерами «генерала», готовящего путч против Гитлера. Встреча была запланирована на 8 ноября. В последний момент он отменил ее, наметив рандеву на другой день в кафе «Бахус» в Венло вблизи от таможенного поста на голландско-германской границе, В ту ночь по германскому радио передали сообщение о неудачном покушении на жизнь Гитлера после его ежегодной речи в пивной «Бюргербройкеллер» в Мюнхене, посвященной годовщине Мюнхенского путча. Стивенс и Пейн Бест, ехавшие в Венло на «Роллс-Ройсе» Беста, решили, что их «Генерал» уже попытался сделать первый шаг. Однако когда они приблизились к кафе «Бахус», бронированная машина с отрядом захвата СС, сокрушив шлагбаум, нарушила границу с германской стороны. В результате короткой перестрелки голландский агент получил смертельное ранение, а оба британца были взяты в плен и доставлены в Германию.

До сих пор не прекратились споры относительно цели «инцидента в Венло», поскольку Шелленберг был законченным лжецом, и его послевоенные признания следователю от начала до конца фальшивка. Напрашивается простое объяснение: это было задумано в тандеме с бомбой в пивной как обман или провокация, вполне в духе поджога Рейхстага. Как и в случае поджога, тактический контроль осуществлял Рейнхард Гейдрих; Шелленберг был его человеком, как и командир отряда захвата СС, штурмбанфюрер СС Альфред Науйокс. Хотя не было обнаружено никаких данных, позволивших бы связать Гейдриха с бывшим коммунистом Георгом Эльзером, действовавшим в одиночку и арестованным за то, что подложил бомбу в «Бюргербройкеллер», но инцидент явно отмечен его печатью. Важно заметить, что из службы безопасности никто не понес наказание за халатность. Сам Эльзер не подвергся пыткам и смерти, как участники покушения на жизнь Гитлера 20 июля 1944 года, а был до конца войны помещен в сравнительно мягкие условия концентрационного лагеря. Но в конце войны, незадолго до освобождения лагеря в 1945 году, по приказу гестапо его расстреляли.

Провокация в пивной и в Венло служила многим целям. Поскольку Стивенс и Пейн Бест действовали из Гааги с молчаливого согласия голландских и бельгийских властей, это можно было бы использовать как предлог для нанесения удара против Запада через Голландию и Бельгию или, как, похоже, случилось на самом деле, подкрепить дезинформацию о возможности такого удара с тем, чтобы вызвать сомнения относительно достоверности некоторых источников информации. Вероятно, главной задачей было усмирить тех генералов, которые возражали против зимнего наступления на запад и осторожно вынашивали старые планы ареста Гитлера – так как чудесное спасение фюрера, приписываемое органами пропаганды «Божественному Провидению», вызвало в Рейхе волну сентиментальности и преданности ему. Обнародованные 21 ноября результаты проведенного Гиммлером расследования покушения на жизнь Гитлера официально подтвердили существовавшее предположение, что Эльзер был исполнительным орудием британской разведки, действовавшей из «Британского террористического и революционного центра в Гааге».

Что касается роли Гесса в этой двойной провокации, то следует сказать, что выступать в пивной первоначально должен был вместо Гитлера он. Поскольку Гесс был замечен в попытках достичь соглашения с Британией, в дипломатических кругах ходило мнение, что его появление в ведущей роли на крупном празднике «старых борцов» в столице движения станет еще одним подтверждением того, что Гитлер хочет мира. Волю гневу Гитлер дал, вероятно, только после того, как контрразведка Шелленберга доложила, что Чемберлен ни при каких условиях не пойдет на мир с Германией, пока в ней существует фашистский режим. Это спровоцировало Гитлера устроить спектакль с покушением, чтобы иметь возможность обвинить Британскую разведывательную службу в подготовке «убийства». «И за ними, говорилось в официальном документе, стоят британские агитаторы войны и их преступные сателлиты, евреи».

Незадолго до инцидента в Венло скончался адмирал Синклер, глава MI 6 за пределами организации. Его преемником 29 ноября официально стал заместитель, сэр Стюарт Мензис, традиционно известный как «С». Черчилль возражал против его назначения, предпочитая видеть на этой должности моряка, директора морской разведки. Вероятно, его возражения основывались, главным образом, на том, что в Мензисе он видел человека, связанного с кругами, в которых еще поговаривали о компромиссном мире с Германией. Поскольку круг включал таких влиятельных членов военного кабинета Чемберлена, как Галифакс, сэр Сэмюэль Хор и сэр Джон Саймон, его мнение оказалось в меньшинстве.

Мензис стал замечательным «С». Его сравнивали с несравненным мастером разведки сэром Френсисом Вальсингамом. Он родился в семье, занимавшей центральное место в иерархии британской власти. Ходили слухи, что он был незаконным сыном принца Уэлльского, ставшего позже Эдуардом VII, но достоверно известно, что его отцом был сэр Джордж Холфорд, сановный вельможа при дворе Эдуарда, позже женившийся на матери Мензиса, признанной красавице и фаворитке двора. В книге «Кто есть кто» Мензис называет себя сыном леди Холфорд.

Подобно Гитлеру и Гессу, он прошел крещение огнем Первой мировой войны по ту сторону Ипра. Он служил с 1914 по 1915 год, проявляя большое мужество и хладнокровие, хотя в глубине души ненавидел бойню, унесшую жизни всей его группы из Итона и полковых офицеров, с которыми пошел на войну. В конце 1915 года он получил назначение в отдел разведки при штабе главнокомандующего во Франции; это занятие стало делом его жизни. Вскоре он проявил себя блестящим офицером разведки и после войны был приглашен на работу в отдел, созданный для противостояния коммунистической угрозе в Англии, откуда он попал в британские спецслужбы.

Людям посторонним Мензис представлялся человеком замкнутым, преданным своему лейб-гвардейскому конному полку и «Боуфортскому охотничьему обществу». Но его истинные качества были известны только узкому кругу избранных. Скрываясь в тени «либеральной демократии», этот круг все еще удерживал полноту власти в стране, империи и мире, а на Соединенные Штаты смотрел с не меньшим подозрением, чем на коммунизм, ибо они слишком далеко протянули щупальца экономики. Своей работой Мензис занимался, главным образом, в штаб-квартире SIS, располагавшейся по адресу: Бродвей, 54, по соседству с парком Сен-Джеймс; а клуб «Уайтс» он использовал для вербовки агентов из богатых семейств с хорошими связями, которых называл своими «почетными корреспондентами» и готовил для исполнения в Великой Игре особых заданий.

У Черчилля имелись все основания, чтобы возражать против его назначения на должность «С». Мензис имел непосредственное отношение к провалившейся попытке британских спецслужб обойти Гитлера и договориться с германской оппозицией. Черчилль не только усматривал в этом потенциальную опасность для англо-французского союза, он не верил в «разумную» Германию вообще; для него германский военный экспансионизм (с Гитлером или без него) представлял величайшую угрозу. Судя по отношению германской военщины, требованиям германской оппозиции и открывшимся впоследствии целям большого бизнеса, он оказался прав. Кроме того, он хорошо понимал, что для победы над Германией требовалось деятельное участие Соединенных Штатов, и он знал, что Мензис к Америке не расположен и испытывал к этой стране, по меньшей мере, прохладные чувства. Но главным препятствием было то, что Мензис являлся ключевой фигурой в тесном сплетении высших кругов тори, двора, Сити и государственной службы, видевших в сближении с Германией или даже негласном союзе с ней в борьбе с коммунизмом единственную возможность сохранить империю. Судя по развитию послевоенных событий, они были правы.

Одним из наиболее выраженных лоббистов, выражавших эту точку зрения непосредственно перед войной, был Кеннет де Курси, секретарь и офицер разведки группы Имперской полиции. Зная о его общественных и политических связях, распространявшихся на двор и крупных землевладельцев, уже с 1935 года с де Курси искали встреч армейские офицеры, обеспокоенные несоответствием между имперскими обязательствами Великобритании и ее сокращенными в годы разоружения вооруженными силами. Первым и наиболее дальновидным из них оказался подполковник гренадерского полка У. С. Пильчер, близкий друг Стюарта Мензиса, как и Мензис, потерявший на войне почти всех своих товарищей. Потом он служил в Восточной Европе и воочию видел ужасы большевизма. Он также был хорошо знаком с Францией и, предвидя ее падение, континентальное союзничество с ней считал глупостью. В правоте этих взглядов де Курси убедился, путешествуя за границей сам. Свое мнение он изложил в отчете Мензису, который, в свою очередь, направил его Галифаксу и Чемберлену. Вследствие чего Чемберлен попросил присылать отчеты де Курси непосредственно ему.

Де Курси позаботился о том, чтобы его взгляды стали известны в ведущих кругах континентальных столиц. В частности, он распространял мнение, что Великобритания не заинтересована в участии в сухопутных сражениях и предпочитает дать Гитлеру и Муссолини свободу действий в отношении Советского Союза. Эти взгляды, не совпадая с политикой тогдашнего министерства иностранных дел, стремившегося восстановить пошатнувшуюся роль Великобритании в условиях новой Европы, воплощали суть стремлений Чемберлена. Де Курси (герцог де Грантмесниль-Лоррейн) подтвердил, что в действительности выражал мнение Мензиса и его ближайшего окружения; такого же мнения придерживался самый престижный военный писатель того времени, Бейзил Лидделл Харт, и оно находило отклик во всех трех родах войск. Очевидно, благодаря своей службе дипломатической разведки, руководимой Пфеффером фон Саломоном, и собственным контактам, Гесс знал о существовании этого мощного консенсуса. Так, летом 1939 года генерал сэр Йен Гамильтон пригласил его к себе в гости в Шотландию, где Гессу предоставлялась возможность познакомиться с Лидделлом Хартом. Это позволяет понять, почему в августе 1939 года Гитлер был так уверен, что Чемберлен найдет способ воздержаться от своих обязательств по отношению к Польше.

Этой позиции Британия продолжала придерживаться не только после начала войны, но и после позора Венло. 8 января 1940 года лорд Галифакс пригласил для беседы Лонсдейла Брайанса, агента лорда Брокетта, исповедовавшего прогерманские взгляды. Он официально поручил ему встретиться в Швейцарии с Ульрихом фон Хасселем, представителем гражданской оппозиции Гитлера. Встреча произошла в Аросе 22 февраля. Брайанс явился под видом врача, лечившего сына фон Хасселя. Он сообщил, что в случае смены настоящего режима в Германии британское правительство не воспользуется политической нестабильностью в стране, а приложит все усилия, чтобы добиться прекращения военных действий и установления продолжительного мира. Со своей стороны, фон Хассель написал по-английски записку, предназначавшуюся Галифаксу, в которой констатировал, что все «серьезные люди в Германии» считают важным «остановить эту безумную войну как можно скорее». Он предложил Австрию и Судеты оставить в составе Рейха и восстановить независимость Чехии и Польши с границами, существовавшими до 1914 года; в записке, однако, не говорилось ни слова о том, что делать с частью Польши, оккупированной Советским Союзом. Вернувшись в Англию 24 февраля, Брайанс о результатах встречи доложил постоянному помощнику министра или неполитическому руководителю министерства иностранных дел, сэру Александру Кадогану, который дал ему «добро» на повторный визит в Швейцарию в апреле.

Тем временем владелец группы газет «Экспресс», лорд Бивербрук, друг и товарищ по Первой мировой войне Черчилля, решил поддержать кампанию борьбы за мир, развернутую членом парламента правого крыла от лейбористской партии Ипсуича, P.P. («Диком») Стоуксом. В своих «Санди Экспресс» и «Ивнинг Стэндарт» Бивербрук напечатал статьи Лидделла Харта, признавшись, что сам является одним из его «учеников». В то время Лидделл Харт был настроен более чем пессимистично. На вопрос редактора «Санди Пикториал», что делать, он ответил: «Как можно быстрее договориться (с Германией) на максимально выгодных условиях». Он говорил, что ситуацию оценивает с точки зрения человека, изучающего войну, и, преграждая путь вождю наполеоновского масштаба (чего он не видел), Британия не имеет шанса избежать поражения. Лидделл Харт писал также неофициальные доклады о стратегической ситуации для Ллойда Джорджа, премьер-министра от либеральной партии, приведшего страну к победе в Первой мировой войне. Ллойд Джордж верил, что его снова призовут, на этот раз, чтобы договориться о мире, но он боялся, что теперь они находились в положении слабости, ибо перспектив для победы он тоже не видел.

Кроме того, Бивербрук, по словам сэра Роберта Ванситтарта, был «дружком мистера Кеннеди (известного своими пораженческими настроениями посла США в Лондоне) и большей части команды «Деньги в нашем времени» – отряда Пятой колонны». Ванситтарт, возглавлявший до войны министерство иностранных дел, подобно Черчиллю, громогласно заявлял об опасности, которую представляла собой гитлеровская Германия, и пытался пробудить своего преемника и его администрацию к активным действиям. Чемберлен назначил его на маловразумительную должность главного консультанта по дипломатическим вопросам, советуясь на деле с далеким от реальности Вильсоном. В марте 1940 года Ванситтарт предупредил, что «Бивербрук со своей борьбой за мир только наделает вреда, окажет большую услугу германской пропаганде. Поэтому его следует остановить… Ибо мир в его понимании для всех нас через пару лет закончится перерезанными глотками…»

Черчилль придерживался такого же мнения.

В апреле 1940 года с вторжением немецких войск в Норвегию на западе началась «настоящая» война (сменившая «войну странную»). Недовольство политикой Чемберлена достигло апогея, когда его кампания начала давать сбои, и он нехотя подал в отставку. Назрела необходимость создать «национальную» коалицию, способную сплотить страну в кризисе и, поскольку лейбористская партия отказалась служить под началом избранника консерваторов лорда Галифакса, сформировать правительство было поручено Уинстону Черчиллю. По совпадению день, когда он вступил в должность, 10 мая, стал началом «Блицкрига» на западе с отвлекающим маневром в Голландии и Бельгии.

В Черчилле Великобритания нашла лидера, который руководствовался инстинктом, чувствами, воображением. Черчилль не имел формального академического образования, но, имел тенденцию к упрощению сложных проблем и импровизации решений – «ум, ни в коей мере не рассудительный, не логический, не аналитический», констатировал его доктор лорд Моран.

Джок Колвилл, личный секретарь Чемберлена, которого Черчилль оставил себе, заметил, что «его ум не пользовался накатанной колеей… внезапный каприз или неожиданное суждение заставало врасплох его семью и сотрудников не менее часто, чем кабинет министров или комитет безопасности».

В более традиционных консервативных кругах ему не доверяли, так как видели в нем беспечного авантюриста, лишенного рассудительности. Все же и он был знатоком войны, и его интуиция питалась широким охватом истории Великобритании. Он упивался стратегией войны. Свою роль он видел в свете своего предка, Джона Черчилля, первого герцога Мальборо (о котором написал книгу), и оценивал настоящую ситуацию по стандартам длинной вереницы войн, в которых Великобритания на чашу весов против континентальных тиранов выставляла свой морской флот и экономическое могущество. Таким образом, он видел дальше нынешней стабильности, так завораживавшей Ллойда Джорджа; он предчувствовал, что рано или поздно Гитлер и Сталин столкнутся; а пока требовалось как-нибудь продержаться и постараться втянуть в борьбу Соединенные Штаты. По материнской линии он был американцем, вероятно, это и определяло его взгляды; по словам сэра Йена Джекоба, «он мечтал о полном слиянии англоговорящих народов, историю которых он почти закончил писать».

Здесь приобрел значение еврейский вопрос. Черчилль придерживался общепринятого взгляда, что Бальфурская декларация 1917 года, по которой Великобритания гарантировала евреям постоянный дом в Палестине, мобилизовала евреев и, что более важно, добилась поддержки западных союзников в Первой мировой войне американским еврейством, что, в свою очередь, обеспечило участие в войне Соединенных Штатов на стороне союзников. Обращение нацистов с евреями, начиная с 1933 года, сделало американское еврейское лобби верным союзником антигерманских сил и являлось хорошим орудием воздействия на настоящего президента Соединенных Штатов, Рузвельта. Еврейские ассоциации, со своей стороны, обхаживали Черчилля с середины 1930-х годов, видя в нем выдающегося политика Великобритании с антинацистскими взглядами. В этом плане Гитлер и Гесс имели все основания опасаться международного еврейского заговора против Германии; они сами создали предпосылки для него; трудно ожидать, чтобы древний и гордый народ безропотно согласился на остракизм, унижения, гонения и репрессии и не предпринял попытки организоваться против обидчиков. Одни только финансовые ставки были чудовищными, поскольку Геринг и его коллеги в финансовых и промышленных кругах Германии завладели банковскими и промышленными владениями евреев, явно намереваясь сделать экономику континента арийской вотчиной.

Черчилль имел близкие родственные связи с британской линией международного банковского дома Ротшильдов: первый барон Ротшильд был в казначействе советником его отца Рандольфа. Ему можно было доверить кабинетную тайну и в случае необходимости обратиться за ссудой. Когда лорд Рандольф Черчилль умер, он остался должен Ротшильду огромную по тем деньгам сумму – 66000 фунтов стерлингов. Уинстон Черчилль знал семью по обществу и в качестве гостя бывал в их загородном имении в Тринге в Хертфордшире. Вопреки или благодаря дружеским связям отца, Черчилль не был совершенно свободен от предрассудков в отношении евреев, доведенных Гитлером и Гессом до крайности. Он поддерживал сионизм сначала потому, что считал, что большевистская революция была делом рук евреев и что евреев с постоянным местом обитания в Палестине можно будет использовать для противостояния еврейским большевикам, потом потому, что полагал, что евреи в Палестине смогут служить бастионом Британской империи на защите Суэцкого канала, а после 1933 года – потому, что евреи стали естественными союзниками в его борьбе против угрозы нацизма.

Летом 1936 года он оказал поддержку Всемирному антинацистскому несектантскому совету, изменившему по его рекомендации название на менее политическое «Фокус». Совет был организован евреями совместно с профсоюзами для борьбы против нацизма. Основную финансовую поддержку оказывали британские евреи, главными источниками разведывательных данных служили еврейские банковские связи и немецкие евреи, эмигранты, бежавшие от Гитлера. Бивербрук, вероятно, не ошибся, когда в 1938 году писал, что в Британии против сближения с Германией работали, по меньшей мере, 20000 немецких евреев. В том же году Бивербрук аннулировал контракт Черчилля с «Ивнинг Стандарт», в результате чего Черчилль, и без того в долгах, вынужден был выставить на продажу свой дом, Чартуэлл; выручил его сэр Генри Стрекош, по происхождению моравский еврей, заплативший его долг, составлявший по тем временем солидную сумму в 18162 фунтов. Чартуэлл от продажи был спасен.

Было бы ошибкой думать, что Черчилль чувствовал себя обязанным или был подкуплен еврейством, или, с другой стороны, что он цинично использовал сионистов в своих интересах. Один из парадоксов его характера заключался в том, что, несмотря на властное и деспотичное отношение к коллегам и членам семьи, он испытывал чисто английское сострадание к неудачникам; и положение евреев в Германии, а после начала войны и в Польше, глубоко трогало его. Лидер лейбористской партии, Клемент Эттли, вспоминал, как однажды в палате общин, рассказывая ему о положении дел евреев в Германии, Черчилль обливался слезами. Тем не менее, нет сомнений, что сионистскую карту он разыграл для того, чтобы попытаться вовлечь в войну Соединенные Штаты. С грустью следует заметить, что за время войны для облегчения участи евреев в Германии он сделал не больше, чем Чемберлен в свое время для поляков.

* * *

Второй картой Черчилля была Советская Россия. Еще задолго до войны он предвидел, что единственный способ противостоять германскому военному экспансионизму состоял в объединении всех европейских государств, включая и Россию. Победить Германию можно было, лишь зажав ее со всех сторон в кольцо. Ошибка всех консервативных правительств, стоявших в Великобритании у власти до него, заключалась в том, что никому из них не пришло в голову искать союза с Россией, что, в конечном счете, толкнуло Сталина в объятия Гитлера и подготовило почву для войны. Обе службы безопасности, разведка MI 6 и контрразведка MI 5, были заражены антисоветским духом, что было большей частью обусловлено тем, что до прихода Гитлера к власти основную угрозу для безопасности страны представлял международный коммунизм; при Чемберлене обе контрразведывательные службы рассматривали коммунизм как главного врага, желающего вовлечь Великобританию в войну с Германией. Стюарт Мензис и его окружение, как и Черчилль когда-то, характеризовались как «страшные антибольшевики». Черчилль едва ли мог уволить Мензиса вскоре после того, как тот был утвержден в должности «С»; вместо этого своим связующим звеном с Мензисом и министерством иностранных дел, которому подчинялась SIS, он назначил своего личного секретаря, офицера, служившего в разведке со времен Первой мировой войны, майора Дезмонда Мортона. Однако почти немедленно он все же уволил главу и основателя внутренней службы безопасности, MI 5, сэра Вернона Келла.

Имеется много версий объяснений этому поступку. Келлу шел 66 год, он страдал от астмы; однако, как заметил один из офицеров MI 5 того времени, он был болен много лет, но «все же хорошо управлялся с работой… Так скоропостижно избавиться от человека, подобного Келлу, было большим просчетом Черчилля». Возможно, действительно, это было ошибкой. Возможно также и то, что это был точно просчитанный ход с целью избавиться от антикоммунистических настроений в службе и превратить ее, по сути, в антинацистскую организацию.

Что, несомненно, и имело место: первый внешний признак проявил себя 22 мая, когда Черчилль отдал приказ об аресте и заключении под стражу без суда и следствия члена правого крыла парламента, антисемита, Арчибальда Моля Ремсея, лидера британского союза фашистов, сэра Освальда Мосли, адмирала сэра Барри Домвайла, возглавлявшего другую организацию, нацеленную на сотрудничество с Германией, под названием «Линк», а также большинства членов возглавляемых ими организаций. Три дня спустя Келл получил уведомление об увольнении.

Тем временем в MI 5 внедрились советские агенты. В послевоенные годы много размышляли над тем, кто это мог быть и сколько. Подозрение пало на Роджера Холлиса, в 1940 году он был помощником начальника «Ф» отдела, занимавшегося наблюдением за политическими партиями экстремистского толка, в частности, за коммунистической партией Великобритании; Грэма Митчела, под его началом следившего за фашистскими экстремистами; Гая Лидделла, директора отдела «Би» – контрразведки, – по чьей рекомендации на службу устроились известные предатели Энтони Блант и Гай Бергесс; Максвелла Найта, главу Би 5 би, работавшего в тандеме с «Ф» отделом по слежению и внедрению агентов в потенциально подрывные группы, включая общество коммунистов Оксфордского и, предположительно, Кембриджского университетов; и целый ряд других.

Группа имперской полиции, взгляды которой представлял де Курси до войны, была распущена, но он сохранил тесные связи с ее бывшими, особенно влиятельными членами, которые все еще оказывали сильное сопротивление вступлению в войну с Германией, руководимые имперскими не прогерманскими или антисемитскими – соображениями организаций, борьбу с которыми начал Черчилль. Де Курси работал в редакционной коллегии «Ревью оф Уорлд Аффеарс», ставшей позже «Интеллидженс Дайджест» и широко освещавшей эти взгляды. Он утверждает, что патроном «Русской группы» шпионов был покойный Виктор Ротшильд, третий барон. Ротшильд, вступивший в MI 5 накануне войны, общался с Черчиллем в светских кругах, но знакомы они были не только благодаря семейным связям: он и его первая жена были членами довоенной команды Черчилля, боровшейся «против курса умиротворения». В ту пору он был блестящим, энергичным выпускником Кэмбриджа, ставшим впоследствии стипендиатом Тринити-колледжа того же университета. Он дружил с некоторыми пользовавшимися дурной славой членами секретного эстетического общества «Апостолы», противопоставившего свою мораль общественной. Позже они были завербованы как советские агенты. Де Курси не сомневается, что он был их спонсором: «Этих блестящих молодых людей Ротшильд видел в Кембридже, каждый из них имел ту или иную слабость, и он не преминул использовать ее в своих интересах, полагая, что они проберутся в более высокие сферы. В нацистах он видел величайшую угрозу для еврейского народа и был готов обратиться за помощью к русским. Он воодушевлял этих молодых людей и помогал финансово, поддерживал их и защищал тылы».

Де Курси был для «Русской группы» главной целью; советская брошюра, озаглавленная «Враги России в Британии», из своих 70 страниц 39 посвятила нападкам на него. Ясно, что его положение и связи позволяли ему знать своих врагов в Британии. Таким образом, можно предположить, что его обвинения в адрес Ротшильда не в том, что он передавал информацию, а в том, что помогал тем, кто делал это, имеют веские основания. То же можно сказать и о других его подозреваемых: Холлисе, Митчеле, Гае Лидделле, Максвелле Найте и прочих.

Все не так надуманно, как кажется; более того, это, похоже, способно объяснить то, что не поддается иному объяснению: во-первых, в военное время в службы безопасности страны попало значительное число бывших коммунистов; во-вторых, как убедительно продемонстрировал Питер Райт, позже на пути расследования советского проникновения в MI 5 и MI 6 было поставлено слишком много непреодолимых препон, и масса времени потребовалась, чтобы выявить несколько (далеко не всех) предателей; следствие не принесло удовлетворительных результатов до сего дня. Не следует забывать о состоянии умов в тот период между войнами: интеллигенция, испытавшая от войны и ее последствий разочарование, презирала систему, сделавшую войну возможной, обрекавшую рабочих на безработицу и жалкое существование. Противопоставляя собственные суждения старым религиозным догмам, традиционной морали и простой любви к родине, она забыла или не знала о практических результатах предыдущих опытов утопической политики и с легкостью становилась жертвой марксистской пропаганды, искренне полагая, что советский коммунизм является глашатаем нового рассвета для человечества. Эта среда была благодатной почвой для сталинских вербовщиков, и они настолько хорошо преуспели, что о размахе их работы до сих пор не говорится.

Возможно, увольнение Вернона Келла в этом свете стоит расценивать как негласную поддержку Черчилля «русской группе». Как бы то ни было, но после его назначения премьер-министром MI 5 перенаправил свои усилия против врагов справа и всех тех, кто подозревался в стремлении заключить компромиссный мир с Германией, в то время как левое крыло могло жить относительно спокойно.

Безусловно, Черчилль не был попутчиком левых. К международному коммунизму и страшному варварству Сталина, заимствованному у него нацистами, он относился с не меньшим здравомыслием, чем Гитлер или Гесс. Выбор между ними он сделал, руководствуясь не моральными, а имперскими интересами, ибо был истинным представителем высших кругов тори, двора и государственной власти и во что бы то ни стало стремился сохранить могущество и славу Британской империи. Хотя, по правде говоря, было уже слишком поздно, и какой бы выбор он ни сделал, империя была обречена. Разыграв германскую карту, он открыл бы путь к господству Гитлера на континенте, после чего Великобритания, сохранив внешние атрибуты могущества, королевское семейство и власть над большими участками мира, неминуемо должна была бы подчиниться «новому порядку» и стать в политическом и социальном плане унифицированной. От либеральной демократии не осталось бы и следа, как не осталось бы и следа от британских евреев и прочих представителей «низшей расы» и тех, кто исповедовал радикальные левые взгляды. С другой стороны, если будут разыграны американская и русская карты, империя станет пешкой в руках Соединенных Штатов и будет вынуждена приспособиться к американской экономике, ее социально-политическим целям, в то время как в Западной Европе, а, может, и на всем континенте будет доминировать советский коммунизм. Компромиссный мир давал выигрыш во времени, но выбор рано или поздно все равно пришлось бы сделать.

Черчилль свой выбор сделал перед войной. Встав у кормила власти, он непреклонно следовал ему до логического завершения. Он обладал юношеским пылом и закаленным в невзгодах сердцем. Детство его, как и Гитлера, носило печать травмы, но в его случае речь идет об отсутствии родительской любви. Он знал, что такое отчаяние, и ощущал эту черную пропасть, которую окрестил своим «черным псом» и в зрелом возрасте. Вероятно, только такой человек, не аналитик и психически неустойчивый, но наделенный известной долей безрассудства для преодоления неожиданных препятствий, был способен вытащить страну из развивающегося кризиса. Первые признаки дали о себе знать, когда германские бронетанковые колонны, с легкостью разметав французские войска, отделили их от Британских экспедиционных Сил. Французское правительство покинуло Париж, и Муссолини согласился объединить с Гитлером свои усилия. 22 июня Франция официально капитулировала.

Черчилль дрогнул только раз, когда согласился уступить просьбе Галифакса, оставленного им на должности министра иностранных дел, отправить Муссолини послание с предложением провести мирную конференцию, но в тот же день, подавив импульс, пересмотрел решение. После эвакуации большей части Британского экспедиционного корпуса из Дюнкерка он сказал стране и Гитлеру: «Мы пойдем до конца… мы никогда не сдадимся», но будем бороться «до тех пор, пока с Божьей помощью новый мир со всей его мощью и силой не выступит на защиту и освобождение старого».

Народ внял ему. Вот как представил это лорд Глэдуин: «Мы знали, за что боремся. Больше не было сомнений насчет того, как выиграть войну; мы должны были выиграть ее, и точка. Черчилль, как мне кажется, был символом этого коллективного чувства»[161].

* * *

Если Уинстон Черчилль разделял обеспокоенность (уже с середины 1930-х годов) британских спецслужб деятельностью заграничных организаций, которые он называл «нацитерами» на территории Великобритании, то на Уайтхолл (британское правительство) они не произвели никакого впечатления. Повторяющиеся требования MI 5 об их запрете отклонялись. Однако руководству контрразведки было поручено составить подробный план по проведению ареста всех важных членов этих организаций, «если и когда Министерство внутренних дел примет решение об этом». Начальники полиции получили копии картотек соответствующих организаций с инструкцией, что по получении телеграммы с кодовым словом «АНАСБОНА» – его составили как аббревиатуру названия «АНти САБОтаж НАцисты», – кого они должны арестовать. Но телеграмма была отправлена только после официального запрета организаций, когда началась война[162].

Уинстон Черчилль, который на протяжении полувека активно поддерживал и иногда критиковал свои собственные британские спецслужбы, сформулировал: «Чем глубже видишь назад, чем дальше можешь видеть вперед».

* * *

…В истории британской разведки, да и, вероятно, во всей истории секретных служб, не было другой такой организации, которая бы столь гениально разрабатывала и столь успешно осуществляла отвлекающие маневры, как во время Второй мировой войны. Тар Робертсон настолько воодушевлял своим энтузиазмом вновь рекрутированных сотрудников, что многие из них поразительно быстро осваивали искусство введения в заблуждение. Одним из таких стал 25-летний лейтенант Военно-воздушных сил Чарльз Чалмондели, выпускник Оксфорда и пришедший в 1940 году в разведывательный отдел MI 5 из Министерства воздушного транспорта. Тар писал о нем позднее, как о «необыкновенном и симпатичном человеке, служившим в моем отделе зачастую генератором идей». Заместитель же Робертсона Джон Мариотт характеризовал его как «неисправимого романтика из мира старых пьес плаща и кинжала». Одним из самых гениальных маневров, придуманных Чолмондели сразу после начала операции по подсовыванию противнику сфальсифицированных документов с целью ввести его в заблуждение относительно задач предстоящих действий союзников в районе Средиземного моря:

«Из одной больницы в Лондоне мы получаем труп (в мирное время это стоит обычно 10 фунтов), одеваем в форму соответствующего звания, наполняем его легкие водой и в один из внутренних карманов кладем документы. Потом тело сбрасывается в воду с самолета береговой охраны в определенном месте, с расчетом, что течением его отнесет к вражескому побережью… Информации, содержавшейся в этих документах, можно будет придать видимость намного более секретного характера, чем тому, что обычно распространяется по традиционным каналам разведки».

Чалмондели быстро заручился поддержкой лейтенанта-коммандера Ивена Монтагю – представителя Военно-воздушных сил в Комитете двадцати. 4 февраля они сообщили, что из больницы получен подходящий труп (безработного, отравившегося крысиным ядом), и получили добро на секретную операцию. Майкл получил фиктивные удостоверения личности, выданные Морской пехотой британских ВВС на имя Вильяма «Билла» Мартина, офицера штаба командующего комбинированных операций, вице-адмирала лорда Луиса Маунтбэттена.

В исходный план Чалмондели были внесены некоторые изменения. Для того, чтобы поддельные документы на трупе наверняка были обнаружены, из поместили в портфель, пристегнутый к запястью. А в карманы положили личные вещи и «письма» от его невесты. Вместо того чтобы сбрасывать тело с самолета, его решено было доставить на подводной лодке к испанскому побережью Уэльва, откуда течением его обязательно вынесет на берег. 15 апреля в 10 утра к Черчиллю пришел полковник Беван, отвечавший за операцию, с просьбой дать разрешение на ее начало. Премьер-министр «курил сигару, окруженный бумагами и черными и красными коробками с сигарами. Он с энтузиазмом дал добро на проведение операции по дезинформации. Согласие было получено также и от главнокомандующего силами союзников в Средиземном море генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра, от которого оно также требовалось. Если с первой попытки не получится, сказал он полушутя, то «мы вытащим труп и пустим его в плавание еще раз».

Хотя за проведение операции «Мясной фарш» отвечала не MI 5, ее вклад в это дело был весьма существенным. Монтагю попросил всех секретарш в принести ему свои фотографии, чтобы выбрать подходящую невесту по имени «Пам» для «майора Мартина». Выбор пал на секретаршу N. В портмоне «Мартина» был вложен привлекательный снимок в купальном костюме. Другая секретарша помогала составлять любовные письмо от «Пам» для карманов пиджака «Мартина». На фотографии в его паспорте был офицер Ронни Рид, который слегка походил на несчастного погибшего. В кармане «Мартина» были и билеты с оторванными контрольными корешками в один из Лондонских театров на 22 апреля, как намек на то, что он покинул Лондон после этой даты. На самом деле тело было погружено ранее этой даты на подводную лодку «Seraph», которая и доставила его к испанскому побережью. 22 апреля Монтагю и Чолмондели подарили секретаршам, которые помогали с фотографиями и любовными письмами от «Пам», билеты в театр, соответствующие тем самым с оторванными корешками, которые отправились в путешествие вместе с трупом. Все четверо после театрального спектакля устроили в ресторане «прощальный ужин с Биллом Мартином».

Почти через неделю, 30 апреля, ранним утром тело было выброшено на берег в районе Уэльва. Как и ожидалось, им заинтересовались представители франкистской Испании. Они открыли портфель, привязанный к запястью «Мартина», сфотографировали документы, и отправили их далее немецкой разведке. А тело передали позднее британским представителям. В портфеле находились рукописные письма Маунтбэттена и заместителя главнокомандующего британского Генерального штаба генерал-лейтенанта сэра Арчибальда Нэйя, а также оттиски руководства по комбинированным военным операциям, к которому якобы должен был написать предисловие Эйзенхауэр. Письма содержали дезинформацию о предполагаемой высадке союзников в Греции под кодовым названием Хаски. Через некоторое время содержание перехваченных и расшифрованных сообщений показало, что немцы полностью поддались на эту наживку. Записка, полученная Черчиллем во время его поездки в Вашингтон, была лапидарной: «Мясной фарш полностью заглочен». Даже когда наступление союзников началось не в Греции, а на Сицилии, немцы не подвергли сомнению истинность документов по «Мясному фаршу». Они решили, что союзники просто поменяли свои планы.

Подготовка к операции «Мясной фарш» убедила Даффа Купера, руководителя Службы внутренней безопасности, что наступило время ввести Черчилля в курс и других усилий по дезинформации и о существовании двойных агентов. Еще в марте 1943 года Ги Лидел в своем дневнике отмечал, что, несмотря на регулярные встречи премьер-министра с «С» и его большое внимание к работе Блэтчли-парка, он по-прежнему не знал об операциях Службы безопасности. Для ознакомления премьер-министра с работой спецслужб Дафф Купер выбрал показательный случай, который смог бы его воодушевить: дело двойного агента Эдди Чепмена.

До войны Чепмен жил в Лондоне и был профессиональным преступником, славился своей экстравагантностью, ездил на «бентли» и носил костюмы от “Savile Row”. В 1939 году он скрылся от Лондонской полиции на Джерси, где он позже попал в тюрьму за взлом и кражу. Перемена в его судьбе наступила после того, как немцы заняли острова в канале. Чепмен предложил немцам, в случае освобождения, свои услуги в качестве шпиона, и немецкая разведка пошла на это. В предрассветные часы 16 декабря 1942 года его выбросили на парашюте над сельской местностью в районе Кэмбриджшира – с поддельными документами, 990 фунтами в старых деньгах, портмоне, принадлежавшим погибшему британскому солдату, рацией и капсулой смерти. После полудня он объявился в местном полицейском участке и заявил, что у него есть важная информация для британской разведки. Его поместили в лагерь 020, где в течение нескольких дней коммандант Стефенс сделал из него двойного агента «Зигзаг». Трудно сказать, насколько подробную информацию получил Черчилль по делу Зигзага, но судя по всему, ему рассказали об операции, осуществленной в 1943 им по саботажу работы завода Хевилленд по производству самолетов в Хартфилде – месте производства бомбардировщиков типа «москито», которые использовались против немецких городов. На снимках видны были драматические картины разрушенных заводских цехов, накрытых брезентом. Курировавший Зигзага офицер Стефан фон Гронинг, который располагался в большой вилле в портовом городе Нанте, торжествовал удачу и отметил событие «шампанским для всех». В том же году на закрытой церемонии в Осло Зигзаг стал первым британским гражданином, получившим «Железный крест» «за свое выдающееся усердие и успехи». На самом деле «саботаж» на заводе Хевилленд был разыгранным спецслужбами обманом.

Другим примером, о котором Дафф Купер рассказал Черчиллю в марте 1943 года, был случай высокопоставленного офицера немецкой контрразведки под кодовым именем Арлекин. Он попал в плен в Северной Африке в ноябре 1942 года и был переправлен в Великобританию. Поскольку немцы знали о его аресте, не могло быть и речи, чтобы сделать из него двойного агента, но он мог бы быть полезен в другом отношении:

«Будучи уверенным в неизбежности поражения Германии, он собственноручно написал нам письмо с предложением о сотрудничестве – с единственным условием, что мы его не будем принуждать направлять оружие против немецких солдат. От него было получено большое количество секретных сведений, многое перепроверялось (и находило подтверждение), хотя ему об этом известно не было. Также он привлекался для консультаций и давал по интересующим нас вопросам полезную и содержательную информацию».

Служба безопасности считала, что Арлекину не свойственны «муки совести», и что он пошел на сотрудничество отчасти потому, что у него не хватало «гражданского мужества» пойти на условия жизни военнопленного. Он хотел скорейшего окончания войны. В апреле Петри пишет: «До сих пор он неплохо участвовал в игре, и можно исходить из того, что он будет продолжать в этом духе и дальше, если мы будем держать обещанные условия сделки».

Поскольку Черчилль весьма положительно отозвался о доложенных ему операциях MI 5 с агентами Зигзаг и Арлекин, Дафф Купер предложил, чтобы Служба безопасности ежемесячно направляла ему краткий отчет. Однако Петри, как и Лиддел, разделял опасения, что энтузиазм Черчилля может толкать его к необоснованным акциям: «В том, что мы будем иметь прямую связь с премьер-министром, который ранее вообще не знал о нашем существовании, есть явные преимущества. С другой стороны при определенной ситуации он может склониться к акционизму. Для нашей текущей работы это может оказаться губительным». Тщательно взвесив все за и против, Петри решил, что в интересах сотрудников Службы безопасности будет ежемесячных доклад Черчиллю:

«Вообще говоря, негативным моментов секретной работы является то, что результаты ее имеют в основном негативный характер, что означает, что чем лучше делается эта работа, тем меньше есть что показать. Кроме того, сама суть дела требует, что бы в ее секреты было посвящено как можно меньше народа. Поэтому будет справедливо, если премьер-министр и еще несколько высокопоставленных лиц, будут получать информацию о результатах деятельности секретной службы, которыми я сам весьма горжусь».

Особенное беспокойство руководства MI 5 вызывала возможная реакция министра внутренних дел Герберта Моррисона, члена коалиционного кабинета Черчилля от лейбористской партии. На одной из встреч Гай Лиддел, Дик Уайт, Тар Робертсон и Роджер Холлис решили, что в ежемесячном докладе не будет содержаться ничего о борьбе с подрывным действиями: премьер-министр может «обсуждать эту тему с министром внутренних дел, и если последний не будет иметь соответствующей информации, то мы можем получить неприятности». Их нежелание направлять ежемесячные доклады о работе своей службы Моррисону связано с одним случаем, произошедшем годом ранее: напечатанная в «Дейли Миррор» в марте 1942 года карикатура Филиппа Цекса вызвала гнев министра внутренних дел. На ней был изображен плот посреди Атлантического океана, на котором находился моряк с измазанным нефтью лицом, чей корабль был потоплен торпедами. Вероятно, Моррисон ошибочно расценил это, как намек на то, что во имя высоких прибылей нефтяных концернов приносятся в жертву жизни простых моряков. В архивах Службы безопасности не сохранилось уже никаких записей, но, вероятно, Моррисон потребовал MI 5 провести расследование. Возможно, опасаясь подобных требований о расследовании якобы подрывных действий, руководство MI 5 приняло решение ограничиться в докладах Черчиллю информацией о борьбе со странами «оси».

Для первого доклада разные отделы службы (за исключением отдела Холлиса) подготовили в целом 16 машинописных листов с одиночным междустрочным интервалом. Энтони Блант составил на их основе краткое резюме. Окончательный вариант в две с половиной страницы был подготовлен им вместе с Диком Уайтом. Так как Блант занимался подготовкой ежемесячных докладов Черчиллю вплоть до конца войны, можно с уверенностью предположить, что они попадали и к советской разведке, а может быть, и к Сталину лично. Москва могла получать и исходный подробный вариант и быть, таким образом, более детально информированной, чем Черчилль!

Первый ежемесячный «Доклад о деятельности Службы безопасности», отправленный Черчиллю 26 марта 1943 года, стал полным успехом, судя по реакции адресата. Премьер-министр красными чернилами написал на нем свою резолюцию «исключительно интересно». С этого времени, писал позднее Петри, Черчилль принимал «постоянное личное участие в нашей работе». Первый доклад начинался с обзора успехов британской контрразведки с начала войны:

«Всего к нам в руки попало 126 шпионов. 18 из них сдались добровольно. 24 человека оказались доступными и работают сейчас двойными агентами. 28 были задержаны на своих базах за границей, 8 – арестованы в открытом море. Кроме того, противнику было подставлено 12 настоящих и 7 мнимых человек в качестве двойных агентов. 13 шпионов были казнены, над 14 идет судебный процесс».

Как пример того, насколько всеобъемлюще немцы поверили дезинформации по операции «Двойные шпионы», в докладе приводился случай, когда абвер послал агенту Гарбо (имя которого, как и других агентов, не раскрывалось) 2500 фунтов и еще 250 000 песет было ему передано в Мадриде. Для Мутта и Джефа в районе Абердина был сброшен парашют с новейшей рацией, с оборудованием для проведения акций саботажа и 200 фунтами в банкнотах.

Судя по всему, при чтении первого доклада Черчилля больше всего заинтересовал Арлекин, и он запросил MI 5 о более подробной информации о том, какая от него получена разведывательная информация. В дополненном докладе премьер отметил красным следующий пассаж: «Арлекин утверждает, что все офицеры Абвера, как и он сам, убеждены в том, что Германия проиграет войну, если вооруженные силы русских не будут разгромлены в течение летнего наступления (1942 года)».

В абвере считают, что учитывая все увеличивающееся превосходство в производстве оружия со стороны большой тройки союзников (США, Великобритания и Советский Союз) их победа становится неизбежной». Через два месяца Служба безопасности докладывала Черчиллю, что Арлекин, сначала «предоставлявший ценнейшую информацию», теперь не идет на сотрудничество. Он надел свою немецкую военную форму и его переправили в лагерь для военнопленных:

«Он попросил освободить его от взятых обязательств: он понял, что союзники намерены навязать побежденной Германии унизительные условия мира. Он не хочет, чтобы у него было чувство, что он и несет ответственность за это унижение немецкого народа».

Черчилль versus Рузвельт

Я очень уважаю британские спецслужбы. С ними было очень сложно бороться: их агенты были настоящими невидимками. По большому счету, их сила опирается на их национальные традиции. В течение веков им позволяли действовать независимо от государства.

Филипп Бобков

Истории разведывательных служб Великобритании в первой половине ХХ столетия посвящены десятки трудов; в том числе исследованию темы выявления роли Уинстона Черчилля в ведении секретных операций.

Из последних трудов стоило бы упомянуть работу Д. Стаффорда[163], который значительно расширяет наши представления, в частности, о деятельности Управления специальных операций Великобритании – секретной организации, созданной в июле 1940 года для проведения диверсий и саботажа в оккупированной нацистами Европе. «Разжечь пожар в Европе» – так определил задачу Управления специальных операций Уинстон Черчилль.

Чрезвычайно интересны факты, освещающие вопрос об источниках информации двух военных лидеров. Черчилль с первых дней своего премьерства придавал исключительное значение получению секретных сведений. К началу 1941 года значительный их объем поступал от перехвата и расшифровки кодированных сообщений Японии. По инициативе Черчилля еще в 1940 году начался ограниченный обмен информацией между военно-морскими силами и армиями Великобритании и США. Помимо официальных каналов он широко пользовался секретной информацией, получаемой в частном порядке от разных лиц, – дипломатических служб и представителей средств массовой информации. Черчилль имел обыкновение доверять в равной степени и официальным, и неофициальным источникам информации. Но эти последние не всегда могли быть достоверными.

Черчилль, как документально подтверждается в книге, на протяжении всей своей политической карьеры проявлял повышенный интерес к разведке, личным агентам, к любым возможным каналам получения информации. Во время войны доверительные отношения связывали его с С. Мензисом, главой британской секретной службы. Мензис почти ежедневно наведывался в резиденцию премьер-министра на Даунинг-стрит, 10, снабжая его самыми свежими материалами «Ультра» – расшифрованными британскими службами донесениями вермахта. Они содержали огромное количество дипломатического материала о странах «оси», нейтралах, Франции (правительство Виши и движение «Свободная Франция») и других государствах. В Азиатско-Тихоокеанском регионе Черчилль полагался на своих частных агентов, таких, как бизнесмен Хью Уилкинсон. Назначенный после Перл-Харбора британским офицером связи с вооруженными силами США на Дальнем Востоке, Уилкинсон сблизился с Д. Макартуром и регулярно снабжал Черчилля сведениями о настроениях, суждениях и намерениях американского генерала.

На первых порах Черчилль не спешил делиться со своими союзниками (в первую очередь – с американским президентом Рузвельтом[164]) всеми секретами. После того, как британские эксперты в октябре 1940 года пришли к выводу об уменьшении риска германского вторжения на Британские острова, премьер-министр сохранил этот вывод в тайне от американского президента, рассчитывая не снижать шансы на получение от Америки финансовой поддержки. У. Доновану, который в начале 1941 года посетил Лондон, Черчилль также не сообщил ни о приостановке нацистами планов вторжения, ни о самом существовании системы «Ультра».

* * *

Эта история имеет свою предысторию.

Черчилль был центральной фигурой в силу постоянного внимания и поддержки, которые он оказывал системе «Ультра» (полное название «совершенно секретно ультра») – дешифровальной системе, тайна которой оставалась неразгаданной до 1974 года. И лишь в 1974 году офицер британской разведки полковник Уинтерботем был уполномочен сообщить миру о ее существовании. Историк Гарри Хинсли, тщательно изучив материал, опубликовал многотомную книгу о британской разведке и ее базе в Блетчли-Парк[165].

В усадьбе Блетчли-Парк, в восьмидесяти километрах к северо-западу от Лондона, на протяжении пяти лет работали тысячи человек, в том числе лучшие британские ученые – преподаватели и студенты Оксфорда и Кембриджа, которых Черчилль собрал в одном месте, синтезировав, таким образом, один огромный мозг. В 1940 году там обрабатывали около двухсот пятидесяти шифровок в день, в разгар войны эта цифра возросла до трех тысяч.

А все началось с машины под названием «Энигма», с помощью которой немецкие военные в тридцатые годы зашифровывали свои сообщения и условные сигналы. Эта машина осуществляла двести миллионов преобразований каждого знака, набранного на ее клавиатуре, поэтому считалось, что в тайну ее шифра проникнуть невозможно. Однако еще польские математики, завербованные варшавскими спецслужбами, сумели расшифровать несколько сообщений, зашифрованных на «Энигме». После капитуляции Польши ключ к шифру был передан французским разведчикам, которые, в свою очередь, посвятили в его тайну британцев. С тех пор в Блетчли-Парк мужественно сражались с «Энигмой» и ее секретами, чтобы, разгадав их, получить возможность перехватывать сообщения, которыми по радио обменивались враги, главным образом ставка и командиры на местах. Таким образом, британцы регулярно получали бы сведения о расположении войск и планах операций неприятеля.

Черчиллю повезло: его переезд на Даунинг-стрит совпал с первой победой «Ультры». В конце мая 1940 года дешифровальщикам из Блетчли-Парк с помощью «Колосса», прадедушки компьютера, удалось разгадать основной код Люфтваффе. И сразу же британцы собрали богатый урожай «полезных» сведений. Весной следующего, 1941 года британские специалисты овладели кодом немецкого военного флота, а весной 1942 года – ни много, ни мало кодом вермахта. Тем не менее, следует напомнить, что успеха добивались не только британские дешифровальщики. Немецкая военная разведка проникла в тайну кода флота Ее величества в начале 1940 года и пользовалась этим целый год. А понять смысл сигналов британского торгового флота для немцев не составляло труда вплоть до 1943 года.

…Идея создания системы «Ультра» возникла не на пустом месте. Еще совсем юным военный корреспондент Черчилль, принимавший участие в подавлении восстаний на Кубе, в Индии и Южной Африке, узнал, что разведка и внезапность нападения чрезвычайно важны для успеха военной операции. Уже тогда Уинстон понял, как важно располагать сведениями о готовящихся маневрах ничего не подозревающего противника, обвести его вокруг пальца, да так, чтобы он об этом и не догадался. Вот почему Черчилль придавал такое значение донесениям шпионов и тайных агентов. В самом начале своей министерской карьеры, еще до 1914 года, Черчилль уже играл немаловажную роль в этой области. К примеру, он активно поддерживал Асквита, когда тот в 1909 году создал Бюро секретной службы, состоявшее из двух отделов – военной контрразведки (MI 5) и разведки (MI 6). В 1910 году, заняв пост министра внутренних дел, Черчилль выступил с инициативой установить наблюдение за немецкими шпионами, находившимися на британской территории.

Однако, несмотря на то, что поначалу Черчилль возлагал надежды на спецслужбы, в 1914 году, он обратил взоры в сторону новейшей на тот момент системы, основанной на научных принципах и называвшейся Sigint (сигнальная разведка). Эта система позволяла получать информацию путем расшифровки сообщений, появлявшихся на волнах вражеских радиостанций. Сразу же после начала Первой мировой войны Черчилль, бывший в то время первым лордом Адмиралтейства, вместе с несколькими наделенными богатым воображением офицерами создал службу перехвата и расшифровки сигналов германского военного флота. Специалистов-дешифровальщиков первый лорд разместил прямо в здании Адмиралтейства, в знаменитой комнате номер сорок. Надо сказать, что труженикам комнаты номер сорок трижды несказанно повезло. Они только начали работать, когда в Финском заливе потерпел кораблекрушение немецкий крейсер «Магдебург». Русские моряки нашли у одного из погибших членов экипажа образец шифров, использовавшихся в немецком флоте, и передали находку британцам. Затем, уже в Тихом океане, экипажу австралийского военного корабля удалось заполучить еще одно немецкое руководство по шифровке. И, наконец, спустя некоторое время английское рыболовное судно, на этот раз в Северном море, выловило сетями чемодан, в котором лежала книжечка с кодами, принадлежавшая члену экипажа затонувшего немецкого эскадренного миноносца. Все то время, пока Черчилль оставался первым лордом Адмиралтейства, он продолжал с увлечением наблюдать за работой специалистов из комнаты номер сорок, в ходе которой закрепилось превосходство британских дешифровальщиков над иностранными коллегами.

В 1940 году сразу же после своего назначения премьер-министром Черчилль приказал начальникам штабов полностью пересмотреть принципы работы разведки, распределения заданий, организации снабжения собранной или расшифрованной информацией. В первую очередь премьер-министр отдал распоряжение относительно «Ультры», системы, державшейся в строжайшем, тщательно охраняемом секрете. Посвященных в эту тайну людей было очень немного. Даже ближайшее окружение премьер-министра – секретари и члены его рабочей команды – не знало о существовании «Ультры». В неведении пребывали, за редким исключением, почти все министры и даже большинство военачальников. Распределением полученной информации, представлявшейся с санкции центра и тщательно просеивавшейся, руководил майор Десмонд Мортон.

Из Блетчли-Парк перехваченные и расшифрованные сообщения направлялись полковнику Стюарту Мензису, а затем на Даунинг стрит. Во время путешествий за Черчиллем повсюду возили ящик, обитый красной кожей, в котором хранились тайны «Ультры». У Черчилля вошло в привычку каждый день, будь то в Лондоне или где-либо еще, повелительно вопрошать: «Где мои яйца?» Дело в том, что дешифровальщиков из Блетчли-Парк он прозвал «гусынями, несущими золотые яйца, но никому не сообщающими об этом громким гоготаньем»[166]. И правда, для Черчилля получаемая таким путем информация была самым настоящим золотом, в большей степени способствовавшим победе в войне, нежели слитки, хранившиеся в подземельях Английского банка. Это позволяло ему тщательно отслеживать операции и стратегические планы командования оси Берлин – Рим и, следовательно, загодя готовить ответные удары. Поэтому Черчилль, в глубине души всегда остававшийся военным, все время размышлял, что-то придумывал, рассчитывал, постоянно оттачивал собственную стратегию и тактику, опираясь на неисчерпаемый источник, ежеминутно пополнявшийся новой информацией[167].

* * *

После вступления США в войну связи с Британией по линии «Ультра» и «Мэджик» активизировались. Уникальный источник информации для Черчилля составили, в числе других, расшифрованные радиограммы японского посла в Берлине Х. Осима – близкого друга Риббентропа, вхожего к Гитлеру и другим руководителям Третьего рейха. В распоряжении американцев оказался документ о беседе, состоявшейся в марте 1942 года между Осима и Риббентропом (с ним были ознакомлены англичане). Подтвердив, что нацисты готовятся предпринять новое наступление на советско-германском фронте, Риббентроп утверждал, что Германия «не намерена заключать сепаратный мир со Сталиным… Даже если предположить, что Сталин одобрит такую идею, условия мира – закрытие Мурманска, Архангельска и уступка территории – будут таковы, что он не сможет их принять»[168]. Известно, что в июле советской стороне делались намеки на возможность прекратить сопротивление, если не будет открыт второй фронт и СССР окажется не в силах продолжать борьбу. Однако после встречи со Сталиным в августе 1942 года Черчилль сообщал Рузвельту, что ни малейшей ссылки на прекращение борьбы Москвой сделано не было[169].

В июне 1942 года, когда не без поддержки англичан появилось на свет возглавляемое Донованом Управление стратегических служб (УСС), британское Управление специальных операций заключило с ним соглашение о координации и разделе сфер диверсионных операций. К зоне совместной («50 на 50») ответственности были отнесены Бирма, Малайя, Суматра, Германия, Италия, Швеция, Швейцария, Португалия и Испания. Управление стратегических операций получило преобладающее влияния в Индии, Восточной и Западной Африке и – по крайней мере, до определения стратегических задач США – в Западной Европе. Зонами ответственности УСС объявлялись районы Азии (кроме Индии), Тихий океан, Финляндия и Северная Африка[170].

В дальнейшем были достигнуты и некоторые другие договоренности. В мае 1943 году, например, руководители американской армейской разведки и британской Государственной школы кодирования и шифровального дела (в Блетчли-Парк) заключили в Вашингтоне соглашение, которое предусматривало полный обмен всей информацией, получаемой благодаря перехватам сообщений армии и авиации Германии, Италии и Японии.

В целом, серией соглашений и договоренностей Британия и США были объединены в теснейший разведывательный союз[171]. На системе разведки и шпионажа основывалась политическая «ось» Лондон – Вашингтон. Сотрудничество, однако, было отмечено большим недоверием – таково исходное положение автора при анализе позиций Рузвельта и Черчилля и их активной роли в сфере разведки. Британская разведка при поддержке Черчилля прилагала все усилия к сохранению гегемонии Британии в таких узловых регионах как Балканы, Ближний и Средний Восток, Юго-Восточная Азия. Оба политических и военных лидера избегали при этом открытых конфликтов в своих личных отношениях.

С 1944–1945 годов у спецслужб США и Великобритании формулировались общие представления о «новой угрозе» – со стороны СССР. Здесь необходимо помнить о разных взглядах президента и премьер-министра на перспективы сотрудничества с советской страной. После Ялтинской конференции, напоминает автор, Рузвельт не разделял конфронтационные тенденции политики Черчилля в отношении СССР. До самых последних дней своей жизни президент надеялся сохранить союз военных лет и полагал, что исчерпаны еще не все шансы на послевоенное партнерство со Сталиным[172].

В 1957 году Черчилль писал, что страх и ненависть относятся к числу самых худших отрицательных сторон человеческой натуры. Судя по всему, Черчилль был, бесспорно, лично храбрым человеком и как во фронтовых условиях, так и в многочисленных политических баталиях, в дипломатической дружбе-противостоянии со своими союзниками.

Действительно, Черчилль и Рузвельт избегали открытых конфликтов в своих личных отношениях. Но в конце 1950-х годов, когда прошло уже пятнадцать лет после смерти Рузвельта, Черчилль мог бы сам себе признаться, что союзнические отношения между Великобританией и Соединенными Штатами Америки во время Второй мировой войны имели и обратную сторону[173]. Черчилль видел, как за тридцать прошедших лет (с начала ХХ столетия) Соединенные Штаты стремительно рванули к «сонму» великих мировых держав, отодвигая на вторые роли Британскую империю. Черчилль понимал, что США выстраивались как государство совсем по иным, чем Англия принципам, не создавая колоний и не поддерживая их «огнем и мечем». Дружба, как говориться дружбой, «табачок врозь»: английская разведка очень эффективно действовала на территории своего союзника по антигитлеровской коалиции. Знал ли об этом американский президент. Безусловно. Но Рузвельт посчитал, что должен быть на голову выше Черчилля, и пропускать мимо мелкие уколы своего партнера (как, впрочем, и Сталина).

Стоит, хотя частично напомнить речь У. Черчилля в Фултоне в 1946 году, это удивительный сплав откровений и недоговорок, причем – откровений, выстроенных на глубоком анализе и глубоком понимании ситуации, а недоговорок – на том, что не все и не всегда стоит говорить открыто: знающий, да поймет»:

«…Президент уже сказал вам о своем желании, которое, я уверен, совпадает с вашим, – чтобы я в полной мере был волен дать вам мой честный и верный совет в эти беспокойные и смутные времена.

Я, разумеется, воспользуюсь этой предоставленной мне свободой и чувствую себя тем более вправе сделать это, что какие бы то ни было личные амбиции, которые я мог иметь в мои молодые годы, давно удовлетворены сверх моих самых больших мечтаний. Должен, однако, заявить со всей определенностью, что у меня нет ни официального поручения, ни статуса для такого рода выступления, и я говорю только от своего имени. Так что перед вами только то, что вы видите.

Поэтому я могу позволить себе, пользуясь опытом прожитой мною жизни, поразмышлять о проблемах, осаждающих нас сразу же после нашей полной победы на полях сражений, и попытаться изо всех сил обеспечить сохранение того, что было добыто с такими жертвами и страданиями во имя грядущей славы и безопасности человечества.

Соединенные Штаты находятся в настоящее время на вершине всемирной мощи. Сегодня торжественный момент для американской демократии, ибо вместе со своим превосходством в силе она приняла на себя и неимоверную ответственность перед будущим. Оглядываясь вокруг, вы должны ощущать не только чувство исполненного долга, но и беспокойство о том, что можете оказаться не на уровне того, что от вас ожидается. Благоприятные возможности налицо, и они полностью ясны для обеих наших стран. Отвергнуть их, проигнорировать или же без пользы растратить означало бы навлечь на себя бесконечные упреки грядущих времен.

Постоянство мышления, настойчивость в достижении цели и великая простота решений должны направлять и определять поведение англоязычных стран в мирное время, как это было во время войны. Мы должны и, думаю, сможем оказаться на высоте этого жесткого требования.

Когда американские военные сталкиваются с какой-либо серьезной ситуацией, они обычно предваряют свои директивы словами «общая стратегическая концепция». В этом есть своя мудрость, поскольку наличие такой концепции ведет к ясности мышления. Общая стратегическая концепция, которой мы должны придерживаться сегодня, есть не что иное, как безопасность и благополучие, свобода и прогресс всех семейных очагов, всех людей во всех странах… Чтобы обеспечить безопасность этих бесчисленных жилищ, они должны быть защищены от двух главных бедствий – войны и тирании. Всем известно страшное потрясение, испытываемое любой семьей, когда на ее кормильца, который ради нее трудится и преодолевает тяготы жизни, обрушивается проклятие войны. Перед нашими глазами зияют ужасные разрушения Европы со всеми ее былыми ценностями и значительной части Азии. Когда намерения злоумышленных людей либо агрессивные устремления мощных держав уничтожают во многих районах мира основы цивилизованного общества, простые люди сталкиваются с трудностями, с которыми они не могут справиться. Для них все искажено, поломано или вообще стерто в порошок.

Стоя здесь в этот тихий день, я содрогаюсь при мысли о том, что происходит в реальной жизни с миллионами, и что произойдет с ними, когда планету поразит голод. Никто не может просчитать то, что называют “неисчислимой суммой человеческих страданий”. Наша главная задача и обязанность – оградить семьи простых людей от ужасов и несчастий еще одной войны. В этом мы все согласны.

Наши американские военные коллеги после того, как они определили “общую стратегическую концепцию” и просчитали все наличные ресурсы, всегда переходят к следующему этапу – поискам средств ее реализации. В этом вопросе также имеется общепринятое согласие. Уже образована всемирная организация с основополагающей целью предотвратить войну. ООН, преемница Лиги Наций с решающим добавлением к ней США и всем, что это означает, уже начала свою работу. Мы обязаны обеспечить успех этой деятельности, чтобы она была реальной, а не фиктивной, чтобы эта организация представляло из себя силу, способную действовать, а не просто сотрясать воздух, и чтобы она стала подлинным Храмом Мира, в котором можно будет развесить боевые щиты многих стран, а не просто рубкой мировой вавилонской башни. Прежде чем мы сможем освободиться от необходимости национальных вооружений в целях самосохранения, мы должны быть уверены, что наш храм построен не на зыбучих песках или трясине, а на твердой скалистой основе. Все, у кого открыты глаза, знают, что наш путь будет трудным и долгим, но если мы будем твердо следовать тому курсу, которому следовали в ходе двух мировых войн (и, к сожалению, не следовали в промежутке между ними), то у меня нет сомнений в том, что, в конце концов, мы сможем достичь нашей общей цели.

Здесь у меня имеется и практическое предложение к действию… Организацию Объединенных Наций необходимо немедленно начать оснащать международными вооруженными силами. В таком деле мы можем продвигаться только постепенно, но начать должны сейчас. Я предлагаю, чтобы всем государствам было предложено предоставить в распоряжение Всемирной Организации некоторое количество военно-воздушных эскадрилий. Эти эскадрильи готовились бы в своих собственных странах, но перебрасывались бы в порядке ротации из одной страны в другую. Летчики носили бы военную форму своих стран, но с другими знаками различия. От них нельзя было бы требовать участия в военных действиях против своей собственной страны, но во всех других отношениях ими руководила бы Всемирная Организация. Начать создавать такие силы можно было бы на скромном уровне, и наращивать их по мере роста доверия. Я хотел, чтобы это было сделано после Первой мировой войны, и искренне верю, что это можно сделать и сейчас.

Однако было бы неправильным и неосмотрительным доверять секретные сведения и опыт создания атомной бомбы, которыми в настоящее время располагают Соединенные Штаты, Великобритания и Канада, Всемирной Организации, еще пребывающей в состоянии младенчества. Было бы преступным безумием пустить это оружие по течению во все еще взбудораженном и не объединенном мире. Ни один человек, ни в одной стране не стал спать хуже от того, что сведения, средства и сырье для создания этой бомбы сейчас сосредоточены в основном в американских руках. Не думаю, что мы спали бы сейчас столь спокойно, если бы ситуация была обратной, и какое-нибудь коммунистическое или неофашистское государство монополизировало на некоторое время это ужасное средство. Одного страха перед ним уже было бы достаточно тоталитарным системам для того, чтобы навязать себя свободному демократическому миру. Ужасающие последствия этого не поддавались бы человеческому воображению. Господь повелел, чтобы этого не случилось, и у нас есть еще время привести наш дом в порядок до того, как такая опасность возникнет. Но даже в том случае, если мы не пожалеем никаких усилий, мы все равно должны будем обладать достаточно разительным превосходством, чтобы иметь эффективные устрашающие средства против его применения или угрозы такого применения другими странами. В конечном счете, когда подлинное братство людей получило бы реальное воплощение в виде некоей Всемирной Организации, которая обладала бы всеми необходимыми практическими средствами, чтобы сделать ее эффективной, такие полномочия могли бы быть переданы ей.

Теперь я подхожу ко второй опасности, которая подстерегает семейные очаги и простых людей, а именно – тирании. Мы не можем закрывать глаза на то, что свободы, которыми пользуются граждане во всей Британской империи, не действуют в значительном числе стран; некоторые из них весьма могущественны. В этих государствах власть навязывается простым людям всепроникающими полицейскими правительствами. Власть государства осуществляется без ограничения диктаторами либо тесно сплоченными олигархиями, которые властвуют с помощью привилегированной партии и политической полиции. В настоящее время, когда трудностей все еще так много, в наши обязанности не может входить насильственное вмешательство во внутренние дела стран, с которыми мы не находимся в состоянии войны. Мы должны неустанно и бесстрашно провозглашать великие принципы свободы и прав человека, которые представляют собой совместное наследие англоязычного мира и которые в развитие Великой Хартии, Билля о правах, закона Хабеас Корпус, суда присяжных и английского общего права обрели свое самое знаменитое выражение в Декларации Независимости. Они означают, что народ любой страны имеет право и должен быть в силах посредством конституционных действий, путем свободных нефальсифицированных выборов с тайным голосованием выбрать или изменить характер или форму правления, при котором он живет; что господствовать должны свобода слова и печати; что суды, независимые от исполнительной власти и не подверженные влиянию какой-либо партии, должны проводить в жизнь законы, которые получили одобрение значительного большинства населения либо освящены временем или обычаями. Это основополагающие права на свободу, которые должны знать в каждом доме. Таково послание британского и американского народов всему человечеству. Давайте же проповедовать то, что мы делаем, и делать то, что мы проповедуем.

Итак, я определил две главные опасности, угрожающие семейным очагам людей. Я не говорил о бедности и лишениях, которые зачастую тревожат людей больше всего. Но если устранить опасности войны и тирании, то, несомненно, наука и сотрудничество в ближайшие несколько лет, максимум несколько десятилетий принесут миру, прошедшему жестокую школу войны, рост материального благосостояния, невиданный в истории человечества. В настоящее время, в этот печальный и оцепеняющий момент, нас угнетают голод и уныние, наступившие после нашей колоссальной борьбы. Но это все пройдет и может быть быстро, и нет никаких причин, кроме человеческой глупости и бесчеловечного преступления, которые не дали бы всем странам без исключения воспользоваться наступлением века изобилия. Я часто привожу слова, которые пятьдесят лет назад слышал от великого американского оратора ирландского происхождения и моего друга Берка Кокрана: “На всех всего достаточно. Земля – щедрая мать. Она даст полное изобилие продовольствия для всех своих детей, если только они будут ее возделывать в справедливости и мире”.

Итак, до сих пор мы в полном согласии. Сейчас, продолжая пользоваться методикой нашей общей стратегической концепции, я подхожу к тому главному, что хотел здесь сказать. Ни эффективное предотвращение войны, ни постоянное расширение влияния Всемирной Организации не могут быть достигнуты без братского союза англоязычных народов. Это означает особые отношения между Британским Содружеством и Британской империей и Соединенными Штатами. У нас нет времени для банальностей, и я дерзну говорить конкретно. Братский союз требует не только роста дружбы и взаимопонимания между нашими родственными системами общества, но и продолжения тесных связей между нашими военными, которые должны вести к совместному изучению потенциальных опасностей, совместимости вооружений и военных уставов, а также обмену офицерами и курсантами военно-технических колледжей. Это также означало бы дальнейшее использование уже имеющихся средств для обеспечения взаимной безопасности путем совместного пользования всеми военно-морскими и военно-воздушными базами. Это, возможно, удвоило бы мобильность американского флота и авиации. Это намного повысило бы мобильность вооруженных сил Британской империи, а также, по мере того как мир успокоится, дало бы значительную экономию финансовых средств. Уже сейчас мы совместно пользуемся целым рядом островов; в близком будущем и другие острова могут перейти в совместное пользование. США уже имеют постоянное соглашение об обороне с доминионом Канада, которая глубоко предана Британскому Содружеству и империи. Это соглашение более действенно, чем многие из тех, которые часто заключались в рамках формальных союзов. Этот принцип следует распространить на все страны Британского Содружества с полной взаимностью. Так и только так мы сможем, что бы ни случилось, обезопасить себя и работать вместе во имя высоких и простых целей, которые дороги нам и не вредны никому. На самом последнем этапе может реализоваться (и, я считаю, в конечном счете реализуется) и идея об общем гражданстве, но этот вопрос мы вполне можем оставить на усмотрение судьбы, чью протянутую нам навстречу руку столь многие из нас уже ясно видят.

Я уже говорил о Храме Мира. Возводить этот Храм должны труженики из всех стран. Если двое из этих строителей особенно хорошо знают друг друга и являются старыми друзьями, если их семьи перемешаны и, цитируя умные слова, которые попались мне на глаза позавчера, “если у них есть вера в цели друг друга, надежда на будущее друг друга и снисхождение к недостаткам друг друга”, то почему они не могут работать вместе во имя общей цели как друзья и партнеры? Почему они не могут совместно пользоваться орудиями труда и таким образом повысить трудоспособность друг друга? Они не только могут, но и должны это делать, иначе Храм не будет возведен либо рухнет после постройки бездарными учениками, и мы будем снова, уже в третий раз, учиться в школе войны, которая будет несравненно более жестокой, чем та, из которой мы только что вышли.

Могут вернуться времена средневековья, и на сверкающих крыльях науки может вернуться каменный век, и то, что сейчас может пролиться на человечество безмерными материальными благами, может привести к его полному уничтожению. Я поэтому взываю: будьте бдительны. Быть может, времени осталось уже мало. Давайте не позволим событиям идти самотеком, пока не станет слишком поздно. Если мы хотим, чтобы был такой братский союз, о котором я только что говорил, со всей той дополнительной мощью и безопасностью, которые обе наши страны могут из него извлечь, давайте сделаем так, чтобы это великое дело стало известным повсюду и сыграло свою роль в укреплении основ мира. Лучше предупреждать болезнь, чем лечить ее.

На картину мира, столь недавно озаренную победой союзников, пала тень. Никто не знает, что Советская Россия и ее международная коммунистическая организация намереваются сделать в ближайшем будущем и каковы пределы, если таковые существуют, их экспансионистским и верообратительным тенденциям. Я глубоко восхищаюсь и чту доблестный русский народ и моего товарища военного времени маршала Сталина. В Англии – я не сомневаюсь, что и здесь тоже, – питают глубокое сочувствие и добрую волю ко всем народам России и решимость преодолеть многочисленные разногласия и срывы во имя установления прочной дружбы. Мы понимаем, что России необходимо обеспечить безопасность своих западных границ от возможного возобновления германской агрессии. Мы рады видеть ее на своем законном месте среди ведущих мировых держав. Мы приветствуем ее флаг на морях. И прежде всего мы приветствуем постоянные, частые и крепнущие связи между русским и нашими народами по обе стороны Атлантики. Однако я считаю своим долгом изложить вам некоторые факты – уверен, что вы желаете, чтобы я изложил вам факты такими, какими они мне представляются, – о нынешнем положении в Европе.

От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике на континент опустился железный занавес. По ту сторону занавеса все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы – Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест, София. Все эти знаменитые города и население в их районах оказались в пределах того, что я называю советской сферой, все они в той или иной форме подчиняются не только советскому влиянию, но и значительному и все возрастающему контролю Москвы. Только Афины с их бессмертной славой могут свободно определять свое будущее на выборах с участием британских, американских и французских наблюдателей. Польское правительство, находящееся под господством русских, поощряется к огромным и несправедливым посягательствам на Германию, что ведет к массовым изгнаниям миллионов немцев в прискорбных и невиданных масштабах. Коммунистические партии, которые были весьма малочисленны во всех этих государствах Восточной Европы, достигли исключительной силы, намного превосходящей их численность, и всюду стремятся установить тоталитарный контроль. Почти все эти страны управляются полицейскими правительствами, и по сей день, за исключением Чехословакии, в них нет подлинной демократии. Турция и Персия глубоко обеспокоены и озабочены по поводу претензий, которые к ним предъявляются, и того давления, которому они подвергаются со стороны правительства Москвы. В Берлине русские предпринимают попытки создать квазикоммунистическую партию в своей зоне оккупированной Германии посредством предоставления специальных привилегий группам левых немецких лидеров.

После боев в июне прошлого года американская и британская армии в соответствии с достигнутым ранее соглашением отошли на Запад по фронту протяженностью почти в 400 миль на глубину, достигшую в некоторых случаях 150 миль, с тем, чтобы наши русские союзники заняли эту обширную территорию, которую завоевали западные демократии.

Если сейчас Советское правительство попытается сепаратными действиями создать в своей зоне прокоммунистическую Германию, это вызовет новые серьезные затруднения в британской и американской зонах и даст побежденным немцам возможность устроить торг между Советами и западными демократиями. Какие бы выводы ни делать из этих фактов, – а все это факты, – это будет явно не та освобожденная Европа, за которую мы сражались. И не Европа, обладающая необходимыми предпосылками для создания прочного мира.

Безопасность мира требует нового единства в Европе, от которого ни одну сторону не следует отталкивать навсегда. От ссор этих сильных коренных рас в Европе происходили мировые войны, свидетелями которых мы являлись или которые вспыхивали в прежние времена. Дважды в течение нашей жизни Соединенные Штаты против своих желаний и традиций и в противоречии с аргументами, которые невозможно не понимать, втягивались непреодолимыми силами в эти войны для того, чтобы обеспечить победу правого дела, но только после ужасной бойни и опустошений. Дважды Соединенные Штаты были вынуждены посылать на войну миллионы своих молодых людей за Атлантический океан. Но в настоящее время война может постичь любую страну, где бы она ни находилась между закатом и рассветом. Мы, безусловно, должны действовать с сознательной целью великого умиротворения Европы в рамках Организации Объединенных Наций и в соответствии с ее Уставом. Это, по моему мнению, политика исключительной важности.

По другую сторону “железного занавеса”, который опустился поперек Европы, другие причины для беспокойства. В Италии деятельность коммунистической партии серьезно скована необходимостью поддерживать претензии обученного коммунистами маршала Тито на бывшую итальянскую территорию в центре Адриатики. Тем не менее ситуация в Италии остается неопределенной. Опять-таки невозможно представить восстановленную Европу без сильной Франции. Всю свою жизнь я выступал за существование сильной Франции и никогда, даже в самые мрачные времена, не терял веры в ее будущее. И сейчас я не теряю этой веры. Однако во многих странах по всему миру вдалеке от границ России созданы коммунистические пятые колонны, которые действуют в полном единстве и абсолютном подчинении директивам, которые они получают из коммунистического центра. За исключением Британского Содружества и Соединенных Штатов, где коммунизм находится в стадии младенчества, коммунистические партии, или пятые колонны, представляют собой все возрастающий вызов и опасность для христианской цивилизации. Все это тягостные факты, о которых приходится говорить сразу же после победы, одержанной столь великолепным товариществом по оружию во имя мира и демократии. Но было бы в высшей степени неразумно не видеть их, пока еще осталось время. Озабоченность также вызывают перспективы на Дальнем Востоке, особенно в Манчжурии. Соглашение, достигнутое в Ялте, к которому я был причастен, было чрезвычайно благоприятным для России. Но оно было заключено в то время, когда никто не мог сказать, что война закончится летом или осенью 1945 года, и когда ожидалось, что война с Японией будет идти в течение 18 месяцев после окончания войны с Германией. В вашей стране вы настолько хорошо информированы о Дальнем Востоке и являетесь такими верными друзьями Китая, что мне нет необходимости распространяться на тему о положении там.

Я чувствовал себя обязанным обрисовать вам тень, которая и на Западе, и на Востоке падает на весь мир. Во время заключения Версальского договора я был министром и близким другом г-на Ллойд Джорджа, который возглавлял делегацию Великобритании в Версале. Я не соглашался со многим из того, что было там сделано, но у меня отложилось очень яркое впечатление от ситуации того времени, и мне больно сопоставлять ее с нынешней. Это были времена больших ожиданий и безграничной уверенности в том, что войн больше не будет и что Лига Наций станет всемогущей. Сегодня я не вижу и не чувствую такой уверенности и таких надежд в нашем измученном мире.

С другой стороны, я гоню от себя мысль, что новая война неизбежна, тем более в очень недалеком будущем. И именно потому, что я уверен, что наши судьбы в наших руках, и мы в силах спасти будущее, я считаю своим долгом высказаться по этому вопросу, благо у меня есть случай и возможность это сделать. Я не верю, что Россия хочет войны. Чего она хочет, так это плодов войны и безграничного распространения своей мощи и доктрин. Но о чем мы должны подумать здесь сегодня, пока еще есть время, так это о предотвращении войн навечно и создании условий для свободы и демократии как можно скорее во всех странах. Наши трудности и опасности не исчезнут, если мы закроем на них глаза или просто будем ждать, что произойдет, или будем проводить политику умиротворения. Нам нужно добиться урегулирования, и чем больше времени оно займет, тем труднее оно пойдет и тем более грозными станут перед нами опасности. Из того, что я наблюдал в поведении наших русских друзей и союзников во время войны, я вынес убеждение, что они ничто не почитают так, как силу, и ни к чему не питают меньше уважения, чем к военной слабости. По этой причине старая доктрина равновесия сил теперь непригодна. Мы не можем позволить себе – насколько это в наших силах – действовать с позиций малого перевеса, который вводит во искушение заняться пробой сил. Если западные демократии будут стоять вместе в своей твердой приверженности принципам Устава Организации Объединенных Наций, их воздействие на развитие этих принципов будет громадным и вряд ли кто бы то ни было сможет их поколебать. Если, однако, они будут разъединены или не смогут исполнить свой долг и если они упустят эти решающие годы, тогда и в самом деле нас постигнет катастрофа.

В прошлый раз, наблюдая подобное развитие событий, я взывал во весь голос к своим соотечественникам и ко всему миру, но никто не пожелал слушать. До 1933 или даже до 1935 года Германию можно было уберечь от той страшной судьбы, которая ее постигла, и мы были бы избавлены от тех несчастий, которые Гитлер обрушил на человечество. Никогда еще в истории не было войны, которую было бы легче предотвратить своевременными действиями, чем та, которая только что разорила огромные области земного шара. Ее, я убежден, можно было предотвратить без единого выстрела, и сегодня Германия была бы могущественной, процветающей и уважаемой страной; но тогда меня слушать не пожелали, и один за другим мы оказались втянутыми в ужасный смерч. Мы не должны позволить такому повториться.

Сейчас этого можно добиться только путем достижения сегодня, в 1946 году, хорошего взаимопонимания с Россией по всем вопросам под общей эгидой Организации Объединенных Наций, поддерживая с помощью этого всемирного инструмента это доброе понимание в течение многих лет, опираясь на всю мощь англоязычного мира и всех тех, кто с ним связан. Пусть никто не недооценивает внушительную силу Британской империи и Содружества. Пусть вы видите на нашем острове 46 миллионов человек, которые испытывают трудности с продовольствием, и пусть у нас есть сложности с восстановлением нашей промышленности и экспортной торговли после шести лет беззаветных военных усилий, не думайте, что мы не сможем пройти через эту мрачную полосу лишений так же, как мы прошли через славные годы страданий, или что через полвека нас не будет 70 или 80 миллионов, проживающих по всему миру и единых в деле защиты наших традиций, нашего образа жизни и тех вселенских ценностей, которые мы с вами исповедуем. Если население Британского Содружества и Соединенных Штатов будет действовать совместно, при всем том, что такое сотрудничество означает в воздухе, на море, в науке и экономике, то будет исключен тот неспокойный, неустойчивый баланс сил, который искушал бы на амбиции или авантюризм. Напротив, будет совершенная уверенность в безопасности. Если мы будем добросовестно соблюдать устав Организации Объединенных Наций и двигаться вперед со спокойной и трезвой силой, не претендуя на чужие земли и богатства и не стремясь установить произвольный контроль над мыслями людей, если все моральные и материальные силы Британии объединятся с вашими в братском союзе, то откроются широкие пути в будущее – не только для нас, но и для всех, не только на наше время, но и на век вперед».

Присмотритесь внимательно: ни разу не упомянул Рузвельта, только раз Сталина, но так, что вся слава досталась русскому народу, как, впрочем, и американскому.

Заключение

Черчилль не просто был близко знаком с миром разведки и секретных служб, который как нельзя лучше соответствовал романтическому складу его характера, манил и волновал его воображение, в котором он нашел применение своей буйной фантазии и утолил жажду приключений.

В юношеском романе «Саврола», который Уинстон Черчилль написал, когда ему едва исполнилось двадцать четыре года, и который был опубликован в 1900 году (когда автору «стукнуло» двадцать шесть), есть эпизод, объясняющий, почему будущий премьер предпочел спокойной жизни жизнь, полную приключений.

«Стоила ли, – писал автор «Савролы», – игра свеч? Бороться, работать, постоянно вращаться в водовороте событий, жертвовать тем, что облегчает жизнь и делает ее приятной, – и все это ради чего? Ради народного блага? Дело в том, и он не мог не признаться в этом самому себе, что власть привлекала его гораздо больше, нежели благородная цель. Честолюбие было его движущей силой, сопротивляться которой у него не хватало сил. Он мог понять радость артиста, он мог понять тех, кто посвящает свою жизнь поискам прекрасного или спорту, который доставляет огромное удовольствие и не влечет неприятных последствий. Вести спокойную жизнь, предаваясь мечтам и философским размышлениям в красивом саду, вдали от людской суеты, наслаждаться искусством, баловать свой ум самой восхитительной пищей – разве это не в тысячу раз лучше, чем всю жизнь бороться за власть? Однако он твердо знал, что мир и покой – не для него. Он обладал возвышенным, пылким и дерзким умом. Путь, который он избрал, был для него единственно возможным, и этот путь ему предстояло пройти до конца»[174].

Это было его кредо, символ, ведущий вперед. И символ этот свидетельствовал, можно сказать, о подсознательной тяге Черчилля к «братству плаща и кинжала», но – «со своим уставом»…

В период между Первой и Второй мировыми войнами Черчилль по-прежнему уделял большое внимание разведке и шпионажу, только на этот раз его усилия были направлены против «красных». В 1953 году уже на закате карьеры вновь избранный премьер-министром Черчилль увенчал свою «заговорщическую» деятельность последней интригой. Он приказал британским разведчикам поддержать ЦРУ, организовавшее заговор с целью свергнуть режим Моххамеда Моссадыка (премьер-министр Ирана с 1951 по 1953 г.) в Иране и восстановить власть шаха. Это содействовало тому, что режим исламистов смог победить в Иране не в 1950-х, а только в 1970-х годах, когда на политической карте мира действовали совсем иные фигуры…

На протяжении всей своей политической жизни У. Черчилль торопился. Особенно он спешил в первое десятилетие XX века. Да и в зрелом возрасте неизменно испытывал нетерпение, например в годы, предшествовавшие его второму премьерству.

Когда У. Черчилля спрашивали, почему он так спешит, почему ему не терпится добиться всего сразу и немедленно, он отвечал, что не надеется прожить на свете дольше своего отца и потому ему надо спешить, чтобы достичь не только того, что успел отец, но и того, чего Рандольф не смог добиться.

Правильный шаг, сделанный Черчиллем весной 1940 года, спас Англию от верного разгрома и дал ей возможность закончить войну в рядах антинацистской коалиции. Это был пик политического триумфа Черчилля как государственного деятеля…

…Черчиллю, если бы не пришлось попасть в большую политику, можно было без сомнений идти на службу либо в MI 5, либо в MI 6 (в крайнем случае – в министерство иностранных дел), и там, и там его бы приняли с распростертыми объятиями. Тому свидетельство – его интеллект, стремление достигать поставленные цели, умение общаться, собирать, обобщать и анализировать информацию (что вообще мало кому удается).

Как считал один из современников (и мы с этой позицией полностью солидаризируемся), Черчилль, последний из аристократов, управлявших Англией, был необыкновенным человеком, сотканным из противоречий, – романтиком и реалистом, рабом честолюбия, не изменяющим своим принципам, авантюристом, признававшим достоинства компромисса. В его голове буквально роились гениальные идеи, однако это не мешало ему совершать легкомысленные поступки. Случалось, Черчилль заблуждался, пойдя на поводу у собственного воображения, однако при этом он умел прислушиваться к голосу разума и выбираться на правильный путь, продиктованный здравым смыслом. Богатый политический опыт, непоколебимый патриотизм, врожденный дар красноречия, колоссальная энергия мысли – такое обилие козырей поставило Черчилля над простыми смертными, сделало его столь же привлекательным, сколь не похожим на других. Он и сам был убежден, что послан Провидением, чтобы спасти свою страну. Черчилль был наделен невероятной интуицией и в равной степени лишен чувства меры. Если им вдруг завладевала, ослепляя его, очередная навязчивая идея, он становился столь же безответствен, будучи не у дел, сколь тираничен, находясь у власти. Черчилль, человек крайностей, слишком жестко обращался с окружающими и в то же время поражал своей беспримерной впечатлительностью. Лорду Биркенхеду приписывают такие слова: «Когда Уинстон прав, он неподражаем. Но когда он ошибается – о, Боже правый!» Снедаемый беспредельным эгоизмом, в своих действиях Черчилль проявлял железную волю, неизменные бойцовские качества – этим объясняются все его успехи и поражения. К тому же в силу своего маниакально-депрессивного темперамента Черчилль то впадал в глубокую депрессию, то пребывал в состоянии крайнего возбуждения, если не эйфории.

В реальной жизни личность и окружающий ее мир находятся в постоянном взаимодействии. В процессе этого взаимодействия устанавливается хрупкое и изменчивое равновесие. Яркий пример тому – жизнь Уинстона Черчилля: сражения, бури, перепутья, извечные противоречия, не говоря уже о бесчисленных экспромтах, на которые Черчилля вынуждали обстоятельства, хотя его принципы и убеждения были постоянны. «В череде мелких случайностей происходят великие события, в толпе обыкновенных людей встречаются великие люди. Важность события определяется количеством его последствий и их продолжительностью. Велик ли человек, определяется степенью его влияния на события». Все просто, человек не может быть великим сам по себе. В этом взаимодействии личности и сил истории Уинстон Черчилль был одновременно актером и режиссером спектакля под названием «жизнь»[175].

Литература

1. Бедарида Ф. Черчилль. М., 2003.

2. Блоч Дж., Фитцджеральд П. Тайные операции английской разведки. М., 1987.

3. Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1991.

4. Геббельс Й. Последние записи. Смоленск, 1998.

5. Голицына Н. Шестерка, ставшая тузом // Огонек. 2010. № 39.

6. Залесский К. А. Кто был кто во Второй мировой войне. Союзники СССР. М., 2004.

7. Лекарев С. Джентльмены, «снимите шляпы». Британской разведке исполнилось 100 лет // Аргументы недели. 2009. 7 октября.

8. Маккензи У. Секретная история УСО: Управление специальных операций в 1940–1945 гг. М., 2004.

9. Медведев Д. Черчилль: Частная жизнь. М., 2008.

10. Морган Т. Сомерсет Моэм. Биография. М., 2002.

11. Пэдфилд П. Секретная миссия Рудольфа Гесса. Смоленск, 1999.

12. Томпсон Б. Шпионаж во время войны. М., 2007.

13. Трухановский В. Г. Уинстон Черчилль М., 1982.

14. Эндрю К., Гордиевский О. КГБ: История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. М., 1992.

15. Andrew C. MI 5. Die wahre Geschichte des britischen Geheimdienstes. Berlin, 2011.

16. Christopher A. The Defence of the Realm: The Authorized History of MI 5. London, 2009.

17. Hassell U. The von Hassell Diaries, 1938–1944: The Story of the Forces Against Hitler Inside Germany. Whitefish, 2007.

18. Fromm B. Blood and Banquets. New York, 1944.

19. Lewin R. Ultra goes to War. London-Hutchinson, 1978.

20. Morton J. Spies of the First World War. Under Cover for King and Kaiser. Richmond-Surrey, 2010 / сокр. пер. с англ. В. Крюкова. Киев, 2010. [Электронный ресурс].

21. Nicolai W. Nachrichtendienst, Presse und Volksstimmung im Weltkrieg. Berlin, 1920.

22. Nicholas H. Entering the Lists: MI 5’s Great Spy Round-up of August 1914 // Intelligence and National Security. 2006. Vol. 21, № 1.

23. Stafford D. Roosevelt and Churchill: Men of Secrets. Woodstock; New York, 2001.

24. Thomas B. Spies of the Kaiser: German Covert Operations in Britain during the First World War Era. London, 2004.

25. Venning А. How Britain’s first spy chief ordered Rasputin’s murder (in a way that would make every man wince // Daily mail. 2010. 22 July.

26. Young P. Commando. London, 1969.

Примечания

1

Штаб правительственной связи и Агентство национальной безопасности занимали на мировом рынке ведущие позиции по количеству производимого оборудования для расшифровки кодов и перехвата каналов связи. США и Англия запрещали экспорт криптографического оборудования, если фирма-производитель не передаст правительству всю относящуюся к заказу документацию, и это служит препятствием для приобретения развивающимися странами не поддающихся расшифровке кодов.

2

Блоч Дж., Фитцджеральд П. Тайные операции английской разведки. М., 1987.

3

Аргументы недели. 2007. № 39; 2008. № 93–96.

4

Аргументы недели. 2006. № 26–27.

5

Лекарев С. Джентльмены, «снимите шляпы». Британской разведке исполнилось 100 лет // Аргументы недели. 2009. 7 октября.

6

Venning А. How Britain’s first spy chief ordered Rasputin’s murder (in a way that would make every man wince // Daily mail. 2010. 22 July.

7

Цит. по: Голицына Н. Шестерка, ставшая тузом // Огонек. 2010. № 39.

8

Venning А. Op. cit.

9

Залесский К. А. Кто был кто во Второй мировой войне. Союзники СССР. М., 2004.

10

Эндрю К., Гордиевский О. КГБ: История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. М., 1992. С. 71.

11

Маккензи У. Секретная история УСО: Управление специальных операций в 1940–1945 гг. М., 2004.

12

Young P. Commando. London, 1969.

13

http:// top.rbc. ru/society /23. 05. 2013. 858870. shtml#top_editors_choice

14

«После публикации романа “Саврола” Уинстон стал получать многочисленные письма, хвалившие на разный лад его талант романиста. Объем корреспонденции был настолько велик, что вызвал подозрение» (Медведев Д. Черчилль: Частная жизнь. М., 2008.)

15

Andrew C. MI 5. Die wahre Geschichte des britischen Geheimdienstes. Berlin, 2011. P. 29.

16

Andrew C. Dort. P. 43. (Место, год издания?)

17

Andrew C. Dort. P. 51–52.

18

Ibid. P. 723.

19

Morton J. Spies of the First World War. Under Cover for King and Kaiser. Richmond-Surrey, 2010. (Сокр. пер. с англ.: Виталий Крюков, Киев, 2010.) [Электронный вариант.] Ссылка?

20

Трухановский В. Г. Уинстон Черчилль М., 1982.

21

Morton J. Op. cit.

22

Трухановский В. Г. Указ. соч.

23

Andrew C. Dort. P. 131.

24

Morton J. Op. cit.

25

Трухановский В. Г. Указ. соч.

26

Morton J. Op. cit.

27

Andrew C. Dort. P. 134.

28

Morton J. Op. cit. Хейг Дуглас (1861–1928) – британский фельдмаршал (1917). Окончил военную академию в Сандхерсте (1884). С 1885 года служил в кавалерии, участвовал в Суданской экспедиции 1898 года и англо-бурской войне 1899–1902 годов. В 1903–1906 годах – инспектор кавалерии в Индии, в 1909—1912-м – начальник штаба англо-индийской армии, в 1912–1914 годах – начальник Олдершотского учебного лагеря. В начале Первой мировой войны 1914–1918 годах – командир 1-го английского экспедиционного корпуса, с начала 1915-го – командующий 1-й английской армией и с декабря 1915 года командующий британскими экспедиционными войсками во Франции. В 1919–1920 годах командовал войсками метрополии. Участвовал в создании различных организации ветеранов.

29

Трухановский В. Г. Указ. соч.

30

Morton J. Op. cit.

31

Andrew C. Dort. P. 620.

32

Morton J. Op. cit.

33

Трухановский В. Г. Указ. соч.

34

Morton J. Op. cit.

35

Andrew C. Dort. P. 50–52.

36

Фашодский кризис 1898 года – конфликт между Великобританией и Францией, вызванный борьбой за господство в Египте. Поводом послужил захват (июль 1898-го) французским отрядом капитана Маршана селения Фашода на Верхнем Ниле. Великобритания потребовала в сентябре 1898 года ухода отряда Маршана, но получила отказ. Фашодский кризис поставил Великобританию перед вопросом о начале войны с Францией. Но Франция, не подготовленная к морской войне с Великобританией и опасавшаяся ослабления французских позиций в Европе, отступила. 3 ноября 1898 года французское правительство решило вывести отряд Маршана из Фашоды, отказавшись от претензий на выход к Нилу. В дальнейшем по англо-французскому соглашению от 21 марта 1899-го. Франция получила некоторые компенсации в Центральной Африке. После Фашодского кризиса, англо-французские противоречия отступили на второй план перед противоречиями англо-германскими и франко-германскими, что расчищало почву для создания Антанты.

37

См. о нем: Thomas B. Spies of the Kaiser: German Covert Operations in Britain during the First World War Era. London, 2004; Christopher A. The Defence of the Realm: The Authorized History of MI 5. London, 2009. P. 6, 50, 52; Nicholas H. Entering the Lists: MI 5’s Great Spy Round-up of August 1914 // Intelligence and National Security. 2006. Vol. 21. № 1.

38

Morton J. Op. cit.

39

Ibid.

40

Трухановский В. Г. Указ. соч.

41

Morton J. Op. cit.

42

Morton J. Op. cit.

43

Трухановский В. Г. Указ. соч.

44

Morton J. Op. cit.

45

Ibid.

46

Ibid.

47

Morton J. Op. cit.

48

Andrew C. Dort. P. 166.

49

Morton J. Op. cit.

50

Трухановский В. Г. Указ. соч.

51

Morton J. Op. cit.

52

Andrew C. Dort. P. 530.

53

1-я Гаагская конференция 1899 (участвовало 27 государств, в том числе Великобритания, США, Германия, Франция, Италия, скандинавские страны, Япония и др.) приняла 3 конвенции: «О мирном решении международных столкновений»; «О законах и обычаях сухопутной войны»; «О применении к морской войне начал Женевской конвенции 10 августа 1864 года», а также 3 декларации: «О запрещении на пятилетний срок метания снарядов и взрывчатых веществ с воздушных шаров или при помощи иных подобных новых способов»; «О неупотреблении снарядов, имеющих единственным назначением распространять удушающие или вредоносные газы» и «О неупотреблении пуль, легко разворачивающихся или сплющивающихся в человеческом теле». Особое значение имеет конвенция «О мирном решении международных столкновений», согласно которой государства согласились прилагать все усилия к тому, чтобы обеспечить мирное решение международных споров, и наметили основные средства для достижения этой цели: «добрые услуги» и посредничество, международные следственные комиссии и международный третейский суд. В работе 2-й Гаагской конференции 1907 года приняли участие 44 государства (все участники конференции 1899, а также 17 государств Южной и Центральной Америки). Было принято 13 конвенций: «О мирном решении международных столкновений»; «Об ограничении в применении силы при взыскании по договорным долговым обязательствам»; «Об открытии военных действий»; «О законах и обычаях сухопутной войны»; «О правах и обязанностях нейтральных держав и лиц в случае сухопутной войны»; «О положении неприятельских торговых судов при начале военных действий»; «Об обращении торговых судов в суда военные»; «О постановке подводных, автоматически взрывающихся от соприкосновения мин»; «О бомбардировании морскими силами во время войны»; «О применении к морской войне начал Женевской конвенции» (впоследствии заменена Женевской конвенцией 1949 года); «О некоторых ограничениях в пользовании правом захвата в морской войне»; «Об учреждении Международной призовой палаты»; «О правах и обязанностях нейтральных держав в случае войны». Кроме того, была принята декларация «О запрещении метания снарядов и взрывчатых веществ с воздушных шаров».

54

Morton J. Op. cit.

55

Трухановский В. Г. Указ. соч.

56

Morton J. Op. cit.

57

Andrew C. Dort. P. 220.

58

Morton J. Op. cit.

59

Morton J. Op. cit.

60

Трухановский В. Г. Указ. соч.

61

Morton J. Op. cit.

62

Andrew C. Dort. P. 530.

63

Morton J. Op. cit.

64

Ibid.

65

Трухановский В. Г. Указ. соч.

66

Morton J. Op. cit.

67

Ibid.

68

Бальфур Артур Джеймс (1848–1930) – английский государственный деятель, лорд с 1922 года, один из лидеров Консервативной партии. В 18871891 годах – министр по делам Ирландии, проводил политику жестоких репрессий против ирландского национально-освободительного движения. В 1891–1892 и в 1895–1902 годах – министр финансов. В 1902—1905-м – премьер-министр. Правительство А. Бальфура поддерживало Японию в русско-японской войне 1904–1905 годов. Оно заключило соглашение с Францией (1904), ставшее основой Антанты. В 1915–1916 годах Бальфур – морской министр, в 1916–1919 годах – министр иностранных дел. С марта 1918 года активно участвовал в осуществлении интервенции в Советсой России. В 1919–1922 и 1925–1929 годах входил в состав правительства.

69

Morton J. Op. cit.

70

Andrew C. Dort. P. 547.

71

Morton J. Op. cit.

72

Трухановский В. Г. Указ. соч.

73

Morton J. Op. cit.

74

Ibid.

75

Ibid.

76

Morton J. Op. cit.

77

Ibid.

78

Трухановский В. Г. Указ. соч.

79

Morton J. Op. cit.

80

Andrew C. Dort. P. 544.

81

Morton J. Op. cit.

82

Ibid.

83

Ibid.

84

Трухановский В. Г. Указ. соч.

85

Morton J. Op. cit.

86

Andrew C. Dort. P. 54.

87

Morton J. Op. cit.

88

Трухановский В. Г. Указ. соч.

89

Morton J. Op. cit.

90

Nicolai W. Nachrichtendienst, Presse und Volksstimmung im Weltkrieg. Berlin 1920.

91

Andrew C. Dort. P. 723.

92

Morton J. Op. cit.

93

Трухановский В. Г. Указ. соч.

94

Morton J. Op. cit.

95

Ibid.

96

Andrew C. Dort. P. 233; Эндрю К., Гордиевский О. КГБ: История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. М., 1992. С. 137.

97

Эндрю К., Гордиевский О. Указ. соч. С. 137.

98

Morton J. Op. cit.

99

Трухановский В. Г. Указ. соч.

100

Morton J. Op. cit.

101

Ibid.

102

Morton J. Op. cit.

103

Ibid.

104

Morton J. Op. cit.

105

Ibid.

106

Morton J. Op. cit.

107

Ibid.

108

Клюк Александр, фон (1846–1934) – немецкий военачальник, генерал-оберст (генерал-полковник). При мобилизации 2 августа 1914 года назначен командующим 1-й армией (около 210 тысяч человек и 796 орудий. Клюк считался одним из самых удачливых и талантливых военачальников германских вооруженых сил.

109

Morton J. Op. cit.

110

Ibid.

111

Ibid.

112

Morton J. Op. cit.

113

Трухановский В. Г. Указ. соч.

114

«Бег к морю» – три последовательные маневренные операции англо-французской и германской армий на Западном фронте в сентябре – октябре 1914 года во время Первой мировой войны. К середине сентября во Франции образовался сплошной позиционный фронт от швейцарской границы до реки Уазы, севернее которой противники имели открытые фланги; пространство, не занятое войсками, достигало 200 км. 16–28 сентября 2-я французская армия пыталась обойти северное крыло германских армий между реками Уазой и Соммой, но встретила выдвигавшиеся на этот участок германские соединения. Бои завершились переходом обеих сторон к обороне. Также безуспешно закончились последующие попытки 10-й французской армии обойти северный фланг немцев на реке Скарп в районе Арраса с 29 сентября по 9 октября и английской армии на реке Лис с 10 по 15 октября. Союзники сталкивались с немецкими войсками, пытавшимися, в свою очередь, обойти левый фланг англо-французских войск, и после упорных боев стороны переходили к обороне. После «Бега к морю» и Фландрского сражения 1914 года к 15 ноября закончился маневренный период войны на Западном фронте и установился сплошной позиционный фронт. В ходе «Бега к морю» широко применялась кавалерия для обеспечения флангов и прикрытия сосредоточения пехотных дивизий; переброска сил и средств производилась по железной дороге и на автомобилях. «Бег к морю» – пример обходных операций.

115

Morton J. Op. cit.

116

Ibid.

117

Morton J. Op. cit.

118

Ibid.

119

Ibid.

120

Morton J. Op. cit.

121

А как по-иному?

122

Morton J. Op. cit.

123

Morton J. Op. cit.

124

Херст Уильям Рэндольф (1863–1951) – американский медиамагнат, основатель холдинга “Hearst Corporation”, ведущий газетный издатель. Создал индустрию новостей и «делал деньги» на сплетнях и скандалах.

125

Morton J. Op. cit.

126

Morton J. Op. cit.

127

Сэр Бэзил Томсон (1861–1939) – в годы Второй мировой войны был начальником Департамента уголовного розыска в Нью-Скотланд-ярде, и почти не существовало тайн, в которые он не был бы посвящен. А сразу же после перемирия он был назначен и главой разведки. В течение четырех лет войны он находился в непрерывных сношениях с государственными деятелями многих стран. Тайной стороне войны и посвящен его труд «Шпионаж во время войны» (опуб.: М., 2007).

128

Томпсон Б. Шпионаж во время войны. М., 2007.

129

Morton J. Op. cit.

130

Ibid.

131

Morton J. Op. cit.

132

Morton J. Op. cit.

133

См.: Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1991.

134

Morton J. Op. cit.

135

Morton J. Op. cit.

136

См.: Морган Т. Сомерсет Моэм: Биография. М., 2002.

137

Morton J. Op. cit.

138

Ibid.

139

Morton J. Op. cit.

140

Ibid.

141

Morton J. Op. cit.

142

Ibid.

143

Morton J. Op. cit.

144

Ibid.

145

Morton J. Op. cit.

146

Ibid.

147

Morton J. Op. cit.

148

Ibid.

149

Morton J. Op. cit.

150

Morton J. Op. cit.

151

Morton J. Op. cit.

152

Криппс Ричард Стаффорд (1889–1952) – английский государственный деятель, лейборист. По профессии адвокат. В 1931–1950 годах – член палаты общин. В предвоенные годы Криппс был сторонником укрепления коллективной безопасности с участием Советского Союза. С приходом к власти правительства У. Черчилля был назначен послом в СССР (занимал этот пост в мае 1940 – январе 1942 года). От имени Великобритании подписал в июле 1941-го соглашение с СССР о совместных действиях в войне против нацистской Германии. Был лидером палаты общин (1942), затем министром авиационной промышленности в правительстве Черчилля (1942–1945). Занимал посты министра торговли (1945–1947), министра экономики (1947), министра финансов (1947–1950) в лейбористском правительстве К. Эттли.

153

Городецкий Г. Глава 7. Предупреждение Черчилля Сталину // «Миф Ледокола»: Накануне войны. М., 1995.

154

Эндрю К., Гордиевский О. Указ. соч. С. 277–279.

155

Бюро Риббентропа – созданный в апреле 1933 года внешнеполитический отдел НСДАП во главе с Иоахимом фон Риббентропом, призванный действовать параллельно с министерством иностранных дел Германии. Бюро представляло из себя группу экспертов по вопросам внешней политики при канцелярии Рудольфа Гесса, ведущие посты в котором занимали офицеры СС.

156

Хаусхофер Карл (1869–1946) – немецкий геополитик и мистик. Профессор Мюнхенского университета (с 1921). Придал геополитике тот вид, в каком она стала частью официальной доктрины Третьего рейха. В его работах сочетались географический детерминизм, расовая теория, социальный дарвинизм и концепция государства как живого организма.

157

Байрон Роберт (1905–1941) – британский ученый, историк, писатель, фотограф, путешественник. Пассажирское судно, на котором он возвращался из Египта, было торпедировано немецкой подлодкой.

158

Fromm B. Blood and Banquets. New York, 1944.

159

Hassell U. The von Hassell Diaries, 1938–1944: The Story of the Forces Against Hitler Inside Germany. Whitefish, 2007.

160

См.: Геббельс Й. Последние записи. Смоленск, 1998.

161

Пэдфилд П. Секретная миссия Рудольфа Гесса. Смоленск, 1999.

162

Andrew C. MI 5. Die wahre Geschichte des britischen Geheimdienstes. Berlin, 2011. S. 236–237.

163

Stafford D. Roosevelt and Churchill: Men of Secrets. Woodstock; New York, 2001.

164

Установлено отдаленное родство У. Черчилля и Ф. Рузвельта. «Оба, – повествует биограф Ф. Рузвельта Д. Бантер, – могли проследить общего предка, некоего Джона Кука, прибывшего в Америку на борту “Мейфлауэра”. Джон женился на Саре Уоррен, одна из их дочерей была прапрапрапрапрабабушкой Сары Делано – матери Ф. Рузвельта, а другая приходилась предком по прямой линии матери Черчилля – американки Дженни Джером». (См.: Трухановский В. Г. Уинстон Черчилль. М., 1982.)

165

Хинсли Фрэнсис Гарри (1918–1998) – специалист по истории британской разведки периода второй мировой войны. В сентябре 1939 года студент третьего курса Кембриджского университета, в октябре 1939 года призван на военную службу и направлен на работу в английскую дешифровальную службу (Государственную кодо-шифровальную школу в Блетчли-Парке). После Второй мировой войны вернулся к научной работе, стал вице-канцлером и профессором Кембриджского университета по истории международных отношений. В соавторстве с Е. Е. Томасом, Ч. Ф. Г. Рэнсомом и Р. Ч. Найтом составил 4-томное официальное фундаментальное издание “British Intelligence in the Second World War”, а в 1993 году под редакцией его и Алана Стриппа вышел сборник воспомнинаний сотрудников Блетчли-Парка “Code Breakers”.

166

Lewin R. Ultra goes to War. London; Hutchinson, 1978. P. 183.

167

Бедарида Ф. Черчилль. М., 2003.

168

Stafford D. Op. cit. P. 135.

169

Allies at War. The Soviet, American, and British Experience, 1939–1945. New York, 1994. P. 364.

170

Stafford D. Op. cit. P. 157.

171

Ibid. P. 224–225.

172

Stafford D. Ibid. P. 285, 293.

173

Американская газета «Нью-Йорк геральд трибюн» писала в конце 1964 года, что «занавес тактичного молчания, который опущен сейчас над повседневной жизнью сэра Уинстона, не дает возможности судить о том, как проходят его «хорошие дни» и чем они отличаются от всех других». Может быть, в этом крылось причина молчания У. Черчилля.

174

Бедарида Ф. Черчилль. М., 2003.

175

Бедарида Ф. Указ. соч.

Content

Вадим Телицын
Секретный Черчилль. Британские спецслужбы в войнах ХХ века

От автора

Часть I. «Прописные истины»

Что мы «знали»…

Что мы «не знали»…

Часть II. Известное о неизвестном

Биографическое «отступление»

Черчилль, Британия и «гунны» начала ХХ века

Россия, Распутин, революция и далее везде

Черчилль versus Сталин

Вторая мировая война: «И вечный бой…»

Черчилль versus Рузвельт

Заключение

Литература

Примечания