Оскар Уайльд

Сказки

Счастливый принц

С вершины большой колонны возносилась над городом статуя Счастливого Принца. Он весь был покрыт тончайшими листочками чистого золота, вместо глаз у него сияли два сапфира, а на рукоятке его меча блестел большой красный рубин.

Все восхищались Счастливым Принцем.

– Он так же красив, как петух на флюгере, – изрек один из членов муниципалитета, старавшийся прослыть человеком с изысканным артистическим вкусом. – Конечно, менее полезен, – прибавил он, боясь обвинения в недостатке практичности, что было бы совсем несправедливо.

– Отчего ты не похож на Счастливого Принца? – спрашивала чувствительная мамаша своего крошку сына, который, плача, просил, чтобы ему дали луну. – Счастливому Принцу и в голову бы не пришло капризничать.

– Хорошо, что на свете есть хоть один счастливец, – прошептал гонимый судьбой горемыка, взглянув на чудную статую.

– Он совсем как ангел, – говорили приютские дети, выходя из собора в своих широких красных плащах и чистеньких белых передниках.

– Почем вы знаете? – возразил им учитель математики. – Разве вы видели когда-нибудь ангелов?

– Ах! Они являются нам иногда во сне, – отвечали дети; и математик строго нахмурил брови: он вовсе не одобрял детской привычки видеть сны.

Однажды ночью над городом пролетала маленькая Ласточка. Ее друзья уже шесть недель назад пролетели в Египет; она же осталась, будучи не в силах расстаться с прекрасным Тростником, покорившим ее сердце. Они познакомились ранней весной. Преследуя над рекой желтого мотылька, Ласточка внезапно остановилась, плененная стройностью Тростника.

– Можно я буду любить вас! – не задумываясь воскликнула она.

И Тростник ответил ей грациозным поклоном.

Тогда Ласточка принялась летать вокруг него, задевая воду своими крыльями и рассыпая серебряные брызги, – такая у нее была манера ухаживать. Так продолжалось все лето.

– Что за странная привязанность! – щебетали другие ласточки: – У него совсем нет денег и слишком большая родня.

И действительно, вся река заросла тростниками.

А осенью ласточки улетели. После этого наша Ласточка почувствовала одиночество и охладела к своему возлюбленному. «Он совсем не умеет разговаривать, – решила она, – и при этом очень кокетлив, постоянно флиртует с ветром».

И в самом деле, когда бы ни подул ветер, Тростник отвечал ему грациознейшими поклонами. «Я допускаю, что он любит свой дом, – продолжала Ласточка свои рассуждения, – но я-то люблю путешествия, и мой супруг должен иметь к ним склонность».

– Согласны ли вы последовать за мною? – спросила она, наконец, у своего милого, но Тростник покачал головой: он был так крепко привязан к своему дому.

– Стало быть, вы просто играли моей любовью! – вскричала Ласточка. – Прощайте же, я лечу к пирамидам!

И она пустилась в путь.

Целый день она была в дороге и к ночи прилетела в город.

– Где же я переночую? – сказала она. – Надеюсь, что мне здесь устроят достойную встречу.

Тут она увидела статую на высокой колонне.

– Вот где я отдохну! – вскричала она. – Здесь прекрасное место и такой простор!

С этими словами она опустилась как раз к ногам Счастливого Принца.

– Да у меня золотая спальня! – обрадовалась она, оглядевшись вокруг, готовая расположиться ко сну. Но только хотела спрятать голову под крыло, как крупная капля упала на нее.

– Что за странность! – вскричала Ласточка. – На небе ни облачка, звезды ярко блещут, и все-таки идет дождь. Право, на севере Европы отвратительный климат! Мой Тростник любил дождь, однако это было чистейшим эгоизмом…

Но вот упала другая капля.

– Какая же польза от статуи, если она даже не может защищать от дождя? – сказала Ласточка. – Нужно поискать пристанища где-нибудь в трубе на крыше.

И она хотела лететь дальше.

Но прежде чем она успела развернуть крылья, третья капля упала на нее. Она подняла голову – и что же увидела?

Глаза Счастливого Принц были полны слез, они струились по его золотым щекам. И так прекрасно было его лицо, освещенное месяцем, что сердце маленькой Ласточки дрогнуло от жалости.

– Кто ты такой? – спросила она.

– Я Счастливый Принц.

– Почему же ты плачешь? – спросила опять Ласточка. – Ты меня промочил насквозь.

– Когда я был жив и у меня было живое человеческое сердце, – отвечал принц, – я не знал, что такое слезы. Я жил во дворце Sans Souci[1], куда не дозволено было проникать горю. Днем я играл в саду с моими приближенными, а вечера проводил в танцах в большом зале. Высокая стена окружала сад, и я не старался узнать, что происходило за ней, – всё вокруг меня было так прекрасно! Придворные звали меня Счастливым Принцем, и я действительно был счастлив, если счастье заключается в удовольствиях. Так я жил, так и умер. И теперь, когда меня уже нет в живых, они вознесли меня так высоко, что я могу видеть все бедствия и всю нищету моего города, и, хотя мое сердце теперь из свинца, я не могу удержаться от слез.

«Значит, он не полностью золотой!» – подумала Ласточка про себя; но она была слишком деликатна, чтобы делать вслух замечания, касающиеся других.

– Там, далеко, – продолжал Принц тихим, музыкальным голосом, – далеко, на маленькой улице стоит бедный домик. Одно из окон его открыто, и я вижу сидящую у стола женщину. У нее усталое, поблекшее лицо, загрубевшие от работы руки, пальцы ее все исколоты иглой – она золотошвейка. Она вышивает к предстоящему балу пышный узор на роскошном платье прекраснейшей из фрейлин королевы. А в углу комнаты в кроватке лежит ее больной сын. Он мечется в жару и требует апельсинов. А мать ничего не может дать ему, кроме простой воды, и потому он плачет. Ласточка, Ласточка, быстрокрылая Ласточка, отнеси ей рубин из моего меча: мои ноги прикреплены к пьедесталу, и я не могу тронуться с места.

– Меня ждут в Египте, – отвечала Ласточка. – Друзья мои, летая вдоль Нила, шепчутся с цветами лотосов. Скоро они полетят к усыпальнице великого фараона. Сам фараон лежит там в своем роскошном гробу. Он обернут в желтые ткани и набальзамирован ароматными травами. На шее у него длинная цепь из бледно-зеленой яшмы, а руки его похожи на поблекшие листья.

– Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка, – сказал Принц. – О, если бы ты осталась здесь на одну только ночь и была бы моим вестником! Ребенок томится жаждой, а мать его так печальна.

– Мне кажется, что я не люблю мальчиков, – отвечала Ласточка. – Прошлым летом, когда я жила на реке, я знала двух мальчиков, сыновей Мельника. Они всегда бросали в меня камнями. Конечно, им не удавалось задеть меня! Мы, ласточки, слишком хорошо летаем, и кроме того, мои предки славились ловкостью, но все же это было непочтительно с их стороны.

Но Счастливый Принц смотрел так печально, что Ласточке стало жаль его.

– Здесь очень холодно, – сказала она, – но я проведу с тобой одну ночь и исполню твое поручение.

– Благодарю тебя, милая птичка, – сказал Принц.

И вот Ласточка выклевала большой рубин из меча принца и, держа его в клюве, полетела над крышами города.

Она миновала соборную колокольню, украшенную белыми мраморными ангелами; пролетела перед дворцом, откуда доносились звуки бальной музыки. Прекрасная девушка вышла на балкон в сопровождении своего поклонника.

– Как чудны звезды и как велико могущество любви! – сказал он ей.

– Надеюсь, что мое платье будет готово к большому балу, – отвечала она, – я велела на нем вышить крестовник, но золотошвейки так ленивы.

Ласточка перелетела через реку и заметила фонари на высоких мачтах судов. В гетто она видела старых евреев, взвешивавших монеты на чашках медных весов. Достигнув бедного домика, она заглянула в него; мальчик в лихорадке метался в своей постельке, а мать заснула, уронив голову на руки: бедная так устала. Мигом влетела Ласточка в комнату и положила большой рубин на стол, рядом с наперстком швеи.

Затем она несколько раз облетела вокруг кроватки, обмахивая своими крылышками горячий лобик ребенка.

– Как мне стало хорошо, – сказал мальчик, – должно быть, я скоро поправлюсь. – И он сладко заснул.

Тогда Ласточка вернулась к Счастливому Принцу и обо всем рассказала ему:

– И странно, – заключила она свой рассказ, – мне теперь очень тепло, хотя на дворе стоит стужа.

– Это потому, что ты сделала доброе дело, – сказал Принц. И маленькая Ласточка задумалась над этим, но скоро заснула: размышления всегда нагоняли на нее сон.

На рассвете она полетела к реке и стала купаться.

– Что за странное явление, – сказал профессор орнитологии, проходивший по мосту, – купающаяся ласточка зимой!

И он написал об этом длинное сообщение в местной газете. Всякий считал нужным цитировать его, несмотря на то, что оно изобиловало учеными словами, для большинства совсем непонятными.

«Сегодня я лечу в Египет», – решила Ласточка, и эта мысль привела ее в прекрасное расположение духа. Весь день она посвятила осмотру города и долго отдыхала на шпиле колокольни. Всюду, куда бы она ни прилетела, воробьи чирикали друг другу: «Какой знатный иностранец!» – что немало ей льстило.

Когда взошла луна, Ласточка снова вернулась к Счастливому Принцу.

– Нет ли у тебя поручений в Египет? – спросила она. – Я сейчас собираюсь в путь.

– Ласточка, милая Ласточка, – сказал Принц, – не останешься ли ты еще на одну ночь?

– Но меня ждут в Египте, – отвечала Ласточка, – завтра друзья мои улетают на пороги Нила. Там в густых зарослях камыша дремлют гиппопотамы и на высоком гранитном троне восседает бог Мемнон. Всю ночь глядит он на небо, когда же появится утренняя звезда, он приветствует ее радостным криком… и вновь умолкает. Желтые львы там собираются в полдень на водопой. Глаза их подобны зеленым бериллам, а рев заглушает шум водопада.

– Ласточка, Ласточка! – взмолился опять Принц. – Там, в отдалении, я вижу юношу в мансарде. Он склонился над столом, покрытым бумагами; а рядом с ним в большом стакане стоит букет увядших фиалок. У него темные вьющиеся волосы, яркие губы, а взор его исполнен задумчивости. Он торопится кончить пьесу для директора театра, но ему слишком холодно, руки его окоченели: в камине давно потух огонь, и он вот-вот лишится чувств от голода.

– Хорошо, я пробуду здесь еще одну ночь, – сказала Ласточка, у которой действительно было доброе сердце. – Отнести ему другой рубин?

– Увы! У меня больше нет рубинов, – отвечал Счастливый Принц, – у меня остались только глаза. Они сделаны из редких сапфиров, вывезенных из Индии тысячу лет назад. Выклюй один из них и отнеси ему.

Он продаст камень ювелиру, купит себе еды и дров и закончит свою пьесу.

– Дорогой Принц, – сказала Ласточка и заплакала, – я не могу сделать этого.

– Ласточка, Ласточка, исполни мою просьбу, – настаивал Принц.

И Ласточка, выклевав сапфир, полетела к жилищу юноши. В крыше было отверстие, и проникнуть в комнату было не трудно. Молодой человек обхватил голову руками и не слышал шелеста ее крыльев; а когда он поднял голову, то увидел великолепный сапфир, лежащий на увядших фиалках.

– У меня появляются почитатели! – вскричал он. – Это, наверное, от одного из них! Теперь я могу закончить мою пьесу! – И он почувствовал себя совершенно счастливым.

На следующий день Ласточка полетела в гавань. Усевшись на высокую мачту большого корабля, она смотрела, как матросы таскали на веревках тяжелые ящики из трюма.

– Навались! – кричали они каждый раз, когда новый ящик показывался в отверстии люка.

– Я лечу в Египет! – щебетала Ласточка. Но никто на нее не обращал внимания, и когда взошла луна, она вновь возвратилась к Счастливому Принцу.

– Я прилетела проститься с тобой! – воскликнула она.

– Ласточка, Ласточка, побудь еще со мной!

– Теперь зима, – отвечала Ласточка, – и скоро холодный снег покроет город. В Египте теплое солнце освещает пальмовые деревья и крокодилы, лежа в тине, лениво глядят по сторонам. Мои товарки уже строят гнезда в Баальбекском храме, а розовые и белые голуби, воркуя, наблюдают за ними. Милый Принц, я должна тебя покинуть, но я никогда не забуду тебя, а будущей весной я принесу тебе два прекрасных камня взамен отданных тобою. Тот рубин будет краснее пунцовой розы, а сапфир синевой превзойдет голубое море.

– В саду, на дорожке, – сказал Счастливый Принц, – стоит маленькая продавщица спичек. Она уронила свой товар в канаву, и все ее спички испортились. Отец прибьет ее, если она не принесет домой хоть немного денег, и вот она плачет. Она без башмаков и без чулок, и голова ее непокрыта. Выклюй другой мой глаз и отдай ей его, тогда отец не побьет ее.

– Я останусь здесь еще на одну ночь, – сказала Ласточка, – но я не могу выклевать твой глаз: тогда ты совсем не будешь видеть.

– Сделай, как я прошу, маленькая Ласточка, – отвечал Принц.

Она послушалась и устремилась с сапфиром вниз. Пролетев мимо девочки, она сунула камень ей в руку.

– Какое красивое стеклышко! – воскликнула девочка и, смеясь, побежала домой.

Возвратившись к Принцу, Ласточка сказала ему:

– Вот теперь ты ослеп, поэтому я остаюсь с тобой навсегда.

– Нет, маленькая птичка, – отвечал несчастный Принц, – ты должна лететь в Египет.

– Я навсегда останусь с тобой, – повторила Ласточка и уснула у его ног.

Весь следующий день, сидя на плече у Принца, она рассказывала ему обо всем, что ей пришлось увидеть в далеких чужих краях. Она говорила ему о розовых ибисах, которые, стоя длинными рядами на отмелях Нила, ловят золотую рыбу острыми клювами; о Сфинксе, который так же стар, как сам мир, живет в пустыне и все знает; о купцах с янтарными четками в руках, медленно следующих за своими верблюдами; о короле Лунных Гор, черном, как черное дерево, и поклоняющемся большому осколку хрусталя; о большом Зеленом Змее, спящем на пальмовом дереве, – двадцать жрецов кормят его медовыми лепешками; и о пигмеях, которые на широких плоских листьях плавают по большому озеру и сражаются с бабочками.

– Милая Ласточка, – сказал Счастливый Принц, – ты рассказываешь мне о поразительных вещах, но ничто не поражает так, как людские страдания. Нет горя большего, чем нищета. Облети мой город, Ласточка, и потом расскажи мне, что ты там видела.

И Ласточка полетела. Она видела, как богатые веселились в своих великолепных домах, в то время как нищие сидели у их ворот. Она летела по темным переулкам и видела бледные лица голодных детей, грустно выглядывавших на темную улицу. Под аркой моста два маленьких мальчика лежали обнявшись, стараясь согреть друг друга.

– Как хочется есть! – жаловались они.

– Не сметь здесь лежать! – крикнул на них полицейский, и они побрели под дождем дальше.

Тогда Ласточка возвратилась и рассказала обо всем Принцу.

– Я покрыт тонким золотом, – сказал Принц, – сними его с меня листок за листком и раздай беднякам. Люди всегда думают, что золото может сделать их счастливыми.

Листок за листком снимала Ласточка со Счастливого Принца, пока он не стал совсем тусклым и серым. Листок за листком носила она беднякам, и много детских щечек порозовело, и дети веселее играли на улицах.

– У нас теперь есть хлеб! – рассказывали они друг другу.

Но вот выпал снег, а за ним пришли морозы. Улицы засеребрились и стали очень красивы; с карнизов крыш, точно хрустальные кинжалики, нависли длинные сосульки; все надели шубы, и, одетые в красное, резвые мальчики стали кататься по льду.

Бедной маленькой Ласточке становилось все холоднее, но она не покидала Принца – она слишком любила его. Она украдкой клевала крошки у дверей булочника и старалась согреться, хлопая крылышками. Но наконец она почувствовала, что час ее близок. В последний раз взлетела она на плечо Принца.

– Прощай, милый Принц, – прошептала она. – Позволь мне поцеловать твою руку.

– Я рад, что ты наконец летишь в Египет, маленькая Ласточка, – сказал Принц, – ты слишком долго оставалась здесь; но поцелуй меня в губы, потому что я люблю тебя.

– Я не в Египет, – сказала Ласточка, – я улетаю в Царство Смерти. Смерть и Сон – родные братья, не правда ли? – И, поцеловав принца в губы, она упала мертвая к его ногам.

В этот самый миг странный треск послышался внутри статуи, будто что-то разбилось: это свинцовое сердце раскололось надвое – должно быть, мороз был слишком силен.

На другой день рано мэр в сопровождении члена городского совета гулял внизу в сквере. Проходя мимо колонны, он взглянул вверх на статую.

– Боже мой, каким ободранным и жалким выглядит наш Счастливый Принц, – сказал он.

– Какой жалкий, в самом деле! – вскричал член совета, всегда бывший верным эхом мэра.

И они приблизились, чтобы лучше рассмотреть статую.

– Рубин выпал из его меча, глаза также исчезли, и на нем нет больше золота, – сказал мэр. – Право, он немногим лучше нищего!

– Немногим лучше нищего, – отозвался советник.

– А в ногах у него мертвая птица, – продолжал мэр. – Право, нам следует издать распоряжение: птицам здесь умирать воспрещается!

И городской секретарь составил объявление соответствующего содержания.

Потом они решили снять статую Счастливого Принца.

– В нем нет больше красоты, а потому нет и пользы, – сказал университетский профессор эстетики.

Статую расплавили в большой печке, и по почину мэра был созван городской совет, чтобы решить, что сделать из этого металла.

– Конечно, мы должны поставить другую статую, – сказал мэр, – и это будет мой собственный бюст.

– Нет, мой, – возражал каждый член совета, и они заспорили.

Когда я в последний раз слышал о них, они все еще продолжали спорить.

– Удивительно! – сказал главный литейщик. – Это расколовшееся свинцовое сердце не хочет плавиться в печке. Надо его выбросить! – И они бросили его в груду мусора, где лежала также и мертвая Ласточка.

– Принеси мне самое ценное, что есть в этом городе, – сказал Господь одному из ангелов; и ангел принес свинцовое сердце и мертвую птицу.

– Твой выбор верен, – сказал Бог, – ибо отныне в Моих райских садах всегда будет щебетать эта птичка, а Счастливый Принц всегда будет воздавать Мне хвалу в Моих сияющих чертогах.

Великан-эгоист

Каждый день после полудня, когда кончались уроки в школе, дети приходили играть в сад Великана.

Это был прекрасный большой сад, густо заросший мягкой травой. Там и сям в траве, точно звезды, мелькали цветы, и двенадцать персиковых деревьев возвышались среди зелени лужаек. Весной все они одевались нежными белыми и розовыми цветами, а осенью приносили обильные плоды. Птицы ютились среди их ветвей и пели так сладко, что дети прерывали свои игры, чтобы их послушать.

– Как хорошо здесь! – говорили они друг другу.

Но вот настал день, когда Великан вернулся домой. Целых семь лет провел он в гостях у своего друга, корнуэльского людоеда. По прошествии этого времени темы их разговоров истощились – они сказали все, что хотели сказать друг другу, и Великан решил возвратиться в свой собственный замок. Первое, что он увидел дома, были дети, играющие в его саду.

– Что вы тут делаете? – закричал он на них грубым голосом, и дети испуганно бросились врассыпную.

– Это мой сад, он мне принадлежит, – сказал Великан, – кажется, это должно бы быть всем понятно, и никто, кроме меня, не смеет играть в нем.

И вот он обнес сад высокой стеной с такой надписью: «Нарушители права собственности будут преследоваться по закону». Великан был большим эгоистом.

С тех пор бедным детям негде было играть. Они пробовали играть на дороге, но она была покрыта пылью и острыми камнями и не понравилась им. После окончания своих уроков они часто бродили вдоль высокой стены и вспоминали про чудный сад.

– Как мы были тогда счастливы! – грустно говорили они.

Настала весна, и вся окрестность украсилась пестрыми цветами, ее оживили маленькие птички. Только в саду жестокосердого Великана еще царила зима. Птицы не захотели распевать там свои песни, так как в нем не видно было детей, а деревья не решались цвести. Однажды хорошенький цветочек высунул из травы свою головку, но, увидев жестокую надпись на стене, преисполнился обидой за детей, спрятался опять в землю и снова заснул. Единственными ценителями распоряжения Великана были снег и мороз.

– Весна позабыла этот сад, – радовались они, – зато мы будем жить здесь круглый год.

Снег накрыл всю траву своим белым покрывалом, а мороз одел серебряным инеем все деревья. Они пригласили в гости северный ветер, и тот не замедлил явиться.

Он весь был укутан мехами и целыми днями завывал по саду, срывая колпаки с печных труб на крыше.

– Это прекрасное местечко, – сказал он, – позовите и град к себе в гости.

И град явился. Каждый день в продолжение трех часов барабанил он по крыше замка, пока не перебил на ней почти всю черепицу, а затем, что было мочи, начинал кружиться по саду. Он был одет в серые одежды, а дыхание его было ледяным.

– Я не могу понять, почему это весна так запоздала, – говорил Великан-эгоист, сидя у окна и глядя на свой холодный побелевший сад. – Надеюсь, что погода скоро изменится.

Но ни весна, ни лето не приходили. Осень принесла с собой золотые плоды во все сады, кроме сада Великана.

– Он слишком большой эгоист, – сказала она.

И в саду Великана всегда стояла зима, и северный ветер, град и мороз водили хороводы.

Однажды утром только что проснувшийся Великан, лежа в своей постели, услышал какую-то чудную музыку. Она так сладко ласкала его ухо. «То королевские музыканты, верно, проходят мимо», – подумал он. На самом же деле это маленькая коноплянка запела под его окном, но он так давно не слышал пения птиц в своем саду, что оно показалось ему теперь лучшей музыкой в мире. Потом град приостановил свой танец над его головой, ветер прервал свои завывания, а через открытое окно до него донесся нежный аромат.

– Кажется, весна наконец настала, – сказал Великан и, вскочив с кровати, выглянул в окно.

И что же он увидел?

Ему представилась чудная картина. Через небольшое отверстие в стене дети пробрались в сад и теперь сидели на ветвях деревьев. На каждом дереве, которое он мог видеть, сидело по маленькому существу. А деревья так обрадовались возвращению детей, что мгновенно покрылись цветами и приветливо кивали ветвями над головками своих гостей. Птицы весело летали и восторженно щебетали, а цветы ласково улыбались из травы. Это было дивное зрелище. Только в одном уголке стояла еще зима. То был самый отдаленный уголок сада. Там стоял маленький мальчик; он не мог дотянуться до ветвей дерева и, горько плача, озирался по сторонам. Бедное дерево все еще было покрыто инеем и снегом, а ветер, завывая, метался над ним.

– Карабкайся, малютка! – говорило дерево, низко нагибая к нему свои ветви; но мальчик был слишком мал.

И сердце Великана вдруг растаяло.

– Каким я был эгоистом! – сказал он. – Теперь я понимаю, почему весна не заглядывала сюда. Я посажу этого бедняжку на верхушку дерева, я разрушу стену, и сад мой навсегда сделается местом детских игр.

Он на самом деле раскаивался в том, что делал до сих пор.

И вот он спустился по лестнице, бесшумно отворил дверь и вышел в сад. Завидев его, дети испугались и бросились бежать, и в сад снова пришла зима. Лишь маленький мальчик остался на месте: глаза его были полны слез, и он не заметил подходившего Великана. А Великан тихо подошел к нему и, осторожно взяв его на руки, посадил на дерево. И дерево вдруг зацвело, птички с пением слетелись к нему, а маленький мальчик протянул свои ручки и, обхватив ими шею Великана, поцеловал его. Другие дети, увидев, что Великан больше не сердится, прибежали обратно, а с ними вернулась и весна.

– Теперь этот сад ваш, дети! – сказал Великан и, взяв большую кирку, разрушил стену. А проходившие на рынок в полдень люди видели, как Великан забавлялся с детьми в этом чудеснейшем из садов.

Целый день играли дети, а вечером пришли к Великану проститься.

– Но где же ваш маленький товарищ, – спросил он их, – мальчик, которого я посадил на дерево? – За тот поцелуй Великану он особенно пришелся по душе.

– Не знаем, – отвечали дети, – он ушел.

– Скажите ему, чтобы он не боялся и обязательно пришел сюда завтра, – сказал Великан.

Но дети ответили, что не знают, где он живет, и прежде никогда его не видали. И печаль овладела Великаном.

Каждый день после школы дети приходили играть с Великаном. Только мальчик, так полюбившийся ему, никогда не появлялся. Великан был добр ко всем детям, но тосковал о своем первом маленьком друге и часто, вспоминая его, говорил:

– Как бы мне хотелось снова его увидеть!

Прошли годы, Великан состарился и одряхлел. Он больше не мог играть, но, сидя в громадном кресле, наблюдал за детьми и любовался своим садом.

– У меня много прекрасных цветов, – говорил он, – но дети прекраснее их.

Однажды зимним утром, одеваясь, он выглянул из своего окошка.

Теперь уже зима не была ему так ненавистна: он знал, что весна просто уснула, а цветы отдыхают.

Вдруг, удивленный, он широко раскрыл глаза. В самом дальнем углу сада стояло дерево, всё в нежных белых цветах.

С золотых ветвей его свешивались серебряные плоды, а под ним стоял маленький мальчик, которого так любил Великан.

Охваченный радостью, Великан побежал в сад и бросился к ребенку. Но, подойдя к нему, он весь побагровел от гнева и вскричал:

– Кто посмел тебя ранить?

Ладони ребенка были пробиты гвоздями; такие же раны виднелись на его маленьких ножках.

– Кто же посмел тебя ранить? – кричал Великан. – Скажи мне, я возьму свой большой меч и изрублю его.

– Нет! – отвечало дитя. – Ведь это раны любви.

– Кто ты? – спросил Великан; странное благоговение наполнило его душу, и он преклонил колени пред ребенком.

А дитя улыбнулось Великану и сказало:

– Однажды ты позволил мне играть в твоем саду; сегодня ты пойдешь со мной в мой сад, который называется Раем.

Пришедшие в этот день дети нашли Великана мертвым под цветущим деревом.

Преданный друг

В одно прекрасное утро большая Водяная Крыса высунула голову из своей норки. У нее были круглые, как бусины, глаза и жесткие серые усы, а длинный хвост напоминал черный резиновый шнур. Маленькие, желтые, похожие на канареек, утята плавали по пруду, а их мать, белая, с ярко-красными лапками, старалась научить их держаться на воде вниз головой.

– Вы никогда не будете приняты в лучшем обществе, если не научитесь стоять на голове, – повторяла она и время от времени показывала, как это делается. Но утята не обращали на нее внимания. Они были еще так юны, что совсем не понимали, что значит лучшее общество.

– Какие непослушные дети, – вскричала Водяная Крыса, – их, право, следует утопить!

– Вовсе нет, – отвечала Утка, – всякое начало трудно, и родители должны быть терпеливы!

– Ах, я не имею понятия о родительских чувствах, – сказала Водяная Крыса. – У меня нет семьи. Я никогда не была замужем, да и совсем не собираюсь этого делать. Любовь, конечно, имеет свои хорошие стороны, но дружба – куда выше. В самом деле, ничего нет благороднее и возвышеннее бескорыстной дружбы!

– А не будете ли вы так добры сказать, каковы, по-вашему, обязанности преданного друга? – спросила зеленая Коноплянка, сидевшая неподалеку на иве и слышавшая разговор.

– Да и я бы тоже хотела это знать, – сказала Утка и, направившись в другой конец пруда, стала там на голову, чтобы еще раз показать детям хороший пример.

– Какой глупый вопрос! – вскричала Крыса. – Я, конечно, ожидаю от моего преданного друга, чтобы он был мне предан!

– А чем бы вы ему ответили? – спросила снова птичка, раскачиваясь на серебристой ветке и хлопая маленькими крылышками.

– Я вас не понимаю, – отвечала Крыса.

– Позвольте мне рассказать вам историю по этому поводу, – предложила Коноплянка.

– Не обо мне ли? – спросила Крыса. – Тогда я буду слушать; я очень люблю быть героиней.

– Она может и вас касаться, – ответила Коноплянка и, слетев вниз, села на скамейку и принялась рассказывать о преданном друге.

– Однажды, – так начала она, – жил-был маленький честный мальчуган, звали его Гансом.

– Он был выдающейся личностью? – спросила Крыса.

– Нет, – отвечала Коноплянка, – в нем не было ничего особенного, кроме доброго сердца и смешного, круглого и добродушного лица. Он жил в маленькой хижине, совершенно один, и ежедневно работал у себя саду. И во всей округе не было сада лучше, чем у него. Там росла турецкая гвоздика и левкой, пастушья сумка и французский бельдежур. Были там и пышные розы, красные и желтые, лиловые крокусы и голубые фиалки. Лилия и сердечник, майоран и васильки, первоцвет и ирисы, нарцисс и розовая гвоздика цвели в изобилии в продолжение многих месяцев; один цветок сменялся другим, радуя глаз и наполняя весь сад нежным ароматом.

У Маленького Ганса было много друзей, но самым преданным из всех был Мельник Гуго. И правда, богатый Мельник был так предан Маленькому Гансу, что никогда не забывал, проходя мимо его сада, перегнувшись через изгородь, нарвать букет цветов или захватить охапку душистых трав; а когда поспевали фрукты – наполнить свои карманы вишнями и сливами.

– Настоящие друзья должны всем делиться, – говаривал Мельник, а Маленький Ганс кивал головой и улыбался, гордясь, что у него есть друг с такими благородными взглядами.

Соседи же иногда удивлялись, что богатый Мельник никогда ничем не благодарил Ганса, хотя сотни мешков муки были сложены про запас в его мельнице, а на полях паслись шесть молочных коров и большое стадо длинношерстных овец. Но Ганс никогда не задумывался над этим и испытывал величайшее наслаждение, выслушивая красноречивые рассуждения Мельника о бескорыстной и верной дружбе.

Так Маленький Ганс работал в своем саду. Весной, летом и осенью он бывал вполне счастлив; но когда наступала зима и ему нечего было больше продавать на рынке – ни цветов, ни фруктов, то он сильно страдал от холода и голода и нередко ложился в постель, поужинав лишь несколькими сушеными грушами или твердыми орехами. Притом зимой он был так одинок, ведь Мельник не приходил навещать его.

– Мне совсем незачем идти к Маленькому Гансу, пока снег покрывает землю, – говорил Мельник своей жене. – Ведь когда люди терпят нужду, их следует предоставлять самим себе, посетители не должны докучать им. Таков мой взгляд на дружбу, и я не сомневаюсь в том, что прав. Вот я подожду прихода весны и тогда уж навещу Ганса; тогда ему можно будет подарить мне корзину первоцвета, что доставит мальчику большую радость.

– Ты всегда очень заботишься о других, – отвечала ему жена, сидевшая в удобном большом кресле перед приветливо пылавшим в камине огнем, – право, ты очень заботлив. Слушать твои рассуждения о дружбе – чистое наслаждение! Я уверена, что даже священник не мог бы говорить так хорошо, несмотря на то что он живет в трехэтажном доме и носит золотое кольцо на мизинце.

– А нельзя ли позвать Маленького Ганса сюда? – спросил младший сын Мельника. – Если бедному Гансу плохо живется, я отдам ему половину моего супа и покажу ему моих белых кроликов.

– Глупый мальчишка! – вскричал Мельник. – Я не понимаю, какая польза в том, что ты ходишь в школу. Ты, по-видимому, ничему там не выучишься! Да ведь если Маленький Ганс придет сюда и увидит наш пылающий камин, хороший ужин и большие бочки славного красного вина, он, чего доброго, может позавидовать нам, а зависть – ужасное чувство и может испортить всякого. Я же, конечно, не допущу, чтобы Ганс стал хуже. Я его лучший друг и всегда буду следить за тем, чтобы уберечь его от всяких искушений. Кроме того, если бы Ганс пришел сюда, он бы мог попросить у меня в долг муки, а на это я никак не могу согласиться. Мука – одно, а дружба – другое, смешивать эти две вещи не следует. Эти слова и пишутся по-разному, и имеют совершенно разный смысл – кажется, это ясно всякому!

– Как прекрасно ты говоришь, – заметила жена Мельника, выпивая залпом большой стакан подогретого эля. – На меня даже нападает дремота: совсем как в церкви!

– Многие люди хорошо поступают, – отвечал Мельник, – но очень немногие хорошо говорят; это значит, что говорить гораздо труднее, чем действовать, и что слова более ценны, чем дело, – и он сурово посмотрел через стол на своего маленького сына, который почувствовал себя совершенно пристыженным, опустил голову, покраснел и начал ронять слезы в чай. Но, вспомнив, что он был еще так мал, вы, наверное, простите его…

– И это конец истории? – спросила Водяная Крыса.

– Конечно, нет, – отвечала Коноплянка, – это только начало.

– В таком случае, вы совсем отстали от века, – заявила Водяная Крыса. – Всякий хороший рассказчик теперь начинает с конца, потом переходит к началу и заканчивает серединой. Это новая метода. Я слышала об этом от одного критика, который недавно гулял здесь вокруг пруда с каким-то молодым человеком. Он очень много распространялся по этому поводу и должен быть прав уже потому, что у него были синие очки и плешивая голова, и на всякое замечание юноши он презрительно замечал: «Глупости!» Но, пожалуйста, продолжайте ваш рассказ. Мне чрезвычайно нравится Мельник. Я сама преисполнена высоких чувств и очень ему симпатизирую.

– Хорошо, – сказала Коноплянка, прыгая с ноги на ногу. – Как только прошла зима и первоцвет начал развертывать свои бледно-желтые звездочки, Мельник объявил своей жене, что пойдет навестить Маленького Ганса.

– Ах, какое у тебя чудное сердце! – вскричала жена. – Ты всегда думаешь о других. Смотри не забудь взять большую корзинку для цветов.

И вот Мельник, закрепив крылья своей мельницы крепкой железной цепью, с корзинкой в руке спустился с холма в долину.

– Здравствуй, Маленький Ганс, – сказал он.

– Здравствуйте, – отвечал Ганс, нагнувшись над своей лопатой и широко улыбаясь.

– Ну как ты провел зиму?

– Вы очень добры, что спрашиваете об этом, – воскликнул Ганс, – мне подчас приходилось тяжело, но теперь, когда пришла весна, я снова счастлив, да и мои цветочки тоже.

– Зимой мы часто вспоминали о тебе, Ганс, и думали о том, как ты поживаешь.

– Вы очень добры, – повторил Ганс, – а я уже думал, что вы совсем забыли меня.

– Ганс, ты меня удивляешь, – сказал Мельник, – друзей не забывают. В этом и состоит прелесть дружбы; но я боюсь, что ты никогда не поймешь поэтической стороны жизни. Кстати, как хорош твой первоцвет.

– Да, он действительно красив, – согласился Ганс, – и как хорошо, что его у меня много. Я отнесу эти цветы на рынок и продам дочери бургомистра, а на вырученные деньги выкуплю свою тачку.

– Выкупишь тачку? Кажется, ты хочешь сказать, что заложил свою? Неужели ты сделал такую глупость?

– Дело в том, что мне пришлось это сделать. Видите ли, эта зима была очень тяжелая для меня, и у меня совсем не было денег, чтобы купить хлеба. Поэтому я сначала заложил серебряные пуговицы от моей праздничной куртки, потом мою серебряную цепочку, потом большую трубку и, наконец, мою тачку. Но теперь я все это снова выкуплю.

– Ганс, – сказал Мельник, – я дам тебе свою тачку; она не совсем исправна – один бортик сломан и со спицами тоже что-то неладно; но все-таки я дам ее тебе. Я знаю, что это чрезвычайно великодушно с моей стороны, и многие назвали бы меня безумным за то, что я отдаю ее, но я не таков, как другие. Я думаю, что великодушие – это основа дружбы, и, кроме того, я купил себе новую тачку. Ты можешь быть спокоен: я дам тебе мою тачку.

– Право, это очень великодушно с вашей стороны, – сказал Маленький Ганс, и его забавное круглое лицо засияло от удовольствия. – Я могу легко починить ее, у меня как раз есть доска!

– Доска? – обрадовался Мельник. – А мне как раз нужна доска для крыши моей риги. В ней образовалась большая дыра, и все зерно отсыреет, если я не заделаю ее. Как кстати ты упомянул о доске! Замечательно, право: одно доброе дело сейчас же порождает другое. Я дам тебе тачку, а ты мне отдашь свою доску. Конечно, тачка стоит гораздо дороже, чем доска, но истинная дружба никогда не считается с такими пустяками. Пожалуйста, найди твою доску, и я сегодня же починю свою ригу.

– Конечно! – И Маленький Ганс побежал в сарай и притащил доску.

– Э, да она не очень велика, – сказал Мельник, взглянув на нее, – я боюсь, что после починки моей крыши тебе ничего не останется для ремонта тачки; но, конечно, это не моя вина. Ну а теперь, когда я обещал тебе тачку, ты, наверное, дашь мне цветов. Вот корзинка, смотри, наполни ее доверху.

– Доверху? – немного опечалился Маленький Ганс. Корзина была очень велика, и он знал, что если наполнит ее доверху, то у него не останется цветов для продажи, а ему так хотелось вернуть свои серебряные пуговицы!

– Право, – продолжал Мельник, – мне кажется, что за тачку я могу попросить у тебя немного цветов. Может быть, я ошибаюсь, но я думаю, что дружба, истинная дружба совершенно свободна от какого бы то ни было эгоизма.

– Мой дорогой друг, мой лучший друг! – воскликнул Ганс. – Я с радостью отдам вам все цветы моего сада. Я предпочитаю лучше заслужить ваше одобрение, чем вернуть свои серебряные пуговицы. – И, срезав все свои красивые цветы, он уложил их в корзину Мельника.

– Прощай, Маленький Ганс, – небрежно проронил Мельник, подымаясь на гору с доской на плече и корзинкой цветов в руках.

– Прощайте! – крикнул Ганс и весело продолжил копать землю: он был так рад тачке.

На другой день Ганс, занятый подвязкой жимолости, услышал голос Мельника, зовущий его с дороги. Поспешно спрыгнув с лестницы, мальчик бросился в конец сада и перегнулся через забор.

Там стоял Мельник с большим мешком муки на спине.

– Милый Маленький Ганс, – сказал он, – не снесешь ли ты вместо меня этот мешок на рынок?

– О, мне очень жаль, – отвечал Ганс, – но я занят сегодня. Мне надо подвязать все мои вьющиеся растения, полить все мои цветы и выполоть траву.

– Однако, – возразил Мельник, – после того, как я обещал тебе свою тачку, ты поступаешь не по-дружески, отказывая мне.

– О, не говорите так! Я ни за что не соглашусь поступить не по-дружески. – И, быстро надев шапку, Маленький Ганс уже шагал к городу с большим мешком на плечах.

День был очень жаркий, дорога покрыта пылью и, прежде чем Ганс успел достигнуть шестой мили, он почувствовал сильную усталость и должен был сесть отдохнуть. Как бы то ни было, он храбро продолжил путь и наконец пришел на рынок. Спустя некоторое время мальчику удалось продать муку за очень хорошую цену, и он немедленно отправился домой, опасаясь встречи с разбойниками, если бы подождал до вечера.

«Сегодня был трудный день, – подумал Ганс, ложась в постель, – но я рад, что не отказал Мельнику, потому что он мой лучший друг и, кроме того, он подарит мне свою тачку».

На другой день рано утром Мельник пришел за деньгами, но Маленький Ганс, утомившийся накануне, еще лежал в постели.

– Честное слово, ты очень ленив, – заявил Мельник. – Право, помня, что я дал тебе свою тачку, ты мог бы работать усерднее. Леность – большой порок, и я, конечно, не хочу, чтобы кто-нибудь из моих друзей ленился или любил спать. Ты не должен сердиться за мою откровенность, Конечно, я бы не стал говорить так, если бы не был твоим другом. Но что за польза в дружбе, если не высказывать того, что думаешь. Каждый может говорить приятные и лестные вещи, и только верный друг говорит неприятное, не считаясь с тем, что это может обидеть. И если он истинный друг, то избирает этот путь, будучи уверен, что принесет этим пользу.

– Мне очень стыдно, – сказал Маленький Ганс, протирая глаза и поспешно снимая свой ночной колпак, – но я так устал вчера, и мне хотелось полежать еще немножко и послушать, как поют птицы. Знаете ли, после того как я их послушаю, мне всегда работается лучше.

– Ну, я рад этому, – сказал Мельник, хлопая Маленького Ганса по плечу, – я как раз хочу взять тебя на мельницу, чтобы ты починил крышу на моей риге.

Бедный Маленький Ганс должен был поработать в своем саду: его цветы не были политы уже два дня, но ему не хотелось отказывать Мельнику, своему лучшему другу.

– Вы думаете, я поступил бы не по-дружески, сославшись на то, что занят? – спросил он робким, смущенным голосом.

– Право, я не думаю, – отвечал Мельник, – что прошу у тебя слишком многого после того, как я обещал тебе мою тачку; но, конечно, если ты отказываешься, я пойду и сам сделаю это.

– Нет, ни в коем случае! – вскричал Маленький Ганс, вскочил с кровати, оделся и пошел чинить крышу.

Он работал там целый день до захода солнца, а вечером Мельник пришел посмотреть, как идет работа.

– Ну что? Заделал ты дыру в крыше, Ганс? – закричал Мельник веселым голосом.

– Работа совсем окончена, – отвечал мальчик, спускаясь с лестницы.

– Ах, – сказал Мельник, – нет ничего более приятного, как потрудиться для другого.

– Конечно, это наслаждение – слушать вас, – отвечал Маленький Ганс, садясь и вытирая пот со лба, – это большое наслаждение. Но я боюсь, что у меня никогда не будет таких возвышенных мыслей, как у вас.

– О, это придет, – сказал Мельник, – но ты должен об этом позаботиться. До сих пор ты знал только практику дружбы, когда-нибудь овладеешь и теорией.

– Вы в самом деле так думаете? – спросил Маленький Ганс.

– Я в этом не сомневаюсь, – отвечал Мельник. – Ну а теперь, когда ты починил крышу, тебе бы следовало пойти домой и отдохнуть; завтра ты должен будешь отвести в горы моих овец.

Бедный Маленький Ганс не смел ничего возразить на это, и на следующее утро Мельник согнал своих овец, и Ганс отправился с ними в горы. На то, чтобы дойти туда и обратно, ему понадобился целый день, а вернувшись, он был так утомлен, что уснул в своем кресле и проспал до самого рассвета.

«Как хорошо я поработаю в своем саду», – подумал он проснувшись и сейчас же принялся за дело.

Но позаботиться как следует о своих цветах ему никак не удавалось, потому что его друг Мельник то и дело заходил к нему, посылая мальчика по поручениям или требуя его помощи на мельнице.

Бедный Маленький Ганс очень горевал о своих заброшенных цветах, но утешал себя сознанием, что Мельник его лучший друг. Кроме того, он постоянно вспоминал о необыкновенном великодушии Мельника, обещавшего ему тачку.

Так и работал Ганс на Мельника, который продолжал высокопарно разглагольствовать о дружбе. Все его изречения Ганс записывал в тетрадку и перечитывал их по ночам, стараясь заучить.

Однажды вечером, сидя перед своим очагом, Маленький Ганс услышал громкий стук в дверь. Ночь была ненастной, ветер так страшно завывал вокруг, что сначала мальчик принял этот стук за шум бури. Но вот удары повторились, затем еще и еще, и наконец посыпались непрерывно.

«Верно, это какой-нибудь бедный путник», – подумал Ганс и пошел отворить дверь.

На пороге стоял Мельник с фонарем в одной руке и с длинной палкой в другой.

– Милый Маленький Ганс, – сказал он, – я в большом горе. Мой мальчик упал с лестницы и ушибся; я бегу за доктором. Но он живет так далеко, а ночь такая ненастная; и вот мне пришло в голову, что ты можешь сходить за ним вместо меня. Ты знаешь, ведь я хочу дать тебе мою тачку, и простая порядочность обязывает тебя сделать что-нибудь и для меня.

– Конечно! – воскликнул Ганс. – Я очень ценю то, что вы обращаетесь именно ко мне, и сейчас же отправлюсь в путь. Но я попрошу у вас фонарь, а то ночь такая темная, что я боюсь свалиться в какую-нибудь канаву.

– Как жаль, – отвечал Мельник, – но это мой новый фонарь, и если с ним что-то случится, это будет большим убытком для меня.

– Ну хорошо, я обойдусь и без него, – согласился Маленький Ганс и, накинув свою шубу, теплую красную шапку и повязав горло шарфом, пустился в дорогу.

Бушевала ужасная буря! Ночь была так темна, что Ганс ничего не видел перед собой, а сильный ветер чуть не сбивал его с ног. Однако он храбро шел вперед и после трех часов ходьбы добрался до дома доктора и постучался в дверь.

– Кто там? – закричал доктор, высовывая голову из окна своей спальни.

– Это я, Маленький Ганс, господин доктор.

– Что же тебе надо, Маленький Ганс?

– Сын Мельника упал с лестницы и расшибся; Мельник просит вас сейчас же прийти к нему.

– Хорошо! – сказал доктор. Затем, приказав оседлать лошадь и подать себе большие сапоги и фонарь, он вышел на улицу и поехал в направлении дома Мельника, а Маленький Ганс побрел вслед за ним. Между тем буря все усиливалась, дождь лил как из ведра, Ганс не видел, куда идет, и постепенно отставал от лошади. В конце концов он сбился с дороги, попал в глубокое болото и утонул в нем. На следующий день тело его нашли пастухи в большой яме, залитой водой, и принесли к его дому.

Все соседи пришли на похороны Маленького Ганса, которого очень любили, но больше всех горевал Мельник.

– Так как я был его лучшим другом, то мне подобает идти первым, – заявил он, и, идя во главе процессии в длинной черной одежде, он время от времени утирал глаза большим носовым платком.

– Всем нам будет не хватать Маленького Ганса, – сказал кузнец, когда, после окончания похорон, все провожавшие сидели в опрятной гостинице и пили вино, заедая его сладкими пирожками.

– Для меня, во всяком случае, это большая потеря, – отвечал Мельник. – Как же! Я даже обещал ему мою тачку, а теперь не знаю, что с ней делать. Дома она только место занимает, а между тем она пришла в такое состояние, что нечего и думать продать ее! Без сомнения, я никогда уже больше не вздумаю отдать что-нибудь другим. За свою доброту всегда бываешь наказан.

– Ну… – спросила Водяная Крыса после долгой паузы.

– Это конец, – сказала Коноплянка.

– А что же стало с Мельником? – снова полюбопытствовала Крыса.

– О, не знаю, – ответила Коноплянка, – да и, право, не хочу знать!

– В таком случае совершенно ясно, что вы очень черствы, – заявила Крыса.

– Боюсь, что вы не совсем поняли мораль этой истории, – заметила Коноплянка.

– Что? – пропищала Крыса.

– Мораль.

– Вы хотите сказать, что эта история имеет мораль?

– Конечно, – сказала Коноплянка.

– Право, – заметила Крыса сердитым тоном, – вы должны были предупредить меня об этом до начала рассказа. Если бы вы это сделали, я, конечно, не стала бы вас и слушать, я бы просто сказала «глупости», как говорил критик. Впрочем, я могу сказать это и теперь. – И, выкрикнув на высоких нотах «глупости!», она взмахнула хвостом и быстро исчезла в своей норе.

– А как вам нравится Водяная Крыса? – спросила Утка, плывя обратно. – У нее очень широкие взгляды, но, что касается меня, я преисполнена материнских чувств и не могу без слез смотреть на убежденную старую деву.

– Я боюсь, что не угодила ей, – отвечала Коноплянка. – Дело ведь в том, что я рассказала ей историю с моралью.

– Ах, это всегда бывает опасно! – сказала Утка.

И я с ней совершенно согласен.

Соловей и Роза

– Она сказала, что будет танцевать со мной, если я принесу ей алую розу, – воскликнул молодой Студент, – но в моем саду нет ни одной красной розы!

Соловей услышал это, сидя в своем гнезде на дереве, столетнем дубе, и с изумлением выглянул из листвы.

– Ни одной красной розы! – восклицал юноша, и его чудные глаза наполнились слезами. – Ах, от каких пустяков зависит иногда счастье! Я прочитал все, что когда-либо писали мудрецы, я постиг тайны философии, но жизнь моя может быть разбита, потому что у меня нет красной розы!

– Вот он наконец-то, настоящий влюбленный, – сказал Соловей. – Ночь за ночью пел я о нем, хотя и не знал его; от зари до зари рассказывал я его историю звездам – и вот он предо мною. Его волосы темнее, чем цвет гиацинта, а губы алеют, как роза, которую он ищет; но лицо его побледнело от страсти и стало белее слоновой кости, а горе наложило свою печать на его чело.

– Завтра принц дает бал, – шептал юный Студент, – и моя милая будет в числе гостей. Если я достану ей алую розу, она будет танцевать со мной до рассвета. В награду за этот цветок ее головка будет покоиться на моем плече, я буду держать ее в объятиях, и рука моя будет сжимать ее руку. Но у меня в саду нет красных роз, и на этом вечере я останусь один: она пройдет мимо, не удостоит меня взглядом, и сердце мое разорвется от горя.

– Да, это настоящий влюбленный, – сказал Соловей, – то, о чем я пою, он переживает; то, что для меня радость, для него – печаль. Да, любовь – непостижимое чувство. Она дороже изумрудов и благороднее опалов. Ее не купить за жемчуга и за гранаты; она не выставляется в витринах, не продается в магазинах и не может быть оценена за деньги.

– Оркестр будет греметь на хорах, – продолжал горевать Студент, – а моя милая будет танцевать под звуки арф и скрипок. Она танцует так легко, едва касаясь пола; придворные в пышных нарядах будут толпиться вокруг нее. А со мной она танцевать не будет, так как я не могу достать для нее красную розу! – и, бросившись на траву, он закрыл лицо руками и заплакал.

– О чем он плачет? – спросила пробегавшая мимо маленькая Ящерица, помахивая хвостиком.

– О чем, в самом деле? – поинтересовалась Бабочка, порхавшая в солнечных лучах.

– О чем? – прошептала своему соседу Маргаритка тихим, нежным голосом.

– Он плачет о красной розе, – сказал Соловей.

– О красной розе! – вскричали все хором. – Как это смешно! – И маленькая Ящерица без стеснения засмеялась.

Но Соловей, понимавший горе Студента, молча сидел на дубе, размышляя о тайне любви.

Вдруг он расправил свои коричневые крылышки и взвился в воздух. Словно тень, промелькнул он в листве и бесшумно полетел через сад.

Посреди зеленой лужайки рос пышный Розовый Куст; Соловей направился к нему и опустился на одну из его ветвей.

– Дай мне красную розу, – попросил он, – и я спою тебе мою нежную песню!

Но Куст покачал головой.

– Мои розы белее снега на горных вершинах, – отвечал Куст, – они белы, как пена морская. Иди к моему брату, что растет возле солнечных часов, может быть, он исполнит твою просьбу.

И Соловей полетел к кусту у солнечных часов.

– Дай мне красную розу, и я спою тебе мою звонкую песню, – обратился он к нему.

Но Куст отвечал, качая головой:

– Мои розы желтее цветов златоцвета, украшающих поле, пока их не срежет коса, они желты, как волосы морской девы, что сидит на янтарном троне в глубине океана. Но лети к моему брату под окном Студента: он, может быть, даст тебе то, о чем ты просишь.

И Соловей полетел дальше, к Розовому Кусту под окном Студента.

– Дай мне красную розу, и я спою тебе свою самую нежную песню!

Но и этот Куст покачал головой.

– Мои розы краснее кораллов, колеблющих свои веера в глубинах морских; они красны, как нежные лапки голубки. Но зима сковала мою кровь, мороз убил мои бутоны, буря поломала ветви, и мне не суждено цвести в этом году.

– Одну красную розу – это все, что я хочу, – молил Соловей, – только одну розу! Неужели невозможно ее раздобыть?

– Есть один способ, – отвечал Розовый Куст, – но он так ужасен, что я не осмеливаюсь сказать тебе.

– Говори, – настаивал Соловей, – я не испугаюсь.

– Если хочешь добыть красную розу, ты должен создать ее из звуков музыки при лунном сиянии и окрасить ее кровью твоего собственного сердца. Пронзив грудь моим шипом, ты должен петь мне всю ночь до зари, пока шип не проколет твое сердце и твоя кровь, перелившись в меня, не воскресит во мне жизнь.

– Смерть за красную розу – очень дорогая цена! – вскричал Соловей. – Каждый дорожит своей жизнью. Так привольно жить в зеленом лесу и любоваться солнцем в его золотой колеснице и луной в жемчужном уборе. Сладко упиваться ароматом боярышника… А как красивы колокольчики, прячущиеся в долинах, и вереск, цветущий на холмах. Но любовь краше жизни, и что стоит сердце птицы в сравнении с сердцем человека?

Расправив свои коричневые крылышки, Соловей поднялся в воздух. Словно тень, промчался он по саду и тихо опустился в листву.

Студент все еще лежал в траве, на том же месте, и слезы еще стояли в его прекрасных глазах.

– Не печалься, – закричал ему Соловей, – ободрись, у тебя будет красная роза! Я создам ее из музыки при лунном сиянии и окрашу ее кровью моего собственного сердца. В награду я прошу только обещания верно любить. Любовь глубже самой глубокой мудрости и сильнее самого несокрушимого могущества. На огненных крыльях летит она и зажигает сердца. Уста ее сладки, как мед, и дыхание ее благоухает, как мирра.

Студент, прислушиваясь, приподнялся в траве; но язык птички был ему непонятен: ведь он знал только то, что написано в книгах.

Зато понял старый Дуб и опечалился: он был очень привязан к птичке, свившей гнездо в его ветвях.

– Спой же мне свою последнюю песню, – прошептал он, – мне будет так одиноко без тебя!

И Соловей запел для старого Дуба, и голос его был подобен журчанию воды, падающей в серебряную урну. Когда он смолк, Студент встал и вынул из кармана записную книжку и карандаш.

– Бесспорно, он мастер формы, – сказал он сам себе, идя домой. – Этого у него не отнять; но есть ли в нем чувство? Думаю, что нет. Да, он похож на большинство артистических натур. Он олицетворяет изящество, но без внутреннего тепла. Он бы не пожертвовал собой для других. Он думает лишь о музыке, а искусство – эгоистично, это всем известно. Все же надо сознаться, что его трели прекрасны. Как жаль, что в них нет смысла и они лишены практического значения.

И он вошел в свою комнату, бросился на кровать и стал думать о своей возлюбленной; но вскоре заснул. А когда луна озарила небосклон, Соловей полетел к Розовому Кусту и прижался грудью к его шипу. Так пел он всю ночь, а хрустально-холодная луна слушала его. Всю ночь, пока он пел, острый шип все глубже вонзался ему в грудь, постепенно высасывая живительную кровь.

Сначала он пел о нежной привязанности мальчика и девочки. И на верхнем сучке деревца расцветала чудная роза, лепесток развертывался за лепестком, по мере того как одна песня сменяла другую. Вначале роза была бледна, как туман, что стелется над рекой, как утренняя заря, и серебрилась, словно крылья рассвета. Как розовая тень на серебряном стекле зеркала, как розовый отблеск на поверхности воды – так нежна была роза, что расцветала на верхней ветке Куста.

Но вот Куст заставил Соловья крепче прижаться к шипу.

– Прижмись крепче, маленькая птичка, – кричал он, – иначе день наступит раньше, чем роза успеет расцвести.

И Соловей сильней прильнул к шипу грудью, а песнь становилась все звонче и нежнее, воспевая любовь юноши и девушки.

И едва заметный румянец разлился по лепесткам розы, как лицо жениха, целующего свою невесту. Но шип еще не проник в сердце Соловья, и роза еще не ожила – только кровь соловьиного сердца вызывает к жизни сердце розы.

И Куст снова потребовал, чтобы Соловей еще сильнее прильнул к нему.

– Прижмись сильнее, Соловушка, – кричал он, – или роза до утра не успеет расцвести!

Соловей придвинулся ближе, шип вонзился ему в сердце, и дикая боль зажглась в нем. Острее и острее становилась мука, и все страстнее лилась песня, рассказывая о любви, освященной смертью, о той любви, которая не умирает в могиле.

И стала роза алой, подобно утренней заре на востоке. Пурпуром зарделись ее лепестки и, как рубин, покраснело ее сердце.

Но голос Соловья вдруг ослаб, крылья затрепетали, и глаза подернулись пеленой. Слабее звучала теперь песня, и что-то клокотало у него в груди.

Наконец прозвучала последняя трель. Бледная луна услышала ее и, позабыв о рассвете, застыла на небе. Красная роза задрожала в экстазе и развернула свои лепестки навстречу холодному утреннему ветру. Эхо унесло этот звук к своим багряным пещерам в холмах и пробудило спавших пастухов. Он отозвался в прибрежных тростниках, наперегонки понесших его к морю.

– Смотри, смотри, – вскричал Куст, – роза расцвела!

Но Соловей не ответил, он лежал в высокой траве мертвый, с сердцем, пронзенным шипом.

В полдень Студент, отворив окно, выглянул в сад.

– Какое счастье! Вот она, алая роза! Я никогда в жизни не видал ничего подобного. Она дивно хороша, я уверен, что у нее длинное латинское название! – И, протянувшись, он сорвал ее.

Схватив шляпу, он побежал к дому профессора, держа цветок в руке.

Дочь профессора сидела у порога, разматывая клубок голубого шелка, а ее маленькая собачка спала у ее ног.

– Вы обещали танцевать со мной, если я достану вам красную розу! – закричал Студент. – Вот самая красная из роз на свете. Вы приколете ее сегодня вечером к вашей груди, и во время танцев она расскажет вам, как я люблю вас!

Но девушка нахмурилась и сказала:

– Я боюсь, что она не подойдет к моему платью; и, кроме того, племянник Чемберлена прислал мне настоящие драгоценности, а всякий знает, что они стоят гораздо дороже цветов.

– Как вы неблагодарны! – воскликнул сердито Студент и бросил розу на улицу; она упала на мостовую, а проезжавший мимо экипаж смял ее своим колесом.

– Неблагодарна? – вскричала девушка. – А я скажу вам, что вы очень дерзки. Да кто вы такой, всего-навсего простой студент. Я думаю, что у вас даже нет серебряных пряжек на башмаках, как у племянника Чемберлена! – И, встав со стула, она ушла в дом.

– Какая глупость – эта любовь! – сказал Студент уходя. – Она и вполовину не так полезна, как логика, потому что ничего не доказывает, вызывает несбыточные надежды и заставляет верить в то, что не заслуживает доверия. Она очень непрактична, а в наш век быть практичным – это всё. Лучше я снова примусь за философию и метафизику.

И, вернувшись в свою комнату, он достал большую пыльную книгу и стал ее читать.

Дух Кэнтервилля

I

Мистер Хирам Отис, американский посол, покупал Кэнтервилльский замок. Все считали, что он делает очевидную глупость: в замке, без сомнения, есть привидение.

Сам лорд Кэнтервилль, человек честный до щепетильности, счел себя не в праве скрыть от мистера Отиса это обстоятельство перед окончанием сделки.

– Мы сами не живем в этом замке, – сказал лорд Кэнтервилль, – с тех пор как с двоюродной моей бабушкой, вдовствующей герцогиней Болтон, внезапно сделались судороги, от которых она никогда не смогла оправиться: одеваясь, она увидела, что какой-то скелет кладет ей на плечи свои руки. Должен предупредить вас, мистер Отис, что дух и теперь еще является членам семьи Кэнтервилль. Его видел и преподобный Август Дампир, пастор нашей общины, магистр Королевского колледжа в Кембридже. После несчастья с герцогиней от нас ушла вся прислуга, а леди Кэнтервилль часто не могла ночью уснуть от разных шорохов, доносившихся из коридора и библиотеки.

– Милорд, – ответил посол, – я покупаю у вас весь дом с обстановкой и духа беру в придачу; в моей передовой стране есть все, что можно купить за деньги, и, глядя на нашу бойкую молодежь, которая оставляет вас без лучших оперных примадонн и актрис, я скажу вам вот что: если бы в Европе действительно оказалось нечто вроде привидения, оно бы давным-давно было по ту сторону океана, в каком-нибудь музее или в разъездном паноптикуме.

– Боюсь, что привидение все же существует, – сказал лорд Кэнтервилль с улыбкой, – даже если оно и отклоняло до сих пор предложения ваших импресарио: вот уже триста лет – с 1584 года, если быть точным, – о нем знают все: оно появляется каждый раз незадолго до смерти кого-нибудь из членов нашей семьи.

– Обычно в таких случаях приходит домашний врач, милорд. Нет, привидений не бывает, и, смею думать, что законы природы нельзя отменить даже в интересах британской аристократии.

– В Америке просвещенный взгляд на вещи, – ответил лорд Кэнтервилль, не совсем, видимо, поняв последнее замечание мистера Отиса. – И если привидение вас не стесняет, то дело улажено. Но не забудьте – я вас предупредил.

Через несколько недель покупка состоялась, и по окончании сезона посол с семьей переехал в замок Кэнтервиллей. Когда миссис Отис звалась еще мисс Лукрецией Р. Таппан (Нью-Йорк, 53-я Западная улица), она славилась своей красотой; теперь это была все еще очень привлекательная дама средних лет с прекрасными глазами и безупречным профилем. Многие американки, покинув родину, начинают со временем изображать хронически больных, принимая это за признак европейской утонченности, но миссис Отис не сделала этой ошибки: она обладала прекрасным телосложением и выдающейся предприимчивостью. Она была, таким образом, во многих отношениях настоящей англичанкой и недурным примером того, что теперь у нас с Америкой нет разницы ни в чем, кроме, конечно, языка. Старший сын ее, которого родители в приливе патриотизма назвали Вашингтоном, – о чем он всю свою жизнь сожалел, – был красивым молодым блондином, без сомнения будущим дипломатом, так как в течение трех зим дирижировал кадрилью в казино Ньюпорта и даже в Лондоне слыл превосходным танцором. У него было всего две слабости: гардении и Готский альманах[2]; в остальном же он был необычайно рассудителен. Мисс Виргиния Отис была пятнадцатилетней девочкой, миловидной и грациозной, как молодая серна, с чудными ясными голубыми глазами. Замечательная наездница, она как-то устроила скачку со старым лордом Бильтоном вокруг Гайд-парка и обошла его на полтора корпуса перед самой статуей Ахиллеса; этим она так восхитила юного герцога Чеширского, что в ту же минуту он сделал ей предложение и вечером того же дня, весь в слезах, был отправлен в свою школу в Итоне. Потом шли близнецы – два прелестных мальчика, единственные, за исключением, конечно, главы дома, республиканцы в семье.

Восемь миль отделяют замок Кэнтервилль от ближайшей железнодорожной станции в Аскоте, и мистер Отис заблаговременно вызвал за семьей экипаж. Ехать было весело. Воздух в этот чудный июльский вечер был напоен запахом сосен. То тише, то громче доносился издалека нежный голос лесной горлинки, и пестрый фазан, пробираясь в зарослях папоротника, показывался иногда у самой дороги. Любопытные белки смотрели с высоких деревьев на проезжавших американцев, а дикие кролики стремительно неслись через низкую поросль по мшистым кочкам, высоко задрав белые хвостики. Но как только экипаж въехал в парк Кэнтервилльского замка, небо вдруг заволокло темными облаками; стало вдруг тихо: стая галок молча пролетела над их головами. Они не доехали еще до дому, как стали падать тяжелые капли дождя.

На крыльце их встретила старая женщина, в черном шелковом платье, белом чепце и переднике. Это была миссис Эмни, экономка замка. Леди Кэнтервилль настоятельно просила миссис Отис оставить миссис Эмни в прежней должности. Она перед каждым низко присела и по старинному странному обычаю проговорила: «Добро пожаловать в замок Кэнтервилль».

Они прошли в дом и через прекрасную старинную залу времен Тюдоров попали в библиотеку, длинную низкую комнату с обшивкой из черного дерева и большим витражным окном. Здесь был подан чай; хозяева, сняв пальто, уселись и стали осматриваться; миссис Эмни разливала чай.

Вдруг миссис Отис заметила большое красное пятно на полу, как раз перед камином, и сказала миссис Эмни:

– Смотрите, здесь что-то пролили.

– Да, сударыня, – ответила старая экономка шепотом, – на этом месте пролилась кровь.

– Какой ужас! – воскликнула миссис Отис. – Я не желаю, чтобы в комнатах были пятна крови. Велите его смыть сейчас же.

Старушка улыбнулась и ответила тем же тихим, загадочным голосом:

– Это кровь леди Элеоноры Кэнтервилль, которую на этом самом месте убил сэр Симон де Кэнтервилль, ее супруг, в 1575 году. Сэр Симон жил потом еще девять лет и вдруг исчез при очень загадочных обстоятельствах. Тела так и не нашли, но грешный дух его и теперь еще бродит по замку. Это несмываемое пятно поражает всех туристов, его нельзя уничтожить.

– Что за глупости! – воскликнул Вашингтон Отис. – Универсальное средство Пинкертона выведет его в одну минуту. – И не успела испуганная экономка удержать юношу, как он уже стоял на коленях и тер пятно на полу чем-то вроде фабры для усов. Пятно исчезло.

– О, я был уверен в «Пинкертоне»! – с торжеством вскричал он, обернувшись к родным. Но едва он произнес это, темную комнату резко осветила яркая вспышка молнии, и оглушительный удар грома заставил всех вскочить со своих мест. Миссис Эмни упала в обморок.

– Какой отвратительный климат, – спокойно сказал американский посол, зажигая новую сигару. – Эта допотопная страна так густо населена, что на всех не хватает даже приличной погоды. Эмигрировать – это все, что остается англичанам.

– Друг мой Хирам, – произнесла миссис Отис, – что нам делать с женщиной, которая страдает обмороками?

– Вычти из ее жалованья, как за битье посуды, и это не повторится, – сказал посол.

И действительно, миссис Эмни вскоре пришла в себя. Но, несомненно, она была очень взволнована и предупредила миссис Отис, что ее дому грозит беда.

– Сударь, – сказала она, – я своими глазами видела такие вещи, что у всякого доброго христианина волосы стали бы дыбом; Господи, были ночи, когда я глаз не смыкала, такие ужасы здесь происходили.

Но хозяин и хозяйка успокоили женщину, объяснив, что не боятся привидений, и старая экономка, призвав благословение небес на своих новых господ и попросив прибавки жалованья, вся дрожа, ушла в свою комнату.

II

Буря пробушевала всю ночь, но больше не случилось ничего особенного. Однако утром, когда семья сошла вниз к завтраку, страшное пятно оказалось на том же месте.

– Не думаю, чтобы в этом было виновато мое средство, – сказал Вашингтон, – его я всегда применял с успехом, следовательно, это дело рук привидения.

Он опять стер пятно, но назавтра оно появилось снова; то же случилось и послезавтра, хотя мистер Отис вечером собственноручно запер библиотеку, а ключ спрятал в карман. Все семейство было заинтриговано, мистер Отис стал подумывать, не слишком ли скептически он относился к привидениям, и выразил желание сделаться членом психологического общества, а Вашингтон написал длинное письмо господам Мейр и Подмор о неустранимости кровяных пятен в случае их связи с преступлением. В наступившую затем ночь всякое сомнение в существовании привидений было навсегда отброшено.

Днем вовсю жарило солнце, и с наступлением вечерней прохлады все семейство отправилось гулять. Вернулись они домой только к девяти часам. Был подан ужин. Разговор вовсе не касался привидений, и, следовательно, не было главной причины той повышенной восприимчивости, которая обыкновенно предшествует таким чудесам.

Темы разговоров, как мне потом сообщила миссис Отис, были самые обычные для просвещенных американцев из высшего общества, например, говорили о бесконечном превосходстве мисс Фанни Давенпорт как актрисы над Сарой Бернар; о том, что невозможно найти гречневое печенье даже в лучших домах Англии; о значении Бостона в формировании мировой души; об удобстве системы льготного провоза багажа на железных дорогах и, наконец, о приятной мягкости нью-йоркского выговора в противовес лондонскому. Ничего сверхъестественного не затрагивали, о сэре Симоне Кэнтервилле не было и речи. В одиннадцать часов разошлись, а через полчаса дом уже погрузился во мрак.

Но вскоре мистер Отис проснулся, услыхав шум в коридоре. За дверью был слышен звон металла – и все ближе и ближе. Посол сейчас же встал, зажег свечу и посмотрел на часы. Было ровно час. Мистер Отис оставался совершенно спокоен и пощупал свой пульс: пульс бился ровно, как всегда.

Странные звуки не умолкали, он явственно различал звуки шагов. Посол надел туфли, взял с ночного столика какой-то флакончик и открыл дверь.

Прямо против него, в бледном свете луны, стоял старик. Его вид был ужасен: красные, как горящие уголья, глаза, длинные седые спутанные волосы, ниспадавшие по плечам, грязное, оборванное платье старинного покроя; тяжелые ржавые цепи на руках и ногах.

– Милостивый государь, – сказал мистер Отис, – я прошу вас смазать немного ваши цепи и надеюсь, что вы не откажетесь принять от меня для этой цели пузырек машинного масла «Восходящее солнце демократической партии». Говорят, одного смазывания вполне достаточно для полного успеха. На этикетке же вы можете найти блестящие отзывы о нем известных пасторов, моих соотечественников. Я вам поставлю пузырек возле свечи и, если пожелаете, буду рад снабжать вас этим прекрасным средством по мере надобности.

С этими словами посол Соединенных Штатов поставил бутылочку на мраморный столик, запер дверь и лег в постель.

Дух обомлел. С минуту он стоял неподвижно, затем в гневе схватил склянку, швырнул ее на пол и понесся по коридору, глухо стеная и излучая зеленое сияние.

Он достиг уже большой дубовой лестницы, когда отворилась боковая дверь, на пороге показались две маленькие фигурки в белом – и огромная подушка просвистела над его головой. Времени терять было нельзя. Дух использовал четвертое измерение как средство к побегу и скрылся в деревянной обшивке стены. В доме все стихло.

Очутившись в маленькой потайной комнатке левого флигеля, усталый дух прислонился к лунному лучу, чтобы передохнуть, и стал анализировать свое положение. Триста лет без перерыва вел он со славой жизнь приведения – и ни разу еще не был так оскорблен. Он припоминал все свои подвиги. Вот стоит перед зеркалом старая вдовствующая герцогиня и при виде его падает в судорогах, вот четыре горничные бьются в истерике, услышав его легкий смешок из-за портьеры нежилой комнаты; вот священник местной церкви, который до сих пор лечится от нервного расстройства, потому что однажды, когда тот выходил из библиотеки, он задул у него свечу. Вот мадемуазель де Тремульяк просыпается рано утром и видит огромный скелет, сидящий в ее кресле перед камином и углубленный в тайны ее дневника: на шесть недель воспаление мозга приковало ее к постели, а выздоровев, она стала очень религиозна и решительно порвала с известным вольнодумцем господином Вольтером.

А та ужасная ночь, когда злой лорд Кэнтервилль был найден почти задохнувшимся в своей уборной с бубновым валетом в горле?! Перед смертью он признался, что когда-то при помощи этой карты шулерски обыграл Чарльза Джеймса Фокса на пятьдесят тысяч фунтов и теперь привидение засунуло ему эту карту в глотку.

Он мысленно возвращался ко всем своим великим делам, ко всем своим жертвам, начиная с камердинера, застрелившегося в церкви при виде зеленой руки, стучащей в оконную раму, и кончая прелестной леди Стетфильд, всегда носившей на шее черную бархотку: чтобы скрыть отпечатки его пяти пальцев, оставшихся на ее белоснежной коже. Бедная леди кончила тем, что утопилась в пруду в конце Королевской аллеи. С чувством упоения, знакомого каждому истинному художнику, он перебирал в душе лучшие свои роли и горько усмехался, вспоминая то свой последний выход в сцене «Рэд-Рейбен, или задушенный младенец», то свой дебют в Великане Габене, пьющем кровь Безеля Мура, то небывалый фурор, который произвел в один прекрасный июльский вечер, сыграв на площадке в кегли своими собственными костями.

И вдруг являются эти несчастные новомодные американцы, угощают какой-то патентованной гадостью и бросаются подушками! Он поклялся достойно отомстить и до зари сидел, погруженный в глубокое раздумье.

Ill

Когда утром семья Отисов сошлась за завтраком, о привидении, конечно, говорили больше всего. Посол Соединенных Штатов был немножко уязвлен пренебрежением к своему подарку.

– Я вовсе не желал, – объяснил он, – нанести духу личную обиду и, приняв в расчет его долгое пребывание в замке, должен сказать, что бросать в него подушками невежливо.

Это весьма уместное замечание было встречено, к сожалению, громким хохотом обоих близнецов.

– С другой стороны, – продолжал мистер Отис, – если дух не хочет воспользоваться машинным маслом, придется снять с него цепи: когда в коридоре такой шум, спать совершенно невозможно.

Но целую неделю ничто не беспокоило обитателей замка. Была только одна странность – это постоянное возобновление кровавого пятна на полу в библиотеке, тем более что все двери и окна запирались на ночь на замки и задвижки. Удивлял всех и переменчивый цвет пятна: то матово-розовый, то киноварный, то темно-пурпурный, а как-то раз, когда все сошли вниз к завтраку, пятно было зеленым, как светлый изумруд! Эти цветовые изменения очень заинтересовали семейство, и каждый вечер на эту тему непременно заключалось пари. Одна маленькая Виргиния не позволяла себе никаких шуток и почему-то с печалью смотрела на пятно, а в то утро, когда оно стало изумрудным, горько заплакала.

Второе появление духа произошло в воскресенье вечером. Семья только улеглась, как весь дом был поднят на ноги невероятным шумом, внезапно раздавшимся в холе. Все бросились вниз и увидели такую картину: старые рыцарские доспехи валялись перед своим пьедесталом, а в кресле с высокой спинкой сидел дух сэра Кэнтервилля и со страдальческим видом тер себе коленки.

Близнецы явились со своими рогатками и два раза выстрелили в привидение с меткостью, достигнутой долгими старательными тренировками на учителе каллиграфии. Посол Соединенных Штатов навел между тем на духа свой револьвер и закричал, согласно калифорнийскому обычаю:

– Руки вверх!

Дух с бешеным криком вскочил и туманом пронесся через всю эту группу, задув по пути свечу в руках Вашингтона и оставив всех в полнейшей темноте. На верхней площадке лестницы он отдохнул и решил разразиться своим знаменитым дьявольским хохотом.

Не раз этот хохот оказывал замечательное действие: шевелюра лорда Рокера побелела от него в одну ночь, а три француженки-гувернантки леди Кэнтервилль так перепугались, что раньше срока и без предупреждения оставили место. Итак, дух смеялся теперь самым ужасным смехом, так что звенела старая с высокими сводами крыша. Но едва затих последний чудовищный раскат, отворилась дверь и показалась миссис Отис, одетая в голубой капот.

– Вы, кажется, не совсем здоровы, – сказала она, – я могу предложить вам капли доктора Доббельса. Если у вас несварение желудка, то они вам помогут.

Дух смотрел на склянку, весь красный от злости, и тут же хотел обернуться большой черной собакой – фокус, который принес ему заслуженную славу и, по мнению домашнего врача, был причиной сумасшествия Томаса Горна, дядюшки лорда Кэнтервилля. Но вдруг послышались шаги, заставившие его отказаться от этого ужасного плана. Он только стал слабо фосфоресцировать, испустил глухой, могильный стон и исчез как раз в тот момент, когда близнецы настигли его.

В своей комнатке дух свалился как подкошенный. Он весь дрожал от волнения: невоспитанность близнецов и грубый материализм миссис Отис смущали его, но всего больше его печалило сознание того, что он не в силах носить старые доспехи. Он так надеялся, что появлением привидения в полном вооружении будут смущены даже современные американцы – ну хотя бы из почтения к своему национальному поэту Лонгфелло, с грациозной и привлекательной музой которого он сам познакомился довольно коротко во время пребывания Кэнтервиллей в Лондоне. И, вдобавок, эти доспехи были его собственные: с большим триумфом он выступил в них на турнире в Кенильворте, где сама новобрачная королева сказала ему много лестного. А сегодня старый панцирь и стальной шлем оказались слишком тяжелы для него, и он рухнул на каменный пол, сильно ушиб себе обе коленки и вывихнул правую руку.

Дух серьезно захворал и несколько дней покидал свою комнату лишь затем, чтобы не дать исчезнуть кровавому пятну. Но, восстановив таким образом свои силы, он скоро поправился и решил сделать третью попытку напугать посла и его семью. Выход свой он назначил на пятницу, 13 августа. Выбор костюма занял целый день. Он перебрал весь свой гардероб. Большая белая шляпа, саван с рюшами на шее и рукавах и ржавый кинжал показались ему, наконец, подходящими для этой затеи. Вечером пошел ливень, и буря яростно застучала в окна и двери старого дома. Стояла его любимая погода. План его был таков: он неслышно проберется в комнату Вашингтона, сядет у него в ногах, наболтает ему всякого вздора и три раза под звуки тихой, неземной музыки вонзит себе кинжал в сердце. Вашингтона дух ненавидел больше других, так как это он выводил его пятно «Пинкертоном». Приведя в ужас этого распущенного и непочтительного юношу, он проникнет в супружескую спальню посла Соединенных Штатов Отиса, положит холодную, как лед, руку на лоб его жены и в то же время будет нашептывать в ухо дрожащему мужу ужасные тайны склепа. Относительно маленькой Виргинии он не знал еще, что предпримет: она его никогда не задевала, была прелестна и кротка. С нее будет довольно нескольких глубоких вздохов из глубины шкафа, а если эхо ее не разбудит, он может подергать дрожащими пальцами за ее одеяло. Но близнецам он даст хороший урок: прежде всего, конечно, сядет к ним на грудь, будет их давить и душить, как огромная гора; затем будет стоять между их кроватями в виде позеленевшего трупа, пока от страха их не разобьет паралич; а в заключение снимет саван и, обнажив кости, будет расхаживать по комнате, вращая одним глазом, в роли Немого Даниила или Скелета-самоубийцы. Не раз уже эта роль производила большой эффект и, по его мнению, не уступала другой небезызвестной сцене – Сумасшедший Мартин, или Скрытая тайна.

В половине одиннадцатого он слышал, как семья расходилась спать, но ему мешали хохот и рев близнецов, очевидно резвившихся перед отходом ко сну. Только в половине двенадцатого все затихло. С наступлением полуночи он пустился в путь.

Сова билась крыльями об оконные рамы, ворон каркал со старого дуба, ветер стонал по всему дому, как мятущаяся душа, а семейство Отис спало крепким сном, ни о чем не подозревая. Сквозь дождь и бурю слышался мерный храп посла Соединенных Штатов. Дух тихо выступил из обшивки, со злой усмешкой на страшных сморщенных устах. Даже месяц отвратил от него свое лицо, когда дух проскользнул мимо высокого окна, где золотом по голубому полю были вышиты два герба – его и его убитой супруги. Тихо двигался он, как грозная тень, беззвучно крался сквозь тьму, и сама тьма пугалась его. Раз ему почудился чей-то голос. Он остановился. Но это залаяла собака на ферме. Опять он двинулся вперед, бормоча про себя волшебные проклятия XVI века и время от времени пронзая воздух ржавым кинжалом. Наконец дошел он до угла коридора, ведшего в комнату Вашингтона. С минуту он постоял здесь, и ветер обвил его голову длинными седыми волосами, с дикой фантазией играя страшными складками савана. Часы пробили четверть, и он почувствовал, что пора начинать. Он самодовольно усмехнулся и шагнул в угол; но в ту же минуту шарахнулся назад, жалобно вопя от ужаса и закрывая побледневшее лицо длинными костлявыми руками.

Прямо против него стояло грозное привидение, неподвижное, как мраморная статуя, и чудовищное, как кошмар сумасшедшего! Лысая блестящая голова, круглое жирное белое лицо, отвратительная, застывшая в искривленных чертах, усмешка. От глаз шли красные полосы света, вместо рта сверкала глубокая огненная впадина, и жуткая одежда, похожая на его собственную, окутывала белоснежным покровом могучую фигуру. На груди висела непонятная надпись, начертанная необычными буквами, – наверное, это была повесть о диких злодеяниях, позорный перечень безобразных преступлений; правая рука держала меч из блестящей стали.

Дух, ни разу не видавший до этого привидений, был вне себя от страха. Торопливым взором окинув еще раз ужасное явление, он пустился бежать в свою комнату, по дороге путаясь в складках савана, и уронил свой кинжал в высокий охотничий сапог посла, откуда утром его извлек камердинер. Добравшись до своей комнаты, дух бросился на узкую походную кровать и спрятал голову под одеяло. Но вскоре в нем проснулась отвага Кэнтервиллей: он решил на рассвете пойти к другому привидению и заговорить с ним. Едва занялась заря, он встал и пошел на то место, где встретил страшного призрака.

Он думал, что будет правильным объединиться с другим духом, чем жить в одиночестве, а главное – рассчитывал на помощь нового товарища в борьбе с близнецами.

Но в коридоре ждала его ошеломляющая картина: с привидением, очевидно, случилось какое-то несчастье, потому что в его пустых глазах потух огонь, блестящий меч выпал из рук, и само оно стояло в весьма странной позе, прислонившись к стене. Дух устремился к нему, дернул за руку, и вдруг, к его ужасу, голова отскочила и покатилась по полу, тело скорчилось и точно провалилось в себя. В руках у духа осталась белая занавеска, а у ног валялись метла, кухонный нож и пустая тыква.

Не понимая причины такого превращения, с яростью сорвал он надпись и при тусклом свете утра прочел следующее:

Дух фирмы Отис,

Единственное подлинное

и вполне оригинальное привидение.

Остерегаться подделок!

Все остальные – не настоящие!

Ему все стало ясно: его обманули, провели – о, как он одурачен!

Взор его засверкал, как в старину, диким огнем. Сжав беззубые челюсти и подняв над головой костлявые руки, он дал страшную клятву в живописных выражениях, присущих старинному стилю: «Два раза протрубит петух Шантеклер в свой веселый рог – и начнутся кровавые дела: смерть неслышно пройдет по всему дому».

Едва произнес он свою клятву, как на черепичной крыше крестьянского двора закричал петух. Дух разразился долгим, глухим и горьким смехом и стал ждать. Часы шли, но петух почему-то больше не кричал. Наконец приход горничной заставил духа покинуть свой пост, и он пошел к себе в комнату, раздумывая о своей напрасной клятве и мрачном будущем. Он перерыл все рыцарские книги – это было его любимым занятием – и убедился, что в первый раз Шантеклер, услышав клятву, не повторил своего крика.

– К черту проклятого петуха! – пробормотал он. – Дождусь ли я дня, когда проткну его глотку копьем? Тогда он хоть перед смертью, а прокричит два раза.

Затем он улегся в деревянный гроб и лежал до глубокой ночи.

IV

На следующий день дух чувствовал себя все еще разбитым и усталым. Пережитое им за этот месяц сильно на него подействовало: нервы совсем расшатались, при малейшем шуме он испуганно вскакивал.

Пять дней он смирно просидел в своей комнате и перестал заботиться о вечном кровавом пятне в библиотеке. Если семейство Отис хочет, чтобы пятна не было, то и он не станет дорожить им. Вероятно, они низменные материалисты, это очевидно, и уж совершенно не способные оценить символическое значение домашнего духа. Вопрос о неземных явлениях и фазах астральных – это нечто совсем другое и его не касается. Но у него была священная обязанность – бродить раз в неделю по коридору и, кроме того, по понедельникам, два раза в месяц, стоять у витражного окна, болтая всякий вздор. От этих двух дел он считал невозможным отказаться: это был вопрос чести, и, хотя вся земная жизнь его была безнравственной, надо признать, что во всем сверхъестественном он отличался крайней добропорядочностью.

Итак, во имя долга дух и теперь гулял по пятницам между двенадцатью и тремя часами ночи взад и вперед по коридору, но старался, чтобы его не услышали и не заметили, поэтому снимал сапоги и ступал как можно тише по изъеденному червями полу, носил черный бархатный плащ и аккуратно смазывал запатентованным средством «Восходящее солнце демократической партии» свои цепи. Последняя предосторожность, правда, далась ему не без внутренней борьбы; но однажды, когда семейство село ужинать, он прошел в комнату мистера Отиса и унес склянку. Сначала ему было не по себе, но потом он оценил по достоинству это средство, к тому же оно до известной степени сослужило ему службу.

И все-таки он не чувствовал себя в безопасности, ведь то и дело спотыкался в темноте о веревки, протянутые поперек коридора, а однажды вечером, одетый Черным Исааком (он же Охотник Гогли-Вальда), со всего размаху растянулся на полу, поскользнувшись на масле, которым близнецы натерли полы.

Это вывело его из себя, и он решил, что должен сделать последнюю попытку поддержать свое достоинство и положение в обществе, а именно: в эту же ночь явиться перед школьниками из Итона в своей коронной роли Храбреца Руперта, или Безголового Графа.

Больше семидесяти лет он не выступал в этой роли, с тех самых пор, как до полусмерти напугал хорошенькую леди Барбару Модиш. Леди немедленно отказала своему жениху, деду нынешнего лорда Кэнтервилля, и бежала в Грена-Грин с красавцем Джеком Каслтоном, заявив, что ни за какие блага в мире не войдет в семью, которая позволяет гулять у себя на террасе отвратительному привидению. Несчастного Джека лорд Кэнтервилль застрелил потом на дуэли в Вандсвортской роще, и леди Барбара меньше чем через год умерла в Тэндбридж-Уэльсе от разрыва сердца; вот какой эффект произвело тогда его появление.

Но с этой ролью было связано много хлопот, если можно так выразиться, говоря об одной из величайших тайн загробного мира, и он целых три часа потратил на приготовления. Наконец все было готово. Он остался весьма доволен своим видом. Высокие кожаные ботфорты, составлявшие часть костюма, были, правда, ему несколько велики, и один из седельных пистолетов куда-то запропастился, но в общем все вышло на славу. В четверть второго он выскользнул из-за обшивки в коридор. Дверь в комнату близнецов, – по цвету своих штор носившую название «голубой спальни», – была лишь слегка притворена. Желая усилить эффект своего появления, он широко распахнул ее… и тяжелый, полный воды кувшин свалился на него и промочил до костей. Из кроватей послышался взрыв хохота. Нервы его не выдержали: он со всех ног пустился бежать в свою комнату и целый день пролежал с сильной простудой. Хорошо еще, что при нем не было тогда головы, иначе последствия были бы еще серьезнее.

С тех пор он оставил всякую надежду напугать этих дикарей-американцев и довольствовался тем, что тихо скользил в туфлях по коридору с красным шерстяным платком вокруг шеи (он боялся сквозняка) и с маленькой аркебузой в руках на случай нападения близнецов.

Но главный удар был нанесен 19 сентября: дух спустился в просторный холл, где он чувствовал себя всего спокойнее, и там, посмеиваясь, разглядывал большие фотографии посла и его жены, висевшие на месте фамильных портретов Кэнтервиллей. Одет он был хотя и просто, но вполне прилично: в длинный саван, кое-где покрытый серыми пятнами могильной плесени, нижняя челюсть была подвязана куском желтой косынки, а в руках он держал небольшой фонарь и заступ могильщика. Это был Иона Непогребенный, или Похититель трупов Черчи-Берна, – одна из самых выдающихся его ролей, хорошо известная Кэнтервиллям: из-за нее-то и началась их вековая распря с соседом, лордом Раффордом. Было около половины третьего; судя по всему, дом спал, но когда он тихо потащился в библиотеку взглянуть, осталось ли хоть что-то от кровавого пятна, из темного угла выскочили на него две фигуры, свирепо натянули луки, и дикий, нечеловеческий рев оглушил его.

В безотчетном, но вполне естественном в данных обстоятельствах страхе дух, как безумный, бросился на лестницу, но там его ждал Вашингтон с садовым насосом. Окруженный врагами, в отчаянном положении, дух быстро исчез в большой железной печи – к счастью, она не топилась. Весьма неудобным путем – по печным трубам, – весь перепачканный, обессиленный и окончательно убитый, он пробрался в свою комнату.

Больше он не предпринимал ночных вылазок: близнецы устраивали засаду при любом случае и на ночь всегда посыпали пол в коридоре ореховой скорлупой, сердя родителей и прислугу, но все было тщетно. Очевидно, бедный дух так был оскорблен, что не хотел больше показываться.

Поэтому мистер Отис снова уселся за свой солидный, давно уже начатый труд – историю демократической партии; миссис Отис организовала великолепный, поразивший все графство пикник на морском берегу; мальчики всецело отдались лакроссам, покерам, юкрам и другим американским национальным играм, а Виргиния каталась на своем прелестном пони в сопровождении молодого герцога Чеширского, которому разрешили провести последние дни каникул в Кэнтервилле. Все подумали, что дух оставил замок, и мистер Отис даже написал об этом лорду Кэнтервиллю; тот в ответ выразил горячую радость по поводу этого известия и убедительно просил посла засвидетельствовать свое почтение его супруге.

Но Отисы ошибались: дух, хотя и тяжело больной, жил еще в замке и вовсе не думал уступать, особенно когда узнал о присутствии в замке молодого герцога Чеширского.

Прадед герцога, лорд Фрэнсис Стилтон, как-то побился об заклад на тысячу гиней с полковником Кербери, что сыграет с привидением в кости, и утром был найден на полу в игральной комнате разбитый параличом. Жил он еще долго, но за всю свою жизнь не произнес ничего, кроме слова «ва-банк!». История получила огласку, хотя родственники и старались замять ее: описание всех подробностей можно найти в третьем томе сочинения лорда Таттля «Воспоминания о принце-регенте и его друзьях».

Духу, разумеется, было очень важно показать, что власти над Стилтонами он еще не утратил; к тому же он состоял с ними в родстве, так как кузина его была замужем вторым браком за сэром Белкли, от которого, как известно, вели свой род Чеширы. И он готовился предстать перед юным поклонником Виргинии в роли Монаха-вампира, или Бескровного Бенедиктинца. Это была ужасающая пантомима: в новогоднюю ночь 1764 года, столь богатую последствиями, она так подействовала на мозг леди Стартан, что та скончалась через три дня, успев, впрочем, лишить наследства своих ближайших родственников Кэнтервиллей и завещав все состояние одному лондонскому аптекарю.

Но в последнюю минуту духом овладел страх перед близнецами: он побоялся выйти из комнаты, и маленький герцог мирно заснул в своей кроватке под балдахином в королевской спальне, грезя о Виргинии.

V

Несколько дней спустя Виргиния со своим златокудрым рыцарем каталась верхом по лугу Брокли. Перескакивая через изгородь, она разорвала амазонку и, вернувшись домой, прошла наверх по черной лестнице, чтобы ее не видели. Когда она проходила мимо старинной комнаты с гобеленами, ей показалось, что там кто-то сидит. Решив, что это горничная матери, иногда работавшая здесь, Виргиния вошла в комнату, чтобы попросить зашить свое платье, и остолбенела, увидев, что это был дух Кэнтервилля собственной персоной!

Дух сидел у окна и наблюдал, как облетало тусклое золото пожелтевшей листвы и в воздухе в диком хороводе крутились красные листья. Он подпер голову руками, и вся поза его выражала глубокую грусть. Он казался таким одиноким и убитым, что маленькой Виргинии, думавшей сначала лишь о том, как бы убежать и запереться у себя в комнате, стало жаль его.

Она решила остаться, чтобы утешить его. Шаги ее были так легки, а меланхолия его так сильна, что он заметил ее, только когда она заговорила.

– Мне жаль вас, – сказала она, – но подождите: завтра моих братьев отправят в Итон и, если вы будете вести себя, как воспитанный человек, никто вас не тронет.

Дух удивленно смотрел на хорошенькую девочку, так смело заговорившую с ним.

– Но я – дух, – сказал он. – Наивно и глупо требовать этого от меня. Я не могу не звенеть цепями, не стонать в замочные скважины, не странствовать по ночам, если вы на это намекаете. В этом смысл моего существования.

– Это не может быть смыслом существования, и вы прекрасно знаете, какой вы были злой, нехороший человек: миссис Эмни в первый же день рассказала нам, что вы убили вашу супругу.

– Пусть так, – сказал дух сердито, – но это было дело семейное и никого не касалось.

– Лишать жизни кого бы то ни было – грех, – сказала Виргиния с прелестной, чисто пуританской строгостью, унаследованной, вероятно, от какого-нибудь предка из Новой Англии.

– О, как я ненавижу эту дешевую строгость отвлеченной морали! Жена моя была некрасива, ни разу прилично не накрахмалила мне брыжи и ничего не понимала в стряпне: однажды я застрелил в Хоглейском лесу великолепного оленя – и знаете, как она подала его к столу?.. Впрочем, все это случилось бог знает когда. И хотя я убил жену, но я думаю, мои шурины тоже поступили не слишком порядочно, уморив меня голодом.

– Уморив голодом?! Ах, господин дух… простите, я хотела сказать, сэр Симон, вы, наверное, голодны? У меня с собой бутерброд, прошу вас…

– Нет, благодарю: я теперь ничего не ем. Но все же это очень любезно с вашей стороны, и вообще, вы, кажется, гораздо симпатичнее ваших родных – что за противная, грубая, невоспитанная и бесчестная семья!

– Замолчите! – крикнула Виргиния и топнула ножкой. – Это вы грубый, противный, невоспитанный дух, а что касается честности, то я прекрасно знаю, кто утащил из моей коробки все краски, чтобы рисовать это глупое пятно в библиотеке! Сначала вы забрали все красные, даже розовую, и я не могла рисовать закаты солнца, потом унесли изумрудную и желтую, и теперь у меня остались только индиго и белая, а они нагоняют на меня меланхолию, да и рисовать ими очень трудно. Я вас не выдала, хотя страшно сердилась. По-моему, все это просто смешно: где вы видели зеленую кровь?

– А что мне было делать? – сказал дух, понизив голос. – Теперь нигде не достанешь настоящей крови, а когда ваш брат пустил в ход свой «Пинкертон», – право, я не видел причины, почему бы мне не взять ваши краски. Что же до оригинальности цвета, то это дело вкуса: у Кэнтервиллей, например, кровь голубая, самая голубая во всей Англии, но у вас в Америке на это не смотрят.

– О, вы ошибаетесь, и, право, было бы лучше вам отправиться попутешествовать для расширения кругозора. Папа с радостью выхлопочет вам бесплатный билет на пароход, и хотя пошлина на все, что касается области духа, у нас высока, но на таможне затруднений у вас не будет: все служащие там демократы. А за ваш успех в Нью-Йорке ручаюсь: я знаю там массу людей, готовых заплатить тысячу долларов, чтобы иметь предка, а за фамильное привидение дадут гораздо больше.

– Простите, но боюсь, что Америка мне не понравится.

– Наверное, потому что у нас нет ничего допотопного и диковинного? – сказала Виргиния с насмешкой.

– Ничего допотопного? А ваш флот? Ничего диковинного? А ваши обычаи? – в свою очередь съязвил дух.

– До свидания, сэр, я иду просить папу продлить мальчикам каникулы еще на недельку.

– Не уходите, мисс Виргиния, умоляю вас. Я так одинок и несчастен, я не знаю, что делать… Я хотел бы уснуть, но именно это для меня и невозможно.

– Глупости! Ложитесь в постель и погасите свечку. Не уснуть куда труднее, особенно когда стоишь в церкви, но спать – это совсем легко: это делают даже маленькие дети, которые ничего не понимают.

– Триста лет я не знаю сна, – сказал дух, и чудные голубые глазки Виргинии широко раскрылись от безграничного изумления. – Триста лет я не знаю сна и так устал.

Лицо Виргинии вдруг сделалось серьезным, губки задрожали, как лепестки роз. Она подошла к духу, опустилась возле него на колени и, вглядываясь в его старое морщинистое лицо, сказала:

– Бедный, бедный дух! Разве у вас нет места для сна?

– Далеко-далеко за лесом есть садик, – сказал дух тихим, мечтательным голосом. – В нем растет высокая трава, цветут большие белые соцветия цикуты, и всю ночь поют соловьи. Всю долгую ночь поют они, а сверху глядит холодный белый месяц, и траурная ива простирает свои огромные руки над теми, кто спит.

В глазах Виргинии заблестели слезы, и она закрыла лицо руками.

– Это сад смерти, – пролепетала она.

– Да, смерти. Смерть, должно быть, прекрасна. Лежать в мягкой, темной земле, чувствовать, как над тобой колышутся высокие травы, и слушать тишину. Не знать ни завтра, ни сегодня. Вы можете помочь мне, вы можете открыть мне двери смерти.

Виргиния задрожала, холодный ужас пронзил ее, и несколько мгновений было тихо. Но дух заговорил снова, и голос его зазвучал подобно стону ветра.

– Читали вы старинное предсказание, начертанное на окне в библиотеке?

– Ах, очень часто! – воскликнула девушка, подымая глаза. – Я прекрасно его помню. Оно написано такими странными буквами с черными завитками, которые трудно разобрать. В нем всего шесть строк:

Когда девица юная добром и красотой

Уста седого грешника склонит к мольбе святой,

Когда сухое дерево цветами зацветет,

Когда дитя за ближнего слезу свою прольет,

Тогда навек забудется чудовищная быль,

Тогда сойдет спокойствие на замок Кэнтервилль.

Только я не понимаю, что это значит!

– Это значит, что вы должны плакать о моих грехах, потому что у меня самого нет слез, должны молиться за мою душу, потому что у меня нет веры, – и тогда, если вы всегда были такой доброй и кроткой, – ангел смерти сжалится надо мной. Вы увидите во мраке невиданных чудовищ, вы услышите неслыханные ужасы, но ничего с вами не случится: ад бессилен против невинности ребенка.

Виргиния молчала. Дух в отчаянии протягивал руки, глядя на ее поникшую головку. Вдруг девочка встала, и хотя она была бледна, но глаза ее светились.

– Я не боюсь, – твердо сказала она, – я попрошу ангела помиловать вас.

С тихим радостным восклицанием дух поднялся, взял со старомодной любезностью руку девочки и поцеловал. Пальцы его были холодны, как лед, губы горели, как огонь, но Виргиния, не колеблясь, шла с ним туда, куда он вел ее. Солнце пряталось за горизонт, в комнате становилось все темней.

На выцветшем зеленом гобелене были вытканы маленькие охотники: они трубили в свои рога и махали ей крошечными ручками: «Вернись, маленькая Виргиния, вернись!»

Но дух все крепче сжимал ее руку, и она закрыла глаза. Страшные звери с хвостами, как у ящериц, огненными глазами смотрели на нее с камина и скалили зубы: «Берегись, Виргиния, берегись! Может быть, тебя уже никто больше не увидит!»

Но дух все быстрее скользил вперед, и Виргиния не слушала их.

Дойдя до конца комнаты, дух остановился и прошептал какие-то непонятные слова. Виргиния увидела, что стена, перед которой они стояли, исчезает, как туман, и огромная черная пропасть раскрывается перед ними. Ледяной холод охватил ее. Она почувствовала, что ее дергают за платье.

– Скорей, скорей, а то будет поздно! – шептал дух.

Стена сомкнулась за ними – комната с гобеленами опустела.

VI

Через десять минут раздался гонг к чаю. Виргиния не явилась, и миссис Отис послала наверх лакея. Тот вскоре вернулся и доложил, что не смог ее найти. В это время Виргиния обычно гуляла в саду, готовя букет для обеденного стола, – и миссис Отис успокоилась. Но когда пробило шесть часов, а Виргинии все не было, она заволновалась и послала мальчиков искать ее, а сама с мистером Отисом обошла весь дом. В половине седьмого вернулись мальчики и объявили, что нигде не нашли никаких следов сестры. Тогда беспокойство овладело всеми. Никто не знал, что предпринять, пока мистер Отис не вспомнил, что несколько дней назад он позволил переночевать в парке цыганскому табору. Тотчас отправился в табор, взяв с собой старшего сына и двух крестьянских парней. Маленький герцог Чеширский, вне себя от страха, просил, чтоб и его взяли с собой, но мистер Отис отказал, думая, что взволнованный мальчик будет только помехой.

Однако цыган на том месте уже не было; они ушли и, несомненно, при этом очень спешили, на что указывал еще не потухший костер и валявшаяся на земле утварь.

Отправив Вашингтона осматривать окрестности, мистер Отис вернулся домой и разослал телеграммы всей полиции графства, прося разыскать девочку, уведенную бродягами или цыганами. Затем он велел оседлать лошадь и, настояв на том, чтобы семья села ужинать, поскакал со своим грумом в Аскот.

Отъехав несколько миль, мистер Отис услышал за собой топот – это маленький герцог Чеширский без шляпы, с раскрасневшимся от скачки лицом, догонял его на своем пони.

– Простите, мистер Отис, – сказал он задыхаясь, – я не могу ужинать, пока Виргиния не нашлась. Не сердитесь на меня, пожалуйста; если бы вы в прошлом году дали согласие на наш брак, ничего бы не случилось. Вы не прогоните меня, правда? Я поеду с вами во что бы то ни стало!

Посол не мог не усмехнуться, глядя на хорошенького мальчика. Он действительно был тронут его любовью к Виргинии, поэтому нагнулся к нему, дружески похлопал по плечу и сказал:

– Что делать, Сесиль, раз вы не хотите возвращаться, едем вместе, только в Аскоте придется купить вам новую шляпу.

– Ах, на что мне шляпа – мне нужна Виргиния! – закричал, смеясь, маленький герцог, и они поскакали к станции. Здесь мистер Отис осведомился у начальника, не видел ли кто на перроне молодой девицы, и дал описание Виргинии. Но никто ничего не знал. Начальник станции телеграфировал по линии и уверил мистера Отиса, что для розыска девушки будут приняты все меры. Купив молодому герцогу шляпу у купца, уже запиравшего свою лавку, они направились в Берло, деревушку, до которой было всего несколько миль. Здесь на большом лугу цыгане часто разбивали свой табор.

Они разбудили и расспросили сельского полисмена, обыскали все окрестности и ни с чем поехали домой.

В одиннадцать часов, усталые и печальные, они подъехали к замку. У ворот ждал их Вашингтон с близнецами, освещая фонарями темную аллею.

Следов Виргинии нигде не нашли. Цыган Вашингтон застал на лугу Брокли, но Виргинии с ними не было. К тому же цыгане очень просто объяснили свой внезапный уход: в Чертоне началась ярмарка, и они боялись не поспеть туда. Их тоже огорчило исчезновение Виргинии, и четверо цыган даже вернулись с ними в замок, чтобы помогать при поисках. Спустили пруд с карпами, в замке обыскали каждый угол – всё напрасно. Сомнения не было: на эту ночь, по крайней мере, Виргинии с ними не будет. В глубокой печали возвращались в замок мистер Отис с мальчиками; сзади шел грум, ведя обеих лошадей и пони. В холле толпились и волновались слуги, а на софе в библиотеке лежала бедная миссис Отис, почти без чувств от страха и горя. Старушка экономка терла ей виски одеколоном. Мистер Отис настоял на том, чтобы она поела, и велел подать обед для всей семьи. Это был грустный обед. Даже близнецы притихли, они очень любили сестру.

После обеда мистер Отис, как ни протестовал молодой герцог, отправил всех спать, объявив, что ночью все равно ничего нельзя сделать, но что завтра он телеграммой вызовет сыщиков из Скотленд-Ярда.

Когда все выходили из столовой, часы начали бить полночь. Вслед за последним ударом вдруг раздался страшный грохот и душераздирающий крик. Оглушительный удар грома потряс весь дом, звуки неземной музыки зазвенели в воздухе, деревянная обшивка лестницы сорвалась и с грохотом отлетела в сторону, а в отверстии показалась, – бледная, как полотно, с маленькой шкатулкой в руках – Виргиния!

В следующее мгновение все уже были около нее. Миссис Отис нервно прижимала ее к себе, герцог душил ее своими поцелуями, а близнецы кружились в диком индейском танце вокруг них.

– Но где же ты была, дитя мое? – воскликнул строго мистер Отис: он думал, что она сыграла с ними злую шутку. – Мы с Сесилом изъездили чуть не всю страну, а твоя мать едва не умерла от страха. Никогда не позволяй себе шутить так!

– Только духа ты смеешь так дурачить, только духа! – кричали близнецы, носясь кругом и прыгая, как сумасшедшие.

– Слава Богу, ты опять с нами, дорогая моя, никуда теперь не пущу тебя, – нежно шептала миссис Отис, целуя дрожавшую Виргинию и поправляя спутанные локоны на ее головке.

– Папа, – сказала Виргиния спокойно, – я провела это время с духом. Он умер, и ты должен взглянуть на него. При жизни он делал много зла, но раскаялся и перед смертью дал мне эту шкатулку с драгоценностями.

Вся семья смотрела на нее в немом удивлении, но она говорила совершенно серьезно, потом повернулась и повела их через отверстие в обшивке лестницы по узкому потайному коридору. Вашингтон захватил свечу со стола и освещал им путь.

Они дошли до тяжелой дубовой двери, утыканной ржавыми гвоздями. Виргиния дотронулась до нее: дверь слетела с тяжелых петель, и они очутились в маленькой низенькой комнатке с закопченным потолком и решетчатым окошком. В стену было вбито большое железное кольцо, и к нему прикован цепями гигантский скелет. Во всю свою длину он растянулся на каменном полу, пытаясь добраться до старинной кружки и тарелки; но те стояли так далеко, что он не мог достать их. В кружке, очевидно, когда-то была вода, но теперь ее края покрывала только зеленая плесень. На оловянной тарелке лежала горсточка пыли.

Виргиния опустилась на колени перед скелетом, сложила свои маленькие ручки и тихо стала молиться.

Все общество изумленно смотрело на картину ужасной трагедии, тайна которой открылась им. Один из близнецов посмотрел в окно, чтобы определить положение комнаты.

– Смотрите, – закричал он, – сухое миндальное дерево зацвело! Я вижу при луне его цветы!

– Господь простил его, – серьезно проговорила Виргиния поднимаясь, и лицо ее засияло радостью.

– Ты ангел! – закричал, бросаясь к ней, маленький герцог, обнял и поцеловал.

VII

Через четыре дня после этих удивительных событий траурный кортеж двинулся в одиннадцать часов вечера из замка Кэнтервилль.

Катафалк везли восемь вороных лошадей, каждая с огромным султаном из страусовых перьев; свинцовый гроб был накрыт драгоценным пурпурным покровом, на котором был вышит золотом герб Кэнтервиллей; рядом с похоронным экипажем шагали лакеи с горящими факелами в руках. Процессия производила неизгладимое впечатление. Лорд Кэнтервилль, ближайший родственник усопшего, специально прибыл из Уэльса и ехал впереди всех рядом с Виргинией.

За ним следовал посол Соединенных Штатов с супругой, затем Вашингтон с двумя мальчиками, а в последнем экипаже сидела миссис Эмни: было решено, что той, которая больше полувека трепетала перед привидением, нельзя отказать в присутствии на его похоронах.

В уголке кладбища, как раз под тисовым деревом, была вырыта глубокая могила, преподобный Огюст Демпир произнес весьма прочувствованную речь. Когда пастор умолк, слуги потушили факелы, как того требовал фамильный обычай Кэнтервиллей, и гроб стали опускать в могилу. Тогда выступила вперед Виргиния и возложила на него большой крест из миндальных цветов. Из-за облака показался месяц, кладбище озарилось его серебряным светом, и в кустах зазвенел соловей. Виргиния вспомнила, как дух описывал ей сад смерти, глаза ее наполнились слезами – и на обратном пути она не произнесла ни слова.

Утром мистер Отис имел разговор с лордом Кэнтервиллем, перед отъездом последнего в Лондон, относительно драгоценностей, которые дух подарил Виргинии. Они были необыкновенно красивы, в особенности колье из рубинов в венецианской оправе – шедевр искусства XVI столетия. Они стоили так дорого, что мистер Отис не мог позволить дочери принять такой подарок.

– Милорд, – начал он, – в этой стране, я знаю, права наследства простираются как на поместья, так и на фамильные вещи, а эти драгоценности, конечно, принадлежали вашему роду; поэтому прошу вас взять их с собой в Лондон и считать своей собственностью, возвращенной вам чудесным образом. Дочь моя еще ребенок и – могу похвалиться – не интересуется этой роскошью. Но миссис Отис, как настоящая ценительница произведений искусства – она еще девушкой провела несколько зим в Бостоне, – миссис Отис находит, что эти камни представляют значительную ценность. Вы понимаете, что я не могу разрешить члену моей семьи принять их. Кроме того, подобные безделки и дорогие игрушки – это, может быть, вещи, и необходимые для британской аристократии, но совершенно лишние для людей, которые воспитаны в строгих и – я уверен – неизменных правилах республиканской простоты. Я должен, однако, признаться, что дочь моя охотно взяла бы саму шкатулку, как напоминание о вашем несчастном заблудшем предке. Шкатулка старая, ветхая, и я надеюсь, что вы не откажете моей крошке. Я, со своей стороны, крайне удивлен, видя в своих детях такой интерес к средневековью, в чем бы последний ни воплощался, и объясняю себе это тем, что Виргиния родилась в предместье Лондона, вскоре после возвращения миссис Отис из поездки в Афины.

Лорд Кэртенвилль слушал длинную речь почтенного посла, поглаживая седые усы, чтобы скрыть невольную улыбку.

Наконец мистер Отис умолк. Лорд Кэнтервилль пожал ему руку и сказал:

– Дорогой мистер Отис, ваша прелестная дочка оказала моему предку, сэру Симону, очень важную услугу. Моя семья весьма обязана ей за удивительное мужество и редкую самоотверженность. Бриллианты, без сомнения, принадлежат ей, и, право, я думаю, что если бы я взял их, злой старикашка опять поднялся бы из гроба и отравил бы мое существование. Тем более что вещь, о которой нет ни слова в завещании или другом документе, не считается фамильной. Уверяю вас, у меня на бриллианты прав меньше, чем у вашего камердинера, а когда мисс Виргиния подрастет, то, наверное, с удовольствием наденет их. И, наконец, мистер Отис, помните, вы купили у меня замок с обстановкой и духом в придачу, стало быть, собственность духа – ваша собственность: какие бы там чудеса ни проделывал сэр Симон в Кэнтервилле, по закону он был покойник, и вы купили у меня его наследство.

Отказ лорда Кэнтервилля поверг мистера Отиса в недоумение. Он просил лорда еще раз подумать, но тот стоял на своем. Наконец, посол сдался, разрешил дочери принять подарок привидения, и весной 1860 года молодая герцогиня Чеширская, представленная ко двору по случаю своей свадьбы, своими драгоценностями привлекла всеобщее внимание. Да, Виргиния, как и все славные американские девочки, получила в награду за добрый характер герцогскую корону; она вышла замуж за своего юного поклонника, как только достигла совершеннолетия. Парочка была такой прелестной, такой любящей, что все радовались этой свадьбе, кроме герцогини Дембльтон, матери семи дочерей, три раза дававшей в честь герцога званые обеды, и, как это ни странно, кроме самого мистера Отиса.

Молодого герцога лично мистер Отис очень любил, но принципиально был против титулов и «опасался», по его собственному выражению, «что растлевающее влияние жадной до удовольствий английской аристократии может поколебать незыблемые принципы республиканской простоты». Противился он, однако, недолго, и, думаю, что во всей Англии не было более гордого человека, чем мистер Отис, когда он вел свою дочь к алтарю церкви Св. Георгия на Ганновер-сквер.

После медового месяца новобрачные приехали в замок Кэнтервилль и в тот же день после обеда отправились на заброшенное кладбище, близ сосновой рощи. Для сэра Симона долго не могли выбрать эпитафии, наконец, высекли на надгробном камне его инициалы и знаменитый стих с окна в библиотеке.

Герцогиня принесла с собой великолепные розы, усыпала ими могилу, и, постояв над ней, молодая чета пошла дальше к полуразвалившейся старой церкви. Виргиния села на упавшую колонну, герцог лег на траву у ног ее, он курил сигарету и с любовью смотрел в ее прекрасные глаза.

Вдруг он отбросил сигарету, схватил ее за руку и сказал:

– Виргиния, у жены не должно быть тайн от мужа!

– Что с тобой, Сесил? У меня нет никаких тайн от тебя.

– Есть, – сказал он с улыбкой. – Я до сих пор не знаю, что было с тобой, когда дух увел тебя.

– Этого я не говорила никому, – сказала Виргиния серьезно.

– Разумеется, но мне ты могла бы сказать.

– Не проси об этом, Сесил, я не могу. Бедный сэр Симон! Я стольким обязана ему. Не смейся, Сесил, это правда. Он открыл мне, что такое жизнь и что такое смерть, и почему любовь сильнее жизни и смерти.

Герцог встал и нежно поцеловал жену.

– Пусть эта тайна останется в твоем сердце, лишь бы оно принадлежало мне, – сказал он.

– Оно всегда было твоим, Сесил.

– Но нашим детям ты откроешь тайну, правда?

Виргиния покраснела…

Молодой король

Наступила ночь перед коронацией молодого Короля. Он сидел один в своей прекрасной комнате. Все придворные уже простились с ним по церемониалу того времени – поклоном до земли и удалились в Большую залу дворца, чтобы выслушать последние наставления церемониймейстера, – у некоторых из них еще сохранились естественные манеры, что в придворном, вряд ли нужно на это указывать, является крупным недостатком.

Юноша, – а Король на самом деле был юн: ему только что минуло шестнадцать лет, – не сожалел об их уходе; со вздохом облегчения бросился он на мягкие вышитые подушки своего ложа и лежал с остановившимся взглядом, с полуоткрытыми устами, словно смуглый фавн, обитатель лесной чащи, или молодое дикое животное, только что пойманное охотниками.

Его и в самом деле нашли охотники. Они наткнулись на него почти случайно в то время, когда он, босой, со свирелью в руке, следовал за стадом воспитавшего его бедного пастуха, сыном которого он себя считал. В действительности же он был сыном единственной дочери старого короля, рожденным от тайного брака ее с человеком низкого происхождения. По словам одних, это был иностранец, пленивший принцессу чарующим волшебством своей игры на лютне; другие утверждали, что он был художником из Римини, к которому принцесса была благосклонна, может быть, даже слишком благосклонна и который внезапно исчез из города, не закончив своей работы в Соборе. Ребенок же всего через неделю после появления на свет был похищен у матери, когда та спала, и отдан на воспитание бездетным крестьянам, жившим в отдаленной части леса, в целом дне пути от города. Горе или, как утверждал придворный врач, чума, а может быть – по мнению некоторых – и быстро действующий итальянский яд, подмешанный в бокал пряного вина, убил бедную принцессу, давшую ребенку жизнь, меньше чем через час после пробуждения; и когда верный гонец, везший мальчика на луке своего седла, соскочил с усталого скакуна и постучал в дверь незатейливой хижины пастуха, тело принцессы было опущено в могилу, вырытую на заброшенном кладбище, далеко за воротами города, в могилу, где, как говорили, уже лежал труп молодого человека поразительной красоты чужеземного типа; руки его были крепко скручены за спиной веревкой, а грудь покрыта многочисленными кровавыми ранами.

Так, по крайней мере, люди рассказывали на ухо друг другу. Верным было лишь то, что старый король, движимый ли в смертный час раскаянием в своем великом грехе, а может быть, и просто желая сохранить престол за своими потомками, послал за мальчиком и в присутствии Совета объявил его своим наследником.

И, кажется, с первого же момента этого признания юный принц уже начал проявлять то необыкновенное влечение к красоте, которому суждено было оказать столь сильное влияние на его жизнь. Придворные, сопровождавшие принца в отведенные ему покои, рассказывали о крике восторга, сорвавшемся с губ юноши при виде приготовленных для него изящных одежд и богатых драгоценностей, и почти дикой радости, с которой он сбросил с себя грубую кожаную тунику и жесткий плащ из овечьей шкуры. Конечно, временами юноша тосковал о своей свободной жизни в лесу, и скучный придворный этикет, отнимавший у него столько времени, раздражал его; но принадлежавший ему теперь дивный дворец – его называли «Joyeuse» – казался ему новым миром, созданным для его удовольствия; и лишь только ему удавалось вырваться с заседаний Совета или из аудиенц-залы, он сбегал по большой лестнице со львами из позолоченной бронзы и ступенями из блестящего порфира и принимался бродить из комнаты в комнату и из галереи в галерею, словно искал в созерцании красоты исцеления от страданий, восстановления сил после болезни.

Во время этих странствий в неведомое, как он называл свои странствования – да они и были для него путешествиями по стране чудес, – его иногда сопровождали стройные, златокудрые пажи в широких плащах, украшенных развевающимися лентами; но чаще он бродил один, инстинктивно, как бы в состоянии ясновидения, угадывая, что тайны искусства лучше познаются в безмолвии и что красота, так же как и мудрость, любит уединенного созерцателя.

Много странных историй рассказывали о молодом Короле в то время. Говорили, что толстый бургомистр, явившийся для вручения торжественно-витиеватого адреса от имени сограждан, застал короля коленопреклоненным в совершенном благоговении перед большой картиной, только что привезенной из Венеции и, по-видимому, возвещавшей поклонение каким-то новым божествам. В другой раз Король исчез на несколько часов и после долгих поисков был найден в маленькой комнатке северной башни замка, где он, словно в экстазе, созерцал греческую гемму, изображавшую Адониса. Рассказывали, будто видели, как он горячими губами приник к мраморному лбу античной статуи, найденной на дне реки при постройке каменного моста и носившей имя вифинского раба Адриана. Однажды король провел целую ночь, любуясь игрой лунных лучей на серебряном изображении Эндимиона.

Все редкие и ценные вещи имели для него притягательную силу, и, страстно желая обладать ими, он разослал купцов в далекие страны: одних к грубым рыбакам северных морей за амброй, других – в Египет за зеленой бирюзой, которую находят исключительно в могилах царей и которой приписывают магические свойства; в Персию за шелковыми товарами и узорчатым фаянсом и, наконец, в Индию за кисеей, резной слоновой костью, лунными камнями, браслетами из нефрита, сандаловым деревом, голубой эмалью и шалями из тончайшей шерсти.

Но больше всего его занимала одежда, которую он должен был надеть в день коронации: мантия, сотканная из золотых нитей, корона, украшенная рубинами, и скипетр, обвитый рядами и кольцами жемчугов. Об этих уборах думал он теперь, покоясь на своем пышном ложе и глядя на большое сосновое полено, пылавшее в очаге. Рисунки самых знаменитых современных художников были представлены ему уже много месяцев назад, и он издал приказ работать день и ночь над их выполнением; по всему свету искали драгоценные камни, достойные украсить это произведение. В воображении молодой принц уже видел себя стоящим перед главным алтарем Собора в великолепном одеянии Короля, и улыбка подолгу играла на его юных устах и ярким блеском отражалась в его темных, как дремучий лес, глазах.

Через несколько минут он встал и, опершись на резную полку камина, оглядел слабо освещенную комнату. Стены ее были затянуты богатыми гобеленами, изображавшими Триумф Красоты. Большой шкаф, инкрустированный агатом и ляпис-глазурью, занимал один из углов, а напротив окна стоял удивительной работы поставец с лакированными, выложенными золотом панно, на котором были расставлены кубки тонкого венецианского стекла и чаша из оникса с темными прожилками. На шелковом покрывале кровати были вышиты бледные маки, будто выпавшие из скованной сном руки; высокие резные колонны из слоновой кости поддерживали бархатный балдахин, над которым, как белая пена, пышные плюмажи из страусовых перьев поднимались к бледному серебру лепного потолка. Улыбавшийся Нарцисс из зеленой бронзы держал над изголовьем полированное зеркало. На столе стояла плоская чаша из аметиста.

За окном выступали неясные очертания купола Собора, круглой шапкой вздымавшегося над темными силуэтами домов; усталые часовые ходили взад и вперед по окутанной туманом террасе над рекой. Где-то вдали, в саду, пел соловей. Тонкий аромат жасмина струился через открытое окно. Молодой Король откинул со лба свои темные кудри и, взяв лютню, стал перебирать струны. Его отяжелевшие веки опустились, и странное томление овладело им. Никогда еще он не ощущал так ясно и с такой проникновенной радостью очарование и тайну прекрасного. С первыми ударами башенных часов, возвещавшими полночь, он позвонил, и в комнату вошли пажи. Они в соответствии с церемониалом разоблачили Короля, окропили его руки розовой водой и усыпали изголовье цветами. Как только они вышли, Король сразу же погрузился в сон.

Едва заснув, Король увидел сон; и вот что ему приснилось.

Ему снилось, что он стоит в длинной низкой комнате под самой крышей здания, а кругом – скрежет и стук бесчисленных станков. Слабый дневной свет проникал в решетчатые окна и освещал истомленные лица склонившихся над работой ткачей. Бледные болезненные дети, скорчившись, сидели на поперечных балках. Когда челноки проскакивали через основу, дети поднимали тяжелые баттаны, а когда челноки останавливались, дети опускали баттаны и сжимали ими нити. Их лица были изнурены, а тонкие руки дрожали и плохо их слушались. Несколько угрюмых женщин сидели за шитьем у стола. Отвратительный запах стоял в комнате. Воздух был душным и тяжелым, а стены были мокрыми от сырости. Юный Король подошел к одному из ткачей и стал следить за его работой.

Ткач сердито посмотрел на него и сказал:

– Почему ты на меня смотришь? Уж не шпион ли ты, приставленный нашим хозяином?

– А кто твой хозяин? – спросил молодой Король.

– Наш хозяин?! – горько воскликнул ткач. – Он такой же человек, как и я. Да, вся разница между нами состоит в том, что он носит тонкие одежды, тогда как я хожу в лохмотьях, и что я слаб от голода, а он скорее страдает от пресыщения.

– Мы живем в свободной стране, – заметил Король, – и ты не раб этого человека.

– На войне, – возразил ткач, – сильный покоряет слабого, а в мирное время богатый порабощает бедного. Чтобы жить, мы должны работать, но получаем такую скудную плату, что умираем. Мы по целым дням трудимся на богачей; они набивают сундуки золота, а наши дети увядают раньше времени и лица дорогих нам людей становятся черствыми и злыми. Мы давим виноград, а вино пьют другие, мы сеем зерно, но стол наш пуст. Мы закованы в цепи, хоть их и не видно. Да, мы рабы, хоть люди и зовут нас свободными.

– И все так живут?

– И все так живут, – отвечал ткач, – и молодые и старые, женщины и мужчины, маленькие дети и старики, согбенные годами. Купцы нас притесняют, а мы вынуждены подчиняться им. Священник, перебирая свои четки, проходит мимо, и никто о нас не заботится. По нашим темным проулкам крадется бедность с голодными глазами, а следом за ней с озверелым лицом идет преступление. Нищета пробуждает нас утром, и унижение стережет нас ночью. Но какое тебе до всего этого дело? Ты не наш, у тебя слишком счастливое лицо.

И, нахмурясь, ткач отвернулся и пустил челнок, и молодой Король увидел, что в челнок была заправлена золотая нить. Охваченный ужасом, он спросил ткача:

– Что за ткань ты делаешь?

– Это коронационное одеяние молодого Короля, – отвечал тот. – Но к чему тебе это знать?

Молодой Король громко вскрикнул и проснулся в своей собственной спальне. А через открытое окно он увидел большой медово-желтый месяц, висевший на мглистом небе.

И снова он заснул, и вновь увидел сон. Вот что ему снилось теперь.

Ему казалось, что он лежал на палубе громадной галеры; на ней гребли человек сто рабов. На ковре, рядом с Королем, сидел хозяин галеры. Он был черен, как черное дерево, а голову его украшала чалма из красного шелка. Большие серебряные кольца оттягивали толстые мочки его ушей, а в руках он держал весы из слоновой кости.

На рабах же были только рваные передники, и каждый раб был прикован цепью к своему соседу. Лучи палящего солнца обжигали их, а вниз и вверх по проходам бегали негры и хлестали гребцов ременными бичами. Рабы вытягивали свои исхудавшие руки и погружали тяжелые весла в воду. Соленые брызги летели с лопастей.

Наконец они достигли маленькой бухты и принялись лотом измерять глубину. Подувший с берега легкий ветерок покрыл палубу и большой латинский парус мелкой красной пылью. Три араба на диких ослах подъехали к берегу и стали метать в галеру дротики. Хозяин галеры взял в руки раскрашенный лук и пустил одному из них стрелу прямо в горло. Тот тяжело упал в прибой, а товарищи его ускакали. Женщина, закутанная в желтое покрывало, медленно следовала за ними на верблюде, по временам оглядываясь на убитого.

Лишь только они бросили якорь и убрали паруса, негры спустились в трюм и вынесли оттуда длинную веревочную лестницу с тяжелыми свинцовыми гирями. Хозяин галеры перекинул ее через борт, прикрепив концы к двум железным стойкам. Тогда негры схватили младшего из рабов, сбили с него оковы, залепили ему ноздри и уши воском и привязали к поясу тяжелый камень. Раб с трудом спустился по лестнице и исчез в море. Несколько пузырьков показалось на воде в месте его исчезновения. Некоторые из рабов с любопытством заглядывали за борт. На носу галеры сидел заклинатель акул, монотонно ударяя в барабан.

Спустя какое-то время ныряльщик показался из воды и, тяжело дыша, ухватился за лестницу; в правой руке он держал жемчужину. Негры выхватили ее и столкнули его опять в воду. Рабы уснули над веслами.

Снова и снова показывался ныряльщик и каждый раз приносил с собой по прекрасной жемчужине. Хозяин галеры взвешивал их и складывал в мешочек из зеленой кожи.

Молодой Король пробовал заговорить, но язык его словно прилип к нёбу и губы отказывались повиноваться. Негры болтали друг с другом и наконец затеяли ссору из-за нитки блестящих бус. Два журавля летали вокруг судна.

Наконец ныряльщик показался в последний раз, и жемчужина, принесенная им, была прекраснее всех жемчужин Ормуза: она имела форму полной луны и была светлее утренней звезды. Но лицо раба странно побледнело; он упал на палубу и из его ушей и ноздрей хлынула кровь. Несколько раз он вздрогнул и затих. Негры пожали плечами и выбросили тело за борт.

Хозяин же галеры усмехнулся и подошел, чтобы взять жемчужину; посмотрев на нее, он приложил ее ко лбу и, склонившись, проговорил:

– Она украсит скипетр молодого Короля! – и дал неграм знак поднимать якорь.

А молодой Король, услышав это, громко вскрикнул и проснулся. И в окно он увидел, как длинные бледные персты рассвета судорожно схватывали в небе догоравшие звезды.

И снова заснул Король, и вновь увидел сон. И вот что ему приснилось на этот раз.

Ему казалось, что он идет по дремучему лесу, усеянному необыкновенными плодами и пышными ядовитыми цветами. Ехидны шипели ему вслед и яркие попугаи с громкими криками перепархивали с ветки на ветку. Громадные черепахи дремали в горячей тине. На деревьях сидели обезьяны и павлины. Всё дальше и дальше он шел, пока не достиг опушки леса. И тут он увидел несметное множество людей, работавших в русле высохшей реки. Они карабкались по утесам, словно муравьи. Они рыли глубокие колодцы в грунте и спускались в них. Некоторые большими кирками рубили скалы, другие рылись в песке. Они вырывали с корнями кактусы и топтали алые цветы. Они лихорадочно спешили, перекликались друг с другом, и никто не оставался без дела.

Из мрака пещеры за ними наблюдали Смерть и Алчность.

Смерть сказала:

– Мне скучно, отдай мне треть их и отпусти меня.

Но Алчность покачала головой.

– Они мои слуги, – ответила она.

– Что у тебя в руке? – спросила Смерть.

– Три хлебных зерна. Но что тебе до того?

– Дай мне одно из них, – закричала Смерть, – я посажу его в моем саду, только одно, и я уйду отсюда.

– Я ничего не дам тебе, – отвечала Алчность, пряча руку в складках одежды.

Тогда Смерть засмеялась и, взяв чашу, зачерпнула ею воды из болота; и из чаши поднялась болотная лихорадка. Она прошла через толпу людей и треть их тут же упали мертвыми. Холодный туман полз вслед за ней, а рядом с ней скользили и пресмыкались водяные змеи.

Алчность, увидев, что трети ее людей не стало, принялась с плачем бить себя в грудь. Она ударяла себя в иссохшую грудь и кричала:

– Ты убила треть моих людей. Уходи! В горах Татарии идет война и короли враждующих сторон призывают тебя. Афганцы закололи черного быка и идут на бой. Они ударили по щитам копьями и возложили на головы железные шлемы. Что же заставляет тебя сидеть в моей долине? Уходи и не возвращайся сюда больше.

– Нет, – отвечала Смерть, – пока ты не дашь мне одно хлебное зерно, я не уйду.

Но Алчность лишь крепче сжала руку и заскрежетала зубами.

– Я ничего не дам тебе, – пробормотала она.

Смерть засмеялась и, подняв черный камень, бросила его в лес; и из чащи дикой цикуты вышла лихорадка в огненном уборе. Она прошла через толпу людей, и прикосновение ее было смертельно для каждого. Трава увядала на ее пути.

Тогда Алчность содрогнулась и посыпала голову пеплом.

– Ты жестока! – закричала она. – Ты жестока! Голод царит в обнесенных стенами городах Индии, и колодцы высохли в Самарканде. Голод царит в городах Египта, и саранча налетела туда из пустыни. Нил не вышел из берегов, и жрецы прокляли Изиду и Озириса. Иди к тем, кому ты нужна, и оставь мне моих слуг.

– Нет, пока ты не дашь мне одно хлебное зерно, я не уйду, – отвечала Смерть.

– Я не дам тебе ничего, – сказала Алчность.

И Смерть, снова засмеявшись, громко свистнула – и в воздухе появилась летящая женщина. «Чума» было написано у нее на лбу, и целая стая голодных ястребов вилась над ее головой. Она распростерла над долиной свои крылья, и в живых не осталось ни одного человека.

И Алчность с громкими воплями полетела через лес, а Смерть вскочила на своего красного коня и быстрее вихря умчалась.

А из устья долины, из тины, вылезли драконы и отвратительные чешуйчатые существа; и шакалы вприпрыжку прибежали, втягивая ноздрями воздух.

Молодой Король заплакал и спросил:

– Кто были эти люди и что они искали?

– Они искали рубины для короны Короля, – отвечал кто-то позади него. И молодой Король, вздрогнув, обернулся: перед ним стоял человек в одежде пилигрима, он держал в руке серебряное зеркало.

– Для какого Короля? – бледнея спросил король.

– Взгляни в это зеркало и увидишь его, – отвечал пилигрим.

Король взглянул в зеркало и, увидев свое собственное лицо, громко вскрикнул и проснулся. Потоки яркого солнечного света лились в комнату, а в саду и в рощах распевали птицы.

Церемониймейстер и высшие сановники государства с поклоном вошли к Королю, а пажи внесли сотканную из золота мантию и положили перед Королем корону и скипетр.

Молодой Король взглянул на свои уборы – они были прекрасны. Они были прекраснее всего, что он до сих пор видел.

Но он вспомнил о своих снах и сказал приближенным:

– Унесите все эти вещи, я не надену их.

Придворные удивились, а некоторые, думая, что он шутит, засмеялись.

Но Король снова обратился к ним и строго сказал:

– Унесите эти вещи и спрячьте их от меня. Хотя сегодня и день моей коронации, но я не надену их. На станке скорби бледными руками страдания выткано для меня это одеяние. Кровь горит в сердце рубина, и смерть таится в сердце жемчуга. – И он рассказал им свои три сна.

Придворные, выслушав их, переглянулись и прошептали:

– Без сомнения, он помешался, потому что сон – это только сон и видение – лишь видение. Разве они – явь, чтобы считаться с ними? Да и какое нам дело до жизней тех, кто работает на нас? Неужели человек не должен есть хлеб, не повидав сеятеля, или пить вино, не поговорив с виноградарем?

И церемониймейстер, обратившись к молодому Королю, сказал:

– Государь, я умоляю тебя, отбрось свои черные мысли, надень эту красивую мантию и возложи на голову эту корону. Как же иначе узнает народ, что ты его Король, если ты не облачишься в королевские одежды?

Молодой Король посмотрел на него.

– Правда ли это? – спросил он. – Они не узнают во мне короля без королевских одежд?

– Они не узнают тебя, государь! – вскричал церемониймейстер.

– Я думал, что есть люди царственного вида, – возразил Король. – Но может быть, ты и прав. И все-таки я не надену этих одежд и не буду увенчан этой короной. Но каким пришел я в этот дворец, таким и выйду из него.

И Король приказал удалиться всем, за исключением одного пажа, юноши, только на год моложе его самого, чтобы тот прислуживал ему и которого оставил при себе как своего товарища. И выкупавшись в прозрачной воде, Король открыл большой разрисованный ларец и вынул из него кожаную тунику и грубый плащ из овечьей шкуры, в которых ходил, когда на склоне холмов присматривал за стадами мохнатых коз пастуха. Эти одежды надел он на себя и взял в руку свой простой пастушеский посох.

А юный паж в удивлении широко раскрыл свои большие голубые глаза и, улыбаясь, сказал ему:

– Государь, я вижу у тебя мантию и скипетр, но где же твоя корона?

Молодой Король сорвал ветку вьющегося над балконом дикого шиповника и, согнув ее в виде венка, надел себе на голову.

– Пусть это будет моей короной, – отвечал он.

И в таком наряде Король вышел из своей комнаты в Большую залу, где его ожидали придворные.

Они стали смеяться, а некоторые из них закричали:

– Государь, народ ожидает своего короля, а увидит нищего.

Другие же с негодованием говорили:

– Он позорит государство и недостоин быть нашим повелителем.

Но Король не отвечал им ни слова; минуя их, он спустился по блистающей порфировой лестнице и, выйдя через бронзовые ворота, сел на своего коня и поехал к Собору; а юный паж бежал рядом с ним.

Народ же осыпал его насмешками и кричал:

– Вот едет шут Короля!

Король придержал коня и сказал:

– Нет, я сам Король.

И он рассказал им свои три сна.

Тогда из толпы вышел человек и с горечью проговорил:

– Государь, разве ты не знаешь, что роскошь богатого дает жизнь бедняку? Ваша пышность нас вскармливает и ваши пороки питают нас. Тяжело работать на жестокого хозяина, но когда вовсе не на кого, еще тяжелее. Уж не думаешь ли ты, что вороны будут кормить нас? И разве ты можешь изменить это? Разве ты можешь сказать покупателю: «Купи на столько-то» – и продавцу: – «Продавай за такую-то цену?»

Не думаю. А потому вернись во дворец и облекись в пурпур и тонкие ткани. Какое дело тебе до нас и наших страданий?

– Разве богатый и бедный не братья? – спросил Король.

– Конечно, – отвечал человек, – только имя богатого Каин.

Глаза молодого Короля наполнились слезами, но он продолжил свой путь через толпу. А юный паж испугался и убежал.

Когда же Король подъехал к большому порталу Собора, солдаты скрестили свои алебарды и сказали:

– Что тебе здесь надо? Через эту дверь может войти только Король.

Лицо Короля запылало от гнева:

– Я Король, – ответил он и, отстранив алебарды, вошел в Собор.

Старый епископ, увидев Короля в пастушеской одежде, в удивлении поднялся со своего места и, выйдя ему навстречу, сказал:

– Сын мой, разве это королевское облачение? И какой же короной буду я венчать тебя, какой скипетр вложу в твою руку?

Ведь сегодняшний день должен быть для тебя днем радости, а не унижения.

– Разве радость должна облекаться в то, что изготовило страдание? – спросил молодой Король и рассказал ему свои сны.

И когда епископ выслушал их, он гневно сдвинул брови и сказал:

– Сын мой, я уже стар и уже достиг зимы своих дней. Я знаю, что много зла творится на белом свете. Свирепые разбойники спускаются с гор, похищают маленьких детей и продают их маврам. Львы, лежа на песке, подстерегают караваны и набрасываются на верблюдов. Дикие кабаны вытаптывают посевы в долинах, а лисицы съедают виноград на холмах. Пираты опустошают все побережье, сжигают суда рыбаков и овладевают их сетями. В солончаках живут прокаженные, они сплетают себе жилища из камыша, и никто не осмеливается подойти к ним. Нищие бродят по городам и делят пищу с собаками. Можешь ли ты сделать так, чтобы всего этого не было? Положишь ли ты прокаженного в свою постель и посадишь ли нищего с собой за стол? Будет ли лев слушаться твоих приказаний и дикий вепрь повиноваться тебе? Разве создавший нищету не мудрее тебя? Вот почему я не хвалю тебя за то, что ты сделал, и прошу тебя вернуться во дворец, облечься в приличествующие королю одежды – пусть вид твой будет радостным, и тогда золотым венцом я увенчаю тебя и жемчужный скипетр вложу в руку твою. Что же до твоих снов, то забудь их. Бремя этого мира слишком тяжело для плеч одного человека, и скорби мира непосильны для одного сердца.

– И ты говоришь это здесь, в этом храме! – воскликнул молодой Король и, пройдя мимо епископа, взошел по ступеням к алтарю и остановился перед изображением Христа.

Он стоял перед изображением Спасителя, и по правую и по левую его руку стояли великолепные золотые сосуды – чаша с янтарным вином и сосуд с освященным миром. Он преклонил колени перед изображением Христа, большие свечи бросали яркий отблеск на украшенный алмазами ковчег, а голубые кольца ладана тонкими струйками возносились к куполу.

Король молился, склонив голову, а священники в своих пышных мантиях один за другим отошли от алтаря.

Вдруг громкий шум донесся с улицы, и в храм вошли придворные с обнаженными мечами, с развевающимися перьями на шлемах, с щитами из полированной стали.

– Где этот сновидец? – кричали они. – Где этот Король, одетый как нищий, этот ребенок, позорящий наше государство? Мы убьем его, ибо он недостоин править нами.

Молодой же Король, нагнув голову, снова погрузился в молитву. Окончив ее, он поднялся с колен и, обернувшись, печально посмотрел на придворных.

И вот сквозь узорчатые стекла полились на него потоки солнечного света и лучи соткали вокруг него мантию прекраснее мантии, приготовленной для его торжества. Сухой посох расцвел лилиями более жемчуга. Увядшая же ветка шиповника на его голове покрылась розами, которые были алее рубинов. Белее прекраснейших жемчужин были лилии, а стебли их сияли чистым серебром. Краснее красных рубинов были розы, а листья их горели червонным золотом.

Так стоял он в облачении Короля, и створки алмазного ковчега раскрылись, и из хрустальных граней дароносицы полился дивный, таинственный свет. Неподвижно стоял он в облачении короля, и Слава Творца наполняла храм, а святые, казалось, ожили в своих резных нишах. В прекрасном королевском облачении стоял он перед народом, а звуки органа неслись под сводами, трубачи трубили и хор мальчиков пел.

Объятый трепетом, народ пал на колени; вельможи вложили мечи в ножны и присягнули королю; лицо же епископа побледнело, и руки его задрожали.

– Более могущественный, чем я, увенчал тебя! – воскликнул он и упал перед ним на колени.

А молодой Король спустился с высоких ступеней алтаря и, пройдя через толпу, пошел во дворец. Но никто не смел взглянуть ему в лицо: оно сияло, как лик ангела.

День рождения Инфанты

Был день рождения Инфанты. Сегодня ей минуло двенадцать лет, и солнце ярко сияло в дворцовых садах.

Хоть она и была настоящей Принцессой и Инфантой Испании, но день ее рождения наступал только один раз в году, так же как и у детей самых бедных людей; и, понятно, вся страна искренне желала, чтобы день этот выдался для нее действительно прекрасным.

И день был поистине великолепный. Стройные пестрые тюльпаны стояли, вытянувшись на своих стеблях, словно длинные ряды солдат; они вызывающе смотрели на розы по другую сторону лужайки и говорили:

– Смотрите! Мы так же прекрасны, как и вы.

Пурпурные бабочки, с золотистой пыльцой на крыльях, порхали с цветка на цветок; маленькие ящерицы выглядывали из трещин в стенах и лежа грелись в ослепительных лучах солнца; а гранаты с треском лопались от жары, обнажая свои истекавшие кровью алые сердца. Даже бледно-желтые лимоны, в таком изобилии склонявшиеся с полуразрушенных трельяжей и с тенистых аркад, казалось, ярче загорались в чарующем блеске солнца; а деревья магнолии развертывали свои большие шаровидные, словно выточенные из слоновой кости, цветы и наполняли воздух сладким тяжелым ароматом. Сама маленькая Принцесса гуляла по террасе вместе со своими сверстниками и играла с ними в прятки вокруг каменных ваз и старых, обросших мхом статуй. В обычные дни Инфанте разрешалось играть только с детьми своего круга и звания, и ей всегда приходилось играть одной; но день ее рождения был исключением, и Король позволил ей пригласить всех ее юных друзей, с которыми ей хотелось видеться и играть. Какой-то особенной величавой грацией были полны эти мелькавшие в саду хрупкие испанские дети – эти мальчики в широкополых шляпах с перьями и коротких развевающихся плащах и девочки, придерживавшие шлейфы своих длинных парчовых платьев и защищавшие глаза от солнца большими черными с серебром веерами. Но Инфанта была грациознее всех, и туалет ее, хотя и соответствовавший несколько чопорной моде того времени, отличался особенным совершенством вкуса. Ее платье из серого атласа по низу и на широких буфах рукавов было богато вышито серебром, а туго затянутый корсаж унизан рядами крупных жемчужин. Две маленькие туфельки с большими розовыми бантами выглядывали при ходьбе из-под ее платья. Большой розовый веер был из газа и жемчуга, а в ее пышных волосах, подобно ореолу из бледного золота вздымавшихся над ее маленьким нежным личиком, красовалась прекрасная белая роза.

Из окна дворца на детей печально смотрел тоскующий Король. За его креслом стоял ненавистный ему брат, Дон Педро Арагонский, а рядом сидел исповедник, Великий Инквизитор Гренады. Печальнее, чем обычно, был сегодня Король; вид Инфанты, с детской важностью отвечавшей на поклоны собравшихся придворных или подсмеивавшейся за своим веером над герцогиней Альбукерской, которая при ней состояла, вызывал в его памяти образ ее матери, молодой Королевы. Она, казалось ему, еще совсем недавно приехала из веселой Франции и угасла в мрачном великолепии испанского двора ровно через шесть месяцев после рождения дочери; угасла прежде, чем вторично расцвели миндальные деревья сада, не успев осенью этого года сорвать плод со старого сучковатого фигового дерева, стоявшего посреди двора, теперь густо поросшего травой. Так велика была любовь Короля к Королеве, что он не согласился скрыть ее лица навеки в могиле. Тело ее было забальзамировано врачом мавром, которому в воздаяние за услугу была дарована жизнь: по обвинению в ереси и подозрению в магии он уже, как говорили, был отдан в руки Инквизиции. И до сих пор еще в черной мраморной часовне дворца покоилось тело Королевы в устланной коврами гробнице, и оно было таким же, как в тот день, когда ее положили там монахи, – почти двенадцать лет назад, в один ветреный мартовский день. Раз в месяц Король, закутанный в темный плащ, скрывая под ним фонарь, приходил в часовню и, стоя на коленях перед гробницей, взывал: «Mi reina! Mi reina!»[3]И иногда, нарушая формальности этикета, который в Испании управляет мельчайшими актами жизни и ставит пределы даже горю Короля, он, в безумном порыве отчаяния, хватал унизанные драгоценностями руки и горячими поцелуями старался разбудить холодное подрумяненное лицо.

Сегодня ему казалось, он видит ее опять такой же, какой он в первый раз увидел ее в замке Фонтенбло, когда ему было всего пятнадцать лет, а ей и того меньше. Тогда они были официально обручены папским нунцием в присутствии короля Франции и всего двора, и юный жених вернулся в Эскуриал, увозя с собой маленький локон белокурых волос и воспоминание о детских губках, склонившихся над его рукой, когда он садился в карету. Потом была наскоро отпразднована свадьба в Бургосе, маленьком пограничном городке двух государств, и последовал пышный въезд в Мадрид, сопровождавшийся обычным торжественным богослужением в церкви La Atocha и особенно торжественным аутодафе, для которого 300 еретиков, в том числе много англичан, были выданы в руки священнослужителям и преданы сожжению.

Конечно, Король безумно любил Королеву, на беду, как думали многие, своей стране, бывшей тогда в состоянии войны с Англией за обладание Новым Светом. Он почти не спускал с Королевы глаз; для нее он забыл, или казалось, что забыл, все важные государственные дела, и в том ужасном ослеплении, которое страсть налагает на своих рабов, он не замечал, что сложный церемониал, которым он думал угодить ей, только усиливал ее странную болезнь.

Когда она умерла, он на время почти лишился рассудка. И, конечно, он бы, наверное, формально отрекся от престола и удалился бы в монастырь траппистов в Гренаде, почетным настоятелем которого он уже состоял; но его удерживала лишь боязнь оставить Инфанту во власти своего брата, прославившегося жестокостью даже в Испании, тем более что многие подозревали его в отравлении Королевы с помощью пропитанных ядом перчаток, подаренных ей во время посещения Арагонского замка. Даже после снятия трехлетнего траура, наложенного королевским эдиктом на всю страну, король не позволял своим министрам заводить речь о новом браке. Когда же сам Император обратился к Королю с предложением руки своей племянницы, прелестной эрцгерцогини Богемской, он приказал послам ответить своему повелителю, что король Испанский уже повенчан с Печалью, которую, несмотря на ее бесплодность, любит больше Красоты. Ответ этот стоил его короне богатых Нидерландских провинций, которые вскоре, по наущению Императора, восстали против Короля под предводительством нескольких фанатиков-протестантов.

Вся его супружеская жизнь, озаренная ярким пламенем радости и так внезапно завершившаяся трагической агонией, казалось, воскресала перед ним сегодня, в то время как он смотрел на игравшую на террасе Инфанту. Она унаследовала от Королевы всю милую живость ее манер, ее решительный поворот головы, прекрасный, горделивый, тонко очерченный рот и ее чудную улыбку – vrai sourire de France[4], – освещавшую личико Инфанты, когда она мельком бросала взгляд на окно или протягивала свою маленькую ручку для поцелуя какому-нибудь величественному гранду Испании. Но резкий смех детей оскорблял ухо Короля, а яркое, безжалостное солнце издевалось над его горем; и едва уловимый пряный запах особых веществ, употребляемых при бальзамировании, казалось, носился в ясном утреннем воздухе.

Впрочем, может быть, это только казалось? Он закрыл лицо руками, и когда Инфанта снова взглянула на окно, гардины были уже опущены и Короля не было.

Инфанта сделала недовольную мину и пожала плечами. Ведь он, конечно, мог бы остаться с ней в ее день рождения! Стоит ли думать о каких-то глупых государственных делах? А может быть, он пошел в эту мрачную часовню, где всегда горели свечи и куда ей никогда не позволяли входить? И что это ему вздумалось, когда солнце так ярко сияет и все чувствуют себя такими счастливыми! Так он, пожалуй, кроме театра марионеток и других чудес, не увидит и шуточного боя быков, на который уже призывают трубы. Ее дядя и Великий Инквизитор были куда благоразумнее. Вот они вышли на террасу и мило ее приветствуют. И она откинула свою хорошенькую головку и, взяв Дона Педро за руку, медленно пошла по ступеням к длинному павильону из красного шелка, воздвигнутому в конце сада. Другие дети следовали за ними в порядке знатности: носители более длинных имен шли впереди.

Процессия знатных мальчиков в фантастических костюмах тореадоров вышла ей навстречу, и молодой граф Тьерра-Нуева, замечательный красавец лет четырнадцати, со всей врожденной грацией идальго и гранда Испании снял шляпу и подвел Инфанту к возвышению над ареной, где стоял маленький стул из золота и слоновой кости. Дети сгруппировались вокруг, помахивая своими большими веерами и тихо разговаривая друг с другом. Дон Педро и Великий Инквизитор, улыбаясь, стояли в дверях. Даже герцогиня, носившая звание Главной Камереры, худощавая женщина в желтых брыжах, с резкими чертами лица, не казалась, как обычно сердитой, и что-то вроде холодной улыбки пробегало по ее сморщенному лицу и кривило тонкие бескровные губы.

Бой быков был поистине восхитительный, по мнению Инфанты, гораздо лучше, чем настоящий, на который ее водили в Севилье по случаю визита герцога Пармского к ее отцу. Некоторые мальчики гарцевали на покрытых богатыми чепраками игрушечных лошадках, потрясая длинными пиками с целым каскадом ярких лент; другие проходили пешие, размахивая своими алыми плащами перед быком и ловко перепрыгивая через барьер, когда зверь устремлялся на них; что же касается самого быка, то он выглядел совсем как настоящий, хотя и был сделан из обтянутых кожей ивовых прутьев и по временам упрямо бегал по арене на задних ногах, что, конечно, никогда бы не пришло в голову ни одному живому быку. Но все же он великолепно сражался, и дети в восторге вскакивали на скамейки и, махая своими кружевными платками, кричали: «Браво, торо! Браво, торо!» – так же осмысленно, как взрослые. Однако же в конце концов после продолжительного боя, во время которого многие из лошадок были прободены насквозь и их наездники выбиты из седла, молодому графу Тьерра-Нуева удалось поставить быка на колени; тогда, получив разрешение Инфанты на «coup de gr£ce», он вонзил свою деревянную шпагу в шею животного с такой силой, что голова быка сразу отлетела и на ее месте появилось смеющееся лицо monsieur de Lorrain’a, сына французского посла в Мадриде. Потом, под гром рукоплесканий, арена была очищена и мертвые игрушечные лошадки торжественно вынесены двумя пажами-арабами в желтых с черным ливреях. После короткого антракта, во время которого француз-акробат ходил по натянутому канату, на сцене маленького театра, специально построенного для этого случая, выступили несколько итальянских марионеток в полуклассической трагедии «Софонисба». Они так хорошо играли, и жесты их были так натуральны, что по окончании спектакля глазки Инфанты стали влажными от слез. Многие же из детей по-настоящему плакали, и их пришлось утешать конфетами. Да и сам Великий Инквизитор в волнении высказал Дону Педро, как ему невыносимо было думать, что существа, сделанные только из дерева и крашеного воска и управляемые с помощью проволоки, были так несчастны и переживали такие сильные страдания.

Затем появился африканский фокусник, он внес большую плоскую корзину, накрытую красной тканью, поставил ее в центре арены, вынул из своего тюрбана забавную тростниковую дудочку и стал в нее дуть. Несколько мгновений спустя покрывало заколебалось, и под все более пронзительные звуки дудочки две зелено-золотистые змейки высунули странные клиновидные головки и медленно поднялись, покачиваясь в такт музыки взад и вперед, как колеблются водоросли на воде. Однако дети, по-видимому, боялись их пятнистых головок и проворных, похожих на стрелки язычков и были гораздо больше рады, когда фокусник заставил вырасти из песка крошечное апельсиновое дерево, на котором расцвели красивые белые цветы, тут же превратившиеся в настоящие плоды; когда же он взял веер маленькой дочери маркизы Лас-Торрес и превратил его в голубую птицу, с пением полетевшую по павильону, восторгу и восхищению детей не было границ.

Торжественный менуэт, исполненный мальчиками из церкви Нуэстра Сеньора Дель Пилар, был очарователен. Инфанта прежде никогда не видела этого удивительного обряда, совершаемого ежегодно в мае в честь Пресвятой Девы перед ее высоким алтарем. Действительно, ни один член испанского королевского дома не входил в большой Сарагосский собор с тех пор, как один безумный священник, как подозревали многие, подкупленный Елизаветой Английской, пытался причастить принца Астурийского отравленной облаткой. Так что Инфанта только по слухам знала о «танце в честь Мадонны», без сомнения представлявшем очень красивое зрелище. Мальчики были одеты в старинные придворные костюмы из белого бархата, а их оригинальные треугольные шляпы были отделаны серебром и громадными страусовыми перьями. Причем ослепительная белизна их одежд, при движении сверкавших на солнце, еще больше оттенялась их загорелыми лицами и длинными черными волосами. Все были очарованы торжественным достоинством, с которым они выполняли запутанные фигуры танца, и утонченной грацией их замедленных жестов и величественных поклонов. Когда же по окончании церемонии они сняли перед Инфантой свои увенчанные перьями шляпы, она чрезвычайно любезно ответила на их поклон и дала обет послать большую свечу к алтарю Божьей Матери Дель Пилар в благодарность за доставленное удовольствие.

Затем на арену вышли красивые египтяне – так в те времена назывались цыгане, – и, усевшись со скрещенными ногами в кружок, принялись мягко наигрывать на своих цитрах, раскачиваясь в такт и напевая тихую мечтательную мелодию. При виде Дона Педро на их лицах отразился гнев, а у некоторых в глазах мелькнул испуг, так как лишь несколько недель назад двое из их племени были по его приказанию повешены за колдовство на торговой площади в Севилье; но хорошенькая Инфанта, откинувшаяся на спинку кресла и смотревшая из-за веера своими большими голубыми глазами, очаровала их, и они прониклись уверенностью, что такое прелестное существо не может быть жестоким. А потому они продолжали тихо наигрывать, едва касаясь струн цитры своими заостренными ногтями; и головы их начали склоняться, как будто они засыпали. Вдруг с пронзительным криком, от которого дети вздрогнули, а рука Дона Педро сжала агатовую рукоятку кинжала, они вскочили на ноги и закружились, как бешеные, по арене, ударяя в бубны и напевая какую-то дикую песню любви на своем странном гортанном наречии. Потом, повинуясь новому знаку, они все снова бросились на землю и замерли без движения; лишь глухое бренчание цитр нарушало тишину. Проделав это несколько раз, они удалились, но через мгновение вернулись, ведя на цепи коричневого косматого медведя и неся на плечах несколько маленьких берберийских обезьянок. Медведь с комической важностью становился на голову, а ученые обезьянки проделывали разные забавные штуки вместе с двумя цыганскими мальчиками, по-видимому их хозяевами: сражались крошечными саблями, стреляли из ружей и маневрировали, совсем как гвардия короля. Цыгане очень понравились детям.

Но самым забавным развлечением в это утро были, несомненно, танцы маленького Карлика. Когда он, ковыляя на своих кривых ножках и качая из стороны в сторону своей громадной уродливой головой, вышел на арену, дети разразились восторженными криками; а громкий смех Инфанты вызвал даже замечание Камереры, сказавшей, что, хотя и было в Испании много прецедентов, когда королевы плакали перед равными себе, еще никогда не случалось, чтобы принцесса царской крови проявляла такую веселость в присутствии людей, которые ниже ее по рождению. Карлик, однако же, был действительно неотразим; и даже испанский двор, всегда особенно выделявшийся своей страстью ко всяким ужасам, никогда еще не видел такого фантастического маленького чудовища. К тому же это был его первый выход. Он был случайно найден накануне, когда бегал по лесу, двумя вельможами, охотившимися в отдаленной части окружавшего город пробкового леса. Карлик был привезен во дворец, чтобы сделать сюрприз для Инфанты, и его отец, бедный угольщик, был рад возможности отделаться от такого уродливого и бесполезного ребенка. Пожалуй, самое смешное заключалась в том, что сам Карлик совершенно не сознавал своего комичного вида. Казалось, он был совершенно счастлив и весел. Когда дети смеялись, он смеялся так же беспечно и радостно, как они; а после каждого танца он отвешивал им пресмешные поклоны, улыбаясь и кивая, как будто и в самом деле ничем от них не отличался и не был маленьким уродцем, созданным по какому-то капризу природы, чтобы служить мишенью для насмешек. Инфанта положительно очаровала Карлика. Он не мог отвести от нее глаз и, казалось, танцевал только для нее одной. По окончании же представления, когда Инфанта, в подражание важным придворным дамам, бросавшим букеты Кафарелли, знаменитому итальянскому певцу из папской капеллы, присланному в Мадрид самим Папой для исцеления сладкозвучным голосом меланхолии Короля, вынула из своих волос прекрасную белую розу и, отчасти ради шутки, отчасти чтобы подразнить Камереру, с очаровательной улыбкой бросила ее Карлику на арену, – последний принял это всерьез и, прижимая цветок к своим сухим губам, с искрящимися радостью глазками и улыбкой от уха до уха, приложил руку к сердцу и опустился на одно колено перед Инфантой.

Эта выходка окончательно рассеяла важность Инфанты; она еще долго смеялась и после того, как Карлик убежал с арены, и выразила своему дяде желание, чтобы танец был немедленно повторен. Однако Камерера, под предлогом того что солнце слишком грело, решила, что Ее Высочество должна тотчас же вернуться во дворец, где ее уже ждал пышный завтрак с тортом, украшенным ее собственными инициалами, сделанными из цветного сахара, и с красивым серебряным флагом на верхушке. Поэтому Инфанта с достоинством встала и, отдав приказание, чтобы маленький Карлик еще раз исполнил свой танец по окончании сиесты, поблагодарила юного графа Тьерра-Нуева за чудесный прием и вернулась в свои апартаменты в сопровождении детей, двинувшихся за нею в том же порядке, в каком они раньше входили.

Когда маленький Карлик услышал, что он еще раз должен танцевать перед Инфантой, и притом по ее особому приказанию, он так возгордился, что выбежал в сад и в глупом экстазе, с самыми неожиданными и неуклюжими жестами восторга, стал целовать белую розу.

Цветы были возмущены этим дерзким вторжением в их прекрасные владения; когда же они увидели, как он прыгал взад и вперед по дорожкам, так смешно размахивая над головой руками, они не могли более сдерживать своего негодования.

– Он, право, слишком уродлив, чтобы ему позволять играть там, где мы находимся! – восклицали Тюльпаны.

– Ему бы следовало напиться сока макового настоя и отправиться спать на тысячу лет, – сказали большие красные Лилии и запылали от ярости.

– Это совершенное чудовище! – прохрипел Кактус. – Какой он кривой и безобразный, а его голова совсем не пропорциональна его ногам. Право, я чувствую, как при виде его мои колючки встают дыбом, и если он только подойдет ко мне, я исколю его моими шипами.

– А ведь в руке у него лучший из моих цветов! – воскликнул куст белых роз. – Я сам преподнес его сегодня Инфанте в подарок на день ее рождения, а этот урод похитил его. – И визгливым голосом он закричал: – Вор! вор! вор!

Даже красные Герани, которые обычно не важничали и были известны своею многочисленной и бедной родней, увидев маленького Карлика, скорчили брезгливую мину; на робкое же замечание Фиалок, что, конечно, он был чрезвычайно дурен собой, но что он не мог этому горю помочь, Герани весьма резонно возразили, что в этом-то и заключался его главный недостаток и что нечего восхищаться человеком только потому, что он неизлечим. И действительно, некоторые из Фиалок должны были согласиться, что уродство маленького Карлика было слишком вызывающим и что он проявил бы больше вкуса, приняв печальное или, по крайней мере, задумчивое выражение, вместо того чтобы нелепо прыгать и принимать такие глупые и дикие позы.

А старые Солнечные Часы, эта знаменитая достопримечательность, указывавшая когда-то время самому императору Карлу V, были так поражены появлением маленького Карлика, что чуть не позабыли отметить своим длинным, теневым пальцем целых две минуты и не могли не обратиться с замечанием к гревшемуся на залитой солнцем балюстраде большому молочно-белому Павлину и не высказать, что дети королей, как всем известно, короли, а дети угольщиков – угольщики и что было бы глупо утверждать обратное. С этим положением Павлин вполне согласился и так громко прокричал: «Конечно! конечно!», что золотые рыбки, жившие в бассейне с фонтаном, высунули из воды свои головки и спросили у большого каменного Тритона, что случилось.

Однако птицы симпатизировали Карлику. В лесу они часто видели, как он, словно эльф, гонялся за крутящимися в воздухе листьями или, скорчившись в дупле какого-нибудь старого дуба, делился орехами с белками. Птиц не смущало его уродство. Ведь даже соловей, распевавший по ночам в апельсиновой роще так сладко, что порой сама Луна склонялась, чтобы его послушать, не блистал красотой; и, кроме того, Карлик всегда был добр к ним и в продолжение последней, необыкновенно суровой зимы, когда на деревьях не было ягод и земля была тверда, как железо, а волки подходили за пищей к самым воротам города, он ни разу не забыл о них и всегда бросал им крошки от своего маленького ломтика черного хлеба и делился с ними, как бы ни был скромен его собственный завтрак.

И птицы порхали вокруг него, болтая друг с другом и почти касаясь его щек своими крылышками, а маленький Карлик от восторга не мог превозмочь желания показать им чудную белую розу и рассказать, что сама Инфанта дала ему ее в знак своей любви.

Птички не поняли ни одного слова из его рассказа, но они все-таки склонили головки и приняли глубокомысленный вид, что имеет почти ту же цену, но само по себе гораздо легче.

Ящерицам он тоже очень нравился, и, когда он, устав от беганья, бросился на траву, чтобы отдохнуть, они стали играть и резвиться возле него и старались развлечь его, как умели.

– Не каждый может быть так же красив, как ящерица, – кричали они, – этого нельзя требовать от всех. И, как это ни странно, он в конце концов вовсе не так уж безобразен, конечно, если закрыть глаза и не смотреть на него. – Ящерицы по натуре философы и иногда, задумавшись, целыми часами сидели вместе, когда больше нечего было делать или когда погода была слишком дождливой.

Цветы, однако же, были чрезвычайно раздражены поведением как ящериц, так и птиц.

– Это показывает только, – говорили они, – как опошляет это беспрестанное перепархивание и беготня. Хорошо воспитанные создания всегда остаются на одном и том же месте, вот как мы. Никто никогда не видел, чтобы мы прыгали по дорожкам или, как сумасшедшие, гонялись по траве за стрекозами. Когда нам необходимо переменить атмосферу, мы призываем садовника, и он переносит нас на другую клумбу. Это благородно, и так все должны были бы вести себя. Но птицам и ящерицам не знакомо чувство покоя, а у птиц даже не бывает постоянного адреса. Они просто бродяги, вроде цыган, и обращаться с ними следовало бы так же, как с бродягами. – И цветы задрали носики и приняли весьма надменный вид; когда же через несколько минут они увидели, как маленький Карлик тяжело поднялся с травы и направился к террасе дворца, их злорадство достигло крайних пределов.

– Его бы следовало запереть до конца его дней, – сказали они. – Взгляните только на его горб и кривые ноги! – И они принялись сдержанно смеяться.

Но маленький Карлик не подозревал об их чувствах. Он очень любил ящериц и птиц и находил, что цветы – самые дивные создания в целом мире, кроме, конечно, Инфанты, но ведь она дала ему прекрасную белую розу и она любила его, это совсем другое дело. Как бы ему хотелось снова быть вместе с нею! Она посадила бы его справа от себя и улыбнулась бы ему, а он никогда бы ее не покинул; он был бы ее товарищем в играх и научил бы ее всяким чудесным фокусам. Хотя он еще никогда не бывал во дворце, но знал много удивительных вещей. Он умел делать из тростника крохотные клетки для кузнечиков, чтобы можно было слушать их песни, и вырезать из длинного, коленчатого бамбука свирели, звуки которых так любит Пан. Он знал крик каждой птицы и мог приманить с верхушки дерева скворца или цаплю с болота. Он узнавал след каждого животного и мог выследить зайца по нежным отпечаткам его лапок или кабана по растоптанным листьям. Все танцы ветра были ему известны: бурный танец осени в красном уборе; легкий танец в голубых сандалиях васильков по нивам; танец с белыми снежными гирляндами зимой и весенний танец цветочных лепестков в фруктовых садах. Он знал, где вьют гнезда дикие голуби, и один раз, когда охотник поймал в сети голубя с голубкой, Карлик сам вырастил птенцов, построив для них маленькую голубятню в развилке срубленной ивы. Птицы стали совсем ручными и каждое утро ели у него из рук. Инфанте они наверняка бы понравились, так же как и шныряющие в высоком папоротнике кролики, и сойки с их сизо-стальными перьями и черными клювами, и ежи, свертывающиеся в колючие клубки, и большие степенные черепахи, которые медленно двигаются, покачивая головами и грызя молодые листочки. Да, она обязательно должна прийти поиграть с ним в лесу. Он уступит ей свою собственную маленькую постельку и до утра будет сторожить под окном, чтобы дикие зубры не обидели ее и голодные волки не подкрались слишком близко к хижине. А на заре он бы разбудил ее, постучав в ставню, и они бы целый день танцевали в лесу. В лесу ведь совсем не скучно. Порой епископ, читая украшенную картинками книжку, проезжал верхом на своем белом муле. Иногда проходили сокольничьи в зеленых бархатных шапочках и куртках из дубленой замши; каждый держал на руке сокола, прикрытого колпачком. Во время сбора винограда проходили давильщики со следами пурпурного сока на ногах и руках, в венках из глянцевитого плюща, неся с собой бурдюки со сбегавшими по ним каплями вина; а по ночам угольщики усаживались в кружок возле громадных костров, наблюдая, как длинные поленья медленно обугливались в огне, и жаря в золе каштаны; разбойники вылезали из своих пещер и веселились вместе с ними. Один раз Карлик даже видел великолепную процессию, двигавшуюся по пыльной дороге в Толедо. Монахи с тихим пением шли впереди, неся яркие хоругви и золотые кресты; за ними в серебряных панцирях с аркебузами и пиками шли солдаты, а среди них двигались три босых человека в странных желтых одеждах, сплошь разрисованных диковинными фигурами, с зажженными свечами в руках. Без сомнения, в лесу было на что посмотреть. А если бы Инфанта устала, Карлик нашел бы для нее ложе из мягкого мха или понес бы ее на руках, потому что он был очень сильным, хотя – он знал это – и невелик ростом. Он сделал бы ей ожерелье из красных ягод брионии – они так же красивы, как и белые ягоды на ее платье; а когда они ей надоедят, пусть она их бросит, и он найдет ей другие. Он принесет ей чашечки желудей, и росистые анемоны, и крошечных светящихся червячков, которые звездами загорятся в бледном золоте ее волос.

Но где же она? Он спросил об этом белую розу, но та не дала ему ответа.

Весь дворец казался погруженным в сон и даже там, где не были закрыты ставни, тяжелые гардины закрывали окна, не пропуская яркого света. Маленький Карлик бродил вокруг дворца, отыскивая, как ему туда проникнуть, и наконец заметил маленькую дверь, оставленную открытой. Он проскользнул в нее и очутился в великолепной зале, пожалуй, еще великолепнее, чем сам лес, как с ужасом подумал он: она вся блестела золотом и даже пол был сделан из больших цветных плит, уложенных в виде геометрического рисунка. Но маленькой Инфанты тут не было; только несколько дивных белых статуй со странной улыбкой смотрели на него со своих яшмовых пьедесталов печальными глазами без зрачков.

В конце залы висел черный бархатный занавес, богато украшенный солнцами и звездами – любимыми эмблемами Короля, да и черный цвет был его любимым. Не спряталась ли Инфанта за ним? Во всяком случае, надо посмотреть.

Он тихонько подошел и отдернул занавес. Нет, за ним была только другая комната, но еще прекраснее, подумал он, чем первая.

Стены ее были затянуты зелеными арраскими гобеленами, изображавшими охоту, – произведение какого-нибудь фламандского художника, потратившего больше семи лет на свою работу. В этой комнате раньше жил Иоанн Безумный. Этот помешанный король так любил охоту, что в бреду пробовал вскочить на громадных, вставших на дыбы коней, вытканных на гобелене, или повалить оленя, на которого набрасывались большие собаки; он трубил в свой рог и ударял кинжалом бледных убегающих ланей. Теперь в этой зале происходили заседания совета, и на столе, в центре ее, были разложены красные портфели министров с золотыми тюльпанами Испании и с гербами и эмблемами дома Габсбургов.

Маленький Карлик в изумлении оглядывался по сторонам и боялся идти дальше. Странные молчаливые всадники, так быстро и бесшумно мчавшиеся по длинным просекам, казались ему теми грозными призраками, о которых рассказывали угольщики и которые охотятся только ночью, а при встрече с человеком обращают его в лань и гонятся за ним. Но он вспомнил о хорошенькой Инфанте и набрался храбрости. Ему хотелось застать ее одну и сказать ей, что и он ее тоже любит. Может быть, она в соседней комнате?

Он побежал по мягким мавританским коврам и открыл дверь. Нет! И тут ее не было. Комната была совсем пуста.

Это была тронная зала для приема иностранных посланников в тех случаях, когда Король – а это бывало не часто – соглашался дать им личную аудиенцию. В этой самой комнате много лет назад состоялся прием английских послов, прибывших для переговоров о браке их Королевы, одной из католических повелительниц Европы, со старшим сыном Императора. Стены залы были обиты золоченой кордовской кожей, а с черного с белым потолка спускалась тяжелая позолоченная люстра с подсвечниками на 300 восковых свечей. Под большим балдахином из золотой парчи, на котором жемчугом были вышиты львы и башни Кастилии, стоял трон, покрытый богатым покрывалом из черного бархата, украшенного серебряными тюльпанами и отделанного серебряной с жемчугом бахромой. На второй ступени трона стоял стул с подушкой из серебряной ткани для коленопреклонения Инфанты, а внизу, у самого края балдахина, стояло кресло папского нунция, который имел исключительное право сидеть в присутствии Короля на всякой публичной церемонии; напротив, на пурпурном табурете, лежала его кардинальская шляпа с алыми кисточками. На противоположной стене висел портрет в натуральную величину Карла V, в охотничьем костюме и с большим мастифом, а портрет Филиппа II, принимающего изъявление покорности Нидерландов, занимал середину другой стены. Между окнами стоял шкапик черного дерева, инкрустированный слоновой костью, на котором были выгравированы фигуры из «Пляски Смерти» Гольбейна – по преданию, рукой самого знаменитого мастера.

Но маленького Карлика не трогало все это великолепие. Он бы не отдал своей розы за все жемчуга балдахина, ни единого белого лепестка ее за самый трон. Всё, чего он хотел, это увидеть Инфанту до ее прихода в павильон и предложить ей уйти с ним по окончании танца. Здесь, во дворце, воздух был неподвижный и тяжелый, а в лесу свободно веял ветер и солнечные лучи своими золотыми руками раздвигали трепетные листья. В лесу были и цветы, может быть, не такие пышные, как в дворцовом саду, но во всяком случае более душистые: гиацинты, ранней весной заливавшие волнистым пурпуром прохладные долины и поросшие травой холмы; желтые примулы, что маленькими группками гнездятся между сучковатыми корнями дубов; яркий чистотел, голубая вероника и ирисы, лиловые и золотые. На орешнике были серые сережки, и наперстянка сгибалась под тяжестью своих пятнистых чашечек, осаждаемых пчелами; каштаны расцветали пирамидами белых звездочек, и шиповник сиял красивыми бледными лунами. Да, Инфанта конечно же пойдет с ним; надо только отыскать ее! Она пойдет с ним в прекрасный лес, и целый день он будет развлекать ее танцами. При этой мысли улыбка засветилась в глазах Карлика, и он прошел в следующую комнату.

Из всех комнат эта была самая замечательная и самая красивая. Стены ее были покрыты луккским шелком розовых тонов, затканным птицами и нежными серебряными цветами; массивная отделка была из серебра в форме цветочных гирлянд с качающимися на них купидонами; перед двумя большими каминами стояли широкие экраны, расшитые попугаями и павлинами, а пол из зеленоватого, словно морские волны, оникса, казалось, уходил в бесконечность. И Карлик был здесь не один. В полутьме двери, на другом конце комнаты, он увидел маленькую фигурку, наблюдавшую за ним. Сердце его дрогнуло, крик радости сорвался с губ, и он вошел в залитую солнцем комнату. По мере того как он шел, приближалась к нему и фигурка: теперь он ясно мог ее видеть.

Инфанта!.. Нет, это было чудовище, самое фантастическое из всех когда-либо виденных им: по сложению не похожее на других людей, с горбом, кривыми ногами, с громадной покачивавшейся головой, покрытой гривой черных волос. Маленький Карлик нахмурился, чудовище тоже. Он засмеялся, чудовище засмеялось вместе с ним и, передразнивая его, вытянуло руки по швам. Он отвесил насмешливый поклон, чудовище ответило тем же. Карлик пошел навстречу, и оно стало приближаться, копируя каждый его шаг и останавливаясь, когда он останавливался. Карлик вскрикнул от изумления и, пробежав вперед, протянул руку; рука чудовища, холодная, как лед, дотронулась до его руки. Карлик испугался, быстро отдернул руку, и чудовище повторило его жест. Он попробовал двинуться вперед, но что-то гладкое и твердое остановило его. Лицо чудовища было теперь совсем близко от его лица и, казалось, было полно ужаса. Он откинул волосы, падавшие на глаза, и ударил чудовище. Оно сделало то же самое. Он скорчил гримасу отвращения, лицо чудовища также перекосилось. Он отошел назад, и оно отступило.

Что же это такое? Карлик с минуту подумал и обвел взглядом комнату. Странно, но, кажется, все повторялось в этой невидимой стене, прозрачной, как вода. Да, повторялись картины и диваны. Заснувший фавн, лежавший около двери, в алькове, имел своего двойника, и серебряная Венера, освещенная солнцем, протягивала руки к другой Венере, столь же прекрасной, как она сама.

Уж не эхо ли это? Однажды он крикнул в долине, и эхо повторило каждое его слово. Могло ли оно так же повторять вид предметов, как повторяло голос? Могло ли оно создать отраженный мир, подобный миру настоящему? Но разве тени предметов могли иметь цвет, жизнь и движение? Неужели?..

Он вздрогнул и, взяв со своей груди прекрасную белую розу, сделал пол-оборота и поцеловал цветок. У чудовища оказалась такая же роза, точь-в-точь похожая на его! Оно осыпало ее такими же поцелуями и прижимало к сердцу угловатыми жестами.

Истина вдруг открылась ему. В отчаянии он дико вскрикнул и, рыдая, упал на пол. Так этот уродливый горбун, такой отталкивающий и ужасный, был он сам! Он и есть это чудовище, это над ним смеялись все дети и маленькая Принцесса, в любовь которой он верил, – она тоже только издевалась над его безобразием и его кривыми ногами! Почему его не оставили в лесу, где не было зеркал, чтобы открыть ему его уродство? Уж лучше бы отец убил его, чем продавать на позор! Горячие слезы заструились по щекам Карлика, и он в мелкие клочки разорвал белую розу. Размахивавшее руками чудовище сделало то же самое и разбросало нежные лепестки. Оно пресмыкалось по полу, и когда Карлик взглянул на него, он встретил взгляд, искаженный болью. Чтобы не видеть его, Карлик отполз в сторону и закрыл глаза руками. Словно раненый зверь, он со стонами спрятался в тень.

В это мгновение сама Инфанта вошла в комнату вместе со своими товарищами по играм, и когда они увидели, как безобразный маленький Карлик лежал на полу и бил по нему своими судорожно сжатыми кулаками, со странными и несуразными ужимками, они разразились веселым смехом и, образовав кружок, стали наблюдать за уродцем.

– Его танцы были забавны, – проговорила Инфанта, – но игра его еще смешнее. Право, он почти не уступает марионеткам, только, конечно, менее натурален, – и она хлопала в ладоши и обмахивалась своим большим веером.

Но маленький Карлик не подымал глаз, и рыдания его становились все тише и тише; вдруг он испустил какой-то вздох, странно подпрыгнул и схватился рукой за бок. Потом опять упал и уже больше не двигался.

– Это замечательно, – сказала Инфанта после паузы, – но теперь ты должен станцевать для меня.

– Да, – закричали все дети, – вставай и танцуй; ведь ты не хуже берберийских обезьянок, даже гораздо забавнее их!

Но маленький Карлик не откликался.

Тогда Инфанта, топнув ножкой, позвала своего дядю, гулявшего по террасе вместе с Камергером, который читал ему только что полученные депеши из Мексики, где только недавно была учреждена Святейшая Инквизиция.

– Мой смешной маленький Карлик капризничает! – воскликнула она. – Пожалуйста, разбудите его и заставьте его танцевать передо мной.

Государственные мужи с улыбкой переглянулись и медленно подошли к детям. Дон Педро нагнулся и слегка ударил Карлика по щеке своей вышитой перчаткой.

– Нужно танцевать, маленькое чудовище; нужно танцевать. Инфанта Испании и Индии желает, чтобы ее развлекали.

Но маленький Карлик не двигался.

– Придется позвать экзекутора, – недовольно проговорил Дон Педро и вернулся на террасу. Камергер же с серьезным видом нагнулся и приложил руку к сердцу Карлика. Через несколько секунд он пожал плечами, выпрямился и с низким поклоном сказал Инфанте:

– Mi bella Princessa, ваш забавный маленький Карлик никогда больше не будет танцевать. Очень жаль, ведь его уродство, пожалуй, могло бы вызвать улыбку даже у Короля.

– Но почему же он не будет больше танцевать? – со смехом спросила Инфанта.

– Потому что сердце его разбилось, – отвечал Камергер.

Инфанта нахмурилась, и ее нежные, словно лепестки розы, губки сложились в презрительную гримаску.

– Пускай же впредь все приходящие играть со мной совсем не будут иметь сердца! – воскликнула она и побежала в сад.

Рыбак и его Душа

Каждый вечер выезжал молодой Рыбак в море и бросал свои сети в воду.

Когда ветер дул с берега, добычи было очень мало, а иногда и совсем не оказывалось: то был резкий ветер на черных крыльях, и бурные волны вздымались ему навстречу. Когда же ветер дул с моря, рыба выходила из глубин, заплывала в сети, и Рыбак носил свою добычу продавать на рынок.

Каждый вечер выезжал он в море, и вот однажды сеть его оказалась такой тяжелой, что он едва мог поднять ее в лодку.

«Видно, вся рыба морская попалась мне в сети, – подумал Рыбак усмехаясь, – а может быть, я поймал какое-нибудь мрачное чудовище людям на удивление; а может быть, и такое страшилище, что его пожелает увидеть сама великая Королева». И, собрав все свои силы, он налег на толстые веревки так, что вены выступили на его руках, словно жилки синей эмали на бронзовой вазе. Вот уже он тянул за тонкие бечевки, всё ближе и ближе подходили плоские поплавки из пробки, и, наконец, сеть появилась на поверхности воды.

Но в ней не оказалось ни рыбы, ни чудовищ, а только маленькая, крепко спящая Сирена.

Волосы ее походили на влажное золотое руно, и каждый отдельный волосок блестел, как тонкая нить из золота в хрустальном кубке, ее тело белизной превосходило слоновую кость. Из серебра и жемчуга был ее хвост, и зеленые морские водоросли обвились вокруг него; точно морские раковинки были уши, а губы – словно кораллы. Холодные волны били в ее холодные плечи и кристаллы соли сверкали на ее ресницах.

Она была так прекрасна, что, увидев ее, молодой Рыбак замер от восхищения; он вытянул руку, потянул сеть к себе и, перегнувшись через борт, схватил Сирену в объятия. Но лишь только он ее коснулся, как она вдруг вскрикнула, словно испуганная чайка, проснулась, в ужасе взглянула на него своими лилово-аметистовыми глазами и стала биться, стараясь вырваться. Но Рыбак крепко прижал ее к себе, не желая отпускать.

И видя, что освободиться ей не удается, Сирена заплакала и сказала:

– Прошу тебя, отпусти меня; ведь я единственная дочь Морского царя, а отец мой стар и одинок.

Но молодой Рыбак отвечал:

– Я не отпущу тебя, пока ты не дашь мне обещания, что, когда бы я ни позвал тебя, будешь приходить на мой зов и петь для меня, потому что рыбы любят пение морских дев и сети мои будут всегда полны.

– И ты в самом деле отпустишь меня, если я это пообещаю? – воскликнула Сирена.

– В самом деле отпущу, – отвечал Рыбак.

И она дала ему обещание, подтвердив его клятвой обитателей Подводного царства. Рыбак разжал свои объятия, и Сирена, все еще трепещущая от необычного страха, скрылась в волнах.

Каждый вечер выезжал молодой Рыбак в море и звал Сирену. И она поднималась из воды и пела ему свои песни. Дельфины плавали вокруг нее, а изумленные чайки вились над головой.

И то была дивная песня. Она пела о жителях морской бездны, кочующих со своими детьми на плечах по морским лабиринтам; о Тритонах с длинными зелеными бородами и волосатой грудью, трубящих при приближении Морского царя в витые раковины; о дворце Морского царя из янтаря с крышей из сверкающих изумрудов и полами из ясных жемчугов, о подводных садах, где филигранные веера кораллов целый день колышутся в водных струях, а рыбы, словно серебряные птицы, снуют между ними, где анемоны, цепляясь, ползут по скалам и морские гвоздики расцветают в желтых бороздках песка. Она пела о больших заходящих из северных морей китах, с острыми ледяными колючками на плавниках; о сиренах, рассказывающих про такие удивительные вещи, что купцы должны залеплять себе уши воском, чтобы не слышать их пения, не кинуться за ними в воду и не погибнуть. Она пела о затонувших кораблях с высокими мачтами и судорожно ухватившимися за снасти навсегда замершими матросами, между тем как через открытые пушечные люки вплывают и выплывают скумбрии; о маленьких ракушках, любительницах путешествий, которые, присосавшись к килю корабля, объезжают вокруг света; и о каракатицах, живущих в расселинах утесов; они простирают свои длинные черные руки и по своему желанию могут заставить наступить ночь. Она пела о наутилусе, имеющем свой собственный опаловый ботик, управляемый шелковым парусом; о счастливых Тритонах, играющих на своих арфах и зачаровывающих сном великого Осьминога; о маленьких детях, которые ловят скользких черепах и со смехом катаются на их спинах; о Морских девах, нежащихся в белой пене и протягивающих руки к морякам; о морских львах с кривыми клыками и о морских конях с развевающейся гривой.

И пока она пела, стаи рыб, внимая ей, выплывали из глубин, и молодой Рыбак ловил их, закидывая в море свои сети или прокалывая острогою. А когда лодка его наполнялась, Сирена, улыбнувшись ему, погружалась в волны.

Однако она никогда не приближалась к нему настолько, чтобы он мог ее коснуться. Часто Рыбак звал ее и просил подплыть, но она не соглашалась; если же он делал попытку схватить ее, она, как морж, ныряла в море и в тот день уже не показывалась. И с каждым днем ее песни все сильнее пленяли его слух. Ее голос так очаровывал Рыбака, что он забывал про свои сети, улов и свой промысел. Скумбрии с красными плавниками и круглыми золотыми глазами целыми стаями проплывали мимо, но он не замечал их. Его острога без употребления лежала в лодке, и плетеные ивовые корзины оставались пустыми. С полуоткрытыми губами и затуманенными восторгом глазами он неподвижно сидел в своей лодке и слушал, слушал, пока дымка поднимавшегося с моря тумана не обволакивала его и выплывший месяц не серебрил его загоревшее тело.

Однажды вечером он позвал Сирену и сказал:

– Сирена, маленькая Сирена, я люблю тебя. Будь моею, потому что я люблю тебя!

Но Сирена покачала головой.

– У тебя человеческая душа, – отвечала она. – Если откажешься от души, может быть, я и полюблю тебя.

«На что мне душа? – подумал молодой Рыбак. – Я не могу ее видеть. Не могу ее коснуться. Я не знаю ее. Прогоню ее и какое тогда настанет счастье!»

Крик радости сорвался с его губ, и, встав в своей разрисованной лодке, он протянул к Сирене руки.

– Я прогоню свою душу, – воскликнул он, – и мы будем принадлежать друг другу и жить вместе в морских глубинах. Ты мне покажешь все, о чем ты пела, я буду во всем тебе послушен, и жизни наши будут навек неразлучны.

А маленькая Сирена засмеялась от восхищения и закрыла лицо руками.

– Но как же мне освободиться от души? – спросил молодой Рыбак. – Скажи мне как, и я мигом исполню.

– Увы! Я не знаю! – отвечала Сирена. – У жителей моря нет души. – И она опустилась в волны, печально взглянув на него.

На следующий день рано утром, прежде чем солнце на высоту ладони поднялось над холмом, молодой Рыбак подошел к дому Священника и трижды постучал в дверь.

Послушник выглянул в решетчатое окошко и, увидев Рыбака, отодвинул задвижку и сказал:

– Войди.

Молодой Рыбак вошел и, преклонив колена на устланном душистым тростником полу, обратился к Священнику, читавшему Библию:

– Отец мой, я полюбил Морскую деву, но душа служит преградой моим желаниям. Научи, как мне освободиться от души, которая, говоря по правде, вовсе и не нужна мне. На что мне она? Я не могу ее видеть, не могу ее коснуться. Я не знаю ее.

Но Священник, ударив себя в грудь, отвечал:

– Горе тебе, горе! Ты помешался или отравлен каким-нибудь зельем. Ведь душа – самое благородное, что есть в человеке; она дана нам Богом, чтобы мы достойно пользовались ею. На свете нет ничего более ценного, чем человеческая душа, и никакие блага земные не могут с ней сравниться. Она стоит всего золота земли, дороже всех рубинов королей. А потому, сын мой, оставь свои помыслы: это грех, за который не может быть прощения. Что же до обитателей моря, то они прокляты, и проклят будет всякий, кто вздумает с ними знаться. Они, как твари неразумные, не умеют отличать добро от зла и не за них умирал наш Искупитель.

От этих жестоких слов Священника глаза молодого Рыбака наполнились слезами, и, поднявшись с колен, он сказал:

– Отец, Фавны в лесах живут счастливо, и счастливы на скалах Тритоны, играющие на арфах из красного золота. Пусть же и я буду таким, как они, потому что дни их прекрасны – как дни цветов. Что же до души, то какая мне в ней польза, если она стоит между мной и той, кого я люблю?

– Плотская любовь презренна, – воскликнул Священник, хмуря брови, – недостойны и скверны языческие духи, которым Господь дозволяет бродить в созданном Им мире. Прокляты да будут лесные Фавны и прокляты певцы морей! Я слышу их по ночам, когда они пытаются оторвать меня от моих молитв. Они стучат ко мне в окно и смеются. Они нашептывают мне в уши рассказы о своих пагубных радостях. Они искушают меня своими соблазнами, и когда я начинаю молиться, показывают мне языки. Они отверженные, да, отверженные. Для них нет ни ада, ни рая, где бы они могли восхвалять имя Божье.

– Отец мой, – взмолился молодой Рыбак, – ты не знаешь, что говоришь. Однажды в сеть мою попалась дочь Морского царя. Она прекраснее утренней звезды и бледнее месяца. За ее тело я готов отдать свою душу и за любовь ее готов отказаться от райского блаженства. Исполни мою просьбу и отпусти меня с миром.

– Прочь! Прочь! – закричал Священник. – Твоя возлюбленная отвергнута, и ты будешь Богом отвегнут вместе с нею! – И он не дал Рыбаку благословения и прогнал его из своего дома.

Тогда молодой Рыбак медленно побрел на торговую площадь; он шел с опущенной головой, подавленный горем.

Увидев его, купцы стали шептаться, и один из них подошел к нему и, окликнув, спросил:

– Что ты пришел продавать?

– Я продам тебе мою душу, – отвечал Рыбак. – Прошу тебя, купи ее, потому что мне она в тягость. К чему она мне? Я не могу ее видеть. Не могу ее коснуться. Я не знаю ее.

Но купцы лишь засмеялись.

– А нам на что человеческая душа? – сказали они. – Она и ломаного гроша не стоит. Продай нам лучше свое тело в рабство: мы облачим тебя в пурпур, украсим руку твою перстнем, и ты станешь любимым рабом великой королевы. Но о душе не говори: для нас она ничто и пригодиться нам не может.

И молодой Рыбак подумал: «Что за странность! Священник уверяет меня, что душа дороже всего золота мира, а купцы говорят, что она и ломаного гроша не стоит». И, покинув базарную площадь, он спустился на берег моря и принялся размышлять, что же ему делать.

В полдень он вспомнил, что один из его товарищей, собиратель морского укропа, рассказывал ему как-то об одной молодой Колдунье, жившей в гроте у входа в залив и очень искусной в ворожбе. Он сразу принял решение и пустился бежать – так ему хотелось поскорее освободиться от своей души; облако пыли неслось вслед за ним по песчаному берегу. Молодая Колдунья по тому, что у нее зачесалась ладонь, узнала о его приближении: она со смехом распустила свои огненные волосы. С рассыпавшейся вокруг нее гривой огненных волос она стояла у входа в грот и держала в руке цветущую ветку дикой цикуты.

– Зачем ты пришел? Что тебе нужно? – воскликнула она, когда Рыбак, едва переводя дух, взобрался на утес и склонился перед ней. – Не рыбы ли в сети, когда свирепствует ветер? У меня есть дудочка из тростника: стоит мне поиграть на ней, и головли приплывут в залив. Но это недешево стоит, мой милый, да, недешево. Что тебе нужно? Зачем пришел ты? Не хочешь ли ты накликать бурю, чтоб погибли корабли и волны выбросили на берег ящики с сокровищами? У меня подвластных бурь больше, чем у ветра, и повелитель, которому я служу, сильнее, чем ветер: при помощи решета и ведра воды я могу погрузить большие галеры на самое дно моря. Но я немало за это потребую, мой милый, немало! Чего тебе еще надо?

Чего тебе не хватает? Я знаю один цветок, что растет в долине, он известен только мне; у него пурпурные листья и звезда в сердце; а сок его – белый, как молоко. Если этим цветком ты коснешься непреклонных губ королевы, она последует за тобой. Она покинет ложе короля и пойдет за тобой хоть на край света. Но это недешево стоит, мой милый, недешево. Чего же ты желаешь? Я могу в ступе истолочь жабу и приготовить из нее зелье. Потом помешаю его рукой мертвеца. Окропи этим зельем твоего врага во время сна, и он обратится в черную гадюку, и собственная мать раздавит его. Я могу свести луну с неба и показать тебе Смерть в хрустальном кристалле. Что же тебе надо? Чего ты хочешь? Открой мне твое желание, и я исполню его, но надо будет мне заплатить за это, мой милый, надо хорошо заплатить мне.

– Желание мое невелико, – сказал молодой Рыбак, – а между тем Священник рассердился на меня, а купцы осмеяли меня и отказались его исполнить. Потому-то я и пришел к тебе, хотя люди и считают тебя злой, и какую бы ты цену ни спросила, я дам ее тебе.

– Чего же ты хочешь? – спросила Колдунья, поближе подходя к нему.

– Я хочу освободиться от своей души.

Колдунья побледнела и, содрогнувшись, закрыла лицо своим голубым покрывалом.

– Милый мой, милый мой, страшного же ты хочешь, – прошептала она.

Он же со смехом тряхнул темными кудрями.

– Душа моя для меня ничего не значит, – возразил он. – Я не могу ее видеть, не могу ее коснуться. Я не знаю ее.

– Что же ты дашь мне за это? – спросила Колдунья, устремляя на него свои прекрасные глаза.

– Пять золотых, а также мою хижину из тростника, в которой я живу, и разрисованную лодку, в которой я плаваю. Скажи мне только, как мне освободиться от души, и я отдам тебе все, что имею.

Колдунья презрительно засмеялась и ударила его веткой цикуты.

– Я могу обратить в золото осенние листья, из бледных лучей месяца свить серебряные нити, сто́ит мне только пожелать, – отвечала она. – Тот, кому я служу, богаче всех королей мира и властвует в их царствах.

– Что же мне дать тебе, если ты не хочешь ни золота, ни серебра?

Колдунья погладила его волосы своей тонкой бледной рукой.

– Ты должен станцевать со мной, мой милый, – шепнула она улыбаясь.

– Только и всего? – воскликнул молодой Рыбак и вскочил на ноги.

– Только и всего, – и Колдунья снова улыбнулась.

– Ну так на закате солнца мы с тобой встретимся в каком-нибудь уединенном уголке и потанцуем, а потом ты сделаешь то, о чем я тебя прошу.

Колдунья покачала головой.

– Когда высоко взойдет месяц… когда высоко взойдет месяц… – прошептала она. Потом оглянулась по сторонам и прислушалась. Синяя птица с криком поднялась из своего гнезда и закружилась над дюнами; три пестрые птицы зашуршали в сухой серой траве и засвистели, будто переговариваясь. Кроме плеска волны, перекатывавшей у берега гладкие камешки, не было слышно ни звука. Колдунья протянула руку, привлекла к себе Рыбака и приблизила к его уху свои сухие губы.

– Сегодня ночью приходи на вершину горы. Сегодня Шабаш, и Он будет там.

Молодой Рыбак взглянул на нее.

– Кто это «Он»? О ком ты говоришь?

Колдунья рассмеялась, сверкнув белыми зубами.

– Не все ли равно? Приходи туда сегодня ночью, встань под ветвями белого бука и жди меня. Если к тебе подбежит черная собака, ударь ее ивовым прутом, и она убежит. Если сова заговорит с тобой, не отвечай ей. Когда месяц поднимется высоко на небе, я буду с тобой и мы потанцуем на траве.

– Но можешь ли ты мне поклясться, что ты научишь меня, как освободиться от души? – спросил Рыбак.

Колдунья вышла из грота на солнце, и ветер заиграл ее огненными волосами.

– Клянусь копытами козла, – прозвучал ее ответ.

– Ты лучшая из колдуний! – воскликнул молодой Рыбак. – И я непременно буду танцевать с тобой сегодня на вершине горы. Лучше бы ты спросила с меня золота или серебра; но раз такова твоя цена, пусть будет по-твоему, это не так уж трудно. – И он, сняв шляпу, низко поклонился и, ликуя от радости, побежал в город.

Колдунья смотрела ему вслед; когда же он скрылся из вида, она вернулась в грот и, вынув из резного кедрового ящичка зеркало, поставила его на подставку; потом начала жечь перед ним на угольях вербену, пристально всматриваясь в кольца дыма. По прошествии нескольких мгновений она гневно стиснула руки.

– Он должен быть моим, – прошептала она. – Я так же прекрасна, как и она!

И в тот же вечер, как только взошла луна, молодой Рыбак взобрался на вершину горы и стал под ветвями белого бука.

Словно громадный щит из полированного металла, округлое море лежало у его ног, и тени рыбачьих лодок скользили по маленькому заливу. Большая сова, с желтыми, как сера, глазами, окликнула рыбака, но он не отозвался. Черная собака подбежала к нему и зарычала. Он ударил ее ивовым прутом, и она с визгом убежала.

В полночь появились колдуньи, несясь, словно летучие мыши, по воздуху.

– Фью! – кричали они, спускаясь на землю. – Здесь есть кто-то чужой! – И они нюхали воздух, перешептываясь и жестикулируя. Последней прилетела молодая Колдунья с развевавшимися по ветру огненными волосами. На ней было платье из золотой ткани, вышитое павлиньими глазками, а на голове – маленькая шапочка из зеленого бархата.

– Где он? где он? – закричали колдуньи, увидев ее, но она только засмеялась и, подбежав к белому буку, взяла Рыбака за руку, вывела его на лунный свет и принялась танцевать.

Они кружились, кружились вихрем, и молодая Колдунья прыгала так высоко, что Рыбак видел красные каблуки ее башмаков. Вдруг танцующие услышали конский топот, но лошади не было видно, – и Рыбаком овладел страх.

– Скорее! – крикнула Колдунья и обвила руками его шею; ее горячее дыхание обжигало ему лицо. – Скорее! скорее! – кричала она, и земля, казалось, завертелась у него под ногами; в уме у него помутилось, и ужас охватил его, будто от взгляда какого-то злого духа. Наконец он ясно почувствовал, что в тени скалы появился кто-то, кого прежде там не было.

Это был человек, одетый в черный бархатный костюм испанского покроя. Лицо его было до странности бледно, но губы походили на гордый алый цветок. Он казался усталым и, прислонясь к скале, небрежно играл рукояткой своего кинжала. На траве рядом с ним лежала шляпа с пером и пара перчаток для верховой езды, зашнурованных золотым шнурком; жемчугом на них был вышит какой-то странный герб. Короткий плащ, подбитый соболем, свешивался с его плеча, а холеные руки были украшены кольцами. Тяжелые веки скрывали его глаза.

Молодой Рыбак смотрел на него как заколдованный. Наконец взгляды их встретились, и, куда бы ни поворачивался Рыбак во время танца, ему казалось, что глаза этого человека были устремлены на него. Он услыхал, как засмеялась Колдунья, и, схватив ее за талию, закружился с ней в бешеном танце.

Вдруг в лесу залаяла собака. Танцевавшие остановились и, подходя парами, стали целовать руку незнакомцу. При этом на его гордых губах змеилась легкая усмешка, как будто рябь на воде от прикосновения крыльев птицы. Но в этой улыбке сквозило презрение. Взгляд его не отрывался от молодого Рыбака.

– Пойдем поклонимся ему, – прошептала Колдунья и подвела Рыбака; он почувствовал, как непреодолимая сила влекла его, и последовал за ней. Но, подойдя к незнакомцу, он вдруг, сам не зная почему, осенил себя крестным знамением и призвал имя Божие.

И едва только он успел это сделать, как колдуньи, закричав по-ястребиному, разлетелись, а смотревшее на него бледное лицо исказилось от боли. Человек отошел к лесу и свистнул. Испанский жеребец в серебряной сбруе выбежал ему навстречу. Вскочив в седло, человек обернулся и печально взглянул на молодого Рыбака.

Колдунья с огненными волосами тоже хотела улететь, но Рыбак, схватив ее за руки, крепко держал.

– Пусти меня, – кричала она, – пусти! Ты призвал Того, кого не нужно было призывать, и совершил знамение, на которое нельзя смотреть.

– Нет, – возразил он, – ты не уйдешь, пока не откроешь мне тайну.

– Какую тайну? – сказала Колдунья, борясь с ним, словно дикая кошка, и кусая свои покрытые пеной губы.

– Ты знаешь, – отвечал Рыбак.

Ее зеленые глаза затуманились слезами.

– Проси у меня чего хочешь, только не этого, – взмолилась она.

Он засмеялся и еще крепче сжал ее.

Тогда, видя, что не может высвободиться, Колдунья прошептала:

– Бесспорно, я так же прекрасна, как и дочери моря, и не менее привлекательна, чем те, которые живут в голубых водах, – и, ласкаясь, она приблизила к нему свое лицо.

Но Рыбак нахмурился и оттолкнул ее.

– Если ты не сдержишь данного мне обещания, я убью тебя, обманщица.

Лицо ее померкло, как цвет иудина дерева, она вздрогнула и пробормотала:

– Пусть будет по-твоему. Душа принадлежит тебе, а не мне, делай с ней что хочешь. – И, вынув из-за пояса маленький нож с рукояткой, покрытой кожей зеленой змеи, она подала его Рыбаку.

– Зачем он мне? – в удивлении спросил Рыбак.

Некоторое время она молчала, и выражение ужаса появилось на ее лице. Затем, откинув со лба свои огненные волосы, она загадочно улыбнулась и проговорила:

– То, что люди зовут тенью тела, – не тень тела, а тело души. Стань на берегу моря, спиной к луне, и обрежь вокруг ног своих тень, которая есть тело твоей души. Прикажи твоей душе оставить тебя, и она послушается тебя.

Молодой Рыбак затрепетал.

– Ты говоришь правду? – прошептал он.

– Да, и хотела бы не открывать тебе ее! – воскликнула Колдунья и с рыданием уцепилась за его колени.

Он оттолкнул ее и, оставив в густой траве, пошел к склону горы; засунув нож себе за пояс, он стал спускаться.

Жившая же в нем Душа обратилась к нему и сказала:

– Послушай! Я жила с тобой все эти годы и хорошо тебе служила. Не прогоняй меня: какое зло я причинила тебе?

Молодой Рыбак засмеялся.

– Зла ты мне не сделала, но ты не нужна мне, – отвечал он. – Мир огромен, кроме того есть ведь Небо и Ад и та обитель мрачных сумерек, что лежит между ними. Иди куда хочешь и не смущай меня: любовь моя призывает меня.

Душа жалобно молила его, но он не обращал на нее внимания и двигался вперед, перепрыгивая, словно дикая коза, с утеса на утес; наконец он достиг равнины и желтого берега моря.

Смуглый и статный, как греческое изваяние, он стоял на песке, отвернувшись от луны, а из белой пены тянулись манившие его белые руки, и из волн подымались приветствующие его смутные образы. Перед ним лежала его тень – тело его Души, а за ним висела луна в медово-желтом сиянии.

И Душа сказала ему:

– Если уж ты в самом деле решил прогнать меня, не отпускай меня без сердца. Мир жесток; дай же мне с собой твое сердце.

Рыбак с улыбкой покачал головой.

– Чем же мне любить мою милую, если я отдам тебе сердце?

– О, сжалься, – просила Душа, – отдай мне сердце; мир очень жесток, и мне страшно.

– Мое сердце отдано моей милой, – отвечал Рыбак, – не медли же больше и уходи.

– А мне разве не нужно любить? – спросила Душа.

– Уходи же, не нужна ты мне! – закричал молодой Рыбак, и, взяв маленький нож с рукояткой, покрытой кожей зеленой змеи, он обрезал вокруг ног свою тень. И тень поднялась, встала перед ним и взглянула на него: она была похожа на его двойника.

Рыбак отступил, спрятал нож за пояс, и трепет объял его.

– Уходи, – прошептал он, – и не появляйся больше предо мной.

– Нет, мы должны еще увидеться! – возразила Душа. Голос ее был тих, он походил на звук флейты, а губы едва шевелились, когда она говорила.

– Как же мы увидимся? – воскликнул молодой Рыбак. – Ведь не пойдешь же ты за мной в морские глубины?

– Раз в год я буду приходить сюда и вызывать тебя, – сказала Душа. – Может быть, я тебе еще и понадоблюсь.

– Зачем ты можешь мне понадобиться? Но будь по-твоему! – И молодой Рыбак погрузился в волны. Тритоны затрубили в трубы, а маленькая Сирена выплыла ему навстречу, она обвила его шею руками и поцеловала в губы.

А Душа, стоя на пустынном берегу, смотрела на них. И когда они исчезли в глубине, она, рыдая, побрела по болотам.

И когда миновал год, Душа вернулась на берег моря и позвала молодого Рыбака. Он поднялся из глубин и спросил:

– Зачем зовешь ты меня?

А Душа ответила:

– Приблизься, чтобы я могла говорить с тобою, много чудесного видела я.

И вот он приблизился и, лежа на отмели, оперев голову на руку, стал слушать.

Душа сказала:

– Покинув тебя, я повернулась лицом к Востоку и пошла странствовать. С Востока приходит к нам все мудрое. Шесть дней шла я и на утро седьмого дня пришла к холму, что находится в землях в Татарии. Я села в тени тамарискового дерева, чтобы укрыться от солнца. Земля была суха и выжжена зноем. Люди бродили по равнине, словно мухи по диску из полированной меди.

В полдень облако красной пыли поднялось на плоском горизонте. Увидев его, татары натянули свои раскрашенные луки и помчались ему навстречу. Женщины с воплями бросились к кибиткам и попрятались за войлоками.

В сумерки татары вернулись, но пятерых из них недоставало, а многие из вернувшихся были ранены. Они впрягли лошадей в кибитки и поспешно двинулись в путь. Три шакала вышли из пещер и смотрели им вслед. Потом понюхали ноздрями воздух и побежали в противоположную сторону.

Когда взошла луна, я увидела на равнине огни бивуака и направилась к ним. Несколько купцов сидели вокруг костра на коврах. Их верблюды были привязаны позади, а прислужники-негры устанавливали на песке палатки из дубленой кожи и воздвигали высокую стену из колючего грушевого дерева.

При моем приближении старший из купцов встал и, обнажив меч, спросил, что мне надо.

Я отвечала, что в своей стране я была Принцем, что убежала от татар, хотевших обратить меня в рабство. Предводитель каравана улыбнулся и показал мне пять голов, насаженных на длинные бамбуковые шесты.

Потом он спросил меня, кто Божий пророк на земле, и я ответила – Магомет.

Услышав имя лжепророка, он склонил голову и, взяв меня за руку, посадил возле себя. Негр принес мне кобыльего молока в деревянной чашке и кусок жареной баранины.

На рассвете мы двинулись в путь. Я ехала на рыжем верблюде, рядом с предводителем, впереди бежал скороход с копьем. Вооруженная стража шествовала по обеим сторонам, а за ними следовали мулы, нагруженные товарами. В караване было сорок верблюдов, а мулов – вдвое больше.

Из страны татар мы пришли в страну тех, которые заклинают Луну. Мы увидели грифонов, стороживших золото в белых скалах, и чешуйчатых драконов, спавших в пещерах. Переваливая через горы, мы удерживали дыхание из боязни, что снеговые лавины накроют нас, и каждый завязал глаза газовой вуалью. Когда мы проходили по долинам, пигмеи, прятавшиеся в дуплах деревьев, пускали в нас стрелы, а ночью мы слышали, как дикари били в свои барабаны. Подойдя к Башне обезьян, мы положили там плоды, и они нас не тронули. Когда же мы подошли к Башне змей, мы дали им теплого молока в медных чашах, и они пропустили нас. Во время нашего путешествия мы трижды подходили к берегам Окса. Мы переплывали его на деревянных плотах с большими, полными воздуха мехами из бычьих шкур. Гиппопотамы свирепо набрасывались на нас, стараясь нас растерзать. Верблюды, завидев их, начинали дрожать.

Правители всех городов брали с нас пошлины, но не хотели впускать нас в городские ворота. Они подавали нам пищу через стены – маисовые пирожки, сваренные в меду, и пироги из нежной муки, начиненные финиками. За каждые сто корзин мы давали им шарик амбры.

Завидев наше приближение, жители деревень отравляли колодцы и убегали на вершины гор. Мы сражались с Магадеями, которые родятся стариками, с каждым годом становятся все моложе и умирают, превратившись в маленьких детей. Мы бились с Лактроями, которые называют себя сынами тигров и раскрашивают себя желтыми и черными полосками; с Аурантами, которые хоронят своих мертвецов на вершинах деревьев, а сами живут в темных пещерах, чтобы Солнце, их божество, не поразило их; с Кримниями, поклоняющимися крокодилу, которому они приносят в дар серьги из зеленого стекла и которого кормят маслом и молодыми цыплятами; с Агазонбаями с собачьими головами, с Сибанами на лошадиных копытах, бегающими быстрее любого скакуна. Треть из нас погибла в битвах, другая треть умерла от лишений. Остальные роптали на меня, говоря, что я принесла им несчастье. Я взяла из-под камня рогатую ехидну и заставила ее меня ужалить. Увидев, что укус ее на меня не действует, они испугались. На четвертый месяц мы достигли города Иллель. Была ночь, когда мы подошли к роще, лежавшей за стенами города; воздух был знойный, потому что Луна стояла в созвездии Скорпиона. Мы срывали с деревьев спелые гранаты и, разломив их, пили их сладкий сок. Потом мы растянулись на коврах и стали ждать рассвета.

На заре мы встали и постучали в ворота города. Они были выкованы из красной бронзы и украшены изображениями морских чудовищ и крылатых драконов. Стража, наблюдавшая за нами из бойниц, спросила, что нам надо. Толмач каравана ответил, что мы пришли с острова Сирии с богатыми товарами. Они взяли у нас заложников и сказали, что в полдень откроют ворота, а до тех пор мы должны ждать.

В полдень они открыли ворота, и когда мы вошли в город, народ высыпал из домов, чтобы на нас посмотреть, а глашатай бежал по улицам, трубя в раковину. Мы остановились на торговой площади, и негры развязали тюки узорчатых тканей и открыли ларцы из дерева сикоморы. И когда они покончили с этим, купцы разложили свои диковинные товары – навощенные льняные ткани Египта, разрисованное полотно из страны эфиопов, пурпурные тирские губки и голубые сидонские ткани, кубки из прохладного янтаря, тонкую стеклянную посуду и изделия из обожженной глины. С крыши дома на нас смотрела группа женщин. На одной из них была маска из золоченой кожи.

В первый день пришли жрецы и выменивали у нас товары; на второй день приходили благородные, а на третий – ремесленники и рабы. Таков их обычай по отношению ко всем купцам, пока те пребывают в городе.

Мы пробыли там в продолжение одной луны; когда же она пошла на убыль, мне стало скучно, и я отправилась бродить по улицам города; и вот я пришла к священному саду божества этой страны. Жрецы в желтых одеяниях безмолвно двигались между зелеными деревьями, а на ступенях из черного мрамора стоял бледно-красный храм, где обитало божество. Двери храма были покрыты глазурью, их украшали рельефные изображения быков и павлинов из блестящего золота. Крыша была из зеленоватой фарфоровой черепицы, а выдающиеся карнизы заканчивались маленькими колокольчиками. Когда мимо пролетали белые голуби, они крыльями задевали колокольчики, заставляя их звенеть.

Перед храмом находился бассейн с прозрачной водой, обнесенный ступенями из оникса с прожилками. Я прилегла около бассейна и своими тонкими пальцами принялась перебирать широкие листья растений. Один из жрецов подошел и остановился около меня. На ногах у него были сандалии, одна – из мягкой змеиной кожи, другая – из птичьих перьев. На его голове была черная войлочная митра, украшенная серебряными полумесяцами. Семь желтых полумесяцев были вытканы на его одежде, а завитые волосы были выкрашены сурьмой.

Помолчав несколько минут, он заговорил со мной и спросил, зачем я тут.

Я отвечала ему, что хочу увидеть божество.

– Божество на охоте, – сказал жрец, странно глядя на меня своими маленькими косыми глазами.

– Скажи мне, в каком лесу, и я пойду к нему, – ответила я.

Длинными ногтями жрец поправил бахрому своей туники.

– Божество спит, – ответил он.

– Укажи мне где, и я буду бодрствовать у его изголовья, – отвечала я.

– Божество на пире! – закричал он.

– Если вино сладко, я выпью с ним; если оно горько, я также разделю его с ним, – был мой ответ.

Жрец в удивлении опустил голову и, взяв меня за руку, поднял и повел в храм.

И в первой комнате я увидела идола на троне из яшмы, окаймленном крупными восточными жемчужинами. Идол этот был из черного дерева и размером с человека. Во лбу у него блестел рубин, и густое масло каплями падало с волос на колени. Ноги идола были обагрены кровью только что принесенного в жертву козленка, а бедра – опоясаны медным поясом с семью бериллами.

И я спросила жреца:

– Это и есть божество?

– Да, это божество, – ответил он.

– Покажи мне божество, или я тотчас же убью тебя! – закричала я и дотронулась до его руки; она тотчас же отсохла.

Жрец стал молить меня, говоря:

– Пусть мой господин исцелит своего слугу, и я покажу ему божество.

Я дунула на его руку, и она снова стала здоровой; а жрец затрепетал и повел меня в следующую комнату. Тут я увидела идола, стоявшего на яшмовом лотосе, украшенном крупными изумрудами. Этот идол был из слоновой кости и величиной вдвое больше человека. Лоб его украшал хризолит, а грудь была натерта миррой и корицей. В одной руке он держал изогнутый яшмовый скипетр, а в другой – круглый хрустальный шар. На ногах у него были бронзовые котурны, а на толстой шее – ожерелье из селенита.

– Так это и есть божество? – спросила я жреца.

Он ответил мне:

– Да, это божество.

– Покажи мне божество, – закричала я, – или я тотчас же умерщвлю тебя! – Я дотронулась до его глаз, и он мгновенно ослеп.

Он стал умолять меня, говоря:

– Пусть мой господин исцелит слугу своего, и я покажу ему божество.

Тогда я дунула на его глаза, и зрение вернулось к нему, и он, снова задрожав, повел меня в третью комнату – и что же! – там не оказалось ни идола, ни какого-нибудь изображения, а только круглое металлическое зеркало на каменном алтаре.

– Где же божество? – спросила я.

И жрец отвечал мне:

– Никакого божества нет, но зато есть это зеркало, которое ты видишь. Это – Зеркало Мудрости. В нем отражается все, что есть на небе и на земле, кроме лица, смотрящегося в него. Последнего оно не отражает, чтобы созерцающий мог стать мудрым. Много есть зеркал, но те зеркала отражают лишь мысли глядящего в них. Одно лишь это зеркало – Зеркало Мудрости. И те, которые им обладают, знают все, и ничто от них не скрыто. Те же, которые им не обладают, не ведают Мудрости. Поэтому оно-то и есть божество, которому мы поклоняемся.

Я заглянула в зеркало: все, что говорил жрец, было правдой.

И я совершила странный поступок, но не все ли это равно? В долине, всего в одном дне пути отсюда, я спрятала Зеркало Мудрости. Позволь мне только снова соединиться с тобою и снова служить тебе, и ты будешь мудрейшим из мудрых, и Мудрость будет принадлежать тебе. Позволь мне войти в тебя, и никто не сравнится мудростью с тобою.

Но молодой Рыбак засмеялся.

– Любовь лучше Мудрости! – воскликнул он. – А маленькая Сирена меня любит.

– Нет, ничто не может сравниться с Мудростью, – возразила Душа.

– Любовь лучше Мудрости, – отвечал молодой Рыбак и погрузился в волны; а Душа, рыдая, побрела по болотам.

И по прошествии второго года Душа снова пришла на берег моря и позвала молодого Рыбака; и он поднялся из глубин и спросил:

– Зачем зовешь ты меня?

А Душа отвечала:

– Приблизься, чтобы я могла говорить с тобой. Много чудесного видела я.

И вот он приблизился и, лежа на отмели, оперев голову на руку, стал слушать.

И Душа сказала:

– Покинув тебя, я обратилась лицом к Югу и отправилась в путь. Юг – страна сокровищ. Шесть дней брела я по большой дороге, ведущей в город Аштер. Я шла той большой, покрытой красной пылью дорогой, которой обыкновенно ходят пилигримы; на утро седьмого дня я подняла глаза – и вот, у ног моих в долине лежал город.

Девять ворот ведут в этот город, и перед каждыми воротами стоит по бронзовому коню, который ржет, как только с гор начнут спускаться бедуины. Стены города обиты медью, а сторожевые башни на стенах увенчаны крышами из бронзовой черепицы. В каждой башне стоит стрелок с луком в руке. С восходом солнца он пускает стрелу в гонг, а при заходе трубит в рог.

При попытке войти стража остановила меня и спросила, кто я. Я отвечала, что я – Дервиш, иду в Мекку, где хранится зеленое покрывало с изречениями из Корана, вышитыми серебром руками Ангелов. Стража преисполнилась удивления и просила меня войти в город.

Внутри он был похож на базар. Право, тебе бы следовало побывать там со мной. На узких улицах, точно большие бабочки, покачиваются веселые бумажные фонарики. Когда ветер проносится по крышам, они срываются и падают, словно цветные пузыри. Перед своими лавочками на шелковых ковриках сидят купцы. У них прямые черные бороды, а тюрбаны украшены золотыми цехинами, и длинные нити из янтаря и точеных косточек персиков скользят в их холодных пальцах. Некоторые из них продают гилбан, нард и необыкновенные духи с островов Индийского океана, густое масло красных роз, мирру и мелкую гвоздику. Когда кто-нибудь останавливается поговорить с ними, они бросают щепотки ладана на жаровню с углями и воздух наполняется ароматом. Я видела сирийца, державшего в руках длинный, тонкий как тростник, прут. Спиральки серого дыма поднимались от этого прута и благоухали, как цветы миндального дерева весною. Другие продают серебряные браслеты, унизанные млечно-голубой бирюзой, кольца из медной проволоки, усеянные мелкими жемчужинами, оправленные в золото когти тигров и диких, золотого цвета, кошек – леопардов, серьги из просверленных изумрудов и выдолбленные из яшмы перстни. Из чайных домиков несутся звуки гитар, и курильщики опиума с бледными улыбающимися лицами поглядывают на прохожих. Продавцы вина с большими черными бурдюками на плечах локтями прокладывают себе путь в толпе. Большинство из них продают сладкое, как мед, ширазское вино. Они подают его в маленьких металлических чашечках, посыпая сверху розовыми лепестками. На торговой площади стоят продавцы самых разных фруктов, они торгуют спелыми фигами, с пурпурной, словно поблекшей мякотью; пахнущими мускусом желтыми, как топазы, дынями; лимонами, розовыми яблоками и гроздьями белого винограда; круглыми красно-золотистыми апельсинами и овальными, золотисто-зелеными лимонами. Однажды я видела проходившего мимо слона. Его туловище было выкрашено киноварью и шафраном, а уши покрыты сеткой из алых шнурков. Он остановился у одного из лотков и принялся за апельсины, а продавец только смеялся. Ты не можешь себе представить, что это за странный народ. Когда они веселы, они идут к продавцу птиц, покупают заточенную в клетку птицу и выпускают ее на волю, чтобы радость их увеличилась; когда же они в горе, они бичуют себя терновником, чтобы печаль их не уменьшалась.

Однажды вечером мне повстречались несколько негров, несших через базар тяжелый паланкин. Он был сделан из золоченого бамбука, с золотыми павлинами на красных лакированных ручках. На окнах висели тонкие занавеси из кисеи, вышитой крыльями жуков и крохотными жемчужинками. Когда паланкин поравнялся со мной, бледнолицая черкешенка выглянула из него и улыбнулась мне. Я пошла за паланкином; негры прибавили шагу и гневно поглядывали на меня. Но мне не было до них дела. Меня охватило сильное любопытство.

Наконец негры остановились у белого квадратного дома. В нем не было окон, а только маленькая дверь, точно дверь в гробницу. Негры опустили паланкин на землю и трижды постучали в дверь медным молотком. Армянин в зеленом кожаном кафтане выглянул сквозь решетку и, увидев их, отворил дверь, разостлал на земле ковер, и женщина вышла из паланкина. Входя в дом, она обернулась и снова улыбнулась мне. Я никогда еще не видела такого бледного лица.

Когда взошла луна, я опять пришла на то же место и стала искать дом, но его уже там не оказалось. Увидев это, я догадалась, кто была та женщина и почему она мне улыбалась.

Тебе бы следовало побывать там со мной. В праздник новолуния молодой Султан выехал из своего дворца в мечеть на молитву. Его волосы и борода были окрашены розовыми лепестками, а щеки напудрены тонкой золотой пудрой; подошвы ног и ладони рук были желты от шафрана.

С восходом солнца он в серебряном одеянии вышел из своего дворца, а после заката вернулся в него в золотом одеянии. Народ, пряча лицо, падал перед ним ниц, но я не захотела склониться перед ним. Я стояла около лотка продавца фиников и ждала. Увидев меня, Султан поднял свои подведенные брови и остановился. Я не пошевелилась и не пала ниц. Народ дивился моей дерзости и советовал скорее бежать из города. Я не обратила внимания на этот совет, отошла и села рядом с продавцами чужеземных богов; этих людей все презирают за их ремесло. Когда я рассказала им о своем поступке, они дали мне по золотому идолу и стали умолять меня отойти от них.

В ту же ночь, когда я на подушках возлежала в чайном домике на улице Гранатов, вошла стража Султана и, схватив меня, повела во дворец. Они замыкали за мной каждую дверь и вешали на нее железную цепь. Внутри дворца находился обширный двор, окруженный аркадами. Стены были из белого алебастра, их украшали синие и зеленые изразцы. Колонны были из зеленого мрамора, а пол из мрамора, похожего на цветы персика. Никогда я не видела ничего подобного.

Когда я проходила по двору, две женщины, лица которых закрывала чадра, смотрели на меня с балкона: они бросили мне вслед проклятие. Стража ускорила шаги, их копья звенели по гладким плитам. Они отворили калитку из резной слоновой кости, и я очутилась в роскошном саду, расположенном на семи террасах. Он был полон тюльпанов, ночных красавиц и серебристого алоэ. Словно стройный хрустальный тростник, поднималась струя фонтана в туманно-влажном воздухе. Точно угасшие факелы, возвышались кипарисы. На одном из них пел соловей.

В конце сада виднелся маленький павильон. При нашем приближении к нему два евнуха вышли навстречу. Их жирные тела колыхались на ходу; они с любопытством оглядели меня из-под пухлых желтых век. Один из них отвел в сторону начальника стражи и что-то прошептал ему на ухо. Другой, не переставая, жевал ароматические пастилки, которые он жеманным движением руки вынимал из лиловой эмалевой коробочки овальной формы.

Спустя несколько минут начальник стражи отпустил солдат. Они вернулись во дворец в сопровождении евнухов, которые на ходу срывали с деревьев спелые тутовые ягоды.

Один раз старший из них обернулся и со злобной усмешкой поглядел на меня.

Затем начальник стражи повел меня ко входу в павильон. Я бестрепетно следовала за ним и, отдернув тяжелую портьеру, вошла. Молодой Султан возлежал на ложе, покрытом крашеными львиными шкурами; на руке у него сидел кречет. За ложем стоял нубиец в тюрбане с медными украшениями; он был наг до пояса, тяжелые кольца украшали его уши. Рядом на столе лежала кривая сабля.

Увидев меня, Султан нахмурился и сказал:

– Как твое имя? Разве ты не знаешь, что я повелитель этого города?

Но я не отвечала ни слова.

Он указал на саблю, и нубиец, схватив ее, устремился вперед и с силой замахнулся на меня. Лезвие со свистом скользнуло по мне, не нанеся вреда. Нубиец растянулся на полу; когда же он встал на ноги, зубы его стучали от ужаса, и он поспешно спрятался за ложе Султана.

Султан вскочил и, взяв дротик со стойки с оружием, метнул в меня. Я поймала его на лету и разломила надвое. Султан выстрелил в меня из лука, но я подняла руку, и стрела остановилась в воздухе. Тогда он выхватил из-за своего белого кожаного пояса кинжал и воткнул его в горло нубийца, чтобы раб не рассказал о позоре своего господина. Несчастный судорожно изогнулся, как раздавленная змея, и красная пена пузырьками проступила на его губах. Лишь только он был умерщвлен, Султан обернулся ко мне и, вытирая блестевшие на его лбу капли пота маленькой вышитой салфеткой из пурпурного шелка, сказал:

– Уж не пророк ли ты, раз я не могу причинить тебе вреда, или, может быть, сын пророка, потому что мое оружие бессильно против тебя? Прошу тебя, покинь в эту же ночь мой город, ибо пока ты здесь, я больше в нем не повелитель.

Я же отвечала:

– Я уйду, если ты отдашь мне половину твоих сокровищ. Отдай мне половину твоих сокровищ, и я уйду отсюда.

Он взял меня за руку и вывел в сад. Начальник стражи, увидев меня, остолбенел от удивления. Когда же меня увидели евнухи, их колени задрожали и они в страхе упали на землю.

Есть во дворце комната с восемью стенами из красного порфира и с бронзовым чешуйчатым потолком, с которого спускаются лампы. Султан дотронулся до одной из стен; она раздвинулась, и мы прошли в коридор, освещенный многочисленными факелами. По стенам, в нишах, стояли кубки для вина, до краев наполненные серебряными монетами. Когда мы достигли середины коридора, Султан произнес одно тайное слово, и гранитная дверь на потайной пружине медленно открылась; он же закрыл лицо руками, чтобы глаза его не ослепли.

Ты не поверишь, что это за великолепная зала. Там были громадные панцири черепах, полные жемчуга, и выдолбленные лунные камни больших размеров с крупными рубинами. Золото было сложено в сундуках из слоновых шкур, а золотая пыль – в кожаных сосудах. Были там опалы и сапфиры, первые в хрустальных, а вторые в нефритовых кубках. Круглые зеленые изумруды рядами покрывали тонкие пластинки из слоновой кости, а в углах находились шелковые мешки, полные бирюзы и бериллов. Рога из слоновой кости были до краев наполнены пурпурными аметистами, а рога из бронзы – халцедонами и сардониксами. Колонны из кедрового дерева были увешаны нитками кошачьего глаза. На плоских овальных щитах красовались карбункулы, красные, как вино, и зеленые, как трава. И все-таки я описала тебе едва ли десятую часть того, что там находилось.

И когда Султан отвел руки от лица, он сказал мне:

– Вот моя сокровищница. Половина этих драгоценностей твоя, согласно моему обещанию. Я дам тебе верблюдов и погонщиков, которые будут тебе послушны и отвезут твои сокровища туда, куда ты только пожелаешь. И все это будет исполнено сегодня ночью: я не хочу, чтобы мой отец, Солнце, застал в моем городе человека, умертвить которого я был не в состоянии.

Но я отвечала ему:

– Золото, что находится здесь, – твое; твое и серебро, и все драгоценности. Что же касается меня, то мне они не нужны. И я ничего не возьму у тебя, кроме того маленького перстня, который ты носишь на своем пальце.

Султан нахмурился.

– Это простое свинцовое кольцо, – воскликнул он, – оно не имеет никакой цены. Бери половину сокровищ и уходи из моего города.

– Нет, – отвечала я, – я ничего не хочу, кроме этого свинцового кольца; я знаю, что на нем начертано и для чего.

Султан задрожал и взмолился, говоря:

– Возьми все сокровища и уходи из моего города. Часть, принадлежащая мне, пусть будет также твоей.

И я совершила странный поступок; но не все ли тебе равно: в пещере, всего на расстоянии одного дня пути отсюда, я спрятала Кольцо Богатства. До него всего один день пути, оно ждет твоего прихода. Тот, кто обладает этим кольцом, богаче всех властителей земли. Поди возьми его, и все сокровища мира будут твоими.

Но молодой Рыбак засмеялся:

– Любовь лучше Богатства, – воскликнул он, – маленькая Сирена любит меня.

– Нет, ничто не может быть лучше богатства, – возразила Душа.

– Любовь лучше, – отвечал молодой Рыбак и погрузился в волны, а Душа, рыдая, побрела по болотам.

И по прошествии третьего года Душа опять пришла на берег моря и позвала молодого Рыбака; он поднялся из глубин и спросил:

– Зачем зовешь ты меня?

Душа же отвечала:

– Приблизься, чтобы я могла говорить с тобой: я видела много чудесного.

И вот он приблизился и, лежа на отмели, оперев голову на руку, стал слушать.

И сказала ему Душа:

– Я знаю один город. В нем есть гостиница на берегу реки. Там я сидела с матросами; они пили напиток, смешанный из двух вин различного цвета, и ели ячменный хлеб и маленькую соленую рыбу, приправленную лавровым листом и уксусом. И в то время как мы там сидели и веселились, вошел старик с кожаным ковриком в руках и с лютней, у которой было два янтарных колышка. Расстелив на полу свой ковер, старик ударил перышком по металлическим струнам своей лютни, и в комнату вбежала девушка под покрывалом и начала танцевать. Лицо ее было закрыто покрывалом, но ноги обнажены, и двигались они по ковру, как маленькие белые голуби. Никогда не видела я ничего более поразительного, а город, где она танцует, всего в одном дне пути отсюда.

При этих словах своей Души молодой Рыбак вспомнил, что у маленькой Сирены нет ног и танцевать она не может. Сильное желание охватило его, и он сказал сам себе: «Ведь всего один день пути, а потом можно вернуться к моей милой».

И он засмеялся и, встав на отмели, пошел к берегу.

Достигнув сухих песков, он снова засмеялся и протянул руки своей Душе. Душа же, вскрикнув от радости, побежала ему навстречу и соединилась с ним; и молодой Рыбак увидел перед собой на песке тень своего тела, которая есть тело Души.

– Не будем медлить, поспешим отсюда, – сказала ему Душа, – боги морские ревнивы и повелевают чудовищами, готовыми исполнить их приказания.

И вот они поспешно отправились в путь и всю ночь шли под луною, и к вечеру пришли в город.

– Тот ли это город, в котором танцует девушка, о котором ты говорила мне? – спросил молодой Рыбак у своей Души.

Душа же отвечала:

– Нет, это другой город. Но все же войдем в него.

И они вошли и пошли по улицам; и когда они проходили по улице Ювелиров, молодой Рыбак увидел выставленную в одной лавке красивую серебряную чашу.

– Возьми эту серебряную чашу и спрячь ее, – шепнула ему Душа.

Взяв чашу, он спрятал ее в складках своей туники, и они поспешно вышли из города.

Но, отойдя на милю от города, молодой Рыбак рассердился, бросил чашу и сказал Душе:

– Зачем ты велела мне похитить эту чашу? Это дурно.

А Душа отвечала:

– Успокойся и иди дальше.

К вечеру второго дня они снова подошли к городу, и молодой Рыбак спросил:

– Тот ли это город, где танцует та, о которой ты говорила мне?

– Нет, это другой город. Но все же войдем в него, – отвечала Душа.

Они вошли в город и пошли по улицам. Проходя по улице Продавцов Сандалий, молодой Рыбак увидел стоявшего у кувшина с водой ребенка.

– Ударь этого ребенка! – сказала ему Душа.

И он ударил ребенка, тот заплакал, а они поспешно вышли из города.

Отойдя на милю от города, молодой Рыбак в гневе сказал своей Душе:

– Зачем велела ты мне ударить этого ребенка? Это дурно.

Душа же отвечала ему:

– Успокойся и иди дальше.

К вечеру третьего дня они опять подошли к городу, и молодой Рыбак спросил:

– Тот ли это город, где танцует та, о которой ты говорила мне?

– Может быть, это и тот город; давай войдем в него.

И вот они вошли в город и пошли по улицам, но нигде молодой Рыбак не видел ни реки, ни гостиницы на ее берегу. Люди с любопытством посматривали на него, ему стало жутко, и он сказал своей Душе:

– Пойдем отсюда: здесь нет пляшущей девушки с белыми ногами.

Но Душа отвечала:

– Нет, останемся, теперь ночь, а на дорогах могут встретиться разбойники.

Рыбак сел на торговой площади, чтобы отдохнуть. Вскоре мимо прошел купец с покрытой капюшоном головой и в плаще из татарской ткани; в руках он нес фонарь из резного рога, прикрепленный к концу длинной камышины.

– Зачем сидишь ты на базарной площади, разве не видишь, что лавки закрыты и тюки с товарами увязаны? – спросил купец Рыбака.

– Я не могу отыскать гостиницы в этом городе и у меня здесь нет родственников, чтобы приютить меня, – отвечал молодой Рыбак.

– Разве не все мы братья? – возразил купец. – И разве нас не создал один Бог? Пойдем же со мной, у меня есть комната для гостя.

Молодой Рыбак встал и пошел за купцом в его дом. И когда они через гранатовый сад вошли в дом, купец принес розовой воды в медной чаше для омовения рук и спелых дынь, чтобы утолить жажду; он поставил перед Рыбаком блюдо с рисом и кусок жареного козленка.

Когда же Рыбак поужинал, купец провел его в комнату для гостей и пожелал ему спокойной ночи и тихого сна. Молодой Рыбак горячо поблагодарил его, поцеловал перстень на его руке и бросился на ковер из выкрашенных козьих шкур. И, едва он завернулся в одеяло из черной овечьей шерсти, его охватил сон.

За три часа до рассвета, когда было еще совсем темно, Душа разбудила его и сказала:

– Вставай, иди в комнату купца; в ту самую комнату, где он спит; умертви его и возьми его золото: оно нам пригодится.

Молодой Рыбак встал и пробрался в комнату купца. В ногах купца лежал выгнутый меч, а рядом стоял поднос с девятью кошельками золота. Рыбак протянул руку за мечом, но лишь только он его тронул, как купец вздрогнул и проснулся; он вскочил с кровати и, схватив меч, закричал на Рыбака:

– Так ты злом платишь за добро и хочешь пролить кровь за милость, оказанную к тебе!

– Ударь его! – приказала Душа.

Рыбак ударил, и купец упал мертвым. Тогда Рыбак, схватив девять кошельков с золотом, через гранатовый сад выбежал на улицу и обратился лицом к звезде, предвестнице утра.

Но отойдя на милю от города, он стал бить себя в грудь и сказал Душе:

– Зачем велела ты мне убить купца и взять его золото? Очевидно, ты очень злая Душа.

Душа же отвечала ему:

– Успокойся и иди дальше.

– Нет, – воскликнул Рыбак, – не могу я быть спокойным, потому что я ненавижу все, что ты внушила мне. Тебя я тоже ненавижу, и ты должна объяснить мне, почему ты так дурно обошлась со мной.

– Когда ты прогнал меня, – отвечала Душа, – и послал меня бродить по миру, ты не дал мне сердца; и вот я научилась злу и полюбила злое.

– Что говоришь ты! – пробормотал Рыбак.

– Ты сам знаешь; ты хорошо все знаешь. Разве ты позабыл, что ты не дал мне сердца? Не думаю. Так не тревожься же ни о себе, ни обо мне; будь спокоен – ведь нет горя, от которого бы ты не мог избавиться, и наслаждения, которое бы не было тебе доступно.

Услышав это, молодой Рыбак задрожал и сказал Душе:

– Да, ты злая; ты заставила меня забыть мою любовь, ты ввела меня в искушение и принудила вступить на путь греха.

– Ты ведь помнишь, что, посылая меня в мир, ты не дал мне сердца, – возразила Душа. – Идем! Идем в другой город и будем веселиться, у нас есть девять кошельков золота!

Но молодой Рыбак взял кошельки с золотом, бросил их на землю и растоптал.

– Нет! – закричал он. – Я не хочу больше иметь с тобой дела и никуда не пойду с тобой, но как некогда уже прогнал тебя, так прогоню и теперь, потому что ты плохо обошлась со мною! – И, повернувшись спиной к луне, маленьким ножом с рукояткой, покрытой кожей зеленой змеи, он попытался отрезать от своих ног тень тела, то есть тело Души.

Однако же Душа не отделялась от него и не обращала внимания на его приказание; она сказала ему:

– Чары Колдуньи тебе больше не помогут. Я не могу тебя оставить, и ты не освободишься от меня. Только раз в жизни может человек прогнать свою Душу, но, соединившись с ней снова, он обречен быть с ней вечно: в этом его наказание и награда.

Молодой Рыбак побледнел и сжал кулаки.

– Колдунья меня обманула, она не сказала мне этого!

– Нет, – отвечала Душа, – она только была верна тому, кому служит и будет служить всегда.

Узнав, что он уже больше не может освободиться от своей Души и что с этой злой Душой он связан навеки, молодой Рыбак упал на землю и горько зарыдал.

Когда же настал день, Рыбак встал и сказал своей Душе:

– Чтобы не исполнять твоих приказаний, я свяжу себе руки; чтобы не произносить твоих слов, я сомкну уста и вернусь туда, где находится жилище той, кого я люблю. Я вернусь к самому морю, к маленькому заливу, куда она приходит петь; я позову ее и расскажу ей обо всем, что я сделал дурного, и о том зле, которое ты вселила в меня.

А Душа, искушая его, сказала:

– Стоит ли возвращаться к твоей возлюбленной? Многие на свете красивее ее. Есть танцовщицы самарисские, умеющие изображать в танцах всех птиц и зверей. Ноги их окрашены лавзонией, а в руках у них звенят маленькие медные колокольчики. Танцуя, они смеются, и смех их звонок, как звон ручья. Пойдем, я покажу тебе их. Что тебе думать о грехах? Разве вкусное создано не для того, чтобы есть? Разве может быть ядовитым то, что сладко пить? Брось думать и пойдем со мной в другой город. Тут, почти рядом, есть город с садом тюльпанных деревьев. И в этом уютном саду живут белые павы и синегрудые павлины. Хвосты их, когда они распускают их на солнце, похожи на диски из слоновой кости или из золота. А та, которая их кормит, забавляет их танцами то на руках, то на ногах. Глаза ее обведены сурьмой, а ноздри словно крылья ласточки. К одной из ее ноздрей подвешен цветок из жемчуга. Танцуя, она смеется, а серебряные браслеты на ее ногах звенят, как серебряные колокольчики. Так что не печалься больше и пойдем в этот город.

Но молодой Рыбак не отвечал Душе; он наложил на уста свои печать молчания; он веревкой туго связал свои руки и побрел туда, откуда пришел: к маленькому заливу, где обычно пела его возлюбленная. А Душа во время пути искушала его, но он не отвечал и не поддавался ее злому внушению – так велика была сила наполнявшей его любви.

Достигнув берега моря, он развязал веревку на руках, снял с уст печать молчания и стал звать маленькую Сирену. Но она не приходила на его зов, хоть он целый день звал и молил ее.

Душа же издевалась над ним, говоря:

– Однако не много радостей приносит тебе любовь твоя. Ты похож на человека, во время засухи льющего воду в разбитый сосуд. Ты пренебрегаешь тем, что имеешь, и ничего не получаешь взамен. Тебе следовало пойти со мной: я знаю, где лежит Долина Наслаждения и что там происходит.

Но молодой Рыбак не отвечал Душе. В расселине скалы он выстроил себе хижину из веток и целый год жил в ней. И каждое утро звал он свою Сирену, и звал ее в полдень, и ночью призывал он ее. Но она не поднималась к нему из волн, и нигде на море он не находил ее, хоть и искал повсюду: в гротах и в зеленых волнах, в затонах, оставленных приливом, и в ключах, бьющих в глубине.

А Душа все искушала его и шептала о страшных деяниях, но не могла победить его; так велика была сила его любви.

По прошествии года Душа подумала: «Я манила моего повелителя злом, но его любовь сильнее меня. Попробую привлечь его добром – может быть, он и пойдет за мною».

И вот она обратилась к молодому Рыбаку и сказала:

– Я говорила тебе о радостях мира, и ты оставался глух к моим словам. Позволь мне теперь рассказать тебе о скорби мира, и, может быть, ты захочешь меня слушать. Ведь страдание – властелин вселенной, и никто не избегнет его сетей. У одних нет одежды, у других – хлеба. Есть вдовы, одевающиеся в пурпур, но есть и такие, что ходят в лохмотьях. По болотам бродят прокаженные – они жестоки даже друг к другу. Нищие слоняются по дорогам, и сума их пуста. В городах по улицам ходит Голод и Чума сидит у их ворот. Пойдем постараемся исправить все эти бедствия и отвратить их от людей. Что ты сидишь здесь и зовешь свою возлюбленную? Видишь – она не приходит на твой зов. И стоит ли любовь того, чтобы так высоко ее ценить?

Но молодой Рыбак был глух к ее речам, так сильна была его любовь.

И каждое утро звал он Сирену, и звал ее в полдень, и призывал ее ночью. Но она не поднималась к нему из волн, и нигде не находил он ее, хоть и искал повсюду: в реках морских и в подводных долинах, в ночном пурпуре моря и в сереющих на рассвете волнах.

И по истечении второго года однажды ночью, когда молодой Рыбак один сидел в своей плетеной хижине, Душа сказала ему:

– Вот я искушала тебя злом, манила добром, но любовь твоя сильнее меня. Больше искушать тебя я не буду, но – умоляю тебя – позволь мне войти в твое сердце, чтобы я снова слилась с тобой, как прежде.

– Конечно, я разрешаю тебе это, – отвечал молодой Рыбак, – потому что в те дни, когда ты без сердца бродила по миру, тебе пришлось много страдать.

– Увы! – воскликнула Душа. – Я не могу найти входа – так сердце твое полно любовью.

– Я хотел бы тебе помочь, – проговорил молодой Рыбак.

И вдруг страшный вопль раздался с моря, – вопль, доносящийся к людям всякий раз, когда умирает Дитя моря. Молодой Рыбак вскочил и, выбежав из своей плетеной хижины, бросился к морю. Черные волны быстро катились к берегу, неся на себе ношу белее серебра. Белее пены была эта ноша, и, словно цветок, качалась она на волнах. Дальние волны передали ее приливу, у прилива взяла ее пена и вынесла на берег; и вот у ног своих молодой Рыбак увидел тело маленькой Сирены. Мертвая лежала она у его ног.

С горькими рыданиями бросился Рыбак на землю и целовал холодные алые губы и перебирал влажные янтарные волосы. Лежа рядом с ней на песке и содрогаясь от рыданий, смуглыми руками прижимал он к груди Сирену. Холодны были ее уста, но он целовал их. Солон был мед ее волос, но он вкушал его с горьким наслаждением. Он осыпал поцелуями сомкнутые веки, и брызги стихии, лежавшие на них, были менее солоны, чем его слезы.

И мертвой он принес свое покаяние. В раковину ее уха вливал он горькое вино своих слов. Он обвил маленькие ручки вокруг своей шеи и гладил нежный тростник ее горла. Все острее становилось его горе, и странным счастьем преисполнялось его страдание.

Все ближе приближалось черное море, и белая пена стонала, как стонет прокаженный. Белыми когтями впивалось море в берег. Из дворца Морского царя снова раздался вопль печали, а вдали на волнах большие Тритоны хрипло трубили в свои рога.

– Беги, – говорила Душа. – Ведь море вздымается все выше и выше, не медли – оно поглотит тебя. Беги! Мне страшно видеть, что сердце твое снова закрыто для меня, так полно оно любовью. Беги в безопасное место. Неужели же ты и в тот мир пошлешь меня без сердца?

Но молодой Рыбак не внимал словам своей Души; он взывал к маленькой Сирене, говоря:

– Любовь лучше мудрости и дороже богатства и прекраснее, чем ноги дев земных. Огонь не может ее разрушить, и вода не может погасить. Я звал тебя на заре, но ты не обращала внимания на мой зов. Месяц слышал твое имя, но ты не обращала на меня внимания. На горе я тебя покинул и на собственную свою погибель ушел от тебя. Но всегда любовь к тебе жила во мне; всегда была она крепка, и все было бессильно перед ней, хоть я и видел зло и добро. А теперь, когда ты умерла, и я умру с тобой!

Душа умоляла его бежать, но он не соглашался – так велика была его любовь. А море все росло, стараясь покрыть его волнами; и, видя, что конец уже близок, Рыбак безумными поцелуями покрыл холодные уста Сирены, и сердце его разбилось. И так как от полноты любви разбилось его сердце, Душа нашла для себя вход, и вошла в него, и соединилась с ним, как и прежде. И море схоронило молодого Рыбака в своих волнах.

Наутро Священник пришел осенить молитвой разбушевавшееся море. Вместе с ним пришли монахи, клир, мальчики со свечами и кадилами и многие поселяне.

Подойдя к берегу, Священник увидел в буруне мертвого молодого Рыбака, державшего в объятиях тело маленькой Сирены. Священник с гневом отступил и, осенив себя крестным знамением, громко воскликнул:

– Я не благословлю ни моря, ни того, что скрывается в нем. Да будут прокляты все Духи морские и все, кто водится с ними. А тело того, который ради любви отступил от Бога и лежит теперь здесь со своей возлюбленной, пораженный гневом Божиим, возьмите и вместе с нею схороните на погосте отверженных, и не ставьте на могиле их ни креста и никакого знака, чтобы никто не знал места их успокоения. Прокляты они были в своей жизни, прокляты будут и в смерти.

И люди сделали так, как он приказал им, и на погосте отверженных, где нет душистых трав, они вырыли глубокую яму и опустили в нее мертвые тела.

По прошествии третьего года однажды, в праздничный день, Священник пришел в храм, чтобы, указав прихожанам на раны Господни, говорить им о гневе Божием.

И когда он облачился в церковные одежды и склонил колена пред алтарем, он заметил на алтаре странные, никогда им прежде не виданные цветы. Странен был вид их и необыкновенна красота; и красота их смутила Священника, а аромат их приятно раздражал его ноздри. И безотчетная радость охватила его. Открыв ковчег, он покадил пред дарохранительницей, показал верующим белые облатки; потом, снова спрятав их под Святым Покровом, он обратился к народу и хотел говорить о гневе Господнем.

Но красота белых цветов волновала его, аромат их приятно раздражал его ноздри и совсем другие слова срывались с его губ; он заговорил не о гневе Божием, но о боге, имя которого – Любовь. И почему он так говорил, он не знал.

Когда он кончил свою речь, прихожане плакали, а Священник, с полными слез глазами, вернулся в ризницу. Вошедшие диаконы стали разоблачать его; они сняли с него стихарь и пояс, орарь и епитрахиль. Он же стоял как во сне.

Когда они сняли с него облачение, он взглянул на них и спросил:

– Что это за цветы на алтаре и откуда они?

– Что это за цветы, мы не знаем, но они взяты с погоста отверженных, – отвечали диаконы.

И Священник задрожал и, вернувшись к себе в дом, стал молиться.

А наутро, едва занялась заря, он с монахами и клиром, со свечами и кадилами и с большой толпой поселян вышел на берег и благословил море и всю дикую жизнь, таящуюся в нем. Он благословил также Фавнов и маленьких, танцующих в лесу Эльфов, благословил лесных существ, что сверкают глазами в листве деревьев, и все живущее, созданное Богом; и народ был объят радостью и восторгом. Но погост отверженных с тех пор стал по-прежнему наг и цветы не расцветают на нем. А обитатели Подводного царства не заплывают уже больше в залив: они удалились в другие области моря.

Дитя-звезда

Однажды – это было давно – два Дровосека возвращались домой через большой сосновый лес. Была зимняя ночь, стоял жестокий мороз. Снег толстым слоем лежал на земле и на ветвях деревьев. Когда же они подошли к Горному Потоку, то увидели, что он неподвижно повис в воздухе, потому что поцеловал его Ледяной Царь.

Было так холодно, что даже птицы и звери не знали, как им быть.

– Уф, – ворчал Волк, прихрамывая, с поджатым хвостом, пробираясь между валежником, – погода просто чудовищная. И куда это правительство смотрит.

– Уит! уит! уит! – щебетали зеленые Коноплянки. – Старушка-земля скончалась, и ее одели в белый саван.

– Земля выходит замуж, и это ее венчальный убор, – шептали друг дружке Горлицы. Их маленькие розовые лапки совсем закоченели от холода, но они считали своим долгом смотреть на положение с романтической точки зрения.

– Глупости! – огрызнулся Волк. – Говорю вам, что все это недосмотр правительства; а если вы мне не верите, то я съем вас. – Волк обладал чисто практическим умом и никогда не задумывался над аргументами.

– Ну, что касается меня, – заявил зеленый Дятел, философ в душе, – то я не поклонник атомистической теории. Что так – то так; а сейчас адски холодно.

И действительно, холодно было ужасно. Маленькие Белки, жившие в дупле высокой ели, потерли друг другу мордочки, чтобы согреться; а Кролики, свернувшись клубочком, лежали в своих норках, не рискуя даже высунуть нос на улицу. Единственные, кто, казалось, был доволен, так это большие рогатые Совы. Перышки их совсем затвердели от инея, но это их не тревожило, и они, ворочая своими большими круглыми глазами, перекликались друг с другом по всему лесу:

– Ту-вит! Ту-вуу! Ту-вит! Ту-вуу! Прекрасная нынче погода!

Все дальше и дальше продвигались Дровосеки, старательно дуя на свои пальцы и постукивая по затвердевшему снегу своими громадными, подбитыми железом сапогами. Один раз они провалились в глубокий сугроб и вылезли из него белыми, как мельники во время помола, когда грохочут жернова; в другой раз они поскользнулись на твердом гладком льду замерзшего болота; их вязанки хвороста рассыпались, и им пришлось снова собирать их и связывать; раз они думали, что сбились с пути, и ужас охватил их: они знали, что Снежная Дева жестока к тем, кто засыпает в ее объятиях. Но они поручили себя попечениям доброго Святого Мартина, покровителя путников, вернулись немного назад и осторожно продолжили путь. В конце концов они достигли опушки леса и далеко внизу, в долине, увидели огни своей деревни.

Они так обрадовались своему спасению, что стали громко смеяться, и земля показалась им серебряным цветком, а месяц – цветком из золота.

Однако когда они вспомнили о своей бедности, смех их сменился печалью, и один из них сказал другому:

– Чего нам радоваться, когда мы видим, что жизнь принадлежит богатым, а не таким, как мы. Уж лучше бы мы погибли в лесу от холода или какой-то дикий зверь растерзал нас.

– Правда, – отвечал его товарищ, – много дано одним и мало другим. Несправедливость царит в мире, и благами она одаряет немногих, а вот на горе не скупится.

Но пока они сетовали на свою нищету, случилась странная вещь: с неба упала яркая и прекрасная звезда. Она скользнула по небу, минуя другие звезды, и, когда Дровосеки в изумлении смотрели на нее, им показалось, что она упала за старыми ивами, стоявшими почти у самой овчарни, на расстоянии брошенного камня.

– Ба! Вот клад для того, кто сумеет его найти! – вскричали они и пустились бежать – так жаждали они золота.

И один из них, опередив товарища, проложил себе путь через ивы и, миновав их, действительно увидел на белом снегу что-то золотое. Поспешно приблизившись, он нагнулся и поднял находку: это был плащ из золотой ткани, затканный звездами и ниспадавший складками. И Дровосек закричал своему спутнику, что нашел упавшее с неба сокровище. Когда же тот подошел, они сели на снег и развернули складки плаща, чтобы приступить к разделу золотых монет. Но увы! Там не оказалось ни золота, ни серебра, никаких сокровищ, а только маленький, крепко спавший ребенок.

И один сказал другому:

– Вот горький конец наших надежд. Не повезло нам: на что нам этот ребенок. Оставим его здесь и пойдем своей дорогой, ведь у нас есть свои дети и мы не в праве отнимать у них, чтобы накормить чужих. Но другой ответил:

– Нет, нехорошо было бы оставить ребенка погибать здесь, в снегу, и хоть я так же беден, как и ты, и много ртов должен кормить из пустого горшка, но я все-таки возьму его домой и моя жена позаботится о нем.

Он с нежностью поднял ребенка, заботливо укутал его плащом, чтобы защитить от резкого холода, и начал спускаться с холма в деревню. Товарищ же его дивился его глупости и мягкосердечию.

Когда они пришли в деревню, товарищ сказал ему:

– Пускай тебе останется ребенок, а мне отдай плащ; ведь мы условились поделить находку.

Но тот отвечал:

– Нет, плащ не мой и не твой, он принадлежит этому ребенку. – И, простившись с товарищем, он подошел к своему дому и постучал.

Когда жена его отворила дверь и увидела, что муж цел и невредим, она обвила его шею руками и поцеловала его; она сняла у него со спины вязанку хвороста, отряхнула снег с его сапог и позвала в дом.

Он же сказал:

– Я нашел кое-что в лесу и принес на твое попечение, – и он не переступил порога.

– Что же это такое? – воскликнула она. – Покажи, ведь дом наш пуст и нам многого не хватает. – Он развернул плащ и показал ей спящего ребенка.

– Несчастный! – прошептала она. – Разве у нас нет собственных детей, что тебе вздумалось сажать еще и чужого к нашему очагу? Кто знает, не принесет ли он нам несчастья? И как мы вырастим его? – И она очень рассердилась на мужа.

– Послушай, ведь это Дитя-звезда, – отвечал Дровосек и рассказал, как они нашли его.

Но жена не успокоилась, она стала издеваться над ним и сердито говорила:

– Нашим детям не хватает хлеба; неужели же мы будем кормить еще и чужого? А кто позаботится о нас? Кто даст нам пищу?

– Бог заботится даже о воробьях и дает им пропитание, – отвечал муж.

– А разве воробьи не умирают зимой от голода? – возразила она. – И разве теперь не зима? – Дровосек молчал и не переступал порога.

Резкий ветер подул из леса в открытую дверь и заставил женщину содрогнуться от холода. Она съежилась и сказала:

– Закрой дверь, ветер врывается в дом, и мне холодно.

– В дом, где живут люди с черствым сердцем, разве не всегда врывается резкий ветер? – спросил Дровосек.

Жена ничего не ответила, но подсела ближе к огню.

Спустя несколько минут она обернулась и взглянула на мужа: в глазах ее стояли слезы. Тогда он быстро вошел и вложил ребенка ей в руки; она поцеловала его и уложила в маленькую кроватку вместе с младшим из своих детей. А наутро Дровосек взял необыкновенный золотой плащ и уложил его в большой ящик, а жена его туда же спрятала и янтарное ожерелье, бывшее на шее дитяти.

И Дитя-звезда стал расти вместе с детьми Дровосека, ел за одним столом с ними и был их товарищем по играм. И с каждым годом он становился все прекраснее, и все соседи дивились на него, ибо жители этого селения были смуглы и черноволосы, а он же был бел и нежен, как слоновая кость; кудри его напоминали кольца златоцвета, губы походили на лепестки алой розы; глаза – словно фиалки у реки с прозрачной водой, а тело – точно нарцисс в поле, где не ступала нога косаря.

Но красота его принесла ему только зло, ибо он стал гордым, жестоким и эгоистичным. Он презирал детей Дровосека и других деревенских детей, говоря, что они низкого происхождения, тогда как он благороден и происходит от Звезды; он забрал власть над ними и называл их своими слугами. К слепым, калекам или к несчастным он не имел жалости; он бросал в них камни, выгонял на большую дорогу и говорил, чтобы они просили милостыню в другом месте; и никто, кроме самых отчаянных, не приходил в эту деревню за подаянием дважды. Дитя-звезда казался влюбленным только в свою Красоту. Он издевался над слабыми и увечными и зло шутил над ними. Себя же любил, и летом, когда ветры дремали, он часто ложился у ручья в саду священника и со смехом смотрел на дивное отражение своего лица, наслаждаясь своей красотой.

Дровосек с женой часто журили его:

– Не так мы поступали с тобою, как ты поступаешь с этими несчастными, обездоленными судьбой, которым некому помочь, – говорили они. – Почему ты так жесток к тем, кто нуждается в сострадании?

Часто старый священник посылал за ним и старался внушить ему любовь ко всему живущему, говоря:

– Бабочка тебе сестра. Не обижай ее. Птицам, что скитаются по лесу, дана свобода. Не лови же их в сети только ради забавы. Бог создал земляного червя и крота и каждому отвел свое место. Зачем же ты вносишь страдание в Божий мир? Ведь даже скотина в поле прославляет Творца.

Но Дитя-звезда не обращал внимания на эти слова; он только хмурился или посмеивался и, вернувшись к своим сверстникам, снова помыкал ими. Дети подчинялись ему, потому что он был красив и проворен, умел танцевать, петь и играть на свирели. И, куда бы их ни вел Дитя-звезда, они послушно шли, и что бы он им ни приказал, они исполняли. Когда он заостренным тростником выкалывал кроту подслеповатые глаза, они смеялись, и когда он бросал камни в прокаженных, они тоже смеялись. Всегда и во всем он был их вожаком, и все дети стали такими же жестокими, как он.

И вот однажды по деревне проходила бедная нищенка. Одежда ее была вся изорвана, а ноги окровавлены от ходьбы по каменистой дороге; у нее был очень жалкий вид. Измученная, она села отдохнуть под каштановым деревом. Но едва только Дитя-звезда ее заметил, как сказал своим товарищам:

– Смотрите! Под тем красивым деревом с зеленой листвой сидит оборванная нищенка. Пойдем прогоним ее оттуда, потому что она безобразна и уродлива.

И, подойдя ближе, он стал бросать в нее камни, издеваясь над ней; а она с ужасом в глазах смотрела на него, не отводя взгляда. Когда Дровосек, коловший поблизости дрова, увидел, что делал Мальчик-звезда, он подбежал и стал бранить его:

– Видно, у тебя действительно каменное сердце и ты не знаешь жалости. Что сделала тебе эта женщина, почему ты так с ней обращаешься?

Мальчик-звезда покраснел от гнева и, топнув ногой, проговорил:

– Кто ты такой, чтобы требовать у меня объяснения моих поступков? Я не сын тебе, чтобы исполнять твои приказания!

– Ты говоришь правду, – отвечал Дровосек, – но тем не менее я пожалел тебя, когда нашел в лесу.

Услышав эти слова, женщина громко вскрикнула и упала без чувств. Дровосек перенес ее в свой дом, а жена его стала ухаживать за ней; и, когда нищенка пришла в себя, они поставили перед ней пищу и питье и предложили ей подкрепиться и успокоиться.

Но она не стала ни пить, ни есть и спросила Дровосека:

– Ты, кажется, сказал, что нашел ребенка в лесу? Не случилось ли это десять лет назад?

– Да, я нашел его в лесу десять лет назад, – отвечал Дровосек.

– А не было ли на нем чего-нибудь особенного? – воскликнула она. – Не было ли у него на шее янтарного ожерелья и не был ли он завернут в золотой плащ, затканный звездами?

– Верно, – отвечал Дровосек, – все было так, как ты говоришь. – И, вынув плащ и янтарное ожерелье из ящика, где они хранились, он показал их нищей.

Увидев их, она заплакала от радости и сказала:

– Это он, мой маленький сын, которого я потеряла в лесу. Прошу тебя, приведи его скорее, ведь в поисках его я исходила весь свет.

Дровосек с женой вышли из дому и, позвав Мальчика-звезду, сказали ему:

– Иди в дом, там ждет тебя твоя мать.

Он поспешно вбежал, охваченный удивлением и радостью. Но, увидев ту, которая его ждала, презрительно засмеялся и проговорил:

– Ну где же моя мать? Я здесь никого не вижу, кроме этой грязной нищенки.

Женщина же ответила ему:

– Я – твоя мать.

– Ты с ума сошла, если говоришь так! – гневно воскликнул Мальчик-звезда. – Я не твой сын; ведь ты просто безобразная нищенка в лохмотьях. Уходи отсюда, чтобы я не видел больше твоего безумного лица.

– Нет, ты действительно мой сын, которого я несла через лес! – сказала она и, упав на колени, протянула к нему руки. – Разбойники украли тебя и потом бросили на погибель. Но я лишь только увидела, сразу узнала тебя, а также узнала вещи, по которым тебя можно опознать: золотой плащ и янтарное ожерелье. Прошу тебя, пойдем со мной, ведь я искала тебя по всему свету. Пойдем со мной, сын мой, мне нужна твоя любовь.

Но Мальчик-звезда не двигался с места; он закрыл для нее двери своего сердца, и в комнате слышались только звуки горестных рыданий женщины.

Наконец он заговорил, и голос его звучал холодно и резко:

– Если правда, что ты моя мать, то лучше бы ты не приходила сюда и не позорила меня; ты видишь – я считал себя сыном Звезды, а не нищей, в чем ты уверяешь меня. Уходи же и не показывайся мне больше на глаза.

– Увы, сын мой, – взмолилась нищенка, – неужели же ты не поцелуешь меня на прощанье? Ведь я много страдала, чтобы найти тебя.

– Нет, – отвечал он, – ты слишком омерзительная, и я бы скорее согласился поцеловать змею или жабу.

Тогда женщина встала и, горько рыдая, пошла в лес. А Мальчик-звезда, увидев, что она ушла, обрадовался и побежал снова играть со своими сверстниками.

Но когда дети заметили его, они стали над ним смеяться и говорить:

– Посмотри на себя! Ты отвратителен, как жаба, и гадок, как змея. Уходи прочь, мы не хотим играть с тобой. – И они выгнали его вон из сада.

Мальчик-звезда нахмурился. «Что такое они говорят? – подумал он. – Пойду к ручью и посмотрюсь в него; он расскажет мне о моей красоте».

Он пошел к ручью и заглянул в него, и – о ужас! – лицо его действительно напоминало жабу, а тело покрылось змеиной чешуей. Мальчик-звезда упал на траву и заплакал, говоря:

– Вероятно, это случилось со мной в наказание за мой грех. Я отрекся от своей матери и прогнал ее; я был горд и жесток к ней. Теперь я пойду и буду искать ее по всему свету и не успокоюсь, пока не найду ее.

Маленькая дочь Дровосека подошла к нему; она положила ему руку на плечо и сказала:

– Что за важность, что ты потерял свою красоту? Останься с нами, я не буду над тобой смеяться.

– Нет, – отвечал он ей, – я был жесток со своей матерью, в наказание мне послано это несчастье. И поэтому я должен уйти отсюда и буду бродить по свету, пока не найду ее и пока она не простит меня.

И вот он побежал в лес и стал звать свою мать, прося ее вернуться; но ответа не было. Целый день звал он ее; когда же зашло солнце, он лег отдохнуть на ложе из листьев. Птицы и звери, вспоминая его жестокость, избегали его, и он был совсем один; только жаба смотрела на него да гадюка, медленно извиваясь, проползала мимо.

Утром он встал и, сорвав с деревьев несколько горьких ягод, стал их есть; потом побрел дальше по дремучему лесу, заливаясь слезами. И всех, кто бы ни попадался на пути, он спрашивал, не видали ли они его матери.

Он сказал Кроту:

– Ты роешь ходы под землей. Скажи мне, нет ли там моей матери?

– Ты выколол мне глаза, – отвечал Крот, – как же я могу видеть?

Он сказал Коноплянке:

– Ты летаешь над верхушками высоких деревьев и весь мир можешь видеть. Скажи мне, не видишь ли ты моей матери?

Но Коноплянка отвечала:

– Ради забавы ты подрезал мне крылья. Разве я могу теперь летать?

И маленькую Белку, что живет в дупле дерева, он спросил:

– Где моя мать?

– Ты убил мою мать, – отвечала Белка. – Может быть, ты и свою мать ищешь, чтобы убить?

Мальчик-звезда заплакал и, склонив голову, попросил прощенья у Божьих созданий, и пошел дальше по лесу в поисках матери. На третий день он вышел на опушку леса и спустился в долину.

Когда он проходил по деревням, дети смеялись над ним и бросали в него камни, а поселяне не позволяли ему ночевать в их амбарах из страха, что он заразит ржавчиной собранное зерно, так он был безобразен; и работники прогоняли его, и ни у кого не было к нему жалости. О нищей, которая была его матерью, он нигде ничего не мог узнать, хотя целых три года странствовал по свету. Часто ему казалось, что он видел ее перед собой на дороге: он принимался звать ее и бежал за ней, пока острые булыжники не разрезали до крови его ноги. Но нагнать ее он не мог, а придорожные жители уверяли, что не видели ни ее, ни кого-либо похожего на нее, и только издевались над его горем.

В течение трех лет бродил он по свету и нигде не встречал ни любви, ни участия, ни жалости к себе. Мир являлся ему таким, каким он был сам в дни своей гордыни.

Однажды вечером Мальчик-звезда подошел к воротам одного, обнесенного стеной города, стоявшего на берегу реки, и усталый, с окровавленными ногами, хотел войти в него. Но солдаты, стоявшие на страже, загородили ему вход своими алебардами и грубо сказали:

– Что тебе тут надо?

– Я ищу свою мать, – отвечал он, – прошу вас, пропустите меня; может быть, она в этом городе.

Но солдаты стали над ним насмехаться, и один из них, тряся черной бородой, опустил на землю свой щит и закричал:

– Пожалуй, мать твоя не очень-то тебе обрадуется: на вид ты хуже жабы болотной и пресмыкающейся в тине гадюки. Уходи! Уходи прочь! Твоя мать не живет в этом городе.

Другой, с желтым знаменем в руке, спросил:

– Кто твоя мать и почему ты ее ищешь?

– Моя мать – нищая, как и я, – отвечал Мальчик-звезда, – я дурно обошелся с ней и прошу вас впустить меня, чтобы я мог попросить у нее прощения, если она находится в этом городе.

Но они не пропускали его и кололи его своими пиками.

Рыдая, он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг появился человек в украшенных золотыми цветами доспехах и с крылатым львом на шлеме. Человек этот спросил у солдат, кто хотел войти в город. Они отвечали:

– Это бродяга, сын нищей, и мы прогнали его.

– Нет, – смеясь воскликнул человек, – лучше продадим это безобразное существо в рабство за чашу сладкого вина.

Проходивший мимо старик со злым лицом обратился к ним и сказал:

– Я покупаю его за эту цену. – И, расплатившись, он взял Мальчика-звезду за руку и повел в город.

Они прошли много улиц и наконец подошли к маленькой двери, прорубленной в стене под ветвями гранатового дерева. Старик дотронулся до двери высеченным из яшмы перстнем; дверь отворилась, и по пяти бронзовым ступеням они спустились в сад, заросший черными маками и полный зеленых чаш из обожженной глины. Старик вынул из своего тюрбана шарф из пестрого шелка и, завязав им глаза Мальчику-звезде, повел его куда-то, толкая перед собой. Когда же шарф был снят с глаз, Мальчик-звезда увидел, что находится в темнице, освещенной фонарем, сделанным из рога.

Старик положил перед ним ломоть заплесневевшего хлеба и сказал:

– Ешь!

И, поставив перед ним чашу с солоноватой водой, сказал:

– Пей!

Когда же Мальчик-звезда немного подкрепил свои силы, старик вышел, замкнув за собой дверь и заложив ее цепью.

На следующий день старик, слывший величайшим Магом в Ливии и учившийся своему искусству у одного из обитателей пещер на берегу Нила, вошел в темницу и грозно сказал:

– В лесу, лежащем поблизости от этого города гяуров, скрыты три золотые монеты: одна из белого золота, другая из желтого и третья – из красного. Сегодня ты принесешь мне монету из белого золота, в противном случае ты получишь от меня сто ударов. Отправляйся же скорее, а на закате солнца я буду ждать тебя у двери сада. Помни, что ты должен принести мне монету из белого золота, или же тебе плохо придется, ведь ты мой раб, я купил тебя за чашу сладкого вина. – И, завязав Мальчику-звезде глаза шарфом из узорчатого шелка, он повел его через дом, где росли черные маки, затем они поднялись в сад по пяти бронзовым ступеням. Он открыл маленькую дверь своим перстнем и выпустил Мальчика-звезду на улицу.

Мальчик-звезда вышел из города и направился к лесу, о котором ему говорил Маг.

С виду этот лес казался таким прекрасным, полным поющих птиц и благоухающих цветов, и Мальчик-звезда с радостью вошел в него. Однако же не в радость ему была красота леса: куда бы он ни ступал, везде под ногами его вырастали из земли острые терновники, цеплявшиеся за него колючками; злая крапива обжигала его, а чертополох колол своими иглами; он терпел горькую муку. И нигде он не находил монеты из белого золота, хоть и искал ее с самого утра до полудня и с полудня до захода солнца. Когда же солнце село, он с горьким плачем отправился назад, зная, какая судьба ожидает его.

Но дойдя до опушки леса, он услышал из чащи чей-то мучительный крик. И позабыв свое собственное горе, Мальчик-звезда побежал назад и увидел маленького Зайчонка, запутавшегося в расставленный охотником капкан.

Мальчик-звезда сжалился над Зайчонком и освободил его со словами:

– Сам я только раб, но все-таки могу вернуть тебе свободу.

Зайчонок же сказал ему в ответ:

– Да, ты вернул мне свободу. Но чем же я могу отплатить тебе за это?

– Я ищу монету из белого золота, – сказал Мальчик-звезда, – но нигде не могу найти ее. Если же я не принесу ее своему господину, он прибьет меня.

– Пойдем со мной, – сказал Зайчонок, – я покажу тебе ее, я знаю, где она спрятана и зачем она нужна.

Мальчик-звезда пошел за Зайчонком, и вот в дупле большого дуба он увидел монету из белого золота, которую искал. Он обрадовался, схватил ее и сказал Зайчонку:

– За оказанную тебе услугу ты отплатил сторицей и за мою доброту платишь стократно!

– Нет, – возразил Зайчонок, – я только поступил с тобой так, как ты поступил со мной. – И Зайчонок убежал, а Мальчик-звезда пошел в город.

У дверей города сидел прокаженный. Лицо его было закрыто капюшоном из серого полотна и сквозь отверстия для глаз зрачки его горели, как раскаленные угли. Увидев проходившего Мальчика-звезду, прокаженный ударил в деревянную чашку, позвонил в колокольчик и проговорил:

– Дай мне денег, или мне придется умереть с голоду. Меня выгнали из города, и никто не сжалится надо мной.

– Увы! – воскликнул Мальчик-звезда. – В моей котомке всего одна монета, и если я не принесу ее своему господину, он прибьет меня: я его раб.

Но прокаженный умолял и просил до тех пор, пока Мальчик-звезда не сжалился над ним и не отдал ему монету из белого золота.

Когда он подошел к дому Мага, тот отворил ему дверь, впустил его и спросил:

– Ну, где же монета из белого золота?

Мальчик-звезда ответил:

– У меня ее нет.

Тогда Маг набросился на него и стал бить; потом поставил перед ним пустую тарелку со словами: «Ешь» – и пустую чашку, проговорив: «Пей», – и снова бросил его в темницу.

Наутро Маг пришел к нему и сказал:

– Если сегодня ты не принесешь монету из желтого золота, ты навсегда останешься моим рабом и получишь от меня триста ударов.

Мальчик-звезда пошел в лес и весь день искал монету из желтого золота, но нигде не мог найти ее. К вечеру он сел на землю и стал плакать, и пока он плакал, к нему подбежал маленький Зайчонок, которого он накануне освободил из капкана.

– Чего ты плачешь? И что ты ищешь в лесу? – спросил его Зайчонок.

Мальчик-звезда ответил:

– Я ищу спрятанную здесь монету из желтого золота; если я не найду ее, мой господин прибьет меня и навсегда оставит меня в рабстве.

– Иди за мной, – сказал Зайчонок и побежал по лесу к ручью. На дне ручья лежала монета из желтого золота.

– Как мне благодарить тебя! – воскликнул Мальчик-звезда. – Вот уже второй раз ты выручаешь меня.

– Нет, ты первый сжалился надо мной, – сказал Зайчонок и убежал.

Мальчик-звезда, взяв монету из желтого золота, положил ее в свою котомку и поспешил в город. Но прокаженный увидел его и закричал:

– Дай мне денег, или я умру с голода.

Мальчик-звезда сказал ему:

– В моей котомке всего одна монета из желтого золота, и если я не принесу ее моему хозяину, он будет бить меня и навсегда оставит меня своим рабом.

Но прокаженный горячо молил, и Мальчик-звезда, сжалившись, отдал ему монету из желтого золота.

Когда он подошел к дому Мага, тот отворил ему дверь и, впустив, спросил:

– Ты принес мне монету из желтого золота?

– Нет, у меня нет ее, – отвечал Мальчик-звезда.

Тогда Маг набросился на него и стал избивать; потом заковал в цепи и снова запер в темницу.

Утром Маг вошел к нему и сказал:

– Если сегодня ты принесешь мне монету из красного золота, я отпущу тебя на свободу, если же ты ее не принесешь, то знай, что я убью тебя.

И вот Мальчик-звезда вновь отправился в лес и целый день искал монету из красного золота, но нигде не мог найти ее. Вечером он сел на землю и заплакал; и опять к нему подбежал Зайчонок.

– Монета из красного золота, которую ты ищешь, в гроте позади тебя. Перестань плакать и улыбнись, – сказал он.

– Чем мне тебя вознаградить! – воскликнул Мальчик-звезда. – Ведь вот уже в третий раз ты меня выручаешь.

– Но ты же первый пожалел меня, – сказал Зайчонок и убежал прочь.

Мальчик-звезда вошел в грот и в дальнем его углу нашел монету из красного золота. Положив ее в котомку, он поспешил в город. Прокаженный, завидя его, встал на дороге и громко закричал:

– Дай мне монету из красного золота, или мне придется умереть.

Мальчик-звезда снова сжалился над ним и отдал ему монету из красного золота, говоря:

– Твоя нужда больше моей.

Однако у него было очень тяжело на сердце: он знал, какая судьба ожидала его.

Но когда он проходил в ворота города, стража приветствовала его, воздавая почести и говоря:

– Как прекрасен наш господин!

А толпа граждан следовала за ним и восклицала:

– Действительно, во всем свете нет никого прекраснее!

Мальчик-звезда, заливаясь слезами, думал: «Они смеются надо мной и потешаются над моим несчастьем».

И так велико было стечение народа, что Мальчик-звезда сбился с дороги и очутился на большой площади, где стоял дворец короля. Ворота дворца распахнулись, и священники и высшие сановники города вышли, чтобы встретить его; они склонились перед ним и сказали:

– Ты наш господин, которого мы ждали. Ты сын нашего короля.

Но Мальчик-звезда отвечал им:

– Я не сын короля, я сын бедной нищенки. И зачем говорите вы, что я прекрасен, ведь я знаю, что безобразен.

Тогда тот, чьи доспехи были украшены золотыми цветами и на чьем шлеме был крылатый лев, поднял щит и воскликнул:

– Как можете вы, ваше величество, отрицать, что вы прекрасны?

Мальчик-звезда посмотрел в щит, и – что же! – лицо его снова было, как и прежде, прекрасным, вся его красота вернулась к нему; но в глазах своих он заметил что-то, чего раньше в них не было.

Священники же и высшие сановники преклонили перед ним колени и сказали:

– Древнее пророчество говорило, что в этот самый день придет тот, кто должен править нами. Пусть же господин наш возьмет эту корону и этот скипетр и в своем правосудии и милосердии будет королем над нами.

Но он отвечал им:

– Я недостоин этого: я отрекся от своей матери и не должен останавливаться, пока не найду ее и не попрошу у нее прощения. Отпустите меня, я снова пойду странствовать по свету; я не могу здесь оставаться, хоть вы и принесли мне корону и скипетр. – И, говоря так, он обратился лицом к улице, ведущей к воротам города, и вот в толпе, окружавшей солдат, он вдруг увидел нищенку, которая была его матерью; рядом с ней стоял прокаженный, ранее сидевший у дороги.

Крик радости вырвался из уст Мальчика-звезды, и, подбежав, он опустился на колени в дорожную пыль, поцеловал раны на ногах своей матери и оросил их своими слезами. Он склонил голову и, рыдая, будто сердце его разрывалось, сказал:

– Мать моя, я отрекся от тебя в дни моей гордыни. Прими меня в час моего унижения. Мать моя, я дал тебе ненависть. Одари же меня любовью. Я оттолкнул тебя. Прими теперь свое дитя.

Но нищенка не отвечала ни слова. Тогда, охватив руками ноги прокаженного, Мальчик-звезда проговорил:

– Три раза я пожалел тебя, умоли же мать мою заговорить со мной.

Но и прокаженный не отвечал ни слова.

Мальчик-звезда снова зарыдал и проговорил:

– Мать моя, страдания мои выше моих сил. Даруй мне твое прощение и отпусти меня снова в наш лес.

И нищая положила руку ему на голову и сказала:

– Встань!

– Встань! – сказал и прокаженный, тоже кладя руку ему на голову.

Он встал и посмотрел на них и – что же? – перед ним стояли Король и Королева.

– Вот твой отец, которому ты оказал помощь, – сказала Королева.

– Вот твоя мать, ноги которой ты омыл своими слезами, – сказал Король.

И они пали в его объятия, и осыпали его поцелуями, и повели во дворец, где одели в прекрасные одежды, возложили ему на голову корону и вложили в руку скипетр. И он стал править городом, стоявшим на берегу реки. Он был справедлив и милосерд ко всем, а злого Мага изгнал из города. Дровосеку и его жене он послал много дорогих подарков, детям же их дал высокие должности. Он не терпел ни в ком жестокости к птицам или зверям, но всех учил любви, добросердечию и щедрости. Бедному он давал пищу, нагому – одежду, и в стране царили мир и благоденствие.

Но ему не суждено было долго царствовать: его страдания были так велики и пламя его испытания так разрушительно, что он умер спустя три года. А преемник его был тираном.

Примечания

1

Беззаботности (франц.).

2

Альманах с перечнем аристократических фамилий.

3

Моя королева! Моя королева! (Исп.)

4

Настоящая французская улыбка (франц.).

Content

Оскар Уайльд
Сказки

Счастливый принц

Великан-эгоист

Преданный друг

Соловей и Роза

Дух Кэнтервилля

Молодой король

День рождения Инфанты

Рыбак и его Душа

Дитя-звезда

Примечания