Татьяна Уфимцева

Прокляты и убиты

Сценическая версия первой части романа Виктора Астафьева

Действующие лица

Булдаков

Шестаков

Зеленцов

Рындин

Снегирев Сергей

Снегирев Еремей

Талгат Харисов

Попцов

Мусиков

Васконян

Щусь Алексей Донатович – лейтенант,

Шпатор Аким Агафонович – старшина,

Скорик Лев Соломонович – капитан,

Мусенок – майор,

Брыкин – водитель Мусенка,

Мать Васконяна

* * *

Поезд шел сквозь сибирскую тайгу в расположение двадцать первого резервного полка. В вагонах сидело, стояло, лежало молодое воинство двадцать четвертого года рождения, собранное по пересылкам да по углам огромного государства. Состав миновал уже станцию Бердск и вдруг мерзло хрустнул и остановился в туманном стылом пространстве.

– Приехали, никак!

– Выходи, товарищи красные бойцы.

– Астарпала! Буч не, манау не? (Что это такое?)

– Сибирь.

– Сибир? Тайга? Ой-бай! Булжерде быз буржала куримыз! (Мы тут совсем пропадем!)

– Ниче, привыкнешь!

– Стоим на страже всегда, всегда, но если скажет страна труда!

– Скажет она.

– Рыло сперва умой!

– Рыло сперва умой, потом иди домой!

– Поэт нашелся, еп твою мать!

– Поэт не поэт, а лепит!

– Гляньте, вон лейтенант в сапогах чечетку бьет.

– Шесто колено исполнят.

– Дак ведь не жарко.

– Наша деревня тут недалеко, может, отпустят?

– Отпустят, штаны спустят!

Шпатор. Ну, будет мне с этими вояками смех и горе!

Щусь. Становись! Рывняйсь! Смирна! Булдаков!

Булдаков. Я!

Щусь. Зеленцов!

Зеленцов. Я!

Щусь. Рындин!

Рындин. Я, однако.

Щусь. Отвечать просто «я». Шестаков!

Шестаков. Я!

Щусь. Талгат Харисов! Кто Харисов?

Талгат. Ой-бай! Апа! Эке!

Щусь. Русский понимаешь?

Талгат. Мало-мало.

Щусь. Учить надо.

Талгат. Понял, понял, нашальник!

Щусь. Не начальник, а товарищ лейтенант. Харисов!

Талгат. Я!

Щусь. Вот так. Снегирев Сергей!

Сергей. Я!

Щусь. Снегирев Еремей!

Еремей. Я!

Щусь. Васконян!

Васконян. Пгисутствует.

Щусь. Так. Еще один умник. Отвечать как положено. Васконян!

Васконян. Я!

Щусь. Мусиков!

Мусиков. Я!

Щусь. Попцов!

Попцов (сильно кашляя). Я-а.

Щусь. Болен?

Попцов. Ага. Давно хвораю.

Щусь. Понятно. Напра-во!

Все, кроме Рындина, повернулись направо.

Булдаков. Хх-хы. Сено-солома!

Щусь. Отставить! Еще раз. Напра-во! В казарму шаго-ом арш! И ррыс-два! Ррыс-два! Песню запе-вай!

Шестаков затянул песню, все подтянули припев.

Мы идем за великую родину

Нашим братьям по классу помочь

Каждый шаг, нашей армией пройденный,

Прогоняет зловещую ночь!

Украина дорогая, Белоруссия родная,

Наше счастье на границе

Мы штыками, штыками оградим!

Коля Рындин слов не знал, потому вставлял свои.

Рындин. Святый Боже, Святый Крепкий, помилуй нас!

Плохо освещенная, мрачная казарма казалась без конца и без края. Строенная из сырого леса, она прела, гнила, была плесневелой и склизкой. Стекла в большинстве окон раздавило, отверстия были завалены сосновыми ветвями. Спальные места – трехъярусные нары, печь – кирпичная куча, дающая слабое тепло. К стене прислонен стеллаж для оружия, в стеллаже том одна-две винтовки, остальное – дощатые макеты. Казарма она и есть казарма, здесь все на уровне пещеры, а значит и пещерной жизни, пещерного быта.

Шпатор. Располагайтесь, товарищи бойцы.

Старшина Шпатор еще в прошлую, в империалистическую войну служил фельдфебелем. Потом пять лет сидел за что-то, зря ведь в Стране Советов не садят, вышел и снова прижился в армии. Начинал с конюшни, рядовым, дорос до старшины, но дальше не пускали, да и сам уж не хотел. Не было у него ни дома, ни семьи – всю жизнь на службе. Солдаты считали, что со старшиной им повезло, потому как на службе хороший старшина важней любого генерала. Важнее не важнее, но ближе, это точно.

Шпатор. Печь топите постоянно, по нужде подальше в лес бегайте. А ежели кто вздумает по котомкам шарить иль горючку пить, с тем у меня разговор будет особый. У меня не забалуешься! Кто старшину Шпатора проведет, тот дня не проживет, памаш, понятно?

Бойцы нестройно согласились.

Вот и ладненько.

Старшина ушел к себе в каптерку. Рындин достал из котомки хлеб, картошку, луковицу, подсел ближе к печке.

Рындин. Боже милостивый, Боже правый, избави меня от лукавого и от соблазна всякого…

Зеленцов. Эй, богоносец! Закурить есть?

Рындин. Не курящие мы.

Зеленцов. И не пьющие?

Рындин. По святым праздникам коды. Пива.

Коля Рындин был родом из деревни Верхний Кужебар, что стоит на берегу реки Амыл. Жили в деревне почти сплошь старообрядцы. Он, Коля, в семье пятый, всего же детей в дому двенадцать, родни же и вовсе не перечесть.

Рындин (Попцову). Я ж тебе говорил, парниша, покуль от еды воздёржись, разнесет тебя ажник на семь метров против ветру… Не шшытая брызгов! Понос – штука переходчивая, а тут барак, опчество, перезаразишь народ. На вот, скипятится и пей.

Еремей. Че это? Че за лекарство?

Рындин. Ягоды черемухи, кровохлебка, змеевик и еще много чего. Все освящено и ошоптано баушкой Секлетиньей. Она те не то что понос, она хоть грыжу, хоть рожу, все заговорит. И еще брюхо терёт.

Сергей. Брюхо-то кому?

Рындин. Кому-кому. Не мне жа! Женшынам, конечно, чтоб ребеночка извести, коли не нужон.

Шестаков. Берите вон табачку, ребята, у меня много.

Булдаков. Закуривай, курачи, кто не курит, тот дрочи!

Талгат. Ой-бай! Бызды кайдаэкелды…(Куда же нас завезли!)

Шестаков. Че это он?

Зеленцов. Жалуется.

Булдаков. Э-эх… Я ковды кочегаром на Марее ходил…

Шестаков. На какой Марии?

Булдаков. На сестре Ленина.

Шестаков. Чего?

Зеленцов. Да пароход это, пароход. А ты че подумал? Ну, бля, потеха…

Булдаков. Погоди, кореш. Так вот, на Марее в рейс отправимся, дойдем до первой загрузки – сразу закупаем корову для ресторана, рыбы пол-лодки… Еда – во! Пассажирок – во! Эх, жизнь была!

Зеленцов. Целки попадались?

Булдаков. Всякие попадались. Говорю же – роскошная жизнь!

Зеленцов. Тоже мне роскошь, дровами пароход набивать! Я вот, сучий рот, и в мерзлоте вечной харч добывал, выпить добывал, когда и бабу.

Булдаков. Мерзлоту долбать краше что ли?

Зеленцов. Мерзлоту долбаешь под охраной, никто тебя не украдет, все бесплатное кругом. Удовольствия скоко!

Васконян. Ложитесь здесь, Никовай, здесь от печки теплее.

Зеленцов. На пол не свались, братва, простудите ливер!

Рындин. И да будет благодать твоя на мне, Господи, яко огонь попаляй нечистые во мне силы…

Булдаков. Где ты так навострился-то?

Рындин. Навострисся, брат, коды усердие проявишь – баушка Секлетинья поперед себя поставит, чуть отвлекся – по затылку вмажет. Кроме того, баушка Секлетинья сказывала, что Бог для молитвы головы очищат, память укреплят, потому хрестьяне молитвы помнят.

Васконян. Молитвы составляли вучшие умы и поэты Земли. Оттого они достигают сегца.

Постепенно казарма угомонилась и затихла. Уснули не сразу, было тревожно оттого, что незнакомое все кругом, казенное, безрадостное. Тяжкие предчувствия томили молодых парней: зимой здесь будет еще хуже. А если так, скорей бы уж на фронт, там перед смертью все равны, все одинаково подвержены выбору судьбы. Так близко и так далеко от истины были эти молодые бойцы.

Шпатор. А па-ааадье-омчик, служивые, па-аадье-омчик! Па-аадьемчик! Служба начинается, спанье кончается! Будем к порядочку привыкать, к дисциплиночке! Тебе, родной, отдельную команду подавать, памаш? Тут вам не у мамки на печи! Тут арьмия, памаш!

Попцов. Товарищ старшина, я ж совсем хворый… Мне б в санчасть…

Шпатор. Болеть в армию приехал, памаш? Не выйдет! Не выйдет! Па-ааторопись, служивые! Раздеваться до пояса, умываться снегом!

Но того, что зовется снегом, здесь не было. Все вокруг испятнано мочой, песок превращен в грязно-серое месиво. Лишь подальше от казармы еще белелось, и из белого, сквозь пленку снега, светилась красная брусника.

Булдаков. Ии-эх! Че нам, малярам, день работам, ночь гулям!

В казарму парни вкатились, клацая зубами от холода, полезли к печке, но она уже не грела. Так, не согревшись, и потопали на завтрак. В тот день новобранцев кормили сразу и завтраком, и обедом. Повеселели бойцы – решили, что так оно и дальше будет. Думали – обмундируют их, амуницию новую выдадут и постельные принадлежности – одеяло, наволочку и по две простыни…

Отобрали из каждой роты по пяток ребят – послали баню топить. Баня из сырых бревен, печи в ней едва прогревались, воды горячей по полтаза на брата. В парилку сбилась вся голая публика, до того продрогшая, что даже на возмущение сил не хватало.

Не выдали служивым ни постелей, ни пожиток. И нового обмундирования не дали – всех переодели в б/у – бывшее в употреблении. Все обутки, вся одежда была рассчитана на среднего человека, но на Колю Рындина и на Леху Булдакова ничего подходящего не нашлось. Шинели до колен, рукава до локтей, на груди и на брюхе не сходилось. Ноги в ботинки наполовину насунули, да и пошли на смятых задниках. Коля Рындин терпел, но вот Булдаков спинал ботинки с ноги, стянул портянки и двинул по морозу босиком.

Шпатор. Э-эй! Ты это, памаш, че?

Но Булдаков не слушал, а, проходя мимо штаба полка, рявкнул: «Взвейся знамя коммунизьма над землей трудящих масс!» На крыльцо штаба вышел начальник особого отдела капитан Скорик.

Скорик. Что за комедия?

Шпатор. Эй, придурок! Товарищ боец! Простудисси…

Булдаков. У бар бороды не бывает – усы!

Скорик. Старшина, что за бардак?

Шпатор. А бардак и есть. Они вон говорят, памаш, весь мир бардак, все люди б. ди. И правильно, памаш! Вы вот вместо лекции две пары ботинок сорок седьмого размера мне найдите. А эти себе оставьте.

Скорик. Сегодня же вечером этого артиста ко мне на беседу.

После ужина Булдаков был стащен с уютных нар и отправлен к капитану Скорику на воспитание.

Скорик. Фамилия?

Булдаков. Леха Булдаков.

Скорик. Откуда родом?

Булдаков. С рабочего поселка Покровка, за Красноярском. Народ у нас темный-претемный, я с раннего детства среди такого народа обретаюсь. В отрыве от городской культуры… В бедности и труде…

Скорик. Кулаки в родне есть?

Булдаков. Не, никаких кулаков не водится, простая совецкая семья. Каки кулаки в городе? Кулаки это на выселках, по-за речкой Качей. Там они, сволочи, кровь из батраков и пролетариата сосут.

Скорик. Сидел?

Булдаков. Че?

Скорик. В тюрьме сидел?

Булдаков. Не, тут все чисто.

О том, что папаня и два старших брата почти не слезают с нар, Булдаков сообщать воздержался. О том, что сам он только призывом в армию отвертелся от тюрьмы, тоже умолчал.

Скорик. Женат?

Булдаков. Не, какая жена? Надо на ноги крепко встать, папу издалека дождаться, маме бедной помочь. Я ведь с трех лет недоедая, недосыпая тружусь. На реке Ангаре вот грудь и ноги застудил. Да что ноги, в них ли дело? Главное, там я познал спайку трудового народа, силу рабочего класса увидел и всем сердцем воспринял. Потому и босиком по морозу прошел и не простудился.

Скорик. Придуриваетесь, да? Но я вам не старшина Шпатор. Вот велю вас под суд отдать…

Булдаков. Гром надломится, но хер не сломится, слыхал?

Скорик. Вы! Вы что себе позволяете?!

Булдаков вдруг увел глаза под лоб, перекосоротился и брякнулся на пол. Изо рта повалила пена.

Булдаков. У бар бороды не бывает! Я в дурдоме родился! В тюрьме крестился! Я за себя не отвечаю! Меня в больницу надо! В психиатрическу-у-у-у!

Скорик не помнил, как выскочил в коридор, где сидел старшина Шпатор.

Скорик. Может, его… Может, его в Новосибирск направить… на обследование?

Шпатор. Половину роты, товарищ капитан, придется направлять. Тут такие артисты… Ладно уж, я сам их обследую. И рецепт пропишу, памаш, каждому персонально.

Про себя старшина Шпатор постановил: он в лепешку разобьется, до Новосибирска пешком дойдет, на свои гроши купит Булдакову и Рындину обмундирование, но уж тогда попомнят они его.

Перед отбоем, сидя на нарах, босой, Булдаков наставлял воинство.

Булдаков. Требовайте! Обутку требовайте, лопать, постелю, шибче требовайте! Насчет строевой и прочей подготовки хера имя! Сами пускай по морозу босиком маршируют…

Мусиков. Сталин че говорил? Крепкай тыл… а тут че?

Рындин. Ссс-споди Ссусе… Ссс-поди Ссусе…

Попцов. Босиком да нагишом никака армия не имеет права на улицу!

Булдаков. Это есть извод советского бойца!

Мусиков. Сталину, однако, надо писать.

Шпатор. Разговорчики, памаш! Отбой был. Ох, займуся я тобой. Булдаков, вплотную займуся!

Старшина добился своего, командирован был в Новосибирск и на спецскладах сыскал для Булдакова и Рындина обмундирование. Деваться некуда – вступили в строй.

Шли первые недели службы. Не гасла еще надежда на улучшение жизни, быта и кормежки. Еще про девок вспоминали, еще пели в строю, еще верили в грядущие перемены.

Шпатор. На занятия, служивые, на занятия! Выходи строиться! Булдаков, тебе особо приглашение?

Булдаков. У меня живот прихватило.

Шпатор. Выходи, милок, мы и не таких артистов видывали, памаш! Может у кого просьбы есть, обрашшения?

Мусиков. Мне идти не в чем, подметка вон отлетела.

Шпатор. Та-ак. А шпилечки-то, голубчик, свеженьки-и-и… У старой обуви подметки не враз отрываются, они грязнятся, поднашиваются. И что мне с тобой делать? Вот люди честные мерзнут, памаш, из-за тебя, я их и спрошу, что с тобой делать.

Зеленцов. Сортир долбить!

Шпатор. Во! Народ завсегда справедлив. Взять лом и прямиком на работку на чистеньку, на запашистеньку-у-у! Меня кто проведет?

– Никто-о-о-о! – дружно выдохнула рота.

Шпатор. Рындин! Днем сходишь в лес, лекарствов для всех дристунов насобираешь. А теперь на занятия!

На занятиях старшина Шпатор подробно изучал винтовку Мосина образца 1891 года.

Шпатор (теребя себя за ширинку). Ну, что это, что? Да это же спусковой механизм, спу-ско-вой ме-ха-низм! Понятно?

– Я-а-а-а – сонно слышалось в ответ.

Шпатор (стуча себя по губам). А это что?

Булдаков. Едало.

Шпатор. Еда-ало-о-о? У кого едало, а у тя… Шептало это. Шептало!

– Я-а-а-а – выдавливали бойцы.

Шпатор (повязав на шею обмотку). А это что?

Зеленцов. Удавка!

Шпатор. Ж. па ты с ручкой! Хомутик это. Запомнили? Хому-утик. Прицельный.

– Я-а-а-а – уже совсем сонно тянули парни.

Шпатор. Не спать! Не спать! Я вас, памаш, все одно научу владеть оружием! Не спать! Вот это, что это? Ударник! (Старшина изо всех сил долбанул Шестакова по спине.) Понял, что такое ударник, понял? А есть еще боек! Кому наглядно пояснить, что это такое? О, Господи, когда я сдохну! Спят, курвы! Встать! Спать приехали? Я вас научу родину любить, памаш!

– Не-е-е-е – слышалось в ответ.

Шпатор. Что «не»? Четко, как положено, отвечайте.

Шестаков. Не будем спать на занятиях.

Шпатор. Вот это другой разговор. Тяжело в ученье, легко в бою, кто говорил?

Булдаков. Вы, товарищ старшина!

Шпатор. Суворов это говорил, Суворов! Это арьмия, памаш? Разобрать оружие и би-ихом на полевые занятия, обучаться штыковому бою.

Ни оружия, ни патронов в резервном полку не было, вооружали солдат деревянными макетами винтовок, дав для бравости два-три настоящих ружья.

Щусь. Боец Рындин! Перед тобой враг, фашист, понятно? Фашист идет в атаку. Коли его штыком, ну!

Рындин. Господь с тобой, товарищ лейтенант.

Щусь. Если ты его не убьешь, он убьет тебя. Коли фашиста, кому говорю!

Рындин. Да что ты, товарищ лейтенант? Какой ты фашист? Я жа вижу, свой ты, русский афицер.

Булдаков. Постой, постой, товарищ, винтовку опусти, ты не врага встречаешь, а друга встретил ты!

Щусь. Коли, твою мать!

Но растерянный Рындин продолжал стоять столбом.

Щусь. Тебя же вместе с твоими святыми в первом же бою прикончат.

Рындин. На все воля Божья.

Щусь. Ладно, отправляйся в казарму. Васконян! Ты тоже. Чтобы строй не портили.

Булдаков. А я?

Щусь. А ты тренируйся вон на чучеле.

Шпатор. Нету чучела. Испластал он его вчера штыком, памаш. Чинить надо.

Щусь (махнув рукой). Иди.

«Ну зачем все это, зачем? – думал он – почему ребят сразу не отправили на фронт? Зачем они тут доходят, занимаются шагистикой? Землю многие копать и так умеют, штыком колоть, если доведется, война научит. Зачем?» Ответа Щусь не находил.

Шпатор. Слышь, товарищ лейтенант. Убери ты Булдакова из роты, Христа ради.

Щусь. Куда я его уберу?

Шпатор. Да хоть к минометчикам, хоть к летчикам, хоть к бабам в прачечную! Сил ведь больше нет терпеть, памаш!

Щусь. Скажи, пусть идет в мою землянку дежурным.

Булдаков на новом посту хорошо себя почувствовал. Кого-то обманул – привезли к землянке воз сухих дров. И была еще Булдакову дикая удача: упер с кухни цельного барана! Наворовал в столовке перца и затушил барана с картошкой. Щусь вернулся вечером, дух в землянке – аж слюни текут. Понимая, что барана Булдакову не на складе выдали, Щусь, укрощая себя, подсел к столу и выудил из-под топчана поллитровку.

Щусь. Наливай, давай.

Чокнулись, выпили, помолчали.

Булдаков. Я ить видел ее, поллитровку-то. Но вишь, сдюжил – такой я человек. Ни о чем не беспокойся, полководец. Ежели попутают, пусть шкуру сдерут – не выдам. Ты ешь, ешь, я уж закусил, стряпка живет тем, что нанюхается.

Он разлил остатки водки по кружкам.

Булдаков. Ты меня при отправке на фронт не выписывай от себя. Тама я никого не брошу, раненого вытащу из любого огня… А из землянки меня удали. Всеш-ки не по мне печки топить, посуду мыть. Надо – еды, горючки всегда добуду, но прислуживать стыжуся. Колю Рындина возьми сюда. Его надо беречь. Таких великих, порядочных людей на развод надо оставлять. Выводятся они в нашей державе, их и на войну и в тюрьму в перву очередь… э-эх, у бар бороды не бывает – усы…

Булдаков – человек союзный. Отправляясь в казарму, завернул в газетину два куска мяса.

Рындин. Ляксей, лезь сюды. Мы тебе место заняли.

Булдаков. Нате вот, жрите.

Рындин и Васконян живо расправились с мясом.

Еремей. Товарищ старшина, мы больным отделили котелки, как с пайкой Петьки Мусикова быть?

Шпатор. Сами съешьте.

Сергей. Дак он же тоже хворый.

Шпатор. Он отпетый симулянт и никакого ужина ему не будет, памаш. Хлеб отдайте паразиту, и будя с него.

Серега с Еремеем живо принялись за кашу.

Мусиков. А где мой ужин? Пайка моя солдатская, кровная где?

Ложки в руках Снегиревых замелькали быстрее.

Мусиков. Че сурлы воротите? Сожрали мою пайку? И не подавились? Товарищи, называется, ишшо и концамольцы, небось, б…и! П. делякнули пайку и хоть бы хны!

Еремей. Скажи спасибо, хлеб принесли.

Мусиков. Хлеб? Принесли? А кто корку всю обкусал? Кто? Я больной, но не слепой!

Еремей. Ты поори, поори. С нар стащим.

Сергей. На улицу вышибем. Долаешься.

Мусиков. Меня? С нар? А этого не хотите? Эй ты, усатый таракан! Отдай мою пайку! Притаился! Нажрался чужой каши, воняешь теперя на всю казарму! Так полагается в Совецкой Армии? Сталин че говорит?

Талгат. Зачем кричишь? Отбой была. Сыпать надо.

Мусиков. Тут советского красноармейца обокрали!

Шестаков. Кто обокрал?

Мусиков. Старшина обокрал! Пайку мою сбондил!

Шестаков. Какой старшина?

Мусиков. Известно какой! Один он тут, усатый таракан!

Шестаков. Кончай орать.

Мусиков. А-а-а-а! Над больным человеком издеваются-а-а-а!

Булдаков. Закрой хлебало, а то щас измордуем, как Бог черепаху!

Бойцы начали спинывать Мусикова с нар, но тот уцепился за столб руками и ногами, как паук.

Мусиков. Убива-а-а-а-ют! Карау-у-у-ул!

Из каптерки в кальсонах, со своим котелком выскочил старшина Шпатор.

Шпатор. Товарищи! Люди добрые! Кто-нибудь… Кто-нибудь… сбегайте на кухню… в счет моего завтрака… милостью прошу…

Братья Снегиревы побежали на кухню и принесли котелок с кашей.

Заморыш Петька Мусиков родом был из архангельского леспромхоза с неприличным, считай что, названием Маньдама. Был он пятым ребенком в семье, заскребышем, «слетком», как звала его мать. Нечаянно сотворенный и не по желанию рожденный, Петька путался под ногами, никому не нужный, всем надоевший. Мать его молила у Бога смерти «малому паршивцу», а когда подрос, говорила: «Хоть бы нибилизовали куда». Как он рос, чем лечился, где ел, где пил – ни мать, ни братья не знали. Украл он однажды папиросы у брата, но облевался от противного табака, и курить бросил. Попробовал Петька и водки, но тоже облевался – и от водки его отворотило. Попробовал и бабу в женском общежитии – пьяная баба была и пахло от нее дурно – и хотя Петька ничего не понял, да и баба не проснулась, и он чуть было тоже не облевался, но к бабам его с тех пор тянуло. И вот турканый-перетурканый, битый-недобитый, оказался Мусиков в первой роте двадцать первого полка. В жизни роты он не участвовал, правил никаких сроду не знал и знать не хотел.

Мусиков. А жиров-то хер ночевал! Слизали! Где вот справедливость? Это товаришшество? Имя что больной, что не больной… Сталину буду писать.

Кормежка в столовой скудела, нормы закладок в котлы убывали, животные жиры и мясо заменялись какой-то химической смесью, именуемой словом «лярд». Каша становилась все ближе к размазне, в жидком супе уже не рыбий кусок плавал, а какое-то бурое крошево то ли крупы, то ли картошки. Дежурства на кухне солдаты ждали как праздника. Выпадало дежурство примерно раз в месяц, и тем дороже был праздник. Лешку Шестакова назначили старшим наряда в овощной цех. Он быстренько поставил варить картошку для себя и своего наряда – Талгата и братьев Снегиревых. На разгрузке Лешке дали добрую горбушку хлеба, он тут же разделил ее между бойцами.

Талгат. Пасиб, Лошка, бальшой пасиб. Самый замечательный продукция – килэп.

Шестаков. А если вдруг свинину дадут, будешь есть?

Талгат. Сайтын алгыр! Буду. Аллах разрешил из-за война.

Талгат упорно учился говорить по-русски, потому как старшина Шпатор ему внушал, что все команды на войне подаются на русском языке, и если скомандуют «вперед», а он побежит назад, тогда ему хана. Слово «хана» Талгат запомнил сразу и старшину называл «нашальник Хана».

На кухне было тепло, наряд дружно чистил картошку для закладки в котлы, и Талгат тихонько запел.

Талгат

Ортамызда толеген коп жил отти

Нелер колип бул баска, нелер агугай

Шестаков. Громче пой, Талгат, скоро наша картошка сварится.

Талгат

Айын тусын оныннан

Жулдызын туын солыннан.

Лешка снял с плиты котелок, растолок поленом картошку, раскидал по мискам. Плеснул в свою лярда.

Талгат. О-ох, Лошка! Мал-мал жадничать, много-много сортир бегать.

Шестаков. Да ниче, у северян брюхо закаленное, строганину едим с солью, с перчиком.

После сытной еды всех сморило, приткнулись кто где, спят.

Никогда у Лешки не было столько подходящего времени, чтобы жизнь свою вспомнить. Отец его был из ссыльных, большой, угрюмый мужик. С рыболовецкой бригадой он месяцами пропадал в устье Оби. Возвращался еще более угрюмый, швырял посередь избы матерого осетра да в грязной тряпице комок бумажных денег. И все это молчком, ни на кого не глядя. Однажды он не вернулся – утонул с артелью. Мать снова вышла замуж и родила одну за другой двух девчонок. Сестер Лешка любил, но с отчимом отношения не сложились. Помнил Лешка редкую ласку отца и слова его, однажды сказанные: «Ты че такой худой-то? Ты ешь, парень. Ешь, крепче будешь. Расейскому мужику надо быть крепким. Его такая сила гнет, что слабому не устоять». Помнил Лешка те слова, а теперь вот начал осознавать их глубокий смысл – припекло!

Шпатор. Эт-то что такое, памаш? Шестаков, почему у тебя люди спят?

Шестаков. Хотят, вот и спят.

Шпатор. А завалка?

Шестаков. Какая? Куда завалка?

Шпатор. В котлы! Я что ли обеспечивать завалку буду, памаш?

Шестаков. Да успеем мы, успеем. Поспят ребята. Да как навалятся…

Но Шпатор уже тряс бойцов за шиворот.

Шпатор. Спать сюда приехали? Спать? Я вам покажу, памаш!

Талгат. Зашим дырошса, нашальник Хана? Советским армиям так нельзя.

Старшина толкнул и Лешку. Шестаков схватил черпак из бочки да и огрел Шпатора по башке. Все бы ничего, да черпак был с заусенцами и сильно расцарапал щеку старшине.

Талгат. Ой-бай! Ой-бай! Хана, сапсым хана! Мы виноваты, сапсым спали, картошкам чистить перестали…

Сергей. Сгноит он тебя, Лешка…

Еремей. В штрафную роту загонит…

Шестаков. Лан, лан, живы будем не помрем.

Шпатор умылся холодной водой, остановил кровь.

Талгат. Не пиши бумашка, нашальник Хана! Не пиши на Лошку. Нас штрафной посылай. Куроп проливат.

Шпатор. Да отвяжись ты от меня! Спать надо меньше в наряде, памаш. Я на дрова упал. В потемках.

Талгат. Прабылно! Прабылно! Свет подсобка сапсым плохой, дрова под ногами. Хароший нашальник Хана, сапсым хароший. Как нам барашка присылают, мы половина тебе отдаем.

Шпатор. Да пошел ты со своим барашком знаешь куда?

Талгат. Знаим. Знаим, харашо знаим, замычательно русский язык обладиваим!

От скудной еды и невыносимых условий превращались хлопчики двадцать четвертого года рождения в доходяг. Зато уж политбеседами их кормили исправно. На политзанятия приехал из Новосибирска сам начальник политотдела майор Мусенок. В свое время он подвел под расстрел половину Челябинского обкома, следом и руководящую верхушку области подчистил. Слух о прошлых великих делах Мусенка старательно поддерживался, его ненавидели, боялись. Это он прекрасно знал, лез в каждую дыру, язык его удержу и устали не ведал.

Мусенок. Наши доблестные войска ведут упорные и кровопролитные бои на всех фронтах. Враг вышел к Волге и здесь, на берегах великой русской реки, он найдет свою могилу гибельную и окончательную.

В этот момент раздался мощный храп Коли Рындина.

Мусенок. Встать! Кто храпел?

Рындин. Я, поди-ко.

Мусенок. Почему спите на политзанятиях?

Рындин. Не знаю. Я завсегда, коли не занят работой, сплю.

Мусенок. Всем сесть. А вам стоять!

Рындин. Ссс-споди Сс-усе…

Мусенок. Бога нет.

Рындин. А что есть-то, товарищ майор?

Мусенок. Материя! Материя первична, сознание вторично. Ясно? А все ваши домыслы о Боге есть кликушество и мракобесие.

Рындин. У меня вот баушка Секлетинья неученая, но никогда не брала чужого, не обманывала никого, всем помогала. Дак вот ей бы комиссаром-то быть. Она одну стихиру часто повторяла. Ее оконники в Сибирь занесли.

Мусенок. Кто?

Рындин. Оконники. Они молились природе. И на одной стихире, баушка Секлетинья сказывала, писано было, что все, кто сеет на земле смуту, войны и братоубийство, будут Богом прокляты и убиты.

Мусенок. Какая ерунда! Какая отсталость! Как фамилия?

Рындин. Рындин.

Мусенок. Я взял вас на заметку. С вами будет проведена дополнительная работа. Переходим к обзору мировых событий.

Ашот Васконян был полуеврей-полуармянин. Отец его был главным редактором областной газеты города Калинина, мать завотделом культуры. Ашота возили в школу на машине, по утрам он пил кофе со сливками, иногда капризничал и не хотел есть макароны по-флотски, приготовленные домработницей. В областном театре у Васконянов была отдельная ложа. Воспитывать Ашотика родителям было некогда.

Васконян. Буэнос-Айгес, между пгочим, не в Афгике находится.

Мусенок. А где он находится?

Васконян. Буэнос-Айгес – столица Аггентины. Аггентина всегда находивась в Южной Амегике.

Шестаков. Да молчи ты! Опять воду таскать пошлют. Обольешься, где тебя сушить?

Мусенок. Ага! Столица! Аргентины! Встать! Все слышали? Все слышали?

Булдаков. Чего, товарищ майор?

Мусенок. Все слышали, что Буэнос-Айрес находится не в Африке, а в Южной Америке?

Мусиков. Да нам-то че?

Мусенок. Вам-то че? Спите на политзанятиях! А умнику вон не спится! Он бдит! Лейтенант Щусь, что творится у вас в роте? Немедленно провести воспитательную беседу. И наказать!

Щусь. Есть. Васконян, за мной.

На улице Щусь устало прислонился к стене. Васконян стоял перед ним и вытирал рукавицей немыслимой величины нос.

Щусь. Ну, чего воюешь-то? Перед кем бисер мечешь? На кого умные слова тратишь? Ты что, не понимаешь, где находишься?

Васконян. То, что здесь твогится, это безобгазие!

Щусь. Умный, а дурак. Иди. На фронте душу отведешь. В окопах полная свобода слова, да и ум не перегружен. Одна только мысль и томит – как бы выжить. Ступай.

Перед отбоем в казарме Булдаков проводил собственную политинформацию. Бойцы уважали Леху за приверженность к чтению газет.

Булдаков. «Лаваль формирует отряды французских эсэсовцев». Во б. дина! Это куда ж Даладье-то смотрит? Прогулял Францию, курва.

Сергей. Ле-ох! Это кто такие Лаваль да Ладье?

Булдаков. Да мудаки такие же, как у нас. Про…ли родину, теперь вот спасают. Во! Самое главное написали: «Из выступления Бенеша – гитлеровская Германия непременно и скоро рухнет».

Еремей. Ле-ох, а кто это Бенеш-то?

Булдаков. Да тоже мудак, но уж чешский. Тоже родину продал.

Шестаков. Лех, че там на фронте-то?

Булдаков. На фронте-то? На фронте полный порядок. Заманили врага поглыбже в Россию и здесь его, суку, истребляем беспощадно. Во. Сводка за второе декабря: «Частями нашей авиации уничтожено и подбито двадцать немецких танков, до ста пятидесяти автомашин с войсками и различными грузами».

Еремей. Шиш с ними, с грузами, давай про бой.

Булдаков. Есть про бой! «В заводской части Сталинграда артиллеристы энской части разбили три вражеских дзота, два блиндажа и подавили огонь трех батарей».

Еремей. Эк мы их, сволочей, крушим!

Булдаков. Крушим, крушим… «На южной окраине города уничтожено до роты немецкой пехоты».

Шестаков. Ну, со Сталинградом все ясно, крошим гада. Про другие фронта че пишут?

Булдаков. Че пишут, че пишут… два пишут, ноль в уме… Во! «Восточнее Великих Лук части энского соединения продвинулись вперед. Противник потерял убитыми свыше двух тысяч солдат и офицеров. Подбито девятнадцать немецких танков, захвачено тринадцать орудий, десять автомашин, четыре радиостанции…»

Шестаков. Лех, а наши-то че, заговорены?

Булдаков. Само собой. Заговорены, закопаны, зарыты. Все чисто, все гладко.

Шпатор. Информатор тоже нашелся! У тя, Булдаков, язык как помело. Придет время, все че надо скажут, а сейчас отбой, всем спать, памаш.

Булдаков. Есть всем спать. Раз родина требует.

В казармах становилось все холодней и разбродней, доходяг все прибавлялось и прибавлялось. Попцов уже не выходил из казармы, лежал серым мокрым комком на нижних нарах. На верхние не пускали – пообоссыт всех, кому охота на занятия мокрому идти? Никто его давно уже не трогал, только Коля Рындин накрывал иногда старым мешком. В совсем какое-то дохлое, промозглое утро приехал с ревизией начальник политотдела Мусенок. Приказано было всем выйти из помещения и построиться. Подняли даже больных. Попцова стянули за ноги с нар и вытолкали на улицу. Упрятанные в середину строя Попцов и его друзья по несчастью сбивали шаг, и чем дальше топала рота, тем хуже получалось дело. Попцов упал. Старшина Шпатор поднял доходягу, попытался было тащить его за ворот, но Попцов все падал, скрючивался на снегу, убирая под себя ноги.

Мусенок. Хватит придуриваться! Встать, негодяй! Симулянты! Я вам покажу! Я вам покажу! Я вам…

Распаленный гневом, он с разгона пнул Попцова, потом еще и еще раз, потом уже не мог остановиться.

Мусенок. Встать! Встать! Встать! Встать!

Попцов перестал мычать, вдруг тонко вскрикнул: «А-ай», – сделал короткий выдох и отвернулся ото всех, зарывшись в песок со снегом.

Шпатор. Готов…

Попцов недвижно лежал на перемешанной серой каше, меж обмоток светились голые, в кость иссохшие ноги. Зубы, наполовину сгнившие, обнажились. Из-под шлема серенькой пленкой начали выползать вши. Рота молча обступила мертвого товарища.

Мусиков. Это он убил! Он! Он, подлюга!

Молчаливая рота, вскинув винтовки и деревянные макеты, начала сдвигаться.

Шпатор. Ребята! Ребятушки! Нельзя, братцы! Погубите! Себя погубите!

Но рота продолжала свое страшное движение. Пробудившиеся в этих людях сила и неистовство, о которых даже сами они не подозревали, уже не были подвластны никому.

Рындин. Ссс-споди Сусе… Спаси и помилуй… Ребятушки… Братики! Смертоубийство… Смерто… Товарищ лейтена-а-ант! Ляксей Донатови-и-и-ич!

Щусь терпеть не мог Мусенка и ушел от греха подальше на плац, но что-то его обеспокоило, он еще до вопля Коли Рындина почуял неладное и помчался к роте.

Щусь. Отставить! Стой! Кому сказал, стой!

Ворвавшись в круг, Щусь повис на винтовках.

Щусь. Сто-ой! Стой! Ребята, вы что?!

И вдруг рванул шинель на груди.

Щусь. Колите! Колите, вашу мать! Н-н-ну-у!

Крик лейтенанта достиг людей. Один по одному бойцы затормозили тупое движение на цель, роняли винтовки, макеты.

Рындин. Сс-споди, Мати Пресвятая Богородица! Милосердная…

Щусь. Мусиков, Рындин, Васконян – ко мне! Отнесите своего товарища в санчасть. Старшина! Веди роту в расположение.

Крепкий нервами Щусь не страдал бессонницей, но в эту ночь не мог уснуть почти до рассвета. Навалилось! Жизнь Щусь принимал такой, какова она есть, тащил свой воз по земле, не заглядывая в прошлое. Звали его не Алексеем, а Платоном и не Донатовичем, а Сергеевичем и фамилия у него была Платонов. Родители сгинули в ссылке под Березовым, и остался он с теткой-монашкой, женщиной необыкновенной красоты. Их все гнали и гнали, все дальше и дальше на Север. Последнее переселение он помнит отчетливо. Плыли они на пароходе вниз по большой реке. К тетушке внимателен был конвойный начальник, но она не давалась, обещала «потом, потом». Наконец сказала «хорошо», но взяла с начальника слово, что не оставит он мальчишку на поселении, заберет с собой и отвезет в Тобольск, в семью Щусевых. Переселенцев выгрузили на пустынном берегу. «Вот здесь мы все, Богом забытые, и погибнем» – прошептала тетушка, крестясь. И чем дальше жил на свете Щусь, тем больше тосковал по тетушке – прекрасней, добрей и лучше ее не было никого на свете. Начальник слово сдержал, отвез подростка в Тобольск к местному художнику Донату Щусеву с женой. Платон был усыновлен и переименован в Алексея. Видя кровавый разгул в стране, Донат начал править Алексея на военную стезю. Отправили документы в Забайкальское военное училище, приложили аттестат на «отлично», удостоверение «Ворошиловский стрелок», «Почетный донор» и характеристики одна лучше другой. Курсантами их пригнали на озеро Хасан, Щусь и там показал себя героем, был ранен, получил орден Красной Звезды. И вот он здесь. Военспец. Экая должность! Экая дурь! И мальчишек жалко… И этого доходягу Попцова… Может и хорошо, что отмучился? Все равно бы скоро умер. Лежит вот сейчас в полковом морге и ничего-то ему уже не больно, и жрать уже не хочется…

Происшествие в первой роте отозвалось где надо. Красноармейцев одного за другим потянули в особый отдел к капитану Скорику. Приглашен был и лейтенант Щусь. Они когда-то учились в одном Забайкальском военном училище. Скорик вдоль и поперек изучил личное дело Щуся, но никакой зацепки не нашел. Хоть советскую икону с него пиши, настолько чиста его биография.

Скорик. Что у вас там произошло, Алексей, расскажи-ка мне подробно.

Щусь. Здесь не школьный класс, не клуб с танцами и девочками. Вызывали, так извольте обращаться как положено, по званию.

Скорик. Да-а, звание… Что-то оно у тебя…

Щусь. Я все в жизни приучен добывать трудом и в бою, поэтому мне звания даются не так легко, как некоторым.

Скорик. Всякому свое. Надо кому-то нести и эту неблагодарную службу.

Щусь. Вот и неси, а в свояки не лезь.

Скорик. По-нят-но! Ясненько. Ну так что ж, бойцы твои вознамерились на штыки поднять советского офицера?

Щусь. Они столь же мои, сколь и ваши. Но вы удобно устроились. Отдельно от них живете, а родину любите вместе. И правильно бы ребята сделали, если б это быдло запороли. Я не дал. Жалко парнишек.

Скорик. Уж больно вы того, товарищ лейтенант, резковаты. И, простите, дерзки. У меня здесь не положен подобный тон.

Щусь. Да мне начхать, что тут положено, что не положено! Экая церковная исповедальня нашлась, где говорят шепотом! Мне вот спросить хочется, давно ли вы в солдатских казармах были? Совсем не были? Так я и знал. Побывали б там, так не ублюдком Мусенком интересовались бы, а тем, что боец умер не на фронте, для которого призван государством.

Скорик. Здесь не меня спрашивают. Здесь я спрашиваю. И государство не троньте. Не по плечу вам эта глыба. А вот как боец погиб, расскажите, пожалуйста, подробней.

Щусь. Чего рассказывать-то? Какой-то прохиндей сунул в армию непригодного. Попцов прибыл в роту больной. И кабы он один такой был. Морока одна с ними. В пути на пересылках Попцов совсем дошел. В роте он ни одного дня в строю не был. Его бы комиссовать, домой отправить, подкормить… Да много тут таких.

Скорик. Это я и без хождения в казармы знаю. На вот, распишись. И вот еще что… Беседовал я тут с твоими орлами. Листочек давал подписывать: обязуюсь, мол, сообщать о сговорах, намерениях и тому подобное. Обязан. Служба у меня такая. Так твой Шестаков чуть голову мне чернильницей не расколол.

Щусь. Вот молодец!

Скорик. Так вот. Чтобы этот молодец был и на фронте боец, скажи ему, что не на всякого офицера можно со штыком да с чернильницей кидаться. И тому громиле, что припадочного изображает, ну, который «у бар бороды не бывает» скажи, чтоб не заигрывался.

Щусь. Это уж ты сам ему скажи. Наедине.

Скорик (глядя в стол). Не ломай голову, не дури и не дерзи лишку. Сломают. А ты на фронте нужен. (Подавая руку.) Держи. Все же дважды однополчане. И здесь, Алексей Донатович, о родине тоже думают. Враг-то на Волге.

Как ни береглись в ротах, как ни наказывали разгильдяев, дисциплина в полку падала и падала. Люди устали от подвальной крысиной жизни и бесправия. На заборах появились объявления, в коих извещалось, что 20 декабря 1942 года в помещении клуба состоится показательный суд военного трибунала над Зеленцовым К. Д. Слух докатился, будто обчистил он офицерскую землянку, да не одну. Но дело было так. Зеленцов, накачавшись самогоном, спал в клубе, где его обнаружил капитан Дубельт, спросил: кто таков, почему здесь валяется. Зеленцов не узнал капитана и в свою очередь спросил: «А ты кто такой? И х. ли тебе надо?» – «Ты с кем разговариваешь, мерзавец?!» – топнул ногой капитан. «Не ори – отвечал Зеленцов, – а то геморрой оторвется». Капитан Дубельт совсем рассвирепел, схватил Зеленцова за шкирку, но боец ему не дался. Поднялась возня, схватка случилась, в результате которой Зеленцов поддел на кумпол капитана Дубельта, разбил ему нос, хорошо еще, что не прирезал – подоспел патруль. И вот тебе суд! Показательный! И вот тебе: вместо того, чтобы порицать преступника, в ротах сочувствовали Зеленцову, хвалили его за храбрость, за непокорность.

Скорик. Встать, суд идет! Ввести обвиняемого!

Конвоиры ввели распоясанного Зеленцова.

Зеленцов. Здорово, ребята!

– Здра-а-а-сс – вразнобой отозвался зал.

Зеленцов. Ну как жизнь, ребята? Не всех еще уморили?

Скорик. Прекратить разговоры! Подсудимый, сесть на место!

Конвоир толкнул Зеленцова на скамейку.

Зеленцов. Лан, лан, не пыли. Без тебя закон знаю.

Булдаков передал ему из зала зажженную цигарку. Конвоир отнял ее и затоптал, но, пока суть да дело, Зеленцов уже накурился.

Мусенок. Подсудимый Зеленцов, расскажите, как вы ударили капитана Дубельта.

Зеленцов. Я? Ударил? Докажи чем?

Мусенок. Головой, кажется.

Зеленцов. Кажется, дак крестись. Стану я свою умную голову об такую поганую рожу портить.

Зал заржал.

Мусенок. Я прикажу вывести публику из зала!

Зеленцов. И кого ж ты, дядя, судить будешь? Себя че ли? Суд-то показательный! Вот и показывай, если есть че.

Булдаков. Правильно, Зеленцов!

Васконян. Пгавильно!

Мусиков. Люди умирают!

Шестаков. Довели!

Мусенок. Эт-то что еще такое? Эт-то что за базар? Товарищи командиры! Я прошу вас встать в проходы и крикунов выдергивать! Место им рядом с подсудимым на позорной скамье!

Зал притих.

Мусенок. Так-так-так… Бушуем, значит? Отчего враг топчет нашу священную землю? Почему он попирает наше достоинство, пьет кровь из наших жен, матерей, дочерей, гонит на виселицы братьев наших и отцов? Да потому, что не прониклись мы высокой сознательностью! Спросите себя: думаю ли я денно и нощно о защите родины и своего народа? Все ли я отдал? Все ли положил на алтарь отечества? Серьезней, товарищи, надо жить, надо готовить себя к защите не только от внешних врагов, но и внутренних!

Гробовое молчание.

Мусенок. То-то. Именем Советской Социалистической Федеративной Республики…

Никита Жердяков, он же Зеленцов, он же Черемных, он же Шорохов происходил из села Студенец, что на Белом море. Жила в том селе голь перекатная, бедняк на бедняке, но план-то по раскулачиванию выполнять надо. Мужики поморы придумали выход: пришли всем селом к Маркелу Жердякову, пали на колени – запишись в кулаки, у тебя всего двое робят, да и на ногах уже оне. Дрогнуло сердце Маркела – ладно, кулачьте! Утром ссадили выселенцев Жердяковых на подводу да и повезли. В дальнем углу памяти отпечаталось: бежит он, Никитка Жердяков, за подводой, падая в торфяную жижу, а отец все сильней настегивает коня. «Тя-а-тя! Тя-а-а-тенька-а-а! Я-то… я-то… забыли меня-то-о-о-о…», мать отворачивалась, закрывая голову сестренке, а дед с бабкой шептали: «Храни тебя Бог, Никитушка, храни тебя Бог!» Так и уехали родные его навсегда. Он же все бежал, падал, бежал, падал… Было ему тогда четырнадцать, теперь уж под тридцать, но нет-нет, да и увидит во сне, как бежит он за подводой и никак не может догнать, дотянуться до родных своих людей. Два года он строил социализм, потом надоело, оказался среди бывших зэков-блатняков и пошло-поехало: тюрьма, лагерь, побег, грабеж, снова тюрьма, лагерь… Сделался Никитка Жердяков лагерным волком, жившим по одному закону: умри ты сегодня, а я завтра.

Мусенок. Приговорить Зеленцова К. Д. к высшей мере наказания…

– А-а-ах! – пронеслось по залу.

Мусенок. Но, проникнутые идеями гуманизма, наша партия, наше правительство дают преступнику искупить свою вину кровью и заменяют расстрел штрафной ротой, сроком на десять лет.

Булдаков. Ура! Порядок, Зеленцов!

Шестаков. Живы будем – не помрем!

Мусиков. В гробу их видели!

Зеленцов встал и поднял руку. Все затихли.

Зеленцов. Так вы что, десять лет воевать собираетесь?

Мусенок. Почему?

Зеленцов. Или может, сам воевать пойдешь?

Мусенок. Я здесь родине нужен.

Зеленцов. Р-родине? Ну-у-ужен? Как хер кобыле между ног! Ребятишек судишь?! Погоди-и, гнида, погоди-и-ы, еще тебя судить будут!

Мусенок. Уж не ты ли?

Зеленцов. И я! И я! Меня не убьют, не-ет! Я выживу! Выживу! И найду тебя! Найду!

Конвойные тащили Зеленцова из клуба, но он вырывался и хрипел.

Зеленцов. Ты почему здесь, гнида? Где фашист, где, где? Их судишь? Их? Их?

Булдаков. Правильно!

Мусиков. Ха-ады!

Мусенок. Ну, знаете! Я этого так не оставлю!

Выбравшись из клуба, бойцы не расходились, хлопали Зеленцова по плечу, совали ему в карман табачишко, бумагу, спички. Зеленцов держался гоголем. Приступ психопатии у него прошел, он шутил и желал скорой встречи на фронте, пока совсем не довели их здесь до смерти. Возвращались бойцы в казарму россыпью, не строем. Один из командиров было крикнул: «З-запевай!» – но из солдатского сборища раздалось: «Сам пой!»

Этой ночью в казарме долго не могли заснуть.

Мусиков. Верно Зеленцов говорит, скоро всех тут доведут до смерти. Попцова вон уханьдокали и хоть бы хны!

Булдаков. Жизнь собачья.

Рындин. Долго ль еще так? Я ить, иной раз и помолиться на ночь забываю… Сс-споди Сс-сусе…

Васконян. Не свабейте духом, Никовай, не пвачьте, все гавно ского все довжно пегеменится.

Рындин. Я ить бригадиром был, Ашотик, а теперь че? Смеются все. Комедь имя. Господь не велел ближних мучать.

Васконян. Что ж Господь? Не пгисутствует он здесь. Пгоклятое, поганое место.

Шестаков. Ашот, расскажи че-нибудь лучше.

Васконян часто рассказывал ребятам о графе Монте-Кристо, о пиратах и прекрасных дамах. Бойцы с благоговением внимали сказкам о роскошном мире, твердо веря, что так оно и было, да где-то, наверное, и есть. Старшина Шпатор обожал сказку «Конек-Горбунок», которую Ашот лупил наизусть.

Васконян.

Пушки с кгепости павят,

В тгубы кованы тгубят,

Все подвалы отвогяют,

Бочки с фгяжским выставляют

Шпатор. Вот, голова-то у тебя, Ашот, какая золотая. А ты все с начальством споришь, памаш. Писем домой не пишешь, мать командованию звонит: «Где мой Ашотик?» Ничего ты, памаш, не сознаешь.

Сергей. Братушка, письмо мамкино где?

Еремей. Тута.

Сергей. Почитай ишшо раз.

Еремей. «Здравствуйте, сыночки мои Сергей да Еремей. Пишет вам ваша мамка. У нас корова отелилась, телочку Бог дал. Были бы вот дома, молочком бы с новотелья напоила, а так, что живу, что нет. Плачу по отце, да об вас, горемычных. Всю-то ноченьку, бывает, глаз не сомкну…» Слышь, Серега… До Протихи-то нашей отсюда шестьдесят верст всего.

Сергей. И че?

Еремей. Туда-сюда за сутки или за двое обернуться можно.

Сергей. Дак накажут же.

Еремей. Ну, губахта будет нам или наряд – стерпим. Зато молока напьемся и мамку повидаем.

Сергей. Ковды пойдем-то?

Еремей. Да щас прямо и двинем. Мороз ноне спал, добежим!

Тем же вечером нежданно-негаданно в землянку Щуся пожаловал Скорик.

Щусь. Разговор? Длинный?

Скорик. Длинный. Выпить есть?

Щусь. Имеется.

Щусь полез под кровать, достал поллитровку, кусок мяса, пару сухарей.

Скорик. Красноармейские посылки?

Щусь. Да. На сохранении. В казарме раскрадут.

Скорик. Водкой расплачиваются?

Щусь. Да. Сами почти не пьют, им бы пожрать чего, да многие еще и не научились, слава Богу. Ну так за что мы пьем?

Скорик. За победу. За что же еще нам пить-то.

Щусь. Ну за победу, так за победу.

Щусь небрежно, с форсом плеснул водку в рот. Скорик пил неторопливо, степенно.

Скорик. Как тебе суд?

Щусь. А что суд? Поломали комедию! Перевоспитали народ! Теперь с ними управься попробуй. О-о-о-х, мудаки-и-и-и, о-о-ох, мудаки-и-и-и!

Вверху что-то хрустнуло, с потолка землянки посыпался песок.

Щусь. Я вот вам, так вашу мать! Картошку в трубе пекут. Работает сообразиловка солдатская. Жива еще армия, как суд показал. А что дальше с ребятами будет?

Скорик. Да-а, работает. Удальцы! Вот я и пришел поговорить про дальше. Плесни еще, если не в разор. Не пьянства ради, а удовольствия для.

Щусь. Я и не думал, что ты пристрастишься.

Скорик. Да мало ли о чем мы не думали! О многом мы не думали. За нас все время там думали, ночей не спали.

Они снова выпили и молча пожевали вяленого мяса.

Скорик. Медвежатина?

Щусь. Она. Коле Рындину тетка прислала. Сама медведя в берлоге завалила. С детства охотничает, одна в тайге живет. А племянник ее тут доходит. Его бы дома оставить на развод, чтоб род крепить, народ плодить, а его на фронт, и свалит Рындина какой-нибудь немчик из пулемета… Если раньше здесь не свалит дизентерия… Что это, Лева, почему у нас везде и всюду так?

Скорик. Ты думаешь, я про все знаю?

Щусь. Должен знать. В сферах вращаешься. Это мы тут в земле да в г. не роемся…

Скорик. Да, в земле и в г. не… Вот что, Алексей… Скоро, совсем скоро тебе и первой роте станет легче, значительно легче. Но я прошу, предупреждаю, заклинаю тебя, чтобы в роте никаких разговоров, никаких отлучек, драк, сопротивления старшим. Главное, чтоб никаких разговоров. Васконяну скажи, чтоб не умничал, не то место, здесь его сверхграмота ни к чему. И Булдакова предупреди, это плохо кончится. Алексей! В военном округе начались показательные расстрелы. По-ка-за-тель-ны-е! Вос-пи-та-тель-ны-е! Рас-стре-лы! Понял?

Щусь. Как это можно расстрелами воспитывать?

Скорик. Воспитывать нельзя, напугать можно. Средство верное, давно испытанное. С этим средством в революцию вошли, всех врагов одолели.

Щусь. Так. Дожили.

Скорик. Да. Дожили.

Они снова выпили и долго сидели неподвижно.

Щусь. Ты всем командирам предупреждения?

Скорик. Только тем, кому доверяю.

Щусь. Рискуешь, Лева. В нашей армии насчет доверия…

Скорик. Дальше фронта не пошлют, больше смерти не присудят. Я ведь тоже прошусь туда, рапорты пишу. Четыре уже написал.

Щусь. Чего тебе здесь-то не сидится?

Скорик. Да вот не сидится… Мало ты про меня, Алексей Донатович, знаешь, несмотря на давнее знакомство. Ты вот даже отчества моего не знаешь. Не знаешь, ведь?

Щусь. Не знаю.

Скорик. Соломонович мое отчество. Лев Соломонович, ваш покорный слуга.

Отец Скорика, Соломон Львович, был ученым, одним из крупнейших специалистов в мировой оптике. Работал он на военное ведомство, усовершенствуя прицелы пулеметов и зенитных орудий. Мать, Анна Игнатьевна, занималась воспитанием сына, направляя Леву на ниву просвещения. Он учился на втором курсе университета, на филфаке, когда пришли двое военных и увели папу. Анна Игнатьевна думала, что он через день-другой вернется, так уже бывало, но скоро исчезла из дома и мама, потом потянули в контору и Леву. Там ему показали записку матери, где она сообщала, что оба они с отцом преступники, враги народа и ему следует – мать дважды подчеркнула это слово – отречься от них и взять себе другую фамилию: «Бог даст тебе лучшей доли, Левочка. Будь достойным человеком. Пусть тебя не мучает совесть. Ты не предатель». Комнатный мальчик, выросший в достатке, он совсем потерял голову и подписал отречение. Отца его быстренько расстреляли, мать, скорей всего, тоже расстреляли или так упрятали, что не скоро найдешь. А через полгода сместили одного наркома, назначили другого. Леву вызвали в ту же контору, объяснили, что произошла роковая ошибка, мол, в НКВД просочились враги народа, но они понесли суровое наказание за совершенную акцию против его отца. Затем быстренько извинились, сказали, что он может вернуть себе прежнюю фамилию и поступать куда угодно, желательно, однако, в военное училище особого свойства, где так нужны умные парни. Что же касается матери, то будут приложены все силы, чтобы вернуть ее домой. До сих пор, однако, так и не нашли.

Скорик. Но чувствую, чувствую, что она живая и где-то совсем недалеко! Она где-то здесь, здесь, в Сибири где-то…

Щусь. У меня тоже тетка была…

Скорик. Из монашек. Знаю я, все знаю.

Щусь. Ну раз все знаешь, скажи, жива она или нет?

Скорик. Вот этого как раз не знаю. Но, думаю, не жива. Из тех краев не возвращаются.

Щусь. Но она святая.

Скорик. Места-то окаянные. Ну, если тебе так хочется, думай, что жива. А я вот все про маму… И пока я ее не найду… Слушай, больше водки нет?

Щусь. Нет. Но могу достать.

Щусь выскочил на улицу, решил, что ради одной поллитровки тревожить людей не стоит, занял две. Они со Скориком постепенно обе бутылки прикончили и по-братски обнявшись, спали на единственной койке.

На следующий день обнаружилось: ушли куда-то братья Снегиревы. На поверке перед отбоем еще были, а утром в казарме их не оказалось. Щусь со Шпатором подумали и решили никому пока не заявлять о пропаже, может, пошакалят где братья, нажрутся да и явятся в роту. Но ни на второй день, ни на третий Снегиревы не появились. Их искали на вокзалах, в поездах, на пристанях, в родное село сделали запрос – нигде нету братьев. Снегиревых объявили дезертирами. На четвертый день после объявления братья сами появились в казарме, радостные, с полнущими сидорами и давай угощать сослуживцев: «Ешьте, ешьте! Мамка много надавала, всех велела угостить! Кого, говорит, мне кормить-то, одна-одинешенька здесь бобылю». В особом отделе у Скорика радость братьев слегка поутихла.

Скорик. Как зовут?

Сергей. Серегой, в честь тятькиного деда.

Еремей. А меня Еремей, в честь мамкиного деда. Я старшой. У меня именины по святцам в ноябре были, а у Сереги только в марте будут.

Скорик. Откуда святцы-то знаете?

Сергей. А все мамка. Она у нас веровающая опять стала. Война, говорит, така, что на одного Бога надежда.

Скорик. А вы-то как?

Еремей. Ну, а мы че? Когда мамка заставит, крестимся, а так-то мы неверовающие совецкие учащие. Бога нет, царя не надо, мы на кочке проживем! Хх-хы!

Скорик. Господи… Где были?

Еремей. Так дома! А че такого? Мы ж пришли… Сходили… и вот, пришли…

Сергей. А че, вам попало из-за нас?

Скорик. Но в сельсовет был сделан запрос.

Еремей. А, был, был! Председатель Перемогин тук-тук-тук деревяшкой на крыльце, мамка нас на полати загнала, сверху решетьем да гумажьем забросала.

Скорик. Чем?

Сергей. Ну, гумажьем! Ну, это так у нас называется всякое рванье, клубки с тряпицами, веретешки с нитками, куделя…

Еремей. Председатель Перемогин спрашивает у мамки: «Где твои ребята?» – «А служат где-то, бою учатся, скоро уж на позиции имя», а мы еле держимся, чтоб не прыснуть.

Скорик. Почему сразу не вернулись?

Сергей. Так мамка…

Еремей. Мамка не отпускала. День сюда, день туда, говорит, че такого?

Скорик. О, Господи… Пишите. Вот вам бумага, вот ручка, пишите. И Бог вам в помощь.

Братья начали добросовестно писать.

Еремей. Че тут особенного? Вот бестолковый! Пиши: мамка, Леокадия Саввишна, прислала письмо с сообчением, отелилась корова…

Скорик глядел в окно, соображая, как защитить братьев этих, и понимал, что все равно исход будет один. И не только братья – отец пострадает на фронте, если жив еще, мать, как пособница и подстрекательница, пострадает непременно, дело для нее кончится тюрьмой или ссылкой в Нарымские места.

Еремей. Все, товарищ капитан. Написали мы. Уработались. Аж спотели! Непривышные мы к бумажной-то работе, нам бы вилы, лопаты да коня.

Скорик. Хорошо. Распишитесь вот здесь.

Он посмотрел на бумаги, хотел было исправить ошибки, но не стал, может, поймут, что совсем несмышленыши писали, убрал бумаги в конверт, надписал адрес и вдруг схватил через стол братьев Снегиревых, стиснул их головы, тыкался в их лица своим лицом.

Скорик. Что же вы наделали, Снегири?! Ах, братья, братья! Ах, Снегири, Снегири! Ах…

Их приговорили к расстрелу. В воскресенье, чтобы не отрывать бойцов от занятий и не тратить полезное время, приказали выкопать могилу и выстроить на показательный расстрел весь двадцать первый полк. Стоял морозец, градусов за двадцать, солнечно было и ясно в миру. У Скорика поплясывали губы и все время почему-то спадывала шапка, веселя командиров.

Щусь. Лева, надень перчатки. И спусти уши у шапки, ум отморозишь.

Скорик. Да, да, спасибо, Алексей. Что же они там? Холодно ж бойцам.

Щусь. Привычное. Лева, неужели пацанов расстреляют? Или опять комедия?

Скорик. Не знаю, Алексей, не знаю. Случались чудеса во все времена.

Шпатор. Едут, кажись.

Щусь. Смирно!

Подъехали две машины. На передней «газушке» сидел Мусенок в теплой шубе со своим водителем, на другой были братья Снегиревы и трое конвойных с карабинами. Братьев вывели и поставили спиной к могиле. Совсем замерзли, совсем околели братья Снегиревы, обутые в ботинки на босу ногу. Лица у них ввалились, обнажив жестянки лбов, глаза увело внутрь. У Сереги текло из носу, он его натер докрасна. Братья стояли смирно, лишь украдчиво подбирая языком светленькие сопельки.

Все не отрываясь смотрели на осужденных, готовые в любую минуту помочь им, дать рукавицы, шапку, закурить ли, но никто не мог сделать к ним ни малейшего шажка и от этого было совсем страшно. Ведь вот же, рядом, совсем близко наши, российские парнишки, так почему же нельзя им помочь? Да скажи им сейчас, что все это понарошку, весь полк заорал бы, не глядя на мороз разулся, разделся бы, обул, одел, на руках унес бы этих бедных ребят в казарму, и уж никогда бы, никогда, никто бы…

Мусенок. Именем Советской Социалистической Федеративной Республики…

Щусь. Они че? В самом деле распишут ребят?!

Скорик. Тихо ты… Подождем.

Мусенок. …Дезертиры Снегиревы опозорили всю Советскую Армию, подорвали мощь самого могучего в мире Советского государства, надругались над честью советского бойца. Учитывая все вышесказанное, военный трибунал постановил: «…приговорить Снегирева Сергея и Снегирева Еремея к высшей мере наказания – расстрелу».

Шпатор. Хана ребятам, хана.

Мусенок. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение немедленно.

Братья уткнулись друг в друга, заплакали, брякаясь головами.

Сергей. Вот, я говорил, я говорил! Зачем ты меня обманывал? Зачем?

Еремей. Да что ты? Что ты? Они холостыми, как в кине… попугают…

Мусенок. Приготовиться!

Сергей. Дяденьки-и-и-и-ы! Дя-а-деньки-и-ы-ы!

Мусенок. Пли!

И был еще миг, когда все увидели, как Еремей решительно заступил своего брата, приняв на грудь почти всю разящую силу залпа. Его швырнуло спиной поперек могилы, он выгнулся всем телом тут же, сломившись в пояснице, вяло стек вниз головою вглубь щели. Серега был еще жив, хватался руками за мерзлые комки, царапал их, но его неумолимо сносило в земную бездну, и только пальцы никак не могли успокоиться, все чего-то щупали, все кого-то искали…

Мусенок решительно шагнул к щели, столкнул Серегу с бровки вниз. Тот скомканно упал на старшего брата, прильнул к нему. Мусенок два раза выстрелил в цель, спустил затвор и направился к своей «газушке».

Скорик. Доклад пошел писать о блестяще проделанной работе.

Костлявый, ободранный, отчетливо схожий ростом, да, наверное, и голосом с всевечным рыцарем Дон Кихотом, воздев руки к небу, сотрясался и сотрясал воздух Васконян.

Васконян. Убийцы! Убийцы! Убийцы! Убийцы!

Колю Рындина рвало. Между наплывами рвоты он рокотал, шлепая слюнявым ртом.

Рындин. Бога! Бога! Он покарат!.. Покарат!.. В геенну!.. Прокляты и убиты… Прокляты и убиты! Все, все-э-э-э…

Талгат глядел в небо, он не вытирал слез, он ожесточенно бил себя по оскаленному рту.

Талгат. О Алла! О Алла! О Алла!

Щусь. Васконян! Кончай блажить. Шагом марш в казарму!

Васконян послушался, запереставлял ноги в сторону леса, но все так же сотрясал руками и все так же поросячьи-зарезанно вопил: «Убийцы! Убийцы!»

Мусенок. Эт-то что такое? Что за спектакль? Товарищи командиры! Наведите порядок! Прикажите закопать расстрелянных и ведите людей в расположение!

Щусь. Мы уж как-нибудь без ваших советов тут обойдемся.

Мусенок. Я вынужден буду…

Щусь. Жене своей не забудьте доложить, как тут детей расстреливали…

Мусенок. Что-о?!

Щусь. Булдаков! Шестаков! Мусиков! Закапывайте.

Бойцы торопливо, словно избывая вину перед братьями Снегиревыми, начали грести на них мерзлые комки, песок со снегом.

Щусь. Уезжайте, товарищ майор. Закопаем. Не вылезут.

Мусенок. Ну, знаете… Мой долг…

Скорик. Брыкин! Давай, заводи мотор! Давай, давай, езжай! (Тихо, сквозь зубы.) Да не растряси ценный кадр.

Командир двадцать первого полка Азатьян своею властью отменил на понедельник все занятия и работы. В казармах было сумрачно и тихо. Горевали всяк поодиночке, завалившись на нары, накрывшись шинелью. Только Коля Рындин что-то божественное бубнил, и несколько парней за ним повторяли.

Рындин. Боже духов и всякия плоти, смерть поправый и дьявола упразднивший, упокой души усопших раб Твоих Еремия и Сергея в месте светлом, в месте покойном. Ты бо Един без греха, правда Твоя, правда во веки и слово Твое истинно. Помяни, Господи, новопреставленных рабов Божьих Еремея и Сергея и даруй им Царствие Небесное.

Старшина Шпатор пробовал молиться, хотел воскресить в себе божеское, но получалось это у него неуклюже да вроде бы и опасливо.

Щусь. Чо ты, Аким Агафонович?

Шпатор. Ничего. Про все вот забыл. Пытаюсь покреститься, ан не вспомню ни креста, ни молитвы…

Щусь. Ты не перживай, Аким Агафонович. И не молись. Не слышит Он нас сейчас. Отвернулся… Если бы слышал, разве допустил бы такое?

Шпатор. Хоть бы никто не пришел. Мусенка бы черти не принесли.

Рындин. Боже Милостивый! Боже Правый! Научи нас страдать, надеяться и прощать врагам нашим…

За дверью послышались шаги.

Шпатор. Ох, накликал, накликал окаянство!

Мусенок. Что у вас здесь творится?

Шпатор. Солдаты об убиенных молятся. Верующие которые.

Мусенок. И вы позволили?!

Шпатор. На веру позволение не спрашивают.

Мусенок. Прекратить это безобразие! Здесь богадельня или полк?

Щусь. Полк, полк. Богадельня – это у вас.

Мусенок. Где это у нас?

Щусь. В политотделе.

Мусенок. Встать! А ну, встать! Я приказываю!

Щусь медленно поднялся. Брызги слюны майора долетали до его лица, Щусь брезгливо отворачивался, Мусенок, видя это, сатанел еще больше. Вся казарма тревожно затихла.

Мусенок. Распустились, понимаете! Политическая работа в полку запущена, дисциплина хлябает, разброд, халатность и антисоветские настроения да разговорчики! Вы позорите честь советского офицера! Вы что же, думаете, если вас командир полка покрывает, так вам все с рук сойдет?! Не надейтесь! Я знаю кой-кого и повыше и подальше, чем ваш Азатьян, и писать я еще не разучился!

Плохо, ох как плохо знал товарищ Мусенок этих издерганных трудяг-офицеров. До того ослеп он от праведного гнева, до того распалился, что не видел блестевших от бешенства глаз Щуся, искаженного судорогой лица его. «Убью курву», – ударилось в череп Щуся твердое решение.

Стуча каблучками, продолжая вывизгивать угрозы, Мусенок упорхнул.

Шпатор. Плюньте, Алексей Донатович. Мало ли г. на на свете…

Пока Мусенок палил словами в массах, Щусь нашел его «газушку» и дрыхнувшего в кабине шофера.

Щусь. Брыкин…

Брыкин. Я здесь! Я не сплю!

Щусь. Чего не в кузове-то? Там кровать и три одеяла.

Брыкин. Не положено. Там партийная литература хранится. А вам чо надо-то, товарищ лейтенант?

Щусь. Да вот пришел с тобой выпить за здоровье начальника твоего.

Брыкин. Я за него могу рази что ссаку пить.

Среди всех ненавидящих Мусенка людей, лютее Брыкина никто его ненавидеть не мог. Мусенок упорно дни и ночи перевоспитывал шофера, но по молчаливому его сопротивлению чувствовал, что так до сих пор и не перевоспитал.

Брыкин. Вот послушай, послушай, лейтенант. Он ведь на людях-то один, по-за людям-то другой. Скажу я те, лейтенант, одному те токо и скажу: нет ничего на свете подлее советского комиссара.

Щусь. Говорят, начальник твой любит водить машину?

Брыкин. А как жа!? Ка-а-ак жа! Чтоб народ видел, какой он старатель. Ох и хи-и-и-трай же, паразитишка! Проедем все хляби, кочки да заносы – спит в кузове, но как в гарнизон иль в расположение какое въезжать, канистру под ж. пу и пошел рулить! Без канистры-то руля не достает.

Щусь. У «газушки» одно колесо приспущено.

Брыкин. Ну и глаз у тя!

Щусь. Чего не накачаешь? Обленился совсем?

Брыкин. У него обленисся! Баллон утром прокололо, надобен газовый ключ, мой спер кто-то, ну и…

Щусь. Брыкин! Землячок! Сейчас ты ложишься спать, так?

Брыкин. Так.

Щусь. Вечером, желательно поздним, ты идешь в парковую батарею за ключом. Так?

Брыкин. Та-а-ак.

Щусь. Получишь ключ в инструменталке и непременно, непременно распишешься за его получение и как бы между прочим спросишь у кладовщика время, понял?

Брыкин. Та-а-ак. А ты чо, лейтенант? Ты чо?

Щусь. И не торопясь, не торопясь пойдешь обратно, старайся людям на глаза попадаться… Потрепись с кем-нибудь, чтобы ключ у тебя видели.

Брыкин. О-о-ой, лейтенант, о-о-ой! Ты чо задумал-то, о-о-ой! У меня ж баба, парнишка растет!

Щусь. Ладно, Брыкин, считай, ты меня не видел.

Брыкин. Погоди, лейтенант, погоди… Ну все! Все правильно! Нельзя такой твари по земле ползать, нельзя! Он столько зла уже наделал, и ишшо наделает… Все! Давай лапу, лейтенант!

Щусь. Брыкин! Боец! Во всю жизнь нигде ни слова.

Брыкин. Да пусть меня на куски режут!

Щусь. Будем надеяться, до этого не дойдет.

Как стемнело, Щусь подошел к «газушке» Мусенка. На сиденье лежала записка: «Ушел за ключом. Боец Брыкин.» И приписка рукой вельможного сиятельства: «Разгильдяй ты, а не боец! Вернешься, сразу езжай на место, я лег спать. Завтра будешь иметь со мной беседу». Щусь влез в кабину «газушки» и давнул на стартер. Схватило сразу. Он выдохнул, отбросил из себя воздух и вместе с ним всякие колебания. Подождал, пока прогреется мотор, нашел рычаг переключения скоростей, попал, кажется, на вторую. Ну ничего, полегоньку, потихоньку и на второй передаче довезет машина куда надо нетяжелую кладь. Щусь выбрал уклончик покруче с неровностями и сивыми кочками, разогнал машину и легко выпрыгнул из кабины. Беспризорную машину поволокло, погнало под уклон, все быстрее и быстрее, наконец, раздался взрыв и повалил удушливый, порченым грибом отдающий, дым. Щусь поднялся, поглядел вниз, дождался, когда вспыхнут и догорят останки машины, и неторопливо пошел в казарму.

На пышные похороны погибшего начальника политотдела был выстроен весь двадцать первый полк. Ореховый гроб с серебряными ручками стоял на возвышении, покрытый красным знаменем. Внутри покоилась обгорелая косточка, найденная на месте взрыва. Чиновный народ все прибывал. Привезли с гауптвахты шофера Брыкина, бросившего своего начальника в неурочный час. Брыкин подошел ко гробу, рукавом заутирался.

Брыкин. Эх, товарищ майор, товарищ майор! Что ты натвори-и-ыл? Зачем ты за руль ся-а-а-л? Скоко я тебе говорил-наказывал, не твое это дело баранка, не твое-о-о! Твое дело пламенно слово людям нести, сердца имя-а-а зажига-а-а-ать…

Щусь. Во артист.

Скорик (указывая пальцем вверх). А ведь есть там что-то, Алексей, есть. Наказывает он время от времени истинных грешников.

Щусь. А ты что, Лева, в этом сомневался, что ли?

Скорик. Да не то, чтобы сомневался… Узнать бы, успел он написать туда или не успел?

Щусь. Не успел.

Скорик. А ты откуда знаешь?

Щусь. А все оттуда же.

Скорик. Та-а-ак. Мо-ло-дец! Какой ты молодец, Алексей Донатович! А ты обо мне подумал? О товарищах своих подумал?! Ты что, до сих пор не понял, где живешь?! До чего же так можно докатиться?

Щусь. Иди речь говорить. Зовут тебя.

Скорик. Перестало биться сердце пламенного борца за передовые идеи, верного сына партии, самозабвенного служителя советскому народу. Самозабвенного… Да… Прощай, дорогой товарищ, вечная тебе память!

Щусь. Эк ты возлюбил покойного-то. Недавно, помнится, г. ном его называл.

Опустили гроб, жахнул дружный винтовочный залп. Вырос холм с пока еще деревянным обелиском. И через десяток лет будут приходить сюда пионеры и ветераны войны с цветами, венками; кланяясь могиле, станут говорить проникновенные речи и выпивать поминальную чарку.

После Нового года десять тысяч молодых парней двадцать четвертого года рождения, наконец, отправляли на фронт. Со своими ротами на позиции отсылалось все командование первого батальона, допустившее позорные промахи. Бойцов кое-как подлечили, подкормили и обмундировали. Первый раз за месяцы службы видели они себя на человеков похожими, чувствовали себя людьми. Неожиданно Васконяна вызвали в штаб полка.

Мать. Ашот! Ашо-о-отик!

Васконян. Ма-аа-ма! Как ты…

Мать. Полковник Азатьян был очень любезен. Ашот, я мельком видела ваши казармы… Как представила тебя в этом царстве…

Васконян. Тебе никогда не пгедставить до конца сие цагство, как бы ты не напгягала свое вообгажение.

Мать. Мальчик мой! Вас вот-вот отправят на фронт.

Васконян. Чем скогей, тем вучше.

Мать. Полковник Азатьян дал мне понять… Армяне потому и живы, что умеют помогать друг другу…

Васконян. Какой я агмянин? Да даже если быв и тгижды агмянином, не воспользовався бы такой возможностью. Я в этой яме пгозгев, товагищей, способных газделить последнюю кгошку хлеба пгиобгев.

Мать. Но они бьют тебя, смеются над тобой.

Васконян. Пусть бьют, пусть смеются. Смеясь, чевовечество гасстается со своим пгошлым.

Мать. Но ведь на фронте, Ашотик…

Васконян. Может, я хоть один газ успею выстгелить по вгагу, хоть чуть-чуть гасплачусь за свадкий хлеб моего детства. Узок их кгуг, стгашно далеки они от нагода… Это пго нас, мама, про нас.

Мать. Все так, все так, но…

Васконян. Нет, мама, нет. Я еду с гебятами на фгонт, я не могу иначе.

Мать. Я понимаю. Я понимаю…

Васконян. Пгости, пожавуйста. Пойдем к гебятам.

Он приобнял мать и вывел ее на улицу.

Васконян. Вот моя мама. Добгавась в такую даль.

Мать. Ребята, миленькие, поберегите его там, поберегите!

Бойцы толкались, смеялись, делились охотно табаком, ведь теперь они все родня друг другу – фронтовики! Среди шума, сбора, собора и смеха так и позывало к кому-то прислониться, выговориться, выплакаться… Русские люди, как обнажено и незлопамятно ваше сердце! А тут еще старшина Шпатор со своим прощанием…

Шпатор (обнимая каждого). Простите меня, дети, простите! Чем прогневал… Чем обидел… Не уносите с собой зла… (Щусю.) Ну, вот что тут сделаешь, памаш? Будто родился в военной форме! Ну, Алексей Донатович, родной мой, себя береги, ребяток береги. С Богом! Все взяли? Никто ничо не забыл? Если кто чо забыл, весть дайте, я здесь остаюсь дальше маяться с вашим братом…

Щусь. Напра-а-о! Шаго-о-ом!

Неожиданно и звонко ударил впереди оркестр. В строю у всех сжалось сердце от старинного военного марша. Под этот марш, сперва не вступя ногой, а потом все уверенней двинулась первая рота, за ней и другие ротные ряды. Может быть, впервые так близко подступило к парням, идущим в строю, сознание неизбежного конца, впервые они ощутили прикосновение судьбы, роковой ее неотвратимости.

А по направлению к Бердску уже катил в эшелонах, на подводах и машинах призывной народ двадцать пятого года рождения.

Content

Татьяна Уфимцева
Прокляты и убиты
Сценическая версия первой части романа Виктора Астафьева