«Трое на качелях» и другие пьесы

итальянская пьеса ХХ-XXI века

Луиджи Лунари

© Луиджи Лунари, 2015

Перевод с итальянского Валерий Николаев

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Трое на качелях

Действующие лица

Промышленник

Капитан

Профессор

Уборщица или Уборщик

Действие первое

Первая картина

Просторное помещение, каким может быть приемная в офисе серьезной компании или холл солидного отеля. В глубине большое окно. Уютные кресла, искусно вписанный в интерьер бар-холодильник, столик со стопкой журналов, стойка-ресепшен. Входных дверей три: одна справа, вторая слева, третья – воображаемая, смотрит на зал. Еще одна дверь, внутренняя, видимая из зала, ведет в ванную комнату с туалетом.

Первым на сцене появляется ПРОМЫШЛЕННИК. Он войдет туда через ту самую, воображаемую дверь со стороны зала, поднявшись к ней из партера по небольшой лесенке.

Занавес при этом может быть открыт или закрыт, не важно. Перед ним – «закрытая дверь» – назовем ее «дверь № 1» и он совершает все манипуляции, типичные в таких случаях: нажимает на кнопку звонка или стучит в дверь, ждет реакции, не дождавшись, вновь звонит или стучит, отходит на шаг, чтобы свериться с номером квартиры или с именем на дверной табличке, и, в конце концов, решается войти. Поворачивает воображаемую ручку двери и проходит в комнату.

Промышленник. Разрешите?.. Можно войти?.. (Нарочито громко кашляет). Войти можно?.. Есть, кто живой?.. (Видно, что он обескуражен, но быстро берет себя в руки и открывает одну из дверей, заглядывает за нее). Здесь никого… (Вторая дверь – тот же результат). Тоже никого… (Кричит). Здесь есть кто-нибудь? (Открывает дверь ванной комнаты). Оппля, здесь и туалет!.. (Быстро закрывает дверь, затем, передумав, открывает). Не занято?.. Тогда извините… (Входит в ванную и закрывает за собой дверь).

Пауза. Раздается стук. Теперь в дверь, которую мы будем называть «дверь № 2». Естественно, никто не отвечает. Стук повторяется, и после третьей попытки в дверь робко заглядывает КАПИТАН (в штатском).

Капитан. Разрешите войти?.. Можно?.. Нет что ли никого?… (Проходит в комнату, оглядывается по сторонам и тоже громко кашляет). Простите… можно войти? (Видно, что и он растерян и слегка нервничает. Подходит к двери, которая у нас будет «дверью № 3», открывает ее, вновь закрывает. То же самое проделывает с «дверью № 1». Наконец, тянет за ручку дверь ванной комнаты: она приоткрывается, но тот час захлопывается, с силой притянутая изнутри.

Промышленник (из-за двери). Занято!

Капитан. Пардон! (Со вздохом облегчения отходит и, успокоенный, ждет, когда крикнувший появится из ванной. Насвистывая, оглядывает помещение, делает несколько физических упражнений явно из военного репертуара. И вот, звук спускаемой воды, дает ему знать, что его ожидание подходит к концу.

С жестом удовлетворения). Ну, слава Богу! Давно пора…

Из ванной комнаты с довольным лицом выходит Промышленник, увидев Капитана, останавливается на пороге.

Промышленник. Простите… я спрашивал разрешения… мне никто не ответил, и я вошел… А пока ждал, решил воспользоваться…

Капитан. Да нет проблем! Для чего…

Промышленник. Вы обо мне?

Капитан. Нет, о сортире… то есть, о туалете. Я хотел сказать, для чего тогда он предназначен, как не для этого.

Промышленник. Ох, прошу прощения! (Освобождает путь в ванная комната, придерживая дверь рукой).

Капитан. За что?

Промышленник. Я подумал, что и вы…

Капитан. Нет-нет, спасибо. Нет нужды! (Подождал, когда Промышленник закрыл дверь). А вы… наверное, синьор Ансельми.

Промышленник. Нет.

Капитан. Тогда пардон. А где синьор Ансельми?

Промышленник. Не знаю. Я его и в глаза-то никогда не видел.

Капитан. А вы, простите…

Промышленник. Я… у меня здесь назначена встреча…

Капитан. Случайно, не с синьором Ансельми?

Промышленник. Нет, у меня встреча с… с дамой.

Капитан. Пардон!

Промышленник. В каком смысле, пардон?

Капитан. В том, что перед вами джентльмен. Когда при мне упоминают даму, я всегда говорю: пардон! Уважение к даме и галантность в крови армейских офицеров, дорогой синьор… какие бы гадости о нас, военных не говорили.

Промышленник. А-а, так вы офицер.

Капитан (щелк каблуков и резкий кивок головой). Так точно. Спецслужбы нашей доблестной армии. Сапер. В настоящее время – в запасе. Что не отменяет таких качеств, как галантность и уважение к даме.

Промышленник. Вы только не подумайте, что я… Эта дама…

Капитан. Пардон!

Промышленник. Подождите, дайте закончить… Эта дама…

Капитан. Пардон, пардон.

Промышленник. Я хотел спросить… эта дама уже здесь или нет?

Капитан. Дама?

Промышленник. Да. Синьора Аннализа… Вы, случайно, не знаете, она уже пришла?

Капитан. Интересное дело! Мне-то откуда это знать?

Промышленник. А разве вы не?… Простите, я принял вас за владельца этого…

Капитан. Я сам здесь впервые!

Промышленник. Да? Тогда, пардон, с какой стати вы суете свой нос в чужие дела?

Капитан. Я?! Я просто сказал, что…

Промышленник. У меня здесь свидание с дамой. Эта дама еще не появилась. Значит, я буду ее ждать.

Капитан. В таком случае я составлю вам компанию. Потому что и у меня тоже здесь свидание… с синьором Ансельми… Который тоже еще не пришел. Я подожду его… А я было подумал, что вы имеете отношение к этой фирме.

Промышленник. К какой фирме?

Капитан (обводит рукой комнату). К этой вот.

Промышленник. Но это не фирма. Это… пансион.

Капитан. Пансион?! Разве это не офис «Инфомака»?

Промышленник. Какого еще «Инфомака»?

Капитан. Это восьмой этаж?

Промышленник. Восьмой, но…

Капитан. И здесь не «Инфомак»?

Промышленник. Абсолютно верно. Здесь пансион «Аврора»… (Видит, что Капитан спешит к «двери № 1). И не ищите вывески на двери. Я уже смотрел. Ее нет. Поверьте, это пансион «Аврора».

Капитан (достает из кармана конверт и читает адрес). Улица Кавалледжери, дом один.

Промышленник. А-а, вот в чем дело! Тогда все понятно. Вы ошиблись адресом. Это площадь Кармине, дом два.

Капитан. Не может быть! Вы уверены?

Промышленник. Более чем.

Капитан. Черт побери! Тогда понятно, почему не видно синьора Ансельми. Если я сам ошибся адресом, глупо рассчитывать на то, что он может найти меня здесь, да еще в точно назначенное время. Да-а, хорошенькое дело! Странно, как я мог так проколоться! Обычно с адресами у меня никакой путаницы… Дату или время я еще могу перепутать, но чтобы адрес… Но факт остается фактом, опростоволосился. (Промышленнику). То-то, мы не могли понять друг друга… у вас тут тет-а-тет с вашей подружкой…

Промышленник. Выбирайте выражения!..

Капитан. Пардон, пардон! Завидую, знаете ли. У меня ничего пикантного, будоражащего кровь. Синьор Ансельми всего лишь поставщик оборудования для утилизации тюбиков от зубной пасты. Так что наши с вами интересы очень далеки друг от друга. Вы счастливчик!

Промышленник раздраженно смотрит на часы.

Намекаете на то, чтобы я поскорее исчез. Ну-ну! Пансион «Аврора»,

говорите… И никаких вывесок. И вы в нем ждете… даму… Двойной пардон! А что, уютненький такой пансиончик! Возьмем на заметку… Адресочек не дадите?.. Пардон, бестактен. Хотя вы уже его назвали: площадь Кармине, два. Закрепим в памяти: площадь Кармине, два… Ну что же, честь имею откланяться! Аста ла виста! Рад знакомству.

Промышленник (сухо). Всего хорошего.

Капитан (щелкая каблуками). Капитан Бигонджари. Честь имею!

Промышленник (также сухо). Очень приятно…

Капитан. А вы… простите, не расслышал вашего имени. Ах, да, понимаю, пардон, пардон! Да, конечно… Удачи!

Выходит через «дверь № 2», в которую и входил.

Промышленник с облегчением вздыхает. Некоторое время сидит неподвижно, затем, охваченный беспокойством вскакивает и ходит по помещению, подходит к журнальному столику, громко стучит по крышке.

Промышленник. Можно войти?.. Правда, что ли, здесь никого нет? (Негромко). Аннализа!.. (Чуть громче). Аннализа!..

Никакого ответа. Промышленник садится в кресло, берет со столика журнал, но не успевает открыть его, как слышится стук в «дверь № 3».

Входите!

Дверь открывается, входит ПРОФЕССОР.

Слава Богу, хоть кто-то появился!

Профессор. Можно войти?

Промышленник. Вы уже вошли. Проходите, проходите. Добрый день.

Профессор. Здравствуйте. Надеюсь, я не очень опоздал.

Промышленник. Этого я не знаю. Я сказал: слава Богу, что вообще сюда хоть кто-то заглянул. А то здесь, словно все умерли. Вы…

Профессор (не к месту). Да?

Промышленник. Синьора Аннализа…

Профессор. Кто, я?!

Промышленник. Я хотел спросить, синьора Аннализа уже пришла?

Профессор. Понятия не имею, о ком вы.

Промышленник. А разве не вы, простите, здесь… хозяин или директор?

Профессор. К глубокому своему сожалению, нет!

Промышленник. Значит, и вы тоже нет! Тогда, простите, чего вы мне голову морочите!

Профессор. Я?! Ничего я никому не морочу! Это вы приняли меня за какую-то синьору Аннализу. Скажу вам честно, меня впервые в жизни приняли за женщину.

Промышленник. В таком случае, позвольте узнать, кто вы и что вам здесь надо?

Профессор. Я зашел сюда по дороге, чтобы забрать папку с гранками моей книги. Подозреваю, что вы об этом ничего не знаете.

Промышленник. Вы правы, я ничего об этом не знаю. Но если вы должны только забрать вашу папку, забирайте и в добрый путь, что я еще могу сказать. Только будьте добры, побыстрее.

Профессор. Что вы такой нервный!

Промышленник (нервно). Ошибаетесь! Я не нервный! Я очень спокоен! Просто у меня нет никакого желания разговаривать с кем-либо. У меня здесь назначена встреча с… одним человеком, и я не хотел бы…

Профессор. Понятно. Я все понял. Но это, простите, еще не повод срывать на мне ваше раздражение. У вас здесь своим дела, у меня – свои. Объясните мне, почему я должен уходить сразу же, как только заберу свою папку? А если мне вдруг понадобится…

Промышленник. Вы правы, я что-то чересчур разнервничался. Простите, психанул. Приношу искренние извинения.

Профессор (мягче). Ничего страшного, можете оставить при себе ваши извинения. У каждого из нас, живущих в этом мире, могут внезапно сдать нервы. Ни вы первый и ни вы последний… Скорее, это я должен просить у вас прощения за то, что не сразу сообразил, что у вас, наверное…

Промышленник. Что у меня?

Профессор. Не знаю, что. Не знаю, и не хочу этого знать.

Промышленник. Уж не намекаете ли вы, что у меня есть причина что-то скрывать?

Профессор. Боже упаси! Ни на что я не намекаю… Я просто говорю, что у каждого из нас есть свои проблемы и тысячи поводов, чтобы нервничать… Повторяю: я прошу у вас прощения.

Промышленник. Повторяю: это я прошу у вас прощения.

Профессор. Вы очень любезны.

Промышленник. Благодарю вас.

Профессор. Спасибо.

Промышленник. Пожалуйста.

Пауза.

Профессор. Я все-таки посмотрю, не лежит ли где моя папка… Вы не возражаете?

Промышленник. Да Бога ради!

Профессор (перебирая папки и бумаги на стойке-ресепшен). Не видать… Здесь тоже… Библия… газеты… бланки квитанций… а вот, забавная штука: телефонный справочник Сингапура!

Промышленник. Как вы сказали?..

Профессор. Телефонный справочник Сингапура.

Промышленник равнодушно пожимает плечами

Внезапно распахивается «дверь № 2» и в комнату влетает разъяренный запыхавшийся Капитан.

Капитан (Промышленнику). Ага, вы еще здесь! Какого дьявола вы заставили меня поверить, что я ошибся адресом! Никаким адресом я не ошибся. Да, признаю еще раз, что я могу перепутать даты, цифры, имена, но только не адреса! (Замечает Профессора). Здравствуйте.

Профессор. Добрый день.

Капитан. Простите, но этот тип заставил меня дважды подняться по лестнице на восьмой этаж, сказав, что это… Какой здесь адрес?

Промышленник. Площадь Кармине, два.

Капитан (Профессору). Вы слышали? Что вы на это скажете?

Профессор. Что синьор не прав… это, на самом деле, вовсе не площадь Кармине, два.

Промышленник (потрясенный внезапным подозрением). О, Господи! Это точно?

Профессор. Точнее не бывает!

Капитан. Интересно, правда?/Как вам это?

Промышленник. Боже, Боже, Боже мой!.. Так это я ошибся! Какой стыд! Простите меня, если сможете… Не ожидал от себя, ведь я тоже очень редко ошибаюсь… Представляю, каким идиотом я выгляжу в ваших глазах

Капитан (смягчаясь, но все еще ворчливо). Да перестаньте вы драматизировать. Конечно, дважды восемь этажей туда и обратно – занятие не из приятных, но, как говорится, на всякую старуху бывает проруха! Вы лучше о себе подумайте… Если у вас с… этой вашей… кузиной встреча в пять, то вы рискуете опоздать. Так что, вам стоит поспешить.

Промышленник (уже был готов резко ответить на упоминание о встрече с женщиной, но понял, что на это уже нет времени). Да-да, вы правы, спасибо… Ну, надо же, что за идиот! Все, бегу, бегу. Еще раз – извините за невольный обман! Был рад знакомству. (Представляется). Промышленник Маретти. (Профессору). Вам всего наилучшего. («Выходит» из комнаты через «дверь № 1», спускается в партер и, бормоча себе под нос, проходит через весь зал). Идиот! Болван! Кретин! Вот что получается, когда все организуешь в спешке… А эта… если увидит, что я опаздываю, фыркнет и уйдет… Опоздать на первое свидание!..

Капитан. Ну, слава Богу, ушел! Я – капитан Бигонджари. Добрый день. Представьте себе, этот тип заставил меня поверить, что я ошибся адресом! Это меня-то, человека, который, скажу вам правду, ни разу в своей жизни не ошибся адресом! И я, как последний простак, попался на эту удочку. Хорошо хоть, спустившись, сообразил проверить, и естественно, обнаружил, что ни о какой ошибке и речи идти не может. Что, зная себя, меня ни сколько не удивило. Я в свое время отвечал за установку таймеров на минах с часовым механизмом… не поймите меня не правильно, это было когда я служил сапером в спецслужбе… а в этом деле: ошибся и тебе конец! Вот так-то. Но я жив и перед вами. Все хорошо, что хорошо кончается. Я могу только повторить известную фразу: моя ошибка была в том, что я ошибался. А вы, если не ошибаюсь, синьор Ансельми.

Профессор. Ошиблись.

Капитан. Как, ошибся? Вы не синьор Ансельми?

Профессор. Да, я не синьор Ансельми.

Капитан. Вы в этом уверены? Потому что у меня здесь назначена встреча с синьором Ансельми.

Профессор (заметно раздражаясь). Повторяю, я не названный вами синьор. И в этом я абсолютно уверен! Вы уверены в том, что не ошибаетесь в адресах, а я уверен в том, что не ошибаюсь по поводу того, кто я на самом деле. И, судя по тому, что вы сказали, вы не здешний сотрудник.

Капитан. Я подумал, что это вы – здешний сотрудник.

Профессор. Нет. Я просто зашел забрать гранки моей книги.

Капитан. А-а, так вы писатель!

Профессор. Да, и моя книга будет опубликована здесь, в издательстве «Минервини».

Капитан. Но здесь нет никакого издательства.

Профессор. Да ладно вам! Здесь располагается издательство «Минервини».

Капитан. Здесь офис фирмы «Инфомак». (Смеется). Только не говорите мне, что вы тоже ошиблись адресом! Это будет уже слишком!

Профессор. Как же так! У меня же записано: бульвар Пачини, двенадцать.

Капитан. Ну вот, интуиция меня не подвела: вы тоже ошиблись адресом! Только не заставляйте меня бегать по лестнице в третий раз, поверьте мне на слово: мы находимся на восьмом этаже дома номер один по улице Квалледжери.

Профессор. Но этого не может быть! Я дал адрес таксисту, и он доставил меня до самого подъезда.

Капитан. Вы меня простите, но как так получилось, что вы не знаете, где располагается издательство, которое готовится публиковать вашу книгу?

Профессор. Оно только что переехало в новое помещение, в котором я еще ни разу не был.

Капитан. И попали в офис «Инфомака», улица Кавалледжери, один. (Сочувствующим тоном). Очень жаль, но вы, видимо, когда вышли из такси, не посмотрели ни на название улицы, ни на номер дома.

Профессор. Да, так и было. Я сразу же вошел в подъезд.

Капитан. Мои соболезнования.

Профессор. Вы оказались правы. Прошу прощения.

Капитан. Вам-то за что извиняться? Очевидно, это какая-то эпидемия… новый вирус: все в адресах путаются.

Профессор. Тут еще совсем некстати в любую минуту начнутся учения по гражданской обороне… Не дай Бог в это время оказаться на улице!

Капитан. Тогда ноги в руки и вперед!

Профессор. Спасибо… Моя фамилия Саппонаро. С двумя «п». Профессор Саппонаро.

Капитан (щелкая каблуками и кивая головой). Очень рад. Капитан Бигонджари… Пишется, как слышится.

Профессор. Я тоже рад нашему знакомству. Всего хорошего.

Капитан. Успеха вашей книге.

Профессор (скромно). А, это всего-навсего детектив.

Капитан. В таком случае обязательно куплю.

Профессор (окидывает взглядом Капитана). Детектив… психологический.

Капитан. Тем более. Будет что подарить жене.

Профессор. Заранее благодарен. (Выходит через «дверь № 3).

Капитан, оставшись один, рассеянно смотрит по сторонам. Затем решительно подходит к двери ванной комнаты.

Капитан (постучав). Занято?.. (Не услышав ответа, входит и закрывает за собой дверь).

Пауза.

Через «дверь № 1», кипя от злости, влетает Промышленник.

Промышленник. Ну что ты скажешь, а? Есть же люди!.. Самим делать нечего, вот и развлекаются, мороча головы другим! Улица Кавалледжери! Ну, надо же! А я и уши развесил… Еще извинялся перед ним!.. А где все? Ушли, что ли… Эй! Есть, кто-нибудь?.. (Смотрит на часы). Черт! Половина шестого! (Спешит к стойке, хватает телефонную трубку). Алло!.. Алло!.. Алло!! (Нервно набирает какой-то номер). Занято!.. (С возрастающей нервозностью набирает другой). Алло!!.. Алло!!.. Не отвечает!.. (Набирает третий номер). Вообще гудка нет!!. Но справочная-то должна ответить. (Набирает номер). Алло! Будьте добры, скажите…

Голос в телефоне: Справочная. В настоящее время в связи с забастовкой персонал справок не дает. Приносим извинения за временные неудобства. Справочная. В настоящее время в связи с забастовкой персонал спра…

(Бросает трубку). Прекрасно! Дожили!..Теперь мне ясно, чем все кончится… она придет, а я так распсиховался, что у меня ничего не получится!.. (Кричит). Здесь есть хоть одна живая душа!..

Распахивается «дверь № 3» и в комнату врывается разъяренный Профессор и набрасывается на Промышленника, поскольку никого другого в комнате нет.

Профессор. А, это вы! Ну и какой, по-вашему, здесь адрес?

Промышленник (с не меньшей злостью). Нет, это вы мне скажите, с какой стати вы поддакивали этому типу?

Профессор. Какому типу?

Промышленник. Тому, с усами, что был тут… с нами?

Профессор. Куда он делся?

Промышленник. Не знаю и знать не хочу! Но вы…

Профессор. А что я? Я только подтвердил, что это не площадь Кармине.

Промышленник. Стало быть, по-вашему, это улица Кавалледжери.

Профессор. Я этого не утверждал. Поскольку это не улица Кавалледжери.

Промышленник. Нет?!

Профессор. Нет. Я ничего подобного не говорил.

Промышленник. Тогда что это?

Профессор. Это бульвар Пачини, двенадцать.

Промышленник. Ах, вот как? И откуда вы это взяли?

Профессор. Сам видел. Своими глазами. И чтобы удостовериться в том, что у меня все в порядке со зрением, спросил у прохожего. Тот, даже, посчитал, что я читать не умею. Кстати, куда подевался этот капитан Биг… Баг…?..

Промышленник. Понятия не имею… Меня это не интересует! Я жду… даму…

Из ванной комнаты слышится звук спускаемой воды.

Профессор. Это она?

Промышленник. Это ваш капитан.

Профессор. С какой стати он «мой». Я его знать не знаю. Я пришел забрать гранки…

Промышленник. Так вот, к вашему сведению, я тоже только что проверил: это площадь Кармине, два!

Профессор. Меня удивляет, как вы можете утверждать подобное!

Из ванной комнаты с благостным лицом выходит Капитан, и тут же попадает под гнев Промышленника и Профессора.

Промышленник. Эй, вы! Вы не могли бы объяснить, в какие игры вы с нами играете?

Профессор. Да! Я по вашей милости был вынужден подниматься пешком на восьмой этаж!

Промышленник. Это площадь Кармине!

Капитан. Это улица Кавалледжери!

Профессор. Это бульвар Пачини!

Вспыхивает яростный спор, каждый настаивает на своем: «Я специально спускался, чтобы проверить! И оказался прав! Я даже спросил прохожего!» и т. д и т. п. Все спорят, не слыша аргументов друг друга. Пока Капитан не гаркнул командным голосом:

Капитан. Молчать! Тихо!.. Ну-ка, успокоились! Всем стоять смир… спокойно!.. Все ясно. Я все понял.

Промышленник и Профессор замолкают и вопросительно смотрят на Капитана. Тот с довольным видом, усмехаясь, делает круг по комнате.

Ну, конечно! Все разъяснилось! Все встало на свои места! Как я сразу не догадался! Это же элементарно, Ватсон! Ай-яй-яй, профессор, детективы пишете… а в простенькой ситуации не разобрались! Ну-ка объясните нам, в чем суть этого маленького недоразумения, а?

Профессор. Какого недоразумения?

Капитан. Как то есть, какого? Того самого: три взрослых мужчины, в прекрасной физической и, надеюсь, умственной форме, все, как один, ошиблись адресами!

Промышленник. Э, нет, я не ошибся. Я специально проверил.

Профессор. И я с той же целью спустился… пешком с восьмого этажа.

Капитан. Но если вы правы, то ошибся я? Нет, я тоже не ошибся. Потому что, так же как и вы я проверил адрес, и он оказался тем, что нужен мне! И таким образом получается, что я на улице Кавалледжери, вы, профессор, на бульваре Пачини, а вы…

Промышленник. На площади Кармине.

Капитан. Вопрос: разве такое может быть? Ответ: не может. И, тем не менее, это так! Ну и что это за фокус с триединым адресом? Как его разгадать? Кто-нибудь объяснит? (Видно, что ни у кого нет ответа на это вопрос). Вы меня удивляете, профессор. И вы тоже, синьор… если уж назначаете, скажем так, интимное свидание, то должны быть готовым решать маленькие загадки, подбрасываемые жизнью…

Промышленник. Послушайте, вы!..

Капитан (продолжает, неудержимый в своей эйфории). Значит, никто не объяснит… Только всеми оклеветанная и поносимая итальянская армия, которая, как бы то ни было, соображает быстрее и лучше других! Быстрее и лучше интеллектуалов… быстрее и лучше… (Промышленнику). Вот вы, чем вы занимаетесь?

Промышленник. Вам какое дело до того, чем я занимаюсь?

Капитан. Мне это надо знать, чтобы закончить фразу. Так я слушаю…

Промышленник (только чтобы отделаться от действующего ему на нервы Капитана). Я… у меня небольшое предприятие.

Капитан (завершая фразу). … быстрее и лучше промышленников. Вот так-то! Армия уделала вас всех!

Промышленник. Невыносимый солдафон!

Капитан. Прошу прощения за банальный каламбур: видимо не зря в итальянском языке одним из понятий слова «гений» является «инженерные войска», иными словами, саперы, к корпусу которых имеет честь принадлежать ваш покорный слуга. (Щелкает каблуками).

Промышленник. Послушайте, гений, уже поздно! Если вы докопались до разгадки этой загадки, рассказывайте. В противном случае…

Капитан. Нет проблем, уважаемые синьоры!.. Прав каждый из нас!.. У этого здания три подъезда!

Промышленник. Как это – три подъезда?!

Капитан. Очень просто: первый, второй и третий! (Сопровождает перечисление указывающим жестом руки. Промышленнику). Вы вошли через эту дверь. (Профессору). Вы – через ту. А я – через ту. С трех разных лестничных площадок, откуда лестницы ведут в три разных подъезда. Один из них выходит на улицу Кавалледжери, второй на бульвар Пачини, а третий на площадь Кармине. Три подъезда, три адреса. Если вы, синьоры, выглянете в окно, сможете убедиться в этом, не утруждая себя беганьем по лестницам. Как вы сами видите, этот дом клином врубается в площадь, раскалывая ее на две улицы, обтекающие здание с двух сторон. Вот это – площадь Кармине, справа – улица Кавалледжери, слева – бульвар Пачини. Ну, что вы на это скажете?

Пауза.

Профессор. Вполне может быть.

Промышленник (после паузы, задумчиво). Не исключено, что вы правы.

Капитан. Что значит, «не исключено»?

Промышленник (по-прежнему задумчиво). А то, что здесь что-то не так.

Капитан. Что вам не так? Все же очевидно! Мне уже не терпится рассказать о случившемся в офицерском клубе, прежде всего этому засранцу Бенито, нашему бармену, который собирает где может анекдоты про полицейских, а потом пересказывает их, заменяя полицейских офицерами спецслужбы. Ну, уж на этот раз…

Промышленник (нервно перебивает его). Замолчите вы! Замолчите. И услышите, что мне не нравится в этой истории. Вы сказали: три подъезда. Согласен. Но это помещение, оно что, по-вашему? Одновременно пансион, издательство и фирма?

Капитан. Оп-па! Действительно… Мне это и в голову не пришло.

Профессор (Промышленнику). Вас что-то пугает?

Промышленник. Нет, но очень нервирует. Это место мне нравится все меньше. Тут с минуты на минуты объявят тревогу, а мы одни в этих четырех стенах. (Решительным тоном). Я ухожу.

Капитан. А как же ваша…?

Промышленник. А никак… ее здесь нет… не смогла прийти, передумала, более важные дела. Женщина!..

Капитан. Пардон, пардон!

Профессор. А я еще немного подожду. Может быть, нужный мне сотрудник издательства опаздывает именно из-за этих учений…

Капитан. Да. Синьор Ансельми тоже обязательно явится. Он человек слова.

Промышленник. Счастливо оставаться! А я ухожу. И выйду через дверь, ведущую в подъезд на бульвар Пачини. Хочу лично понять, что это за история с тремя подъездами. (Толкает от себя «дверь № 3». Но та не поддается… (С удивлением). Не открывается.

Профессор. Не может быть. Попробуйте потянуть на себя.

Промышленник (тянет дверь на себя, результат тот же). Закрыто.

Капитан. Дайте-ка мне. (Отодвигает в сторону Промышленника. Пытается открыть дверь так и эдак). Черт побери! Правда, закрыто.

Профессор. Как же так?! Я же только что вошел в нее!.. (Подходит к двери, нажимает на ручку и дверь без проблем открывается). Странно… С чего вы взяли, что она закрыта? (Уступает дорогу Промышленнику). Прошу.

Промышленник делает шаг к двери, но передумав, останавливается.

Промышленник. Одну минуточку. (Подходит к «двери № 2»). Эта дверь куда ведет?

Капитан. На улицу Квалледжери.

Промышленник (пытается открыть дверь, но та не поддается). Эта тоже закрыта. Как я и предполагал. Попробуйте вы.

Капитан спешит к двери.

Не вы. Вы, профессор.

Профессор (делая попытку открыть дверь). Закрыта.

Промышленник. Спокойно! А ну-ка, попробуйте открыть эту. (Показывает на «дверь № 1»).

Профессор (безуспешно пытаясь открыть дверь). И эта закрыта.

Промышленник (Капитану). Теперь вы.

Капитан (пытается, но результат тот же). Закрыта.

Промышленник (решительно направляется к двери и легко открывает ее). А для меня открыта. (Капитану, показывая на «дверь № 2»). Теперь попробуйте открыть ту, через которую вошли вы.

Капитан (бросается к «своей» двери, открывает ее). Смотри-ка, открывается!

Промышленник. Ну что, капитан, продемонстрируете нам вашу гениальность, разгадайте эту маленькую загадку.

Капитан (обескуражено). Ничего не понимаю.

Профессор. А я, кажется, понял! Каждый из нас без усилий открыл дверь, через которую вошел сюда. И не смог открыть двери, через которые вошли другие…

Капитан (силясь вникнуть в слова Профессора). Как, как вы сказали? Каждый из нас… свою дверь открыл… а двери других не смог… Ну, конечно! Так просто, а я не сообразил!

Промышленник (ехидно). Гениальность отказала?

Капитан. Бывает. Со всеми может случиться. Так что, если вы хотите выйти на улицу Кавалледжери, я вам открою свою дверь.

Промышленник. Нет уж, спасибо. У меня ваши двери не вызывают доверия.

Профессор. Ну что вы, право! Это даже смешно.

Промышленник. Пусть. Но я предпочитаю выйти в свою дверь!

Профессор. Ладно, только не волнуйтесь. Хотите, я составлю вам компанию и продемонстрирую, что и я смогу пройти через вашу дверь.

Промышленник. Нет… я подожду здесь… минут десять.

Профессор. Но вы же спешили уйти!

Промышленник. Я передумал. Подожду еще немного… а потом уйду.

Профессор. Я понял, вы чего-то боитесь.

Капитан. Сдрейфил!

Промышленник. Ошибаетесь!

Профессор. Вы боитесь и хотите посмотреть, что случится со мной, когда я буду проходить через вашу дверь!

Капитан. А что с вами может случиться?

Профессор. Никогда не стесняйтесь признаться в том, что вас что-то страшит. «Всех нас пугают странные явления, с которыми мы порой сталкиваемся и в первую минуту не можем найти объяснения. Сначала они дают знать о себе неосознанным предчувствием. Затем, встречаясь с ними нос к носу, мы впадаем в панику и смятение, которые проходят, как только мы спокойно поразмыслим над ними». Я цитирую Вико.

Капитан. Вы знакомы с полковником Вико?! Командиром третьей саперной дивизии?

Профессор. Нет-нет, я имею в виду другого человека… Философа Вико. Судя по вашему поведению, синьоры, вы, капитан, находитесь на первой стадии, а вы, на второй…

Промышленник. Вы правы, признаюсь, я испугался. Точнее, это даже не испуг, а стремление не впасть… как вы правильно сказали: в панику и смятение. Нет, это место мне решительно не нравится.

Профессор. Что касается меня, я не испытываю никаких иррациональных страхов, видимо уже достиг третей стадии… Но, тем не менее, я ухожу.

Промышленник. Не хотите воспользоваться моей дверью?

Профессор (смеясь). Нет. И, поверьте, вовсе не по той причине, о которой думает вы. Просто для меня удобнее выйти на бульвар Пачини. Буду рад нашей новой встрече, синьоры! (Кланяется и выходит в «свою» «дверь № 3»).

Пауза.

Капитан подходит к окну и спокойно смотрит на улицу.

Промышленник. Н-да, не нравится мне все, что здесь происходит… Уф-ф! Духота какая! Может, нам окно открыть?

Капитан. Нет проблем! (Открывает окно).

Промышленник. Странно, на улице как тихо. (Подходит к окну, выглядывает в него). И людей нет. Что происходит?

Капитан. Никому не хочется оказаться на улице во время учений. Что-нибудь обязательно заставят делать.

Промышленник. А, ну, конечно!.. А когда они начнутся?

Капитан. Предупредили: после пяти, а когда точно, специально не сказали.

Промышленник. То есть, тревогу могут объявить в любую минуту?

Капитан. Скорее всего, так.

Промышленник. Господи, из окна прямо жаром пышет!

Капитан. Да уж, как из духовки!

Промышленник. Или из Сахары. Вы не против, если я закрою окно?

Капитан. Да Бога ради!

Промышленник закрывает окно.

Капитан. Там, у стены есть бар-холодильник.

Промышленник подходит к бару, открывает, и на его лице появляется радостное изумление.

Промышленник. Полно лимонада! Отлично! (Вынимает банку с лимонадом).

А вы что будете пить?

Капитан. Я бы пивка выпил.

Промышленник (заглядывая в бар). Пива не нахожу. Здесь только лимонад.

Капитан. Тогда ничего. Лимонад терпеть не могу.

Промышленник захлопывает дверцу бара.

(Передумав). А, ладно… выпью лимонад. Не умирать же от жажды… (Подходит к бару, открывает его и присвистывает от удивления). Какого черта вы мне сказали, что пива нет? Да здесь кроме него ничего другого!

(Извлекает из бара банку пива).

У Промышленника от удивления отваливается челюсть.

(Открывает банку и с жадностью и наслаждением пьет. Отдышавшись).

Ффф! Ну и духоты мы напустили из окна! Бедный профессор! Вот уж кому я сейчас не завидую! Небось, весь мокрый от пота!

Внезапно распахивается «дверь № 3» и в комнату быстро входит Профессор.

Он мокрый с головы до ног, но явно не от пота.

Профессор. Прошу прощения, опять я… Мне лучше переждать здесь, льет как из ведра! Господи, никогда в жизни не видел такого ливня!

Капитан. Ливня?!

Профессор. Это даже не ливень, а самый настоящий потоп!

Промышленник. Где потоп?

Профессор. На улице! Где он еще может быть?

Капитан. Но над площадью Кармине во всю жарит солнце!

Профессор. Слушайте, прекратите меня путать! Я вышел на бульвар Пачини, вернулся с бульвара Пачини и говорю только о бульваре Пачини… а над бульваром Пачини – о, Господи! – разверзлись хляби небесные! Вам ясно!

Капитан. Снимайте пиджак… Вам надо чего-нибудь выпить. Что вы хотите?

Профессор. Я отдал бы все, что у меня есть, за чашку горячего шоколада.

Капитан. Боюсь, что вы останетесь при своих. Чего здесь нет, так это горячего шоколада.

Промышленник (мрачно). Как это нет горячего шоколада? Есть.

Все с удивлением смотрят на Промышленника.

В холодильнике.

Профессор. В холодильнике?! Горячий шоколад?!

Промышленник (по-прежнему мрачно). Горячий.

Капитан. Но…

Профессор открывает бар и достает оттуда большую чашку с дымящимся шоколадом. Капитан с изумлением ребенка не может оторвать от нее глаз, тогда как Промышленник с мрачной усмешкой переводит взгляд с одного, на другого.

Промышленник. Я не зря говорил, что это место мне решительно не нравится!

Внезапно с улицы доносится завывание сирены.

Профессор. Тревога!

Капитан. Учения начались.

Промышленник. Стало быть, мы обречены провести здесь всю ночь!

Вторая картина

Та же сцена, час спустя. Капитан сушит брюки над включенным электрическим камином. Это явно, вымокшие от дождя брюки профессора. Капитан вслух читает газету с правилами поведения во время учений.

Капитан. Вечером, не позднее восемнадцати тридцати необходимо отключить от сети все электроприборы, прежде всего: холодильники… (Встает, выдергивает из розетки шнур бара-холодильника, садится, читает дальше) … электронагреватели воды… (Встает, подходит к двери в ванную, откуда слышится звук льющейся воды). У вас водонагреватель работает?

Профессор (из-за двери). Работает, а что?

Капитан. Выключите его! (Возвращается к инструкции). Водонагреватели, музыкальные центры, стиральные и посудомоечные машины… (Обводит глазами помещение, фиксируя отсутствие перечисленного) электрические камины. (Смотрит на Промышленника). Еще не высохли?

Промышленник. Влажные.

Из двери в ванную высовывается голова Профессора.

Профессор. Ничего страшного, если даже еще не совсем сухие!

Промышленник моментально выключает камин, поднимается, отдает брюки Профессору, который берет их и вновь скрывается за дверью.

Капитан. …Затем обесточьте телевизоры, магнитофоны, видеопроигрыватели, домофоны, кассовые аппараты, компьютеры и прочие электроприборы, ограничив потребление электроэнергии минимально необходимым освещением.

Появляется Профессор, застегивая брюки и поправляя рукава рубашки собираясь надеть пиджак, который сохнет на спинке стула.

Профессор. Наконец-то, я вновь обрел свои штаны. Спасибо, что посушили… Ах, штаны, штаны! Они – подобны здоровью, или молодости! Как только мы остаемся без штанов, мы осознаем их истинную пользу и фундаменталь-ную ценность. (Капитану). Я слышал, как вы произнесли: магнитофоны.

Капитан. Когда?

Профессор. Чуть раньше, когда зачитывали список электроприборов, которые необходимо отключить. Так вот, если следовать жесткой логике термина, то множественное число этого… прибора – так же магнитофон. Поскольку это прибор, который записывает звук. Логика говорит нам, что, даже имея в виду множество приборов, записывающих звук, а это единственное число, необходимо говорить: магнитофон.

Капитан (обескуражено). А я всегда говорил: магнитофоны.

Профессор. И всегда совершали ошибку. Вот вы, капитан, военный, как бы вы назвали во множественном числе человека, несущего знамя?

Капитан. Знаменосцы.

Профессор. Вот! Две ошибки сразу! Человек, несущий знамЯ, теоретически может быть знамЕносцем, но на самом деле, он – знамЯносец. Это, во-первых. А во-вторых, даже несколько человек, несущих ОДНО знамя, что согласитесь, нонсенс, всегда дают нам во множественном числе – знамяносец. А тот, кто несет несколько знамен сразу…

Капитан. Понял. Знаменаносец!

Профессор. Молодец! Схватываете на лету!

Капитан (после паузы). А если магнитофон принадлежит нескольким людям?

Профессор. Ну и что? Он от этого не перестает быть магнитофоном.

Капитан. Но ведь магнитофон записывает не только ОДИН звук, иначе запись было бы невыносимо слушать.

Профессор. В данном случае, под словом «звук» подразумевается единая совокупность всевозможных звуков, звуковой акт: ла фонэ»! В грамматике это называется «имя собирательное».

Капитан. То есть, вы имеете в виду магнитофон, как прибор, собирающий звуки, правильно?

Профессор. Нет. Я говорю о звуке. Я понимаю, вас ввел в заблуждение артикль «ла»… Согласен с вами, он способен заморочить голову любому, поскольку в одно и то же время является производной от латинских «тот» и «те». Магнитофон, записывающий ТОТ звук, или ТЕ звуки. В последнем случае, да, можно сказать: магнитофонЫ. Поскольку записывается не ТОТ звук, который, как вы поняли, понимается как «имя коллективное», а разнообразные звуки.

Капитан. Вы как-то сложно излагаете, профессор.

Профессор. Что вы! Этот пример мне не кажется так уж сложным для понимания. Вот я сейчас приведу другой, из учебника индоевропейской грамматики… Вам интересно послушать?

Капитан. Не сказал бы, что сгораю от желания.

Профессор. Нет?… А мне показалось…

Капитан. Нет. Меня и в школе грамматика не очень-то… Я, скажем так, человек действия. А грамматика… и всякая там писанина… это не для меня. Но, судя по моим племянникам, грамматику больше в школе не преподают… они в ней ни бельмеса не понимают.

Профессор. И вы считаете, что это хорошо?

Капитан. Не знаю… не думал об этом. Наверное, все же, плохо.

Профессор. Знание грамматики обуславливает точность выражения мыслей. Тогда как неточность может привести к серьезным недоразумениям. В одной из новелл Боккаччо, два иноземца остановились на ночлег в постоялом дворе в Тоскане и попросили у хозяина свежее постельное бельё. А как вам, должно быть известно, слово «бельё» прямо происходит от слова «белый». Так вот, в результате им пришлось провести ночь на простынях, выкрашенных белой краской! Потому что, как объяснил им назавтра хозяин, им нужно было сказать не «свежее бельё», а «чистые простыни». Вы поняли?

Капитан. По-моему, хозяин просто дурака валял. Он прекрасно понял, что хотела эта парочка. Тем более, что речь шла об иностранцах…

Профессор. Разумеется, понял. Он лишь хотел проучить их.

Капитан. За что? Что плохого они ему сделали?

Профессор. Ничего, но…

Промышленник (вступая в беседу, явно в плохом настроении). По-моему, так дурацкая история!

Профессор. Это Боккаччо!!

Промышленник. И что с того? Дурацкая – и есть дурацкая! Я вот слушаю вас и никак понять не могу, как у вас, насквозь промокшего, еще возникает желание рассуждать о множественных числах, о грамматике… Вас что, ничего другое не волнует? Вы в миру с собой? У вас никаких проблем? По-вашему, все, что здесь происходит это нормально? Для вас это место такое же, как все прочие? Вы не находите в нем ничего странного, загадочного, необъяснимого? Ответьте мне… говорите, я хочу услышать!

Профессор. Дайте мне сказать, и услышите… Какого ответа вы от меня хотите? Практически-делового или теоретически-философского?

Промышленник. В зависимости от того, что вы имеете в виду в том и другом случае.

Профессор. Я имею в виду, вам просто «да» или «нет», или предпочитаете услышать детальный анализ ситуации?

Промышленник. О, Господи! Я хочу всего-навсего знать, что вы думаете обо всей этой истории! Беспокоит ли она вас! Находите ли вы ее нормальной!

Профессор. Сейчас отвечу!

Капитан (кашлянув). Кхе, извините… но уже почти семь, а я имею привычку в это время принимать небольшую ножную ванну. Я был готов отказаться от нее сегодня, учитывая назначенную встречу с синьором Ансельми, но поскольку синьор Ансельми на встречу не явился, я бы… если вы не имеете ничего против, ванну все-таки принял…

Промышленник (ворчливо). Принимайте, кто вам не дает.

Капитан. Благодарю вас. Но дело в том, что я хотел бы и дальше слышать ваш разговор… Я мог бы оставить открытой дверь в ванную… или, если не возражаете, принимать ванну прямо здесь…

Профессор. Как вам будет угодно. Поскольку нам предстоит провести эту ночь бок о бок, я считаю любые формальности лишними.

Капитан. Спасибо. (Уходит в ванную, и скоро возвращается с тазом полным горячей вод, ставит его на пол, перед стулом. Поворачивает брюки, снимает туфли и носки, достает из кармана небольшой пакетик, высыпает в воду его содержимое, отчего в тазу возникает обильная пена).

Промышленник. Итак? Я слушаю.

Профессор. Для начала, может быть, вы мне скажете, что вам не нравится в этой истории. То, что у этого здания оказалось три разных адреса? Не часто, но случается и такое! Что три незнакомых человека, каждый по своему делу, сошлись вместе в один и тот же час, в одном и том же месте, по своим делам? Но пять часов вечера – наиболее удобное время для деловых встреч, а что до моей, то она была назначена не ровно на пять часов, а на пять с минутами.

Промышленник. А то, что мы оказались именно здесь, в этом помещении с тремя разными дверьми?

Профессор. И разными названиями: пансион «Аврора», фирма «Инфомак» и издательство «Минервини»…

Промышленник. А на самом деле, без единой вывески, указывающей на это!

Профессор. Мой дорогой друг, нет ничего легче, чем объяснить это! Издательство «Минервини» только что переехало, и еще не успело внести исправление в телефонную книгу и изготовить вывеску… Пансион «Аврора»… как я понял, в нем вы назначили, скажем так, галантное свидание с некой дамой…

Капитан. Пардон, пардон!

Профессор. … так в этом случае, присущая подобным заведениям некоторая скрытность, вполне оправдана. Что касается фирмы «Инфомак» капитана Бигонджари… то он неоднократно упоминал спецслужбы. Так что эта самая «Инфомак», чего я не знаю наверняка и не хочу знать, вполне может быть, как это водится у спецструктур… подставной… одной из ширм прикрытия, скрывающей…

Промышленник. Что скрывать? Утилизацию тюбиков от зубной пасты, о чем выболтал сам капитан?

Капитан. Прошу принять во внимание, что это тюбики, принадлежащие вооруженным силам. Эту пасту в Италии используют три армии и все учебные центры для призывников. И не только! У нас собираются тюбики из всех европейских подразделений НАТО. Оборот «Инфомака» от их утилизации… думаю, я не выдаю никакой военной тайны, составляет несколько сотен миллионов евро. Понятно, что фирма не заинтересована в придании гласности этой информации…

Профессор. Конечно, понятно! Видимо, не желает, чтобы стало известно, среди кого распределяется прибыль.

Промышленник. Ну и среди кого, например?

Капитан. Пардон, пардон!

Профессор. Например… среди политических партий… вероятно.

Промышленник (Капитану). Это правда?!

Капитан (притворяясь, что не слышит вопроса, шевеля пальцами ног в тазу, заапевает «Санта Лючию»). Море чуть дышит/ В сонном покое/ Издали слышен/ Шепот прибоя/ В небе зажглися/ Звезды большие/Санта Лючия, Санта Лючия…

Профессор. Судя по тому, как ведет себя наш бравый сапер, так и есть. Так что, как видите, все более, чем логично.

Промышленник. Не сказал бы. Почему тогда все организации в одном помещении?

Профессор. Потому что, в данном случае количество комнат не имеет никакого значения. Важен юридический адрес. Вы когда-нибудь были в Москве? Там полно однокомнатных квартир, в которых зарегистрировано по полторы сотни фирм… торговых, промышлен-ных, финансовых. Это просто-напросто юридические адреса и только. А таким фирмам, как «Инфомак», вообще не нужно ни одной комнаты.

Промышленник. А вашему издательству?

Профессор. Оно просто крошечное. Ему нужен юридический адрес в центре города лишь для престижа, пусть даже с кучей соседей, поскольку вся основная работа делается далеко от центра, где аренда намного ниже.

Промышленник. Ну а в моем случае? Мне же, черт возьми, просто необходимо место для встречи с дамой!

Капитан. Пардон, пардон!

Промышленник (взрывается). Да прекратите вы пардонить!

Капитан. Корректность традиционно в крови итальянского офицера!

Промышленник. Вот и поберегите ее для более подходящего случая! Я вам уже говорил, что в моей встрече с дамой нет ничего… странного!

Капитан. Странного? А кто в этом сомневается? Свидание мужчины и женщины! Что может быть более естественным? (Напевает). Ах, что за вечер /Звезды и море/ Ласковый ветер/ В неге предгорья/ Он навевает сны золотые/Санта Лючия, Санта Лючия.

Промышленник. Господи, как же он меня достал!

Профессор. Да, вы были правы, синьор, заметив, что «вам необходимо место». Но мне кажется, ваше свидание должно было проходить совсем не в этом помещении. Не сомневаюсь, что если бы ваша дама пришла сюда, здесь моментально появился бы малоприметный человечек, который препроводил бы вас с ней, куда надо.

Пауза.

Промышленник (неожиданно, с вызовом и агрессией в голосе, возвращаясь к спору с Профессором). А что вы скажете по поводу бара-холодильника? Открываю я? В нем только лимонад! Открывает он, там только пиво! Открываете вы… а там горячий шоколад!

Профессор (смеется, с сочувствием качая головой). Вы бы не удивлялись этому, читай вы Шопенгауэра.

Капитан (себе под нос, удивляясь). Смотри-ка, он не только Формулу один выигрывает, но еще и книжки пишет!

Профессор. Это он написал «Мир как желание и представление». Вам захотелось лимонада, и вы увидели только его. Капитану хотелось пива, и в его глазах было только пиво. Каждый видит то, что хочет видеть, и представляет себе, то что желает…

Капитан (звонко шлепает себя по лбу). Шумахер!

Профессор (развивая мысль). … Если мне нравятся блондинки, мой взгляд будет замечать только их. Вот, например, недавно вечером я проверял это соображение, и мне показалось, что на улицах никого, кроме блондинок нет…

Промышленник. Не отвлекайтесь, профессор. Ни я, ни капитан не желали горячего шоколада, но оба видели его.

Капитан. Да. Как вы объясните это чудо? Горячий шоколад в холодильнике! Что это, по-вашему, если ни чудо?

Промышленник. Я не говорил, что это чудо, хотя нечто таинственное в этом есть.

Профессор. Тогда уж пусть будет лучше чудо. Ибо с точки зрения чистого разума, чудо и таинственность не так уж сильно различаются.

Промышленник. Вы желаете горячего шоколада, открываете холодильник, и что там обнаруживаете? Чудесный горячий шоколад!

Профессор. Знаете, не совсем так. Чудесный – это сильное преувеличение. Шоколад был так себе, и к тому же чуть теплый.

Промышленник. Ну и что говорит по поводу наличие в холодильнике горячего шоколада ваш чистый разум?

Профессор. Ничего.

Промышленник. Совсем ничего? Почему?

Профессор. Да потому, что ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову держать горячий шоколад в холодильнике!

Промышленник. В таком случае, как объяснить его появление там?

Профессор. Только тем, что кто-то захотел остудить его, поскольку не имел терпения ждать, когда он остынет сам по себе.

Промышленник. Это всё?

Профессор. Сапьенти сат, мой друг. Для умного достаточно. Латынь.

Промышленник. И кто мог его туда поставить?

Профессор. Этого я не могу знать!

Промышленник (с ехидной ухмылкой). Вам, правда, это неизвестно?

Профессор. Уж поверьте! Я, как и вы, здесь в первый раз! Могу сказать с уверенностью только одно: его туда кто-то поставил!

Промышленник. И как вы догадались?

Капитан (который в это время углубился в чтение газеты, реагирует на повышение градуса разговора). Прошу вас, потише, вы мне мешаете читать.

Профессор. Отвечаю. Следите за мыслью: горячий шоколад сам по себе в холодильниках не появляется. Если же в холодильнике обнаруживается горячий шоколад, это означает, что реально или гипотетически существует некто, кто его туда поместил. Понятно как догадался? Когито, эрго сум, как сказал Декарт. Я мыслю, следовательно, я существую.

Капитан (отвлекаясь от газеты Промышленнику). Советую вам держать ухо востро с профессором, он у нас детективы пишет!

Профессор. На самом деле, эту историю о шоколаде и том, кто его поместил в холодильник, можно рассказать в тысяче вариантов. Чтобы построить наиболее устраивающую нас гипотезу, достаточно покинуть рамки логичес-кой достоверности и вторгнуться в пределы феноменологического поссибилизма, иными словами: допустимой предположительности. Вот вам пример. Некто, хотел бы уйти домой пораньше, чтобы не оказаться на улице в момент учений. Этим «некто» может быть работник пансиона «Аврора», служащий фирмы «Инфоматик» или же кто-то из издательства «Минервини», допустим, синьора Матильда. Она звонит в ближайший бар и заказывает шоколад. Бармен приносит его. Обычно синьора Матильда ждет, когда шоколад немного остынет, но на этот раз у нее нет времени ждать, потому что нужно успеть домой до объявления тревоги. И синьора Матильда ставит чашку с горячим шоколадом в холодильник. Не исключено, что кто-то, увидев это, делает ей замечание, типа: синьора Матильда, разве можно ставить в холодильник горячее! Но синьоре Матильде на это наплевать, холодильник ни ее, а издательства. Ну, поставила и поставила, села за стол, чтобы быстренько закончить срочные дела… и забыла о шоколаде!

Промышленник. И вам эта байка кажется заслуживающей доверия?

Профессор. А вы предпочли бы что-нибудь из области чудес? Ну-ка скажите

мне, что вам кажется более достоверным: необъяснимое чудо или реальное желание человека в пять часов вечера выпить чашку горячего шоколада? Давайте позвоним в бар и поинтересуемся, что чаще заказывают их клиенты: горячий шоколад или чудеса?

Капитан. Конечно, шоколад чаще. (Пауза). Я только не понял, а кто это – синьора Матильда… (Видимо, что-то сообразив, смущенно). А! Пардон, пардон!

Промышленник (после паузы). А чем объяснить историю с дверьми?

Профессор. Феноменом коллективной галлюцинации. Скорее всего, то, что вам привиделось, было иллюзией. Как и мне в моем случае. А были ли двери закрыты на самом деле? Или, пытаясь открыть их, мы делали что-то не так? Скажем, вы по ошибке повернули ручку не в ту сторону, и мы, словно под гипнозом факта неоткрываемой двери, повторили это ваше действие. Я убежден, что если я сейчас попробую открыть двери, они все откроются без проблем. Начну с двери капитана. (Подходит к «двери № 2» и легко открывает ее). Убедились?

Промышленник. А проливной дождь, а? На бульваре Пачини потоп, а на площади Кармине ни капли!

Профессор. И что вас здесь удивляет? Давно уже замечено, что при сильном дожде нередко возникает четкая граница между зоной, где дождь идет, и зоной, где его нет. Вы что, никогда с таким явлением не сталкивались?

Капитан. Профессор прав. Я не раз видел: на одной стороне улицы тьма-тмущая и льет как из ведра, на другой сухо и солнце жарит.

Профессор. Сегодня случилась так, что эта граница пролегла ровно по этому зданию. Скажу больше: по этой комнате!

Промышленник (с сарказмом в голосе). Ну, естественно, всем, кроме меня, все ясно! Случай исключительный, но абсолютно объяснимый! Надо же, как нам повезло!

Профессор. Повезло? В чем?

Промышленник. Как в чем? Мы тут все трясемся от страха перед мистическими явлениями и странными совпадениями, а оказывается все логично и объяснимо!

Капитан. Э, нет, позвольте уточнить: в отличие от вас, я от страха не трясусь.

Промышленник. Видимо, вас всё устраивает.

Капитан. Нет, не всё. Так в жизни не бывает. Меня, например, не устраивает, что не явился синьор Ансельми. Это значит, что мне придется приезжать сюда еще раз. Немного утешает то, что я не напрасно провел это время и принял ножную ванну.

Профессор (Промышленнику). А что касается того, что «нам повезло», я вовсе не это имел в виду. Я вообще считаю, что не дело оценивать что-либо с точки зрения: хорошо это или плохо, повезло или не повезло.

Капитан. Интересная мысль! Впервые в жизни слышу такое!

Профессор. У нашей горничной был дед, который жил в развалюхе недалеко от нашего городка, и вот однажды какой-то тип явился к нему и сказал, что хочет купить его лачугу. При этом он предложил старику впятеро больше того, чем она на первый взгляд могла стоить. Как, по-вашему, повезло старику?

Капитан. Еще как!

Профессор. Вот и он так же решил. И ни минуты не думая, продал дом, собрал вещички и перебрался к сестре, которая жила по-соседству. А ночью лачуга развалилась!

Капитан. Вот не хрена себе! Пардон! Вдвойне повезло старику!

Промышленник. Старику, да! А покупателю?

Капитан. Этому вряд ли.

Профессор. А вот и нет! Потому что по его расчетам под этим домом находились залежи нефти. А то, что дом развалился сам, так этим он еще и сэкономил на его сносе!

Капитан. Ага, стало быть, и ему тоже повезло!

Профессор. Не сказал бы. Ибо оказалось, что никакой нефтью там даже и не пахло!

Капитан. Значит, старику повезло втрое!

Профессор. Я как знал, что вы это скажете! Но нет! Он так спешил поскорее убраться из проданного дома, пока покупатель не передумал, что сильно простудился и через пару недель умер от воспаления легких!.. Чего только в жизни не бывает!

Капитан (раздумчиво). Да, чего только не бывает! Как любил повторять наш полковой священник: жизнь – вообще опасная штука, от нее никто не уйдет живым!

Промышленник (себе под нос с яростью). Да чтоб тебя…! Достал уже!..

Капитан. Вы это о ком?

Промышленник. О вас, о вас! Вы не могли бы помолчать немного?

Капитан. Я?! Сказал всего пару фраз… (Кивает на Профессора). Ему так вы замечание не делаете, хотя он вообще рта не закрывает!

Промышленник. Да, профессор много говорит, даже чересчур! Но вы… эти ваши шуточки… они меня просто бесят! Какой смысл в ситуации, когда кругом столько непонятного и уже от одного этого волосы дыбом становятся, выступать с кретинскими шуточками типа «жизнь вообще – опасная штука…».

Как там дальше?..

Капитан. …от нее никто не уйдет живым.

Промышленник. Вот!

Капитан. Какая же это шуточка, если в ней все верно!

Промышленник (заводясь и почти теряя контроль над собой). Нет, не верно! То, что вы несете – полный идиотизм! Как люди уходят из жизни? Только умирая! Умирая, и никак иначе! Какой смысл в ваших словах о том, что никто не уйдет от жизни живым? Если после смерти человек еще жив, это не значит, что он не ушел от жизни живым, это значит, что он не умер! Если умер, значит, умер, а если жив, значит жив!

Профессор. Стоики утверждали: до тех пор, пока ты жив, смерти не существует, следовательно, нет повода ее бояться! А когда приходит смерть, уже не существует тебя, тем более, ты уже не можешь ее бояться!

Промышленник. Так говорил Шехерезада!

Капитан. Кто?!

Профессор. Заратустра. Так говорил Заратустра!

Промышленник. Я и хотел сказать, Заратустра. Оговорился. Могли бы меня и не поправлять! Сам бы поправился! Я прекрасно знаю, что это Заратустра!

Капитан. А вот я не знаю, кто такой… или такая Заратустра. Что плохого в армии – знаешь только того, кого знать положено по уставу. День и ночь торчишь в казарме, иногда парады, в кои веки учения… А если случается война, на тебя напяливают голубую каску и отправляют раздавать бутылочки с соской детишкам… Потом демобилизуешься, возвращаешься в свой городок… тебя встречают друзья и говорят тебе: «надо же, живой!». А если дашь дуба, и в газете появятся пять строк некролога, люди скажут: «кого только не было на этом свете!» Или еще хуже: «мы-то думали, что он давно помер!»

Промышленник. Вот на этом и давайте прекратим говорить о мертвых! Неужели нельзя найти что-нибудь… более…

Капитан. А хотите, я вам анекдот расскажу? Я, правда, не большой мастак по этой части… что-нибудь сделать, это по мне, а рассказывать…. Но это особенный анекдот, так что попробую…

Промышленник. Все лучше, чем слушать о…

Капитан. Как-то раз один тип по имени Джованни… Нет, Пьетро… Или нет… вас как зовут?

Промышленник. Меня? Эрнесто. А что?

Капитан. Так надо… Итак, этого типа звали Эрнесто, и однажды он решил эмигрировать в Австралию. Приехал, устроился, женился, настрогал детишек… но скоро остался совсем один… почему, не спрашивайте, я этого не знаю, да это и не важно… в общем, жена и все детишки померли…

Промышленник. Опять он за свое! У вас что, это пунктик?

Капитан. Пардон!.. Не в этом дело, главное в один прекрасный день он решает вернуться в Италию… не помню, я говорил, что он итальянец?… в общем, решил вернуться, чтобы умереть на родине.

Промышленник. Да вы просто маньяк, капитан!

Капитан. Пардон!.. Собрал он свои пожитки, сел на корабль, который шел через Индонезию, Индию, арабские страны, Суэцкий канал, и чем ближе становилась Италия, тем больше он волновался… Корабль вошел в Средиземное море, волнение нарастает, и вот уже Ионическое море, за ним Тирренское, а волнение с каждой милей все сильнее и сильнее, и вот, швартовка в Генуе. Наконец, он ступает ногой на родную землю и от волнения едва коньки не отбрасывает…

Промышленник. Нет, от него с ума можно сойти!..

Капитан. Но собирается с силами, садится в поезд до своего города… до Турина!.. Нет, до Милана! Или подальше… Вы где родились?

Промышленник. Ну… скажем, в Триесте.

Капитан. Нет, не подходит. Если плывущему из Австралии надо в Треест, он сойдет на берег не в Генуе, а в Венеции!

Профессор. Не уверен, что у плывущего в Италию из Австралии такой уж большой выбор. Он сойдет на землю там, где его высадят.

Капитан. Знаете, не люблю длинных анекдотов, поэтому я хочу высадить его поближе к дому.

Промышленник. Тогда заканчивайте поскорее, а то от вашего анекдота уже тошнит!

Капитан. Уже почти всё… В общем, он едет в свой далекий город… в горах…

Промышленник. Ну, пусть уже это будет, наконец, Турин!

Капитан. Нет, дальше. Намного дальше.

Промышленник. Биелла! Комо! Бергамо!..

Капитан. Нет, еще дальше… Больцано!

Промышленник (нервно фыркнув). И сходит на берег в Генуе?

Капитан. Садится, значит, в поезд и ту-ту-ту ту-ту-ту… с каждой минутой волнение охватывает его все больше и больше… И вот, наконец, поезд останавливается в Больцано, он выходит из вокзала, переходит на другой вокзал, поменьше, а волнение все нарастает…

Промышленник. Давайте уже куда-нибудь приедем!

Капитан. Потерпите, уже близко!

Промышленник. Черт побери! Вы же сами сказали, что терпеть не можете длинных анекдотов!

Капитан. Так оно и есть! Но одно дело, длинный анекдот сам по себе, и совсем другое – внимание ко всем его подробностям, которые готовят эффектный финал и создают напряжение. Я это и делаю. Если я сразу же, обойдя детали, перейду к финалу, считай, анекдот умер!

Промышленник. О, Святая Мадонна!!

Капитан. Итак, он входит в маленький вокзальчик, откуда отходит электричка до его городка, садится в нее и она едет, забираясь всё выше и выше в горы, и вот он уже видит знакомые места…

Промышленник (сатанея и теряя терпение). А волнение всё нарастает и нарастает!..

Капитан. Я разве этого не говорил?

Промышленник. Говорили, говорили!

Капитан. Волнение растет все время, но еще сильнее, когда он подъезжает к своей долине, узнает свои горы, озера, речки… Наконец, поезд останавливается на нужной ему станции, он выходит… и пересаживается на автобус.

Промышленник. Еще и автобус?! Да где ж он живет?

Профессор. Не перебивайте его.

Капитан. Теперь уже автобус начинает карабкаться все выше и выше и выше… Его уже просто трясет от волнения, он видит луга и рощи, где играл пацаном, тропинки по которым гулял с первым подружками, футбольное поле, где забивал первые голы… Ему кажется, что сердце вот-вот вырвется из груди… когда он видит колокольню, площадь, на которой автобус останавливается… и он выходит.

Промышленник. Добрался, слава Богу!

Капитан. Не совсем.

Промышленник. Неужели ему еще пешком топать в гору?

Капитан. Так вы знаете этот анекдот?

Промышленник (едва сдерживаясь). Нееет! Я не знаю этого анекдота!

Профессор. Дайте ему дорассказать наконец!

Капитан. Так вот. Эрнесто выходит из автобуса, берет два своих чемодана… Я говорил, что у него было два чемодана?

Промышленник. Нет… не важно, продолжайте.

Капитан. Еще как важно!

Промышленник. Ну, хорошо, хорошо! Вы только что сказали о чемоданах. Двух.

Профессор. Умоляю, перестаньте его перебивать! А вы не реагируйте, пожалуйста! Продолжайте.

Капитан. Продолжаю… Но согласитесь, уже смешно, правда, с двумя чемоданами на корабле из Австралии, потом на поезде из Генуи…

Промышленник. Очень. Боюсь даже представить себе это, чтобы не умереть от смеха! Давайте дальше. Он уже донес, куда надо, свои чемоданы?

Капитан. Я же предупреждал, что не умею рассказывать анекдоты!

Промышленник. Дальше!!

Капитан. В общем, берет он свои чемоданы и медленно идет по дорожке, которая ведет от автобусной остановке к его старому дому, построенному еще его предками… вы конечно можете представить, как нарастает его волнение, когда он видит переулки, дома, дворики… И вдруг замечает, как по другой стороне улицы навстречу ему идет почтальон! Можно представить, что у него происходит с сердцем…

Промышленник. При виде почтальона?!

Капитан. Это не просто почтальон! Это его лучший друг детства, с которым он не виделся лет двадцать! Двадцать лет! А вы удивляетесь.

Промышленник. Но я же не знал этого.

Капитан. Тогда наш Эрнесто ставит чемоданы на землю, и преодолевая волнение, которое мешает ему говорить, кричит: «Пьетро! Пьетро!».. Это так почтальона зовут – Пьетро.

Промышленник. Понятно! Дальше!

Капитан. «Пьетро! Пьетро!» Почтальон останавливается, смотрит на него… и говорит: «А, это ты Эрнесто! Собрался уезжать?»

Пауза.

Капитан обводит обоих веселым взглядом, ожидая смеха, положенного в конце анекдота.

Промышленник. И что?

Капитан. Как что? «А, это ты Эрнесто! Собрался уезжать?»

Промышленник. И это всё?!

Капитан. Всё.

Пауза.

На лице Промышленника изумление, сменяющееся негодованием.

Промышленник. Это бесчеловечный анекдот! Отвратительный и жестокий!

Капитан. А вы поняли, для чего нужны были чемоданы? Если бы их не было, то почтальон…

Промышленник. Господи, какой идиотский анекдот!

Капитан. Вы же сами просили что-нибудь веселенькое…

Промышленник. И это, по-вашему, веселенькое? Все, что вы рассказали – трагично, неужели вы этого не понимаете? Это же история о том, что человек – ничто, несчастная пылинка! Что не важно, есть он на этой земле, или его не существует!

Капитан. Почему трагично? По-моему, так почтальон очень смешной.

Промышленник. Смешной?! Да он просто клинический идиот!!

Капитан. Почему сразу «идиот»? Просто у него замедленная реакция… не сразу дошло, что Эрнесто…

Промышленник (в ярости закатывая глаза). Уууу!!

Капитан. Знаете что, если вас так бесят мои анекдоты, расскажите свой!

Промышленник. Мне больше делать нечего, как анекдоты рассказывать! У меня голова другим занята.

Капитан (ехидно). Пардон, пардон!

Профессор. А что, неплохая мысль. Надо же как-то время убивать. Я рассказал про дом старика, капитан свою аллегорическую притчу…

Промышленник. Притчу? Вы называете это притчей? А почему не сагой, легендой, балладой…?

Капитан (скромно). Да нет! Это просто анекдот! У меня и они-то плохо получаются, а представляете, что будет в офицерском клубе, если я объявлю: сейчас я расскажу вам… легенду… или сагу!

Промышленник (с неожиданной злостью). Да вы оба психи! Слепые безумцы! До сих пор не поняли, где мы находимся? Не поняли, что с нами произошло?

Пауза.

Капитан и Профессор с изумлением смотрят на него.

Я как-то видел один фильм.

Капитан. Это анекдот?

Промышленник. Нет! Я же сказал: фильм… Точнее не фильм, а спектакль. Декорация изображала мостик лайнера, который, видимо, готовился к отплытию в какой-то круиз… я бы даже сказал, роскошный круиз для состоятельных пассажиров… Прибывает первый пассажир, мужчина лет пятидесяти, подтянутый, элегантный, … За ним появляется молодая женщина… потом другие пассажиры… Стоящий на мостике капитан приветствует каждого, пассажиры знакомятся друг с другом, первые симпатии, антипатии, маленькие недоразумения, неизбежные между людьми, которые живут вместе или которым выпало провести вместе некоторое время… А вскоре неожиданно начинают проявляться странности…

Капитан. Например?

Промышленник. Например… например никто из них не может вспомнить, с какой стати они отправились в этот круиз и почему оказались на борту лайнера одни, без жен или мужей, без родственников и друзей. И даже, каким образом они попали на корабль. Правда, один из пассажиров с трудом припомнил, что до того, как подняться по трапу, он с высокой температурой находился дома в собственной постели… Вероятно, выздоровел, сказал он, и наверное… да нет, не наверное, а точно, он отправился в круиз восстанавливать здоровье. Он даже вспомнил, как врач ему так и сказал: как только сможете встать, сразу же на корабль и в тропики! Вроде все ясно, на что-то не так, какие-то нестыковки, провалы в памяти: помнит постель… потом корабль… А что было посредине? Еще один, наоборот, все прекрасно помнит, или, по крайней мере, ему кажется, что помнит. Помнит, как отправился в банк снять деньги со счета. Скорее всего, на тот же круиз. Помнит, когда он был уже у выхода, в банк ворвались грабители. Он столкнулся почти нос к носу с одним из них. Тот направил на него автомат и приказал молчать и не двигаться. И тут разразился самый настоящий ад: в банк нагрянула полиция, началась перестрелка, он, видимо, от страха потерял сознание и, начиная с этого момента, ничего не помнит. Кроме того, как поднимался на корабль, а как у него оказался, кто его к нему доставил, так вспомнить и не смог.

Профессор. Я понял.

Капитан. Это вся история? И о чем она?

Промышленник. О мертвецах! Неужели не понятно? Они все умерли! Это была смерть! Так умирают. Последнее отчетливое воспоминание, затем странный провал… бездонная пустота, а дальше корабль…

Капитан. И после такого, маньяк у вас я?

Промышленник. Но не я же! Эта история целиком выдумана автором пьесы. Но кто с достоверностью может сказать, как происходит переход из этого мира в тот? А если это похоже на то, как написал автор? Если именно так, а не иначе?.. Человек по воле странных обстоятельств оказывается в странном месте, в компании других странных людей, ждет кого-то, кто опаздывает, а, может быть, вообще не должен появиться. Вокруг них никого, город пуст, словно вымер. Атмосфера нервная, напряженная, все цапаются из-за ерунды, дергаются, рассказывают идиотские истории… Потом, вдруг, какая-то странная абсолютно необъяснимая ассоциация, едва уловимое воспоминание, догадка, предположение…

Профессор. Я вас понимаю.

Капитан. А я что-то не въехал.

Промышленник. Покойники… А что если и мы сейчас как те, на корабле, находимся в стадии перехода от жизни к смерти, и нам не остается ничего иного, как только осознать это и умереть? Разве такого не может быть? Чем тогда объяснить страшную нервозность, которую мы испытываем?

Капитан. Лично я абсолютно спокоен.

Промышленник (продолжая мысль). Быть может, это последняя отчаянная попытка жизни самоутвердиться, воспротивиться смерти?

Капитан. И чем все, по-вашему, кончится?

Промышленник. Кто его знает? Наверное, нас медленно поглотит облако беспросветного мрака… в нем мы и заснем один за другим… вечным сном! (Профессору). А знаете, я представил себе все это, и мне даже полегчало. На душе стало спокойней, словно выпил настой ромашки. Видимо, всего и нужно-то было – понять, что с нами, смириться с неизбежным… и умереть. И правда, все, что меня тревожило, куда ушло, далеко-далеко… Вы конечно, найдете свои рациональные объяснения моего состояния и обрушитесь на меня со всей силой вашего сарказма…

Профессор. Боже упаси! Даже не подумаю!.. Хотя… вот вы сказали: «нас медленно поглотит облако беспросветного мрака… в нем мы и заснем один за другим». Но сейчас на часах девятнадцать тридцать, по всем правилам – время наступления темноты, а если, как сообщали, учения продлятся всю ночь, я, уверяю вас, засну точно. Других, более или менее рациональных возражений по поводу вами сказанного, у меня нет. Скажу больше, именно мой рационализм не позволяет мне высказываться на поднятую вами тему. Что я могу знать о смерти? Я ее и видел только со стороны живых. Откуда мне знать, как она выглядит изнутри? Как я могу доказать, так ли обстоит дело, как вы сказали, или нет? У мня нет никакого опыта в этой области, и если я, действительно, умираю, то это – впервые в жизни. Так что, не вижу оснований серьезно заморачиваться по этому поводу. Лично я пришел сюда забрать гранки моей книги. Вот она-то для меня значит намного больше. Но только для меня живого. Посмертная слава, конечно, вещь прекрасная, но, как говорится в таких случаях, чем позже, тем лучше! Ну, а по поводу того, что мы все умерли… поскольку я не имею возможности доказать обратное, скажу: поживем – увидим! Завтра утром, как только закончатся учения, сюда придет редактор издательства и скажет мне: дорогой Саппонаро – с двумя «п» – вот ваши гранки, вычитайте их, и я уйду отсюда, внесу правки, верну гранки редактору, моя книга выйдет тиражом в двадцать тысяч экземпляров, и будет моментально распродана, и я отправлюсь в шикарный круиз по Карибскому морю, на шикарном белоснежном лайнере без каких-либо странностей, и, не исключаю, что в компании с роскошной блондинкой, и тогда, дорогой мой друг, как бы вас не звали, я не поленюсь послать вам премилую открытку, где напишу: огромный привет с Кариб записному черному магу, полоскателю мозгов и вешателю лапши на уши! Ха-ха-ха!

Промышленник. Чего это вы так разнервничались?

Профессор. Кто, я?! Я спокоен. Я абсолютно спокоен! А до вас, как я понимаю, так до сих пор и не дошло, что объявлена тревога в связи с учениями по защите окружающей среды от загрязнения! Загрязнение среды, в которой мы все вынуждены жить! У меня из-за этого глобального загрязнения повышенный гемоглобин, вся семья страдает повышенным давлением, у моей тети злокачественная опухоль, и словно нам этого мало, каждое утро во всех газетах: СПИД, СПИД, СПИД! И ни как в прежние времена, заразились один или пара человек, где-то в Африке, нет! СПИД у всех и везде! А вы тут полчаса полощите нам мозги своими откровениями о…

Промышленник (перебивает его, в ужасе уставив палец в Капитана, который, запрокинув голову, застыл в кресле с закрытыми глазами и приоткрытым ртом). Смотрите! Смотрите!.. Он уже! Скоро и мы…

Оба осторожно, замерев от страха, приближается к Капитану. Профессор явно глубоко потрясен, тем, что видит. Но как только они останавливаются у кресла, Капитан начинает громко и на многие голоса храпеть.

Профессор (с явным облегчением выдыхает и, глядя на Промышленника, словно мстя за пережитый ужас). Открытку! С Кариб! Самую большую из всех, что найду!

Действие второе

Третья картина

Та же сцена, несколько часов спустя. Профессор и Капитан играют в карты. Промышленник сидит в кресле, на первом плане, лицом к зрителю, смотрит вдаль, погруженный в свои мысли.

Капитан (закончив кон, подсчитывает очки). Взятки… козыри… семерка… тройка… Семь-ноль в мою пользу!

Профессор. Мои поздравления.

Капитан. Между прочим, последней картой дуплет не разбивают!

Профессор. К чему вы это? Я даже и не пытался!

Капитан. Ну, конечно! А когда сходили пятеркой и двойкой, чтобы была семерка?.. Теперь моя очередь сдавать. (Раздает карты).

Промышленник. Где вы нашли карты?

Капитан (шутя). Где-где, в холодильнике.

Профессор (Промышленнику, успокаивающе). Не слушайте его, он шутит! (Капитану). А вы думайте, что говорите. Хотите напугать его до смерти?

Капитан. В бездонном волшебном холодильнике Аладдина! Ха-ха-ха!

Профессор. Мы нашли их на стойке. Лежали под телефонным справочником Сингапура.

Промышленник. Но раньше их там не было!

Профессор. Раньше мы могли их не заметить.

Промышленник. Телефонная книга Сингапура… Вам кажется это нормально?

Капитан. А что тут ненормального? Да этих книг полным-полно!

Промышленник. В Сингапуре!

Игроки не реагируют.

(Громче). В Сингапуре!

Капитан. Простите… вы нам мешаете.

Профессор. Почему бы и вам не присесть с нами?

Промышленник. Играть втроем?

Капитан. А что? Сыграем в три семерки с вылетом!

Промышленник (взрываясь). Оставьте меня в покое! (Вскакивает, идет к стойке, что-то ищет, находит черную толстую книгу, напоминающую Библию, возвращается с ней в кресло, углубляется в чтение).

Капитан (подводя итог кона). Взятки… козыри… семерка и тройка. Опять верх мой: семь-ноль!

Профессор. Вам сегодня везет.

Капитан. Это не везенье, а мастерство. Я думаю, а вы спите. Ваш ход, а вы даже не пытаетесь разбить пару.

Профессор. А где вы видели пару!

Капитан. Как где?! А шестерка с тузом в четвертом заходе! У вас же семерка была на руках!

Профессор. Зачем рисковать, если в прикупе была четверка?

Капитан. Какая четверка? Все четверки уже ушли!

Профессор. Нет! Я прекрасно помню, оставалась еще одна!

Капитан. Оставалась. У вас на руках.

Профессор. А-а, ну да…

Капитан. Ну, вы, яйцеголовые, даете! Вроде, мозги тренированные, а в карты играете, как последние дебилы! Учитесь, учитесь, а память куриная. (Промышленнику, который сидит, погрузившись в чтение). А у вас, промышлен-ников, как с памятью? Эй, это я вам!.. Он что, молится что ли?

Профессор. Не приставайте к нему… Какой счет?

Капитан. Сорок семь – ноль. Играем дальше?

Профессор. Ладно, сдавайте. Попытаюсь выиграть у вас хоть одно очко.

Капитан (сдав карты, делает ход). Можно я вам кое-что скажу по секрету?

Профессор. Скажите.

Капитан. А вы не обидитесь?

Профессор. Думаю, не обижусь.

Капитан. Предупреждаю, у нас, у военных юмор, скажем так… немного грубоват.

Профессор. Кто ж этого не знает.

Капитан. Значит, можно?

Профессор. Валяйте.

Капитан. Но если вы все-таки обидитесь, заранее прошу прощения.

Профессор. Хватит меня интриговать. Говорите, наконец!

Капитан. Ладно. Так вот, если вы хотите выиграть у меня, хотя бы очко, вам нужно играть со мной не в то, во что мы играем, а в хвост кошачий.

Профессор. Не понял…

Капитан. Или в крыло мушиное!

Профессор. Вы это о чем?..

Капитан. Или в клюв соколиный!

Профессор ошарашено смотрит на Капитана.

В общем, во что угодно, только не в карты, потому что в них вы играете как хрен собачий!.. Ха-ха! Шутка!

Профессор. Да уж! Очень смешная.

Капитан. Вам понравилась? Правда, классная? И довольно остроумная, если подумать. Все кругом принимают военных за тупиц, лишенных чувства юмора. А это совсем не так. На самом деле те, кто знает армейские нравы, могут подтвердить, что в армии кипит жизнь, в которой много веселья и шуток… даже перед лицом смерти! (Умолкает, следя за реакцией Промышленника, но тот, кажется, даже не слышал его). Нет, точно, молится.

Профессор. Тссс, оставьте его в покое!..

Капитан. Надо же так перепугаться!

Профессор. Тссс!

Промышленник. Я все слышу. Слышу. И не вижу повода для шуток, дорогой наш сапог с усами! Вам бы тоже стоило помолиться. О том, чтобы не случилось того, о чем говорил я. Хотел бы я посмотреть на вас, если вдруг из этой двери, или из любой другой войдет… или с потолка, или, черт знает, откуда еще, спустится некто…

Капитан. Некто кто?

Промышленник. Некто – это некто!

Капитан. Да кто он, ваш некто, дьявол вас побери!

Промышленник. Тот, кого я имею в виду!

Капитан. И кого вы имеете в виду?

Профессор (показывая вверх). Некто…

Капитан. Бог, что ли? Так и скажите! Небось не черт, которого вы помянуть не испугались… А то: некто, некто… Запомните раз и навсегда, во-первых: в эту вашу хренотень, которую вы стараетесь вбить нам в головы, что мы уже умерли и сидим тут в ожидании таможенного контроля на тот свет, я не верю. Во-вторых: даже если я и умер, не вижу никакой разницы между мною мертвым и мною живым. И третье: допустим, в любую минуту здесь появится ваш некто. И что с того? Что с нами случится?

Промышленник. Как что случится? Он будет нас судить!

Капитан. Да сколько угодно! «Мне нечего декларировать, синьор таможенник. В моем багаже нет ничего запретного».

Промышленник. Прикидываетесь, что не понимаете, о чем речь? Что значит: «в моем багаже нет ничего запретного».

Капитан. А то и значит, что в своей жизни я не сделал ничего такого, о чем должен сожалеть, или за что меня надо наказывать. Я всегда честно исполнял свой долг, не крал, никому не причинял зла, даже в военное время, потому что в боевых действиях не участвовал. Я делал все то, что должен был делать, и что ожидали от такого человека как я.

Промышленник. И ни разу ни капли сомнения?

Капитан. Ни разу. Сомнения не предусмотрены армейским уставом. Это занятие для барышень и философов…

Промышленник. То есть, ваша совесть чиста!

Капитан (смотрит на часы). Уже четыре ноль-ноль. Утра. До сих пор была чиста.

Промышленник. Нет, он меня доконает!

Капитан. А когда он явится, я скажу ему: «Бог Отец, если ты ждал от меня большего, чем я смог сделать, тебе надо было создать меня немного другим! Ты хотел, чтобы я стал святым, героем, великим человеком? Так и надо было создавать меня святым, героем, великим человеком!»

Промышленник. Это он должен был сделать вас таким?!

Капитан. А кто же еще?

Промышленник. Да вы безумец!

Профессор. Одну минуточку, погодите! Мне кажется, капитан уловил самую суть вопроса. Я имею в виду фундаментальный, ключевой вопрос свободного выбора.

Капитан. Взятки… козыри… семерка… и тройка! Семь-ноль в мою пользу!

Профессор. Ладно-ладно, сдаюсь. На этом закончим.

Капитан. В следующий раз, если захотите сыграть, готовьте денежки. За обучение надо платить! Ха-ха-ха!

Профессор. У капитана есть свое, определенное видение проблемы. Позволю заметить, что я не разделяю ни его, ни вашей точки зрения. Согласен, все, что с нами происходит, и правда, выглядит странно. И если мы, как вы полагаете, умерли… если эта комната, скажем так… приемная того света… что ж, я не протестую… я это безропотно принимаю… (Произносит фразу с нарастающей громкостью, словно желая донести сказанное до ушей адресата, находящегося где-то очень-очень высоко. Затем, опомнившись, говорит нормальным голосом). Естественно, все это надо понимать условно. Но, как бы то ни было…

Промышленник. И что, как бы то ни было…?

Профессор. Как бы то ни было, я тоже не очень-то нагрешил в своей жизни. И у меня, прямо скажем, совесть чиста.

Промышленник. Если вы о совести, то моя – чище не бывает.

Капитан. Что вы говорите! А глядя на вас, этого не скажешь. Вздрюченный какой-то, нервный, дерганный, обзываетесь: «маньяк», «безумец», «он меня доконает»!..

Промышленник. Это вы меня доконаете! Вы! Вы! Своей тупостью бегемота, сидящего в теплой речке по самые ноздри! Что вы тут несли? «В моем багаже нет ничего запретного». И этот ваш казарменный, извини-те за выражение, юмор! У вас, точно, с головой не все в порядке!

Капитан. Не понимаю, что вы так завелись. Чего такого я сказал?

Промышленник. Вы сказали: в том, что вы прожили жизнь ни героем или великим человеком, виноват тот, кто не создал вас ни героем, ни великим человеком.

Капитан. Что-то не помню, чтобы я говорил о чьей-то вине.

Профессор. Я подтверждаю, ничего подобного он не говорил. Капитан лишь констатировал фактическое положение вещей.

Капитан. Вот именно.

Промышленник. Но так можно оправдать любого негодяя! Например, Гитлера или Сталина. По-вашему, не создай их такими моральными уродами, они никогда бы не натворили столько мерзостей?

Капитан. Уверен. Вы можете это опровергнуть? Профессор, объясните вы ему.

Профессор. Это неопровержимо. И, простите за тавтологию, невозможно опровергнуть.

Капитан. У меня есть кузен, его зовут Адольф, он невысокий, с усиками, а если зачесать волосы на лоб, будет вылитый Гитлер. Но он ни за какие коврижки не сделает того, что натворил фюрер. Он живет на небольшую ренту, его не интересуют ни карьера, ни женщины, и все свои доходы он тратит на путешествия. А все почему?

Промышленник. Что почему?

Капитан. Почему он не наделал мерзостей, какие натворил Гитлер.

Промышленник. Ну и почему?

Капитан. Потому что ваш «некто» сделал его другим… из другого теста.

Промышленник. Он меня доконает!

Капитан. Чем? Неужели это так трудно понять?

Промышленник. Вас послушать, так долой все законы, суды, ответственность! Убьешь жену и говоришь: «я не виноват, меня таким сотворили!» Вот вы скажите, если в вашей армии солдат заедет кулаком в физиономию полковнику, что случится? Проглотят и посочувствуют солдату: бедняжка, он же не виноват, его таким создали? Или… что там у вас полагается за такое?

Капитан. Полевой суд, тюрьма, а может, и расстрел.

Промышленник. Разве можно расстреливать невиновного?

Капитан. Но это же совсем другое дело! Армейский полковник это вам никакой-то ваш «некто»! Полковник не несет никакой ответственности за то, каким сотворен каждый солдат. И армия тоже. Поэтому, если солдат заедет мне кулаком в нос, и скажет: «знаете, я так сотворен», я ему отвечу: «замечательно, а я сотворен иначе», и прикажу поставить его к стенке.

Промышленник. Но это же!..

Капитан. Это ничья. Один-один, и мяч на центр поля.

Промышленник. Нет, я его не вынесу!

Профессор. А, согласитесь, забавная аргументация.

Капитан. А этому вашему «некто», дорогой синьор, можно сказать не только: «знаешь, я таким создан», а еще и добавить: «это ты меня таким сотворил». Интересно, что он на это ответит.

Промышленник (задумавшись). Что ответит?

Капитан. Да ничего он не ответит. Нечего ему отвечать. На такое нет ответа. Он конечно всемогущий, совершенный, добрый, всеведущий и, бог знает, какой еще! Он создал твердь и небеса, с которых без его воли не упадет ни один листик… Значит, если кто-то на земле убьет свою жену, кто виноват? Листик, не туда упавший? А листики кто бросает?

Пауза.

Профессор. Стоп, стоп, стоп! Куда-то вас не туда понесло… Здесь вы немного преувеличиваете… Я бы, например, поискал другую аргументацию… более соответствующую…

Капитан. Не вижу необходимости.

Профессор. Э, нет, простите. Да, вы правы, каждый из нас сотворен по-своему, но вы же не будете отрицать, что в тех обстоятельствах, в которых мы родились и существуем, каждый из нас имеет определенные возможности выбора – стать тем или иным. Вот, к примеру, этот синьор, он промышленник, и, наверняка, как все промышленники химичит с налогами…

Промышленник (возмущенно). Я химичу?!

Профессор. Неужели платите всё?

Промышленник. Разумеется!

Профессор. Неужели, всё?

Капитан. До последнего евро?!

Промышленник. Ну… Не всегда.

Профессор. А если бы у вас было желание… платить полностью, ничего не утаивая?

Промышленник. Тогда, конечно.

Профессор. И что вас от этого удерживает? Что-то, что сильнее вас? Что-то непреодолимое?

Промышленник. Не знаю… Нет…

Профессор. И это при том, что вам хорошо известно: уклоняться от налогов – себе дороже. Заплатил, и спишь спокойно!

Промышленник. Ну… в общем… да. Спорить не буду.

Профессор. Что и требовалось доказать! Если кто-то не платит налоги, то в этом виноват ни «некто», а исключительно тот, кто не платит.

Промышленник. К вашему сведению, я с большой охотой платил бы налоги, если бы, во-первых: их платили все, а во-вторых: если бы наше дорогое государство не тратило их, черт знает, на что! Признаю, я действительно стараюсь… минимизировать свои налоги. Но у меня никогда язык не повернулся бы обвинить в этом кого-то, кроме себя самого. На этом всё. У меня нет желания обсуждать дальше эту тему. (Берет со стойки толстенный том телефонной книги Сингапура и усаживается в кресло).

Капитан. Не понимаю, что вас так задело… Такое впечатление, что я вас чем-то смертельно обидел… Если так, пардон!

Профессор (после паузы). Я, признаться, тоже не плачу ни евро налогов с моих частных уроков. Хотя порой зарабатываю ими довольно прилично.

Капитан. Это понятно! Известная троица «Три П»!

Профессор. Три П?

Капитан. Попы, профессора и проститутки! Ха-ха-ха! Надеюсь, хоть вы не обиделись.

Профессор. А на что тут обижаться…

Капитан. Ну… казарменный юмор и все такое…

Профессор. Хотя, должен признать, что я мог бы прекрасно платить все налоги.

Капитан. И куда она у вас подевалась?

Профессор. Откуда мне знать? Вероятно, вся уходит на заботу о моей семье.

Капитан. Это вы так сильно заботитесь о семейных интересах?

Профессор. Что поделать? У меня такой характер!

Капитан. А вы не пробовали его менять?

Профессор. Зачем? Раз уж я таким создан, то…

Капитан. Ага! Вы таким созданы! Если бы у вас был другой характер, вы меньше бы пеклись о своих интересах, и у вас была бы достаточно силы воли, чтобы платить налоги! Но в таком случае, вы были бы совсем другим человеком и этот наш разговор никогда бы не состоялся!

Профессор разводит руками, не найдя, что возразить.

Промышленник (отрываясь от чтения телефонной книги). Значит, по-вашему, что ни сделай, все правильно, все хорошо?

Капитан (напевая). Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо-о-о!

Промышленник. От ваших нравоучений профессор не изменится в лучшую сторону.

Капитан. Я на это и не рассчитываю. Если бы такое было возможно, он стал бы просто другим.

Промышленник. А значит, этот мир…

Капитан (перебивая). … есть лучший из миров. Это не мои слова. Автора не знаю…

Профессор. Это сказал Вольтер. Устами своего героя.

Капитан. Лично я с ним абсолютно согласен. И с тем, и с другим.

Промышленник. Впервые в жизни встречаюсь с подобным видом оптимизма, таким идиотским, таким отвратительным, таким…

Капитан (явно цитируя кого-то). Если не можешь лечь в постель с самой красивой женщиной на свете, представь себе, что лежащая с тобой в постели женщина и есть самая красивая на свете!

Промышленник (Профессору). Слышали! (Капитану, начиная кипятиться). А это кто сказал? Какой-нибудь слепец?

Капитан. Это сказал мой дядя, который в свои девяноста не знал, что такое очки.

Промышленник (распаляясь). Значит, «представить себе», да? А как быть утром? А днем, при ярком свете? Или ночью, когда она встанет в ванную комнату, и включит свет?.. (С отчаянием в голосе). Господи, о чем я спорю! И почему вообще я с разговариваю с этим типом!

Капитан. А что еще остается делать, чтобы убить время!

Промышленник. Это единственное, что может служить оправданием… Слава Богу, ни слова больше о смерти и мертвецах…

Капитан. Пардон, пардон! Честно говоря, не понимаю, почему эта тема, вгоняет вас в такой пессимизм…

Промышленник не отвечает, листает телефонную книгу.

(напевая «Вернись в Сорренто»). Так прекрасна даль морская/ И влечет она сверкая/ Сердце нежа и лаская/ Словно взор твой дорогой…

Профессор (Капитану). Но и вы… вы ведь тоже не такой оптимист, каким хотите казаться, не так ли? Утверждение, что этот мир – лучший из миров… скажем так, в какой-то мере двусмысленно.

Капитан (продолжая напевать). Слышны в рощах апельсинных/ Звуки трелей соловьиных/ Ярко ночь благоухает/ Звезды светятся вокруг…

Профессор. Судите сами. Можно произнести эту фразу так (с восторженным пафосом): этот мир – самый лучший из миров! Да-да, друзья, братья, товарищи! Из всего бесконечного многообразия миров судьба подарила нам самый лучший!.. А можно иначе (похоронным тоном): ничего не поделаешь, синьоры! Этот дерьмовый мир, в котором живем, – самый лучший из всех возможных. Поэтому не надейтесь, что в наших силах его улучшить. Аллес капут!.. Ну? Что вы на это скажете?

Капитан. А что я могу сказать! Если кому-то захочется сделать свою жизнь сложнее, чем она есть на самом деле… Знаете, что ему скажут на это в казарме?

Промышленник. Пошлют к такой-то матери!

Капитан. Видите, даже он знает.

Промышленник. Мне вот интересно, это так необходимо – говорить, говорить, говорить… Ведь если потом кто-нибудь спросит, о чем мы тут все время болтали, вряд ли кто-нибудь из нас вспомнит, о чем. Чешем языками попусту, и всё. К тому же, вы мешаете. Из-за вашей болтовни я не могу сосредоточиться и прочитать хотя бы строчку!

Капитан. Ясное дело! Нет литературы, сложнее телефонной книги! Ха-ха! Куча действующих лиц, да еще у многих из них одинаковые фамилии.

Промышленник, в сердцах захлопывает справочник, вскакивает и уходит в ванную комнату.

Никак опять обиделся!

Профессор. Не думаю. Просто нервничает немного.

Капитан. Еще бы не нервничать! Вбил себе в башку, что умер, вот его и трясет. Ко всему надо относиться спокойнее. Умер, не умер, держи себя в руках. Еще первый день не прошел, а он так разнервничался. А впереди целая вечность… (Напевает из «Санта Лючия»). Вечер над морем/ Полон истомы/ Тихо мы вторим песней знакомой/ О, мой Неаполь, дали родные/ Санта Лючия, Санта…

Профессор. Вы не могли бы помолчать, минуточку. (Подходит к телефону, поднимает трубку, слушает). Н-да, глухо. Нет гудка.

Капитан. А кому вы собирались звонить?

Профессор. Жене.

Капитан. В такое время?

Профессор. Да. Хотел спросить, я дома или нет.

Капитан. Вижу и вы заразились от нашего друга. Это уже эпидемия.

Внезапно звонит телефон. Оба замирают. Дверь ванной комнаты распахивается, из-за нее выглядывает Промышленник и тоже замирает, как парализованный. Телефон звонит и звонит.

Промышленник. Кто-нибудь, наконец, ответит или нет?

Капитан. Это не меня, я не жду звонка.

Профессор. Почему бы вам этого не сделать? Ответьте.

Пауза. Еще пара звонков и телефон умолкает.

Промышленник. Ну вот! Неужели, черт побери, было так трудно снять трубку?

Профессор. Взяли бы и сняли.

Промышленник. Но вы были ближе к телефону, чем я!

Профессор. Ну и что? Зато вас это волновало больше, чем нас обоих!

Промышленник. По-вашему, это причина бросаться к телефону?

Профессор. А разве нет? Вы волнуетесь, он (показывает на

Капитана) …спокоен, а я вовсе не причем… Так что, если и есть кто-то, кто должен снимать трубку…

Неожиданно телефон звонит снова.

Капитан. Ладно, не спорьте, я отвечу. Смотрите и учитесь! Рыцарь без страха и упрека отвечает по телефону! Вот он снимает трубку. (Поднимает трубку). И говорит (громовым голосом): «Алло! Фирма „Инфомак“, пансион „Аврора“, издательство „Минервини“ – на выбор!.. Кого?… Нет, мои соболезнования, здесь таких нет, вы ошиблись номером… Не извиняйтесь, бывает… Да, вы правы, поздновато… Нет-нет, вы нас не разбудили… И вам того же». (Кладет рубку). Ошибся номером, хотел поговорить с каким-то Коласкони.

Промышленник. А первый звонок?

Капитан. Первый? Так это тоже был он. Никто не ответил, вот он и перезвонил.

Профессор. Он вам лично так сказал?

Капитан. Нет, но это же логично.

Промышленник. Не вижу никакой логики.

Капитан. Люди часто перезванивают, когда не дозвонятся с первого раза.

Промышленник. Это был не он! Не он!

Капитан. Простите, вам откуда это знать? Вы же не снимали трубку.

Промышленник. Невозможно ошибиться два раза подряд!

Капитан. Да? А как же Евангелие, где говорится, что самый святой из всех

святых ошибается семь раз на дню?

Промышленник (распаляясь). Да, но ошибиться можно случайно. Человек случайно набирает тройку вместо четверки или девятку вместо восьмерки. И если он перезванивает снова, вероятность одной и той же ошибки минимальная. Он, конечно, может ошибиться и еще раз, но вряд ли попадет дважды в одно и то же место. Чтобы набрать номер правильно есть только один способ – правильно его набрать, а вот ошибиться при наборе – бесконечное множество.

Капитан. Как вы сказали? Чтобы набрать номер правильно есть только один способ – правильно его набрать…

Промышленник. И великое множество способов сделать ошибку. Так оно и есть!

Капитан. Простите, но ваше утверждение – полная чушь! Если бы было так, как вы говорите, люди постоянно ошибались бы с набором номера. А они в абсолютном большинстве случаев, попадают туда, куда надо.

Промышленник. Господи! Как он меня достал!!

Капитан. Профессор, скажите вы: я не прав?

Профессор. Не могу сказать… Я в технике не разбираюсь. Я преподаю литературу.

Капитан. Ладно, если сейчас он перезвонит, мы его об этом спросим.

Профессор. Пить хочется. (Подходит к бару-холодильнику). Выпьете что-нибудь?

Капитан. Нет, спасибо.

Профессор (Промышленнику). А вы?

Промышленник не отвечает. Он сидит, прижимая руку к сердцу и жадно хватает воздух открытым ртом. На коленях телефонный справочник.

Синьор!.. Что с вами? Вам плохо?

Профессор и Капитан бросаются к нему, чтобы помочь.

Капитан. Быстро… быстро… ему надо что-то быстродействующее!

Профессор. В ванной, кажется, есть аптечка с лекарствами.

Капитан. К черту лекарства! В баре должен быть коньяк! Коньяк – всем лекарствам лекарство!

Профессор. Но в холодильнике не было конь… (Замирает на полуслове, бросается к холодильнику, и достает оттуда бутылку коньяка и рюмку).

Капитан. Синьор!.. Синьор!.. (Протягивает ему рюмку с коньяком, налитым Профессором). Наполеон. Пять звездочек! Выпейте. Он вас мгновенно приведет в чувство.

Промышленник. Нет… нет…

Профессор. Что с вами случилось? Приступ?

Промышленник (едва шевеля языком, тычет пальцем в телефонную книгу). Здесь… в книге…

Профессор. И что в ней вас так потрясло?

Промышленник. Список… телефонов…

Капитан. Удивительное дело! В телефонной книге список телефонов!

Профессор. Это телефонный справочник Сингапура?

Капитан утвердительно кивает головой.

И в чем дело? Что такого необычного вы нашли в телефонном справочнике Сингапура?

Не в силах вымолвить ни слова, Промышленник с гримасой ужаса, несколько раз бьет себя в грудь указательным пальцем правой руки.

Капитан. Вы? И что?

Промышленник (чуть-чуть отдышавшись). Я!.. Там я! Понимаете?.. В телефонной книге Сингапура – я! Мое имя, моя фамилия… В Сингапуре…

Профессор (помахивая рукой перед глазами Промышленника). Вы бредите?

Промышленник (взрываясь). Какой, к дьяволу, бред! В сингапурской телефонной книге – мое имя и фамилия!

Профессор. Успокойтесь, не нервничайте так… Это безусловно совпадение…

Промышленник (трагическим тоном). Увы, профессор! Это не совпадение. Это доказательство!

Капитан. У вас случайно нет дома в Сингапуре… или квартиры? Нет? Так о чем вам беспокоиться?

Промышленник. Это доказательство, профессор! И это вовсе не телефонная книга Сингапура! Это последняя жестокая шутка кого-то, кто издевается над нами… Это список имен… на день, на неделю или на месяц… А имена… смотрите, англичане, французы, немцы…

Профессор. А что удивительного? Как известно, в Сингапуре кто только не живет! Крупный интернациональный мегаполис….

Промышленник. Да прекратите вы, ради Бога1 Помолчите! Все, кто упомянут в сингапурском списке, это те… кого уже нет ни в одной другой части света… Потому что их больше не существует… они все мертвы, понятно? Они умерли! И я среди них я! Я!!

Капитан забирает у него книгу, отходит в сторону и листает ее.

Капитан (с торжествующей улыбкой). Ну, конечно! И чего так пугаться!

Смотрите, здесь есть даже тип, с такой же фамилией, как у меня!

Промышленник с горькой усмешкой закрывает глаза. Профессор подскакивает к Капитану и буквально вырывает книгу у него из рук.

Профессор. Ну-ка, дайте посмотреть! (Лихорадочно листает книгу, бормоча под нос). Саппонаро… Саппонаро… с двумя «п»! Саади… Сабянин… Савонарола… Сенсанс… Нет! Саппонаро здесь нет! (Склоняется к Промышленнику, трясет его за рукав). Так что, успокойтесь… еще не вечер… Вы слышали? Меня в списке нет!

Капитан (забирает у него книгу, не спеша листает ее). Как вас зовут, профессор?

Профессор. Меня? Витторио. А что?

Капитан. Витторио… Витторио… А то! Вот и вы! Витторио Саппонаро, с двумя «п»… Ошибка редакторов, перепутали имя и фамилию… Видали? Нет проблем, каких бы не могла решить армия! Без всяких ваших институтов-университетов!

Промышленник. Да заткнитесь же вы, ради Бога! Замолчите! Не то я задушу вас собственными руками!

Капитан. А это уже, простите, просто бессмыслица! Если мы действительно, по вашему утверждению, уже умерли, какой смысл меня душить?

Пауза.

Промышленник. Упражняетесь в остроумии, капитан. Смотрите, дошутитесь. Вы помните, я брал Библию? Открыл ее наугад, зажмурился и ткнул пальцем в страницу, а когда открыл глаза, прочитал строчку, на которую указывал палец: «И я приду аки тать в нощи». Ночь еще не закончилась…

Пауза.

Капитан. Ну и кто должен сюда заявиться «аки тать»?

Профессор. Тсссс! Тихо!

Все трое замирают. Промышленник, сжавшись от ужаса. Профессор в тревоге и растерянности. Капитан как всегда спокоен. Сначала тихо, затем все громче слышится стук в потолок, будто кто-то ударяет палкой по дереву, как в древнегреческих театрах возвещали о начале спектакля. Неожиданно люк в потолке откидывается, подняв кучу пыли. Спустя некоторое время из люка вылетает половая тряпка, за ней следует щетка и старая сумка. Промышленник падает на колени, и на сцене мгновенно гаснет свет.

Четвертая картина

Отступ в конец третьей картины: люк распахивается, из него вылетает половая тряпка, за ней следует щетка и старая сумка. Промышленник падает на колени. Вся троица в оцепенении не спускает с люка глаз. Затем из люка появляется лестница, по которой с трудом спускается неряшливо одетая женщина: в руке у нее ведро, на ней какая-то выцветшая разноцветнаяхламида, напоминающая домашний халат, голова повязана платком, под которым угадываются бигуди. Она останавливается возле ведра, берет его в руки, видит, что в нем мало воды, смотрит, где бы долить, и замечает нашу троицу, которая, с изумлением пялится на нее.

Уборщица. Ой!.. Здравствуйте…

Профессор (после паузы, осторожно). Здравствуйте.

Уборщица. Мне тут надо порядок навести… (Огладывается по сторонам). Где бы я могла воды налить?

Капитан (галантно, с готовностью). Простите?..

Уборщица. Сортир у вас где?

Капитан (показывает рукой на дверь ванной комнаты). Там.

Уборщица (с ведром в руке идет к ванную комнату). Надо ж так пол изгваздать! (Проходя мимо Промышленника). Сейчас мыть буду, так что штаны берегите! (Скрывается в ванной комнате).

Промышленник (поднимаясь с колен и прижимая руку к сердцу, опускается в кресло). Эта… вы ее видели?.. Это кто?

Капитан. По-моему, здешняя уборщица.

Профессор. Судя по всему, да, вне всякого сомнения, это уборщица.

Промышленник. Вы обратили внимание на ее слова? «Мне тут надо порядок навести!»

Капитан. А что в этом особенного? Она же уборщица!

Промышленник. Нет, все не так просто!.. Эта фраза может означать очень многое… (С пафосом многозначительно повторяет). «Мне тут надо порядок навести!»

Капитан. Но она не так все произнесла, она ж не актриса. Она просто сказала: «мне здесь надо порядок навести».

Промышленник (цитирует): «И придет судить живых и мертвых…»

Профессор. Уборщица?!

Капитан (хмыкнув). О, Господи!

Промышленник. Тссс!

Капитан. И чем эта фраза произвела на вас такое впечатление? Ну, сказала она (передразнивая Промышленника): «мне надо здесь порядок навести». Зато сразу же после спросила: «где у вас сортир?»

Промышленник. Вот именно! (Продолжает цитату из Библии): «И придет судить живых и мертвых… и выметет вон…»

Капитан. Всем руки вверх! Настал Судный день!

Профессор. Но если без шуток, она же женщина. Женщина, синьор! Тогда как в традициях, и не только западных… тот «некто», которого вы сейчас имеете в виду, всегда мужского пола.

Промышленник. Да, но Господь одновременно и Отец, и Мать! Так сказал Папа!

Профессор. Какой из них?

Промышленник. Иоанн Павел Первый.

Капитан (развеселившись). Откуда он это узнал? Он и папой-то был всего пару месяцев. А потом: бац! И умер. Небось, за это откровение и поплатился.

Промышленник. Вы безумец! Безумец и невежда!

Профессор (Капитану). Вы меня простите, но вынужден согласиться с синьором. Высмеивать убеждения других – дурной тон.

Капитан. Но я… ах, черт!.. Я не хотел его обидеть. (Промышленнику, щелкая каблуками). Искренне раскаиваюсь и прошу меня простить. Вы же знаете, мы, армейцы воспитывались в казармах… К тому же, я и вообразить не мог, что вы настолько глубоко верующий…

Промышленник (сухо). К вашему сведению, я вовсе не верующий, я агностик, а еще точнее, я атеист. (Пауза). Правда, в нормальных условиях… днем… Но я всегда считал, что человек имеет право менять свои убеждения… скажем, с возрастом… старея…

Капитан. Я еще в призывном возрасте понял, что в Бога лучше верить. Тем более, что это бесплатно!

Профессор. Что касается меня, то, как современный человек с научным сознанием… я, честно говоря, никак не ощущаю присутствие Бога в истории. Мы ждем от него демонстрации какого-нибудь четкого божьего замысла… скажем, достойных наградил, недостойных наказал… А в реальности, все не так.

Капитан. В реальности, все ровно наоборот.

Профессор. Я бы возразил вам! Будь по-вашему, это было бы уже проявлением какого-то замысла. А здесь, нет! Один натворит мерзостей, а что ему за это будет, никто не скажет с уверенностью. То ли голову оторвут, то ли к ордену представят. Другой всю жизнь творит добро, и что? Кто-нибудь знает, чем все для него кончится? Может пасть под ударами судьбы, а может дожить до конца дней в уважении и без больших неприятностей. Проведение слепо! Правы были древние, говоря, что боги слишком привередливы. Мне кажется, это объясняет все, что происходит в нашей жизни, лучше любого провидения. Так и живем, полагаясь на авось, да на удачу…

Капитан. Полагаться на удачу может только хрен собачий! Совсем как вы, когда в карты играете!.. О, пардон! Не желал обидеть!..

Открывается дверь ванной, появляется Уборщица с ведром в руке.

Уборщица. Кто-нибудь видел флакон с «Фери»?

Профессор. Что видел?

Уборщица. «Фери».

Профессор. А что это такое?

Уборщица. Моющее средство.

Профессор. Нет… я не видел.

Капитан. Я тоже.

Уборщица (Промышленнику). А вы?

Не говоря ни слова, тот уверенно подходит к бару-холодильнику, открывает его и достает флакон, который протягивает Уборщице торжественным жестом, кажется еще немного и он преклонит колено. Уборщица явно польщенная, с легким кокетством принимает флакон.

Благодарю вас. (Выливает из флакона немного жидкости в ведро и возвращается в ванную комнату. На пороге оборачивается). Вы тут, небось, из-за учений застряли?

Мужчины утвердительно кивают.

Сачкануть решили? Ну ничего, недолго осталось, скоро отбой. (Скрывается в ванной, оставив дверь открытой.)

На сказанное ею, каждый из мужчин отреагировал по-своему.

Капитан (зевнув, тихо запел «Санта Лючию»): Яхта как лебедь/ Вдаль уплывает/ Звезды… (но замолкает под осуждающим взглядом Промышленника и жестом просит у него прощения).

Из ванной комнаты донесся звук спускаемой воды.

Пауза.

Появляется Уборщица берет щетку и начинает протирать пол, напевая себе под нос первые такты шубертовской «Аве Мария» Промышленник, робко, с закрытым ртом подхватывает мелодию. Женщина, продолжая работать, с удивлением замолкает. Промышленник тоже.

Пауза.

Уборщица (останавливается, давая себе короткую передышку. Словно продолжая разговор с кем-то). Да-да, так и есть! Пашешь без продыху шесть дней в неделю, с одним выходным! А у всех, кто здесь работает – два! Если кто прогуляет – никто и не заметит! А я разок не выйду – тут все остановится!

Пауза.

Промышленник (осторожно подходит к ней, с видом мученика). Я могу чем-нибудь помочь вам?

Уборщица (на миг опешив). А то! Нате! (Сует ему в руки щетку). Пол протереть сможете?

Капитан (явно веселясь). Еще как сможет! (Вновь осекается под испепеляющим взглядом Промышленника). Пардон, пардон!

Уборщица. А вы военный. Угадала?

Промышленник (почти с ненавистью). На физиономии написано. Он целый капитан.

Пауза.

Профессор. А знаете… я тоже охотно поделал бы что-нибудь… Не сидеть же сложа руки…

Уборщица. Окна мыть умеете?

Профессор (хихикнув). Если для этого достаточно университетского диплома…

Уборщица (протягивает ему тряпку). Ученый, что ли?

Профессор. Профессор.

Уборщица (Промышленнику). А вы?

Промышленник. У меня небольшая фабрика.

Капитан. Синьора, традиционная офицерская галантность не позволяет мне бездельничать в присутствии работающей дамы. Пардон, пардон! Я в вашем распоряжении.

Уборщица. Тогда, за вами пыль. (Вручает ему тряпку). Спасибо, вы очень любезны… А я малость передохну… Я ведь не такая молодая, как выгляжу. Иногда мне кажется, что я родилась вечность назад, и что до меня на свете вообще никого не было… (Подходит к бару, открывает его). Глоток хорошего вина мне не повредит. (Достает бутылку и стакан, наполняет его до краев, садится в кресло).

Мужчины с усердием работают: Промышленник возит щеткой по полу. Капитан стирает пыль с мебели, Профессор, забравшись ногами на стул, протирает окна.

Пауза.

Промышленник (водя щеткой у самого кресла, в котором устроилась Уборщица, исповедальным тоном). Я… чего скрывать, иногда изменял жене… Потом замаливал грехи. Но не в церкви, в церковь я ходил редко… на исповеди в последний раз был за день до свадьбы. Бывало, клял последними словами попов, хотя, уверен, в некоторых случаях вы бы меня за это не осудили… Кого еще терпеть не могу, так это негров… и мулатов. Умом понимаю, что это неправильно, и даже ругаю себя за это… А что до налогов… если получается утаить хоть пару евро, уж не поленюсь. Но вот чего старался никогда не делать – никому не причинять зла… по крайней мере, сознательно… Правда, однажды уволил двадцать рабочих, а мог бы этого и не делать … (Немного подумав). Конечно, мог бы и не увольнять.

Уборщица. С моим сыном так же обошлись.

Промышленник. Уволили?

Уборщица. Самым подлым образом. Сначала чуть ли ни на руках носили, кричали, какой он талантливый, отзывчивый, все на себя берет, а потом, вдруг – раз, и коленом под зад!

Промышленник. Сын… единственный?

Уборщица утвердительно кивает.

Мои сожаления. Хочется надеяться, что он не из тех двадцати, которых я уволил.

Уборщица. Ах, дорогой синьор, у каждого уволенного рабочего есть свой хозяин, который его увольняет! Вы никогда об этом не задумывались?

Промышленник. Теперь задумался.

Уборщица. Опоздали! Что только не пришлось вынести моему сыну… прямо-таки на кресте распинали…

Промышленник. И он что? Он… (Взглядом и палкой щетки показывает вверх).

Уборщица (не понимает). Что-что?

Промышленник. Нет… ничего… ничего.

Пауза.

Все работают. Промышленник бросает вопросительно-повелительный взгляд на Капитана.

Капитан. Я? А что вы хотите, чтобы я сказал?.. Про свою жизнь?.. Пожалуйста. В армию я пошел, когда мне исполнилось двадцать четыре… влюбился в одну… в одну девушку, красивую, или мне тогда так казалось. Любили друг друга до безумия, собирались пожениться, но ни у кого из нас не было ни гроша. Единственный способ, чтобы сделать это честно… как предписывает пятая заповедь … или нет? Шестая?..

Промышленник (нетерпеливо). Мы поняли, поняли, продолжайте!

Капитан. Так что, оставалось только одно – завербоваться в армию: надежная служба, гарантированное жалование, столовское питание… Жизнь на всем готовом, за что нас, военных, многие считают дармоедами. Ничем особенным не выделялся, но службу нес честно… и не знаю, чем бы еще в жизни я мог бы заняться… В общем, как говорится, кем был сотворен, тем и прожил!

Пауза.

Все смотрят на Профессора.

Профессор (смущенно). А я… (Решительно). Я отказываюсь от шаблонов! Поэтому телеграфно! Я человек научного мышления. Точка. Я знаю, что торчу здесь, так как, двоеточие, написав книгу, послав ее в издательство «Минервини» и получив от него согласие на ее публикацию, я явился за гранками книги и оказался застигнутым там, то есть, здесь, неожиданно начавшимися учениями по защите окружающей среды от загрязнения. Конец абзаца. Точка. Я не вздорная баба, не дикарь. Восклицательный знак. Я никогда не читаю гороскопов и абсолютно убежден, что все, что происходит в этом мире, логично, естествен о, разумно или хотя бы объяснимо с точки зрения разума. И что впадение в банальный детерминизм столь же бессмысленно, как и обращение к самой абстрактной метафизике. Поэтому я считаю, что такие понятия, как «случайность» априори и «необходимость» апостериори… (Стул, на котором он стоял, не выдержав его эмоциональных телодвижений, ломается, и Профессор падает на пол, но мгновенно вскакивает на ноги, чтобы не дать никому перебить его или начать комментировать его речь). Да, стул сломался! Я знаю! Он мог сломаться и сломался. Это была предсказуемая возможность: стулья сделаны для того, чтобы на них сидеть, а не стоять на них ногами. Скажу больше: я уверен, что если мы подсчитаем мой вес, степень сопротивляемости сидения и износа ножек, придем к однозначному выводу: этот стул просто не мог не сломаться. Что касается меня, то я цел и невредим…

Уборщица (спокойно констатирует). Сам да, а портки порвались.

Профессор (угасающим голосом). Да, порвались. Это абсолютно нормально. Когда человек падает со стула, брюки обычно рвутся. Жалко, это мой новый костюм. Кашемировый. В какие веки повезло, заплатил за него всего двести евро на распродаже. Надеваю только в самых торжественных случаях. Вот надел на встречу с редактором. Не знаю, удастся ли теперь починить, черт бы побрал эти стулья! Лучше бы я голову разбил о стену. От одной только мысли, что придется покупать новый, выть хочется. Уфф!

Долгая пауза. Все трое возвращаются к работе. Промышленник протирает пол на первом плане. Капитан, вытирая пыль, старается подойти к нему как можно ближе.

Капитан (заговорщицким тоном). Слушайте, а хотите, я ее прямо спрошу? Чтобы прекратить терзать себя догадками…

Промышленник. Ну и о чем вы ее хотите спросить?

Капитан. Я ее спрошу: извините, вы кто такая? Или так: извините, вы – Господь Бог?

Промышленник. С ума сошли?

Капитан. А что? Вопросы вполне приличные. Может быть, и ответит.

Профессор замечает их таинственные переговоры и подходит.

Профессор. В чем дело? Что-то случилось?

Капитан. Ничего. Я сказал: хотите я ее спрошу прямо, она… у-гу-гу?… или она не у-гу-гу?. Если она нет, ну, подумает, что мы сбрендили, и плевать! А вдруг возьмет и откроет всю правду?

Профессор. Да вы что? Прекратите! Это просто смешно, синьоры!

Промышленник. Вы часто в своей жизни мыли окна?

Профессор. Нет… это в первый раз.

Промышленник. А это вы не находите смешным?

Профессор (оборачивается к Уборщице и пристально вглядывается в нее). Нет.

Промышленник. А вы что ждали, что у нее на лбу это написано?

Профессор (раздумчиво). Может, нам взять и задать ей несколько наводящих вопросов? Глядишь и проговорится.

Уборщица достает из кармана халата пачку сигарет и закуривает. Почуяв запах, все трое оборачиваются.

Уборщица. Вам дым не мешает?

Капитан. Не-е-ет!

Профессор. Курить вредно!

Уборщица (разглядывая сигарету). Да уж! Наверняка к изобретению курева дьявол руку приложил!

Промышленник. Вот! Слышали, что она сказала?

Капитан. И что такого странного она сказала?

Промышленник. А зачем ей было поминать дьявола? Ведь она могла сказать, например: «табак вреден»… или: «дым содержит в себе канцерогены»… и все такое. Все что она говорит – странно и двусмысленно, трудно понять, что она имеет в виду…

Профессор. Не слышу в ее словах ничего странного.

Капитан. Мне так понятно.

Промышленник. Ему, видите ли, всё понятно!

Капитан. Я не сказал «всё», но когда она говорит, что в курении табака без дьявола не обошлось, я прекрасно понял, почему она так сказала. Странно, что вам это непонятно.

Профессор (жестом прерывает дискуссию, поворачивается к Уборщице). А вам известно, что дым провоцирует появление раковых заболеваний?

Уборщица. Кто же этого не знает?

Промышленник (шепотом). Вот. Слышали?

Профессор. Слышали что?

Промышленник. Она ответила: кто же этого не знает! Что она этим хотела сказать?

Капитан. Что это знают все, и она в том числе.

Промышленник (неуверенно). Не знаю, сомневаюсь…

Капитан. А чего тут сомневаться? Кто же этого не знает – это ревматический вопрос…

Профессор (поморщившись). Риторический. Ри-то-рический вопрос.

Капитан. Да каким бы ни был, смысл один: я, как и все, это знаю.

Промышленник. Тогда почему так прямо и не ответить? Почему она не сказала: я знаю это? Зачем надо было городить фразу: кто же этого не знает? А затем, что она хотела сказать нам: вы что, думаете, я этого не знаю? Я? Знающий все на свете! Ибо я – Всемогущ и Всеведущ!

Профессор. А по-моему, «кто же этого не знает» – довольно банальное распространенное выражение.

Промышленник. А ее слова о том, что она работает шесть дней и лишь один – отдыхает? Как это объяснить?

Профессор. Например, тем, что их профсоюз давно не обновлял договор с работодателями.

Промышленник. А то, что если она не выйдет на работу, все здесь остановится?

Профессор. Господи, да кто из нас не считает себя незаменимым?

Промышленник. А то, что сын – единственный!

Профессор. Полно семей имеет одного сына. Я тоже единственный.

Капитан. А у меня есть сестра, только мы с ней редко видимся.

Промышленник. Как бы узнать, кем по профессии ее сын?

Профессор. Очень просто. Хотите, я ее об этом спрошу?

Промышленник. Да!

Профессор. Я могу даже конкретизировать вопрос. (Уборщице, с деланным безразличием). Извините, ваш сын случайно не плотник?

Уборщица. Нет.

Профессор (Промышленнику с победным видом). Ну!

Уборщица (после паузы). Его отец был плотник! (Себе под нос). Тот еще прохиндей!

Промышленник (растерянно). Что-то я не понял.

Уборщица (погасив сигарету, поднимается из кресла, смотрит на троицу, словно укоряя их за безделье, и принимается за работу). Я, конечно, извиняюсь, но мне скоро уходить… Если вы устали, я сама закончу.

Промышленник. Нет-нет, что вы! Нисколько не устали!

Капитан. Мне так осталось всего ничего.

Профессор. Простите, заболтались немного…

Быстро возобновляют каждый свою работу.

Уборщица. У меня еще сегодня куча дел. Как только отменят учения, сразу же убегу. Так что, пойду пока переоденусь, бигуди сниму… (Берет свою сумку и идет в ванную. На пороге останавливается, поворачивается, с удовлетворением обводит комнату глазами). Приятно иной раз увидеть… такое…

Капитан. Нравится?

Уборщица. Еще бы! Я так вижу в первый раз… чтобы наука, армия и бизнес помогали простому народу! Не было бы счастья, да учения помогли! Хоть какая-то польза от них! Да, жизнь, словно игра в карты! Но как бы то ни было, как говорится, пока лодка плывет, позволь ей плыть. (Уходит, закрывая за собой дверь).

Промышленник. Пока лодка плывет… позволь ей плыть… Это что? Послание? Указание? Вызов? Намек на что-то?.. Что она имела в виду?

Капитан. Какое послание? Это же слова из песни, которой лет сто! (Напевает, вспоминая мотив). Та-та-тата… Пока лодка плывет, позволь ей плыть… та-та-та-а…

Промышленник. Других слов у этой песни нет?

Капитан. Других не помню… Помню только эти.

Промышленник. Да, но она-то не пропела эти слова, а проговорила!

Капитан. И что с того?

Промышленник. А то, что песня тут не причем! В этих словах явно скрыт какой-то важный смысл!

Капитан. И какой, по-вашему?

Промышленник. Сам хотел бы знать, какой!

Капитан. По мне, так никого нет.

Промышленник. Ох, не нравится мне все это!

Профессор. Прошу прощения, но я хотел бы высказать кое-что…

Капитан (оживившись). Анекдот?

Профессор. Нет, кое-какое соображение.

Промышленник. Если опять что-нибудь из области разумных объяснений, то оставьте его при себе.

Капитан. Нет-нет, пусть говорит, потом мне будет что рассказать в офицерском клубе.

Профессор (Промышленнику). В определенном смысле, вы правы, речь пойдет о разумности, а точнее, о внутренней сущности некого утверждения, абстрагированного от своего контекста…

Капитан (застонав). А попроще сказать нельзя? Я же такое не смогу повторить ни за какие деньги! А уж понять!..

Профессор. Да нет же, это так просто! Покажу на примере. Фраза: «пока лодка плывет, позволь ей плыть», вполне может быть взята из какой-то дурацкой песенки. Так?

Капитан (с легкой обидой). Не такой уж дурацкой… но так.

Профессор. Отлично. Теперь слушайте. (Открывает толстый черный том, который мы уже видели в руках Промышленника и читает «библейским» тоном). И тогда Он видит Симона Петра и братьев его в лодке, которую течением сносило к самой середине Тиберийского озера. Увидев Его, Симон Петр простер к Нему руки и возопил сквозь слезы: «Рабби, рабби, не видишь, порвалась веревка и лодку нашу несет течение в дикую Самарию? Почему ты не спасаешь нас?» И Он, не покидая учеников своих, Его окружавших, отвечал: «Симон Петр, маловерный, ты думаешь, что веревка может порваться вопреки воли на то Отца моего небесного? Истинно, истинно говорю тебе: «Пока лодка плывет, позволь ей плыть».

Капитан. Ну ты посмотри на этих поэтов-песенников! Воруют, где могут!

Промышленник. Это из Евангелие?

Профессор. Нет. Это я сам сочинил. Прямо на ходу.

Капитан. Как это, сочинил?!

Профессор. Да очень просто. Вот говорят: не ряса делает монаха. Глупость. В литературе – да что я говорю, бери круче – в жизни, именно ряса его и делает! Одна и та же фраза в дурацкой песенке прозвучит глупо, а произнесенная в наиболее подходящем для этого месте, скажем, на берегу Тиберийского озера, в соответствующем антураже, да еще устами персонажа, подобающим образом облаченного, да еще после слов «истинно, истинно говорю вам» – прозвучит одной из тех многомудрых сентенций, которые после на протяжении двух тысячелетий будут толковать со всех амвонов.

Пауза. Все осмысливают сказанное.

Промышленник. И что вы хотели этим сказать?

Профессор. В одном из своих трактатов Витгенштейн написал: философия есть борьба человека против языковой двусмысленности.

Промышленник. Оставьте в покое вашего Виген… Витген и так далее. Отвечайте по существу.

Профессор. А если по существу, то вы, уважаемый синьор, скорее всего, правы. Смысл всего того, что наговорила эта женщина, нужно понимать с учетом того, кем она является на самом деле, а точнее, кем мы сами себе ее воображаем. Если она – Отец Бог или Святой Дух, то каждый произнесенный ею слог наполнен необычайным таинственным смыслом. Но если она всего-навсего простая уборщица, кем, несомненно, и является, ничего загадочного и необычного в ее словах нет: банальность – она и в Италии банальность.

Капитан. А ведь она может оказаться… образованной… умной уборщицей.

Промышленник. Может. Не уводите нас в сторону!

Капитан. Боитесь, что прозорливое замечание офицера собьет вас с толку!! Вот смотрю я на вас, интеллигентов, и плакать хочется. Если вы такие умные, все знаете, все понимаете, чего же вы никак вспомнить не можете то, что сказал Шехерезада или какой-то деревенский дурачок. Чего стоят тогда все ваши дипломы и диссертации?.. Они, видите ли, с языковой двусмысленность воюют. Армии, трижды виват! Где-где, а в армии, слава Богу – никакой двусмысленности. Если в уставе записано: «Шагооом марш!» значит: шагай. «Стой!» значит: стой. «Первая шеренга!.. Вторая шеренга!.. Шааагом марш! Раз-два, раз-два, раз-два!.. Взвооод стой!.. Напра-во!.. Ра-вняйсь! Смииир-на!.. Все понятно! Никакой двусмысленности. Вообразить страшно, что будет, если ротный отдаст команду «Повзводно! Напра-во! Шагом марш!» и один взвод помарширует прямо, второй, черт знает, куда, а третий, вообще отправится в бассейн! Боже, сохрани армию от подобного!.. Так что вам, профессорам, всем до одного, пошло бы только на пользу пожить в казарме годик другой!

Долгая пауза.

Профессор. Заратустра.

Капитан. Что Заратустра?

Профессор. Так говорил Заратустра. А не Шехерезада.

Промышленник. Я же просил не отвлекаться. Мы еще с этой проблемой не разобрались.

Профессор. Лично я не вижу в этом абсолютно никакого смысла. Здесь не с чем разбираться.

Открывается дверь ванной и появляется Уборщица. Сейчас это изящная дама в элегантном платье, поверх которого модная шубка, туфли на высоких каблуках, аккуратная прическа, макияж. Только в руке та же самая сумка.

Одновременно за окном раздается вой сирены, извещающий об окончании учений.

Уборщица. Вот и учения кончились. В самое нужное время. (Обводит взглядом помещение). Не блеск конечно, но сойдет. Спасибо за помощь. Вы были очень любезны. Такое нечасто случается.

Замечает уставленные на нее изумленные взгляды.

Шубка? Подарок сына. На мою зарплату такую сто лет не купишь. (Собирается уходить. Открывает сумку и начинает складывать туда все, что подают ей мужчины: щетку, оказавшуюся разборной, салфетку для пыли, тряпку для окон. Открывает люк, начинает подниматься по лесенке). Всем всего хорошего. И еще раз спасибо. Вас не затруднит подать мне сумку?

Капитан бросается к сумке и протягивает ее Уборщице. Прежде чем та скрылась в люке, Промышленник кричит:

Промышленник. Синьора!..

Уборщица (останавливаясь). Да?..

Промышленник. Вы…

Уборщица. Что?.. Я что-то забыла?

Промышленник (смущенно). Да… телефонную книгу…

Уборщица. Это не моя.

Промышленник. …Сингапура.

Уборщица. Ему ее отдайте. Мне чужого не надо.

Скрывается в люке и захлопывает за собой крышку.

Пауза.

Промышленник задумавшись, садится в кресло.

Профессор (подходит к окну). На улицах опять полно людей… автомобилей… загрязнение среды пошло своим ходом…

Капитан. Учения же закончились.

Промышленник (себе под нос). Все сначала… Кому все это было нужно?

Профессор. А что, забавно провели время. Согласитесь.

Капитан. Согласен. Мне тоже понравилось. Хотя ночи можно проводить и более интересным образом. (Промышленнику). Не так ли, синьор? Ах, да, пардон! Никаких намеков!

Промышленник. Не вижу ничего забавного. Бессмысленная трата времени… Даже если один вымыл ноги, другой порвал брюки…

Капитан (продолжая список). …я рассказал анекдот, вы перепугались до смерти… ха-ха-ха!

Промышленник. Безумное, бессмысленное времяпрепро-вождение… а жизнь уходит…

Профессор (в хорошем настроении). А помните, как у Шекспира? «Что такое жизнь? Сказка, рассказанная идиотом, а потому не имеющая никакого смысла!»

Промышленник. Как и вся наша ночная пустопорожняя болтовня…

Капитан. Небось, не Гамлеты здесь собрались!

Промышленник (криво усмехнувшись). Это точно! Ладно, на этом хватит!.. У меня сегодня полно дел. И я не вижу смысла продолжать тратить день таким образом. Я пошел… (Пожимает руку Профессору). Всего хорошего. (Пожимает руку Капитану). Рад знакомству. Не сем убегаю. Очень спешу.

(Торопливо выходит через «свою» дверь, то есть спускается в зал и идет по проходу).

Капитан. Ну надо же, как понесся!

Профессор. Еще бы! Рад, небось, что ночные кошмары позади.

Капитан. Мог бы сказать нам «до свидания!»

Профессор. Не думаю, что он горит желанием опять с нами увидеться. (Протягивает Капитану визитную карточку). Моя визитная карточка… Будет настроение, звоните…

Капитан. Спасибо. Не могу ответить тем же. Сотрудникам специальных служб визитки запрещены. Но в телефонной книге я есть: капитан Бигонджари, Эс-Эс.

Профессор. СС?!

Капитан. Спецслужба. Так что звоните. Научу в карты играть!

Оба смеются.

Капитан. Выйдем через мою дверь?

Профессор. Нет, я через свою.

Капитан. Тогда до свидания! И всего вам доброго.

Профессор. И вам того же!

Выходят, каждый в «свою» дверь.

Короткая пауза и на сцену вбегает Промышленник. Он в панике. Полетает к телефону, хватает трубку, пробует набрать номер… В трубке тишина.

Промышленник (бьет кулаком по телефону, крича). Алло!.. Алло!!.. Черт бы вас всех побрал! Аллооооо!

Открываются две других двери и на пороге останавливаются Профессор и Капитан, они тоже не в себе.

Промышленник (обводя их взглядом). Дверь моего подъезда… не отрывается…

Профессор и Капитан с обреченными лицами молча кивают.

Медленно гаснет свет.

Конец

Постскриптум

Указание о выходящей в зал двери в «четвертой стене», редко принимается во внимание многочисленными постановщиками пьесы, которые размещают все три двери на сцене. Такое единодушие должно было бы убедить меня отказаться от этой идеи и переписать начальную авторскую ремарку, но я предпочитаю оставить все, как есть, учитывая глубинный замысел комедии. Тем не менее, оставляю за будущими ее режиссерами право поступать в соответствии с их постановочным замыслом.

Решение с люком из той же области, что и «четвертая стена». Но и оно не пользуется популярностью у абсолютного большинства режиссеров, которые выводят Уборщицу/Уборщика на сцену через одну из существующих дверей, включая дверь ванной комнаты. На мой взгляд, использование люка, наряду с тремя ударами деревянной палки является данью уважения древнему «театру масок». Но наиболее понравившийся мне вариант я видел в спектакле в Аахене, где четвертый персонаж оказывался уже стоящим на сцене, как только на ней вновь вспыхивал свет в начале четвертой картины.

Что касается загадочного четвертого персонажа пьесы, то он может быть сыгран как актрисой, так и актером. В оригинальной версии комедии он мужчина, и в этом случае пьеса вписывается в концепцию «Ста сюжетов итальянского театра». Решение с актрисой мне представляется уступкой театральной косности и лености, ибо игра женщины более выигрышна на мужском фоне, и действительно почти во всех виденных мною постановках реализуется именно этот вариант.

По мнению автора – допускаю, что оно что-то да значит – вариант с актером более точен, поскольку – это четвертая классическая маска (Дзанни) комедии дель арте, каковой и замысливалась эта пьеса. Хотя, как я уже говорил, женщина в этой роли смотрится более театрально и живописно и ее присутствие на сцене более «модулятивно». Хотя есть большая вероятность того, что она может быть принятой за Мадонну, тогда как роль четвертого персонажа намного глобальнее.

Как бы то ни было, оба решения с «полом Бога» не представляют большой трудности для текстуальных изменений. Достаточно внести кое-какие «гендерные» правки.

Так что в мужском варианте текст будет выглядеть так:

Четвертая картина

Отступ в конец третьей картины: люк распахивается, из него вылетает половая тряпка, затем щетка и старая сумка. Промышленник падает на колени. Вся троица в оцепенении не спускает с люка глаз. Затем из люка. Затем из люка появляется лестница, по которой с ведром в руке спускается неряшливо одетый человек в выцветшем поношенном комбинезоне и в заляпанной бейсболке на голове. Замечает нашу троицу, которая, с изумлением пялится на него.

Уборщик. О!.. Привет!..

Профессор (после паузы, осторожно). Здравствуйте.

Уборщик. Мне тут надо порядок навести… (Огладывается по сторонам). Где бы я мог воды налить?

Капитан (галантно, с готовностью). Простите?..

Уборщик. Сортир у вас где?

Капитан (показывает рукой на дверь в ванную комнату). Там.

Уборщик (с ведром в руке идет в ванную). Надо ж так пол изгваздать! (Проходя мимо Промышленника). Сейчас мыть буду, так что штаны берегите! (Скрывается в ванной).

Промышленник (поднимаясь с колен и прижимая руку к сердцу, опускается в кресло). Вы его видели?.. Это кто?

Капитан. По-моему, здешний уборщик.

Профессор. Судя по всему, да, вне всякого сомнения, это уборщик.

Промышленник. Вы обратили внимание на его слова? «Мне тут надо порядок навести!»

Капитан. А что в этом особенного? Он же уборщик!

Промышленник. Нет, все не так просто!.. Эта фраза может означать очень многое… (С пафосом многозначительно повторяет). «Мне тут надо порядок навести!»

Капитан. Но он не так все произнес, она ж не актер какой. Он просто сказал: «мне здесь надо порядок навести».

Промышленник (цитирует): «И придет судить живых и мертвых…»

Профессор. Уборщик?!

Капитан (хмыкнув). О, Господи!

Промышленник. Тссс!

Капитан. И чем эта фраза произвела на вас такое впечатление? Ну, сказал он (передразнивая Промышленника): «мне надо здесь порядок навести». Зато сразу же после спросил: «где у вас сортир?»

Промышленник. Вот именно! (Продолжает цитату из Библии): «И придет судить живых и мертвых… и выметет вон…»

Капитан. Всем руки вверх! Настал Судный день!

Профессор. Но если без шуток, он же совсем молодой! Тогда как в традициях, и не только западных… тот «некто», которого вы сейчас имеете в виду, всегда старец.

Капитан. Но и этот, мне кажется, не так уж молод.

Профессор. Лет тридцать, не больше.

Капитан. Что? По меньшей мере, шестьдесят.

Промышленник. Тридцать или шестьдесят, не имеет никакого значения. В настоящий момент это детали. Главное другое…

Профессор. Что?

Промышленник. То, что этот «некто» – он триедин!

Капитан. Что значит «триедин»?

Промышленник. Вы что, черт побери, никогда не креститесь? (Крестясь, поучающее). Отец, Сын и Святой Дух… Поэтому он внешне…

Капитан. Н-да, на голубка он явно не походит. Ха-ха!

Промышленник. Вы безумец! Безумец и невежда!

Профессор (Капитану). Вы меня простите, но вынужден согласиться с синьором. Высмеивать убеждения других – дурной тон.

Капитан. Но я… ах, черт!.. Я не хотел его обидеть. (Промышленнику, щелкая каблуками). Искренне раскаиваюсь и прошу меня простить. Вы же знаете, мы, армейцы воспитывались в казармах… К тому же, я и вообразить не мог, что вы настолько глубоко верующий…

Промышленник (сухо). К вашему сведению, я вовсе не верующий, я агностик, а еще точнее, я атеист. (Пауза). Правда, в нормальных условиях… днем… И потом, я всегда считал, что человек имеет право менять свои убеждения… скажем, с возрастом… старея…

Капитан. Я еще в призывном возрасте понял, что в Бога лучше верить. Тем более, что это бесплатное занятие!

Профессор. Что касается меня, то, как современный человек с научным сознанием… я, честно говоря, никак не ощущаю присутствие Бога в истории. Мы ждем от него демонстрации какого-нибудь четкого божьего замысла… скажем достойных наградил, недостойных наказал… А в реальности, все не так.

Промышленник. В реальности, все ровно наоборот.

Профессор. Я бы возразил вам! Будь по-вашему, это было бы уже проявлением какого-то замысла. А здесь, нет! Один натворит мерзостей, а что ему за это и будет, никто не скажет с уверенностью. То ли голову оторвут, то ли к ордену представят. Другой всю жизнь творит добро, и что? Кто-нибудь знает, чем все для него кончится? Может пасть под ударами судьбы, а может дожить до конца дней в уважении и без больших неприятностей. Проведение слепо! Правы были древние, говоря, что боги слишком привередливы. Мне кажется, это объясняет все, что происходит в нашей жизни, лучше любого провидения. Так и живем, полагаясь на авось, да на удачу…

Капитан. Полагаться на удачу может только хрен собачий! Совсем как вы, когда в карты играете!.. О, пардон! Не желал обидеть!..

Открывается дверь ванной, появляется Уборщик с ведром в руке.

Уборщик. Кто-нибудь видел флакон с «Фери»?

Профессор. Что видел?

Уборщик. «Фери».

Профессор. А что это такое?

Уборщик. Моющее средство.

Профессор. Нет… я не видел.

Капитан. Я тоже.

Уборщик (Промышленнику). А вы?

Не говоря ни слова, тот уверенно подходит к бару-холодильнику, открывает его и достает флакон, который протягивает Уборщику торжественным жестом, кажется еще немного и он преклонит колено. Уборщик явно удивленный, принимает флакон.

Благодарю вас. (Выливает из флакона немного жидкости в ведро и возвращается в ванную. На пороге оборачивается). Вы тут, небось, из-за учений застряли?

Мужчины утвердительно кивают.

Сачкануть решили? Ну ничего, недолго осталось, скоро отбой. (Скрывается в ванной, оставив дверь открытой).

На сказанное им, каждый из мужчин отреагировал по-своему.

Капитан (зевнув, тихо запел «Санта Лючию»): Яхта как лебедь/ Вдаль уплывает/ Звезды… (но замолкает под тяжелым/осуждающим взглядом Промышленника и жестом просит у него прощения)

Из ванной комнаты донесся звук спускаемой воды.

Пауза.

Появляется Уборщик, берет щетку и начинает протирать пол, напевая себе под нос первые такты шубертовской «Аве Мария» Промышленник, робко, с закрытым ртом/мычанием подхватывает мелодию. Уборщик, продолжая работать, с удивлением замолкает. Промышленник тоже.

Пауза.

Уборщик (останавливается, давая себе короткую передышку. Словно продолжая разговор с кем-то). Да-да, так и есть! Пашешь без продыху шесть дней в неделю, с одним выходным! А у всех, кто здесь работает – два! Если кто прогуляет – никто и не заметит! А я разок не выйду – тут все остановится!

Пауза.

Промышленник (осторожно подходит к нему, с видом мученика). Я могу чем-нибудь помочь вам?

Уборщик (на миг опешив). А то! Нате! (Сует ему в руки щетку). Пол протереть сможете?

Капитан (явно веселясь). Еще как сможет! (Вновь осекается под испепеляющим взглядом Промышленника). Пардон, пардон!

Уборщик. А вы военный. Угадал?

Промышленник (почти с ненавистью). На физиономии написано. Он целый капитан.

Пауза.

Профессор. А знаете… я тоже охотно поделал бы что-нибудь… Не сидеть же сложа руки…

Уборщик. Окна мыть умеете?

Профессор (хихикнув). Если для этого достаточно университетского диплома…

Уборщик (протягивает ему тряпку). Ученый что ли?

Профессор. Профессор.

Уборщик (Промышленнику). А вы?

Промышленник. У меня небольшая фабрика.

Капитан. Синьоры, врожденное чувство локтя и боевого товарищества не позволяет мне сидеть, сложа руки, когда остальные работают. (Уборщику). Я в вашем распоряжении.

Уборщик. Тогда, за вами пыль. (Вручает ему тряпку). А я охотно передохну… Я ведь не такой молодой, как выгляжу. Иногда мне кажется, что я родился целую вечность назад, и что до меня на свете вообще никого не было… (Подходит к бару, открывает его). Глоток хорошего вина мне не повредит. (Достает бутылку и стакан, наполняет его до краев, садится в кресло).

Мужчины с усердием работают: Промышленник возит щеткой по полу. Капитан стирает пыль с мебели, Профессор, забравшись ногами на стул, протирает окна.

Пауза.

Промышленник (водя щеткой у самого кресла, в котором устроился Уборщик, исповедальным тоном). Я… чего скрывать, иногда изменял жене… Потом, правда, замаливал грехи. Но не в церкви, в церковь я ходил редко… на исповеди в последний раз был за день до свадьбы. Бывало, клял последними словами попов, хотя, уверен, в некоторых случаях меня за это вы тоже не осудили бы… Кого еще терпеть не могу, так это негров… и мулатов, но умом понимаю, что это неправильно, и даже ругаю себя за это… А что до налогов… если получается утаить хоть пару евро, уж не поленюсь. Но вот чего старался никогда не делать – никому не причинять зла… по крайней мере, сознательно… Правда, однажды уволил двадцать рабочих, а мог бы этого и не делать… (Немного подумав). Конечно, мог бы и не увольнять.

Уборщик. С моим сыном так же обошлись.

Промышленник. Уволили?

Уборщик. Самым подлым образом. Сначала чуть ли ни на руках носили, кричали, какой он талантливый, отзывчивый, все на себя берет, а потом, вдруг – раз, и коленом под зад!

Промышленник. Сын… единственный?

Уборщик утвердительно кивает.

Промышленник. Мои сожаления. Хочется надеяться, что он не из тех двадцати, которых я уволил.

Уборщик. Ах, дорогой синьор, у каждого уволенного рабочего есть свой хозяин, который его увольняет! Вы никогда об этом не задумывались?

Промышленник. Теперь задумаюсь…

Уборщик. Опоздали! Что только не пришлось вынести моему сыну… прямо-таки на кресте распинали…

Промышленник. И он что? Он… (Взглядом и палкой швабры показывает вверх).

Уборщик (не понимает). Что-что?

Промышленник. Нет… ничего… ничего.

Пауза.

Все работают. Капитан бросает вопросительно-повелитель-ный взгляд на Капитана.

Капитан. Я? А что вы хотите, чтобы я сказал?.. Про свою жизнь?.. В армию я пошел, когда мне исполнилось двадцать четыре… влюбился в одну… в одну девушку, красивую, или мне тогда так казалось. Любили друг друга до безумия, собирались пожениться, но ни у кого из нас не было ни гроша. Единственный способ, чтобы сделать это честно… как предписывает пятая заповедь … или нет? Шестая?..

Промышленник (нетерпеливо). Мы поняли, поняли, продолжайте!

Капитан. Так что, оставалось только одно – завербоваться в армию: надежная служба, гарантированное жалование, столовское питание… Жизнь на всем готовом, за что нас, военных, многие считают дармоедами. Ничем особенным не выделялся, но службу нес честно… и не знаю, чем бы еще в жизни я мог заниматься… В общем, как говорится, был сотворен по своему образу и подобию/кем был сотворен, тем и прожил!

Пауза.

Все смотрят на Профессора.

Профессор (смущенно). А я… (Решительно). Я отказываюсь от шаблонов! Поэтому телеграфно! Я человек с научным мышлением. Точка. Я знаю, что торчу здесь, так как, двоеточие, написав книгу, послав ее в издательство «Минервини» и получив от него согласие на ее публикацию, я явился за гранками книги и оказался застигнутым там, то есть, здесь, неожиданно начавшимися учениями по защите окружающей среды от загрязнения. Конец абзаца. Точка. Я не вздорная баба, не дикарь. Восклицательный знак. Я никогда не читаю гороскопов и абсолютно убежден, что все, что происходит в этом мире, логично, естественно, разумно или хотя бы объяснимо с точки зрения разума. И что впадение в банальный детерминизм столь же бессмысленно, как и обращение к самой абстрактной метафизике. Поэтому я считаю, что такие понятия, как «случайность» априори и «необходимость» апостериори… (Стул, на котором он стоял, не выдержав его эмоциональных телодвижений, ломается, и Профессор падает на пол, но мгновенно вскакивает на ноги, чтобы не дать никому перебить его или начать комментировать его речь). Да, стул сломался! Я знаю! Он мог сломаться и сломался. Это была предсказуемая возможность: стулья сделаны для того, чтобы на них сидеть, а не стоять на них ногами. Скажу больше: я уверен, что если мы подсчитаем мой вес, степень сопротивляемости сидения и износа ножек, придем к однозначному выводу: этот стул просто не мог не сломаться. Что касается меня, то я цел и невредим…

Уборщик (спокойно констатирует). Сам да, а портки порвались.

Профессор (угасающим голосом). Да, порвались. Это абсолютно нормально. Когда человек падает со стула, брюки обычно рвутся. Жалко, это мой новый костюм. Кашемировый. В какие веки повезло, заплатил за него всего двести евро на распродаже. Надеваю только в самых торжественных случаях. Вот надел на встречу с редактором. Не знаю, удастся ли теперь починить, черт бы побрал эти стулья! Лучше бы я голову разбил о стену. От одной только мысли, что придется покупать новый, выть хочется. Уфф!

Долгая пауза. Все трое возвращаются к работе. Промышленник протирает пол на первом плане. Капитан, вытирая пыль, старается подойти к нему как можно ближе.

Капитан (заговорщицким тоном). Слушайте, а хотите, я его прямо спрошу? Чтобы прекратить терзать себя догадками…

Промышленник. Ну и о чем вы его хотите спросить?

Капитан. Я его спрошу: «извините, вы кто такой?» Или так: «извините, вы – Господь Бог?»

Промышленник. С ума сошли?

Капитан. А что? Вопросы вполне приличные. Может быть, и ответит.

Профессор замечает их таинственные переговоры и подходит.

Профессор. В чем дело? Что-то случилось?

Капитан. Ничего. Я сказал: «хотите я его спрошу прямо, он… у-гу-гу?… или он не у-гу-гу?. Если он нет, ну, подумает, что мы сбрендили, и плевать! А вдруг возьмет и откроет всю правду?

Профессор. Да вы что? Прекратите! Это просто смешно, синьоры!

Промышленник. Вы часто в своей жизни мыли окна?

Профессор. Нет… это в первый раз.

Промышленник. А это вы не находите смешным?

Профессор (оборачивается к Уборщику и пристально вглядывается в него). Нет. Ничего такого, что позволяло бы подозревать в нем…

Промышленник. А вы что ждали, что он это у себя на лбу напишет?

Профессор (раздумчиво). Может, нам взять и задать ему несколько наводящих вопросов? Глядишь и проговорится.

Уборщик достает из кармана халата пачку сигарет и закуривает.

Почуяв запах, все трое оборачиваются.

Уборщик. Вам дым не мешает?

Капитан. Не-е-ет!

Профессор. Курить вредно!

Уборщик (разглядывая сигарету). Да уж! Наверняка к изобретению курева дьявол руку приложил!

Промышленник. Вот! Слышали, что он сказал?

Капитан. И что такого странного он сказал?

Промышленник. А зачем ему было поминать дьявола? Ведь он могл сказать, например: «табак вреден»… или: «дым канцерогенен»… и все такое. Все что он говорит – странно и двусмысленно, трудно понять, что он имеет в виду…

Профессор. Не слышу в его словах ничего странного.

Капитан. Мне так понятно.

Промышленник. Ему, видите ли, всё понятно!

Капитан. Я не сказал «всё», но когда он говорит, что в курении табака без дьявола не обошлось, я прекрасно понял, почему он так сказала. Странно, что вам это непонятно.

Профессор (жестом прерывает дискуссию, поворачивается к Уборщику). А вам известно, что дым провоцирует появление раковых заболеваний?

Уборщик. Кто же этого не знает?

Промышленник (шепотом). Вот. Слышали?

Профессор. Слышали что?

Промышленник. Он ответила: кто же этого не знает! Что он этим имела в виду?

Капитан. Что это знают все, и он в том числе.

Промышленник (неуверенно). Не знаю, сомневаюсь…

Капитан. А чего тут сомневаться? Кто же этого не знает – это ревматический вопрос…

Профессор (поморщившись). Риторический. Ри-то-рический вопрос.

Капитан. Да каким бы ни был, смысл один: я, как и все, это знаю.

Промышленник. Тогда почему так прямо и не ответить? Почему он не сказал: я знаю это? Зачем надо было городить фразу: кто же этого не знает? А затем, что он хотела сказать нам: вы что, думаете, я этого не знаю? Я? Знающий все на свете! Ибо я – Всемогущий и Всеведущий!

Профессор. А по-моему, «кто же этого не знает» – довольно банальное распространенное выражение.

Промышленник. А ее слова о том, что она работает шесть дней и лишь один – отдыхает? Как это объяснить?

Профессор. Например, тем, что их профсоюз давно не обновлял договор с работодателями.

Промышленник. А то, что если он не выйдет на работу, все здесь остановится?

Профессор. Господи, да многие ли из нас не считают себя незаменимыми?

Промышленник. А то, что сын – единственный!

Профессор. Полно семей имеет одного сына. Я тоже единственный.

Капитан. А у меня одна сестра, но мы с ней редко видимся.

Промышленник. Как бы узнать, кем по профессии был его сын?

Профессор. Очень просто. Хотите, я его об этом спрошу?

Промышленник. Да!

Профессор. Я могу даже конкретизировать вопрос. (Уборщику, с деланным безразличием). Извините, ваш сын случайно не плотник?

Уборщик. Нет.

Профессор (Промышленнику с победным видом). Ну!

Уборщик (после паузы). Его отчим был плотник! (Себе под нос). Тот еще проходимец!

Промышленник (растерянно). Что-то я не понял.

Уборщик (погасив сигарету, поднимается из кресла, смотрит на троицу,

словно укоряя их за безделье, и принимается за работу). Я, конечно, извиняюсь,

но мне скоро уходить… Если вы устали, я сам закончу.

Промышленник. Нет-нет, что вы! Нисколько не устали!

Капитан. Мне так осталось всего ничего.

Профессор. Простите, заболтались немного…

Быстро возобновляют каждый свою работу.

Уборщик. У меня еще сегодня куча дел. Как только отменят учения, сразу же убегу. Так что, пойду пока переоденусь… (Берет свою сумку и идет в ванную. На пороге останавливается, поворачивается, с удовлетворением обводит комнату глазами). Приятно иной раз увидеть… такое…

Капитан. Нравится?

Уборщик. Еще бы! Я так вижу в первый раз… чтобы наука, армия и предприниматели помогали простому народу! Не было бы счастья, да учения помогли! Хоть какая-то польза от них! Да, жизнь, словно игра в карты! Но как бы то ни было, как говорится, пока лодка плывет, позволь ей плыть. (Уходит, закрывая за собой дверь).

Промышленник. Пока лодка плывет… не мешай ей плыть… Это что? Послание? Указание? Вызов? Намек на что-то?.. Что она имела в виду?

Капитан. Какое послание? Это же слова из песни, которой лет сто! (Напевает, вспоминая мотив). Та-та-тата… Пока лодка плывет, не мешай ей плыть… та-та-та-а…

Промышленник. Других слов у этой песни нет?

Капитан. Других не помню… Помню только эти.

Промышленник. Да, но он-то не пропела эти слова, а проговорил!

Капитан. И что с того?

Промышленник. А то, что песня тут не причем! В этих словах явно скрыт какой-то смысл!

Капитан. И какой, по-вашему?

Промышленник. Сам хотел бы знать, какой!

Капитан. По мне, так никого нет.

Промышленник. Ох, не нравится мне все это!

Профессор. Прошу прощения, но я хотел бы рассказать кое-что…

Капитан (оживившись). Анекдот?

Профессор. Нет, кое-какое соображение.

Промышленник. Если опять что-нибудь из области разумных объяснений, то оставьте его при себе.

Капитан. Нет-нет, пусть говорит, потом мне будет что рассказать в офицерском клубе.

Профессор (Промышленнику). В определенном смысле, вы правы, речь пойдет о разумности, а точнее о внутренней сущности некого утверждения, абстрагированного от своего контекста…

Капитан (застонав). А попроще сказать нельзя? Я же такое не смогу повторить ни за какие деньги! А уж понять!..

Профессор. Да нет же, это так просто! Покажу на примере. Фраза: «пока лодка плывет, не мешай ей плыть», несомненно, взята из какой-то дурацкой песенки. Так?

Капитан (с легкой обидой). Не такой уж дурацкой… но так.

Профессор. Отлично. Теперь слушайте. (Открывает толстый черный том, который мы уже видели в руках Промышленника и читает «библейским» тоном). И Он тогда видит Симона Петра и братьев его в лодке, которую течением сносило к самой середине Тиберийского озера. Увидев Его, Симон Петр простер к Нему руки и возопил сквозь слезы: «Рабби, рабби, не видишь, порвалась веревка и лодку нашу несет течение в дикую Самарию? Почему ты не спасаешь нас?» И Он, не покидая учеников своих, Его окружавших, отвечал: «Симон Петр, маловерный, ты думаешь, что веревка может порваться вопреки воли на то Отца моего небесного? Истинно, истинно говорю тебе: «Пока лодка плывет, не мешай ей плыть».

Капитан. Ну ты посмотри на этих поэтов-песенников! Воруют, где могут!

Промышленник. Это из Евангелие?

Профессор. Нет. Это я сам сочинил. Прямо на ходу.

Капитан. Как это, сочинил?!

Профессор. Да очень просто. Вот говорят: не ряса делает монаха. Глупость. В литературе – да что я говорю, бери круче – в жизни, именно ряса его и делает! Одна и та же фраза в дурацкой песенке прозвучит идиотизмом, а произнесенная в наиболее подходящем для этого месте, скажем, на берегу Тиберийского озера, в соответствующем антураже, да еще устами персонажа, подобающим образом облаченного, да еще после слов «истинно, истинно говорю вам» – прозвучит одной из тех многомудрых сентенций, которые после на протяжении двух тысячелетий будут толковать со всех амвонов.

Пауза. Все осмысливают сказанное.

Промышленник. И что вы хотели этим сказать?

Профессор. В одном из своих трактатов Витгенштейн написал: философия есть борьба человека против языковой двусмысленности.

Промышленник. Оставьте в покое вашего Виген… и так далее. Отвечайте по существу.

Профессор. А если по существу, то вы, уважаемый синьор, скорее всего, правы. Смысл всего того, что наговорил уборщик, нужно понимать с учетом того, кем он является на самом деле, а точнее, кем мы сами его себе воображаем. Если он – Отец Бог или Святой Дух, то каждый произнесенный им слог наполненнеобычайным таинственным смыслом. Но если он всего-навсего простой уборщик, кем, несомненно, и является, ничего загадочного и необычного в его словах нет: банальность – она и в Италии банальность.

Капитан. А ведь он может оказаться… образованным… умным уборщиком.

Промышленник. Может, может. Не уводите нас в сторону!

Капитан. Боитесь, что прозорливое замечание офицера собьет вас с толку!! Вот смотрю я на вас, интеллигентов, и плакать хочется. Если вы такие умные, все знаете, все понимаете, чего же вы никак вспомнить не можете то, что сказал Шехерезада или какой-то деревенский дурачок. Чего стоят тогда все ваши дипломы и диссертации?.. Они, видите ли, с языковой двусмысленность воюют. Армии, трижды виват! Где-где, а в армии, слава Богу – никакой двусмысленности. Если в уставе записано: «Шагооом марш!» значит: шагай. «Стой!» значит: стой. «Первая шеренга!.. Вторая шеренга!.. Шааагом марш! Раз-два, раз-два, раз-два!.. Взвооод стой!.. Напра-во!.. Ра-вняйсь! Смииир-на!.. Все понятно! Никакой двусмысленности. Вообразить страшно, что будет, если ротный отдаст команду «Повзводно! Напра-во! Шагом марш!» и один взвод помарширует прямо, второй, черт знает, куда, а третий, вообще отправится в бассейн! Боже, сохрани армию от подобного!.. Так что вам, профессорам, всем до одного, пошло бы только на пользу пожить в казарме годик другой!

Долгая пауза.

Профессор. Заратустра.

Капитан. Что Заратустра?

Профессор. Это была не Шехерезада, а Заратустра.

Промышленник. Я же просил не отвлекаться. Мы еще с этой проблемой не разобрались.

Профессор. Лично я не вижу в этом абсолютно никакого смысла. Здесь не с чем разбираться.

Открывается дверь ванной и появляется Уборщик. Сейчас это элегантный мужчина в дорогом костюме, ярком галстуке и модных туфлях. Только в руке та же самая сумка.

Одновременно за окном раздается вой сирены, извещающий об окончании учений.

Уборщик. Вот и учения кончились. В самое нужное время. (Обводит взглядом комнату). Не блеск конечно, но сойдет. Спасибо за помощь. Вы были очень любезны. Такое нечасто случается.

Замечает уставленные на него изумленные взгляды.

Костюм? Подарок сына. На мою зарплату такой сто лет не купишь. (Собирается уходить. Открывает сумку и начинает складывать туда все, что подают ему мужчины: щетку, оказавшуюся разборной, салфетку для пыли, тряпку для окон. Открывает люк, начинает подниматься по лесенке). Всем всего хорошего. И еще раз спасибо. Вас не затруднит подать мне сумку?

Капитан бросается к сумке и протягивает ее Уборщику. Прежде чем тот скрылся в люке, Промышленник кричит:

Промышленник. Синьор!..

Уборщик (останавливаясь). Вы это мне?..

Промышленник. Вы…

Уборщик. Что?.. Я что-то забыл?

Промышленник (смущенно). Да… телефонную книгу…

Уборщик. Это не моя.

Промышленник. …Сингапура.

Уборщик. Ему ее отдайте. Мне чужого не надо.

Скрывается в люке и захлопывает за собой крышку.

Пауза.

Промышленник задумавшись, садится в кресло.

Профессор (подходит к окну). На улицах опять полно людей… автомобилей… загрязнение среды пошло своим ходом…

Капитан. Учения же закончились.

Промышленник (себе под нос). Все сначала… Кому все это было нужно?

Профессор. А что, забавно провели время. Согласитесь.

Капитан. Согласен. Мне тоже понравилось. Хотя ночи можно проводить и более интересным образом. (Промышленнику). Не так ли, синьор? Ах, да, пардон! Никаких намеков!

Промышленник. Не вижу ничего забавного. Бессмысленная трата времени… Даже если один вымыл ноги, другой порвал брюки…

Капитан (продолжая список). …я рассказал анекдот, вы перепугались до смерти… ха-ха-ха!

Промышленник. Безумное, бессмысленное времяпрепровождение… а жизнь уходит…

Профессор (в хорошем настроении). А помните, как у Шекспира? «Что такое жизнь? Сказка, рассказанная идиотом, а потому не имеющая никакого смысла!»

Промышленник. Как и вся наша ночная пустопорожняя болтовня…

Капитан. Небось, не Гамлеты здесь собрались!

Промышленник (криво усмехнувшись). Это точно! Ладно, на этом хватит!.. У меня сегодня полно дел. И я не вижу смысла продолжать тратить день таким образом. Я пошел… (Пожимает руку Профессору). Всего хорошего. (Пожимает руку Капитану). Рад знакомству. Не сем убегаю. Очень спешу. (Торопливо выходит через «свою» дверь, то есть спускается в зал и идет по проходу).

Капитан. Ну надо же, как понесся!

Профессор. Еще бы! Рад, небось, что ночные кошмары позади.

Капитан. Мог бы сказать нам «до свидания!»

Профессор. Не думаю, что он горит желанием опять с нами увидеться. (Протягивает Капитану визитную карточку). Моя визитная карточка… Будет настроение, звоните…

Капитан. Спасибо. Не могу ответить тем же. Сотрудникам специальных служб визитки запрещены. Но в телефонной книжке я есть: капитан Бигонджари, Эс-Эс.

Профессор. СС?!

Капитан. Спецслужба. Так что звоните. Научу в карты играть!

Оба смеются.

Капитан. Выйдем через мою дверь?

Профессор. Нет, я через свою.

Капитан. Тогда до свидания! И всего вам доброго.

Профессор. И вам того же!

Выходят, каждый в «свою» дверь

Короткая пауза и на сцену вбегает Промышленник. Он в панике. Полетает к телефону, хватает трубку, пробует набрать номер… В трубке тишина.

Промышленник (бьет кулаком по телефону, крича). Алло!.. Алло!!.. Черт бы вас всех побрал! Аллооооо!

Открываются две других двери и на пороге останавливаются Профессор и Капитан, они тоже не в себе.

Промышленник (обводя их взглядом). Дверь моего подъезда… не отрывается…

Профессор и Капитан с обреченными лицами молча кивают.

Медленно гаснет свет.

Конец

Инцидент

Действующие лица

Бухгалтер Мерони

Синьора Мерони, его жена

Доктор Скотти, директор банка

Синьора Скотти, его жена

Гуидо Скотти, их сын

Сенатор, он же Президент банка

Бухгалтер Бестетти

Синьора Бестетти, его жена

Мимоза

Наташа

Все события происходят в квартире бухгалтера Мерони.

На сцене – гостиная большой квартиры. Слева и справа по две двери, одна из них входная, остальные ведут в другие комнаты Над входной дверью образ и лампадка перед ним. Широкая арка со стеклянной раздвигающейся перегородкой разделяет гостиную на две части. Сейчас перегородка закрыта, поскольку открывается только по большим праздникам. Обстановка квартиры свидетельствует о немалом достатке семьи, прежде всего потому, что у супругов нет детей и они могут тратить на дом все, что зарабатывают. Чего нет в обстановке, так это оригинальности и индивидуальности. Несколько репродукций на стенах (из тех, что еженедельники дарят своим подписчикам), несколько обязательных предметов деревенского быта, несколько полок с книгами, в которых узнаются приложения к еженедельникам: Библия, Музы, Вселенная, Природа, Наука и т. д.

Реплики между двойными скобками (()) представляют собой внутренние монологи персонажей. Они могут быть записаны на магнитофон и звучать через динамики.

Действие первое

Занавес раздвигается. Сцена пуста и темна.

Распахивается входная дверь и, не закрывая ее за собой, входит МЕРОНИ. Он в сильном нервном возбуждении. Включает свет и быстро проходит в гостиную.

Мерони. Дрянь! Дрянь! Дрянь!.. Будь ты проклята! Будь проклят день, когда я познакомился с тобой! Будь проклят день, когда я женился на тебе! Будь проклят день, когда я привел тебя в этот дом!.. Где ты?.. Иди сюда, дрянь! Не хватает еще, чтобы весь дом слышал!..

Робко, с виноватым видом ступает СИНЬОРА МЕРОНИ. Аккуратно закрывает за собой дверь. Она красивая, яркая, с прекрасной фигурой.

Дрянь!.. Как такое могло взбрести тебе в голову?! Что там замкнуло, в твоей деревянной башке? Ты меня погубила! Я опозорен! Опозорен! Из-за тебя! Черт бы тебя побрал!..

Она хочет что-то сказать.

Заткнись! Ни слова! Ради всех святых, ради Бога, не раскрывай рта! Поимей совесть, молчи! Молчи! Мол-чи! (В отчаянии). Потерять трусы при всем честном народе!!! И когда! На церемонии открытия нового офиса!.. В присутствии важных персон в первом ряду: президента, епископа, директора!!!..

Синьора Мерони (слабым голосом, оправдываясь). Лопнула резинка…

Мерони. Молчи! Не сваливай все на резинку! Мы отвечаем за свои резинки, дрянь! У меня когда-нибудь сваливались трусы? Или у директора? Сваливались?..

Синьора Мерони. У вас брюки…

Мерони. Хорошо, а у жены директора? У епископа? Нет! Ни у кого не сваливаются трусы! Никогда! Только у тебя, у дряни этакой! И когда они у тебя сваливаются! В какой-нибудь обычный день? Это было бы прекрасно! Нет, они падают с тебя именно сегодня! На праздновании открытия нового офиса! При всех, на глазах банковского и церковного начальства в первом ряду!

Синьора Мерони. Но этого почти никто не заметил…

Мерони. Почти никто?! Как будто мы не живем в мире сплетен и слухов! Все кончено! Все! Ты погубила меня! Тебе это удалось! Бессмысленно предпринимать что – либо: директор мне этого не простит никогда!.. В присутствии президента банка! Это же надо! Крах всей карьеры! (Обессилено замолкает. Пауза). И не стой столбом! Приготовь мне поесть… В этом доме есть, что поесть, или нет?

Женщина скрывается в кухне, затем появляется в фартуке, начинает накрывать на стол. Мерони, не прекращая жаловаться себе и Вселенной, причитает:

Дрянь!.. Дрянь!..

Синьора Мерони. Что ты хочешь съесть?

Мерони. Ну не ждать же, когда ты приготовишь спагетти, почти ночь на дворе!.. Сделай мне соте. Дрянь!.. Только следи за корочкой! (Пауза). Потерять трусы на людях! При директоре и коллегах, сидящих в двух шагах!.. Все коту под хвост! Все жертвы моих родителей, выбивавшихся из сил, чтобы дать сыну образование! Говорила мне мама: «Не увлекайся ею, она слишком бросается в глаза, это не жена для бухгалтера! Она слишком легкомысленна, чтобы отвечать за семью!». Как она была права! Ах, как была права! А я?… Упрямец, влюбленный кретин! И вот теперь я расплачиваюсь за ошибки молодости! Все пошло крахом!.. Все, что я строил день за днем, со святым терпением и скрупулезностью часовщика! Я в этом банке с двадцати четырех лет! Двадцать лет безупречной карьеры! Только-только заслужил расположение директора и зависть коллег из-за того, что мой стол самый красивый и лучше всех освещен… почти как у самого директора! Мой стол! Ты поняла? Мой! У меня полностью оплаченная собственная квартира в банкирском кондоминиуме, в том же самом доме, где живет директор! Правда, у него подъезд А, а не Б, но номер дома тот же! И все это сделано моими руками! Вот этими… (смотрит на ладони. И вот этим! (Стучит себе по голове). Кирпичик за кирпичиком, день за днем! С клиентами любезен, на работу прихожу первым и ухожу последним, всегда готов вскочить, чтобы открыть дверь, когда директор идет выпить кофе!.. Никогда ни одного возражения!.. Что, по-твоему, он просто так выделил мне стол у окна? Тебе известно, что продвижения по службе ждал Бестетти, который на два месяца старше меня? А ты знаешь, почему директор продвинул именно меня? Ты никогда об этом не задумывалась? Конечно, ты можешь только трусы терять, где ни попадя! (Пауза). Он предоставил мне этот стол потому, что я самый лучший, самый усердный, самый сообразительный! Потому что на анекдоты директора я реагирую первым, смеясь громче всех, убедительнее всех! Потому что я все хорошо продумываю и ничего не оставляю на волю случая! Никогда никому я не сказал, что мои родители – торговцы фруктами! Никто не узнал от меня, что твой кузен – профсоюзный функционер! Я болел за «Интер» – с этим покончено! Потому что завтра может выясниться, что директор терпеть не может «Интер», и у меня могут быть неприятности! Я не оставил без внимания ничего, я был само совершенство! Ты когда-нибудь ценила это, дрянь?

Синьора Мерони. Кроме соте, что тебе еще приготовить?

Мерони. Что хочешь. Давай яйцо.

Синьора Мерони. В рубашке?

Мерони (саркастически). В трусах!.. Дрянь!..

Тяжело дыша, падает в кресло.

Синьора Мерони. ((Уффф! Боже, сколько он говорит! Никак не может остановиться! С меня свалились трусики, тоже мне событие! Лопнула резинка, они и упали. Словно все только на меня и смотрели! Я нагнулась, подняла их и спрятала в сумочку… Без четверти семь. Сейчас он спросит, где его приложения…))

Мерони. Где мои приложения?

Синьора Мерони. На столике, где обычно.

Мерони. Почему таким тоном?

Синьора Мерони. Каким таким?

Мерони. Каким-таким… Таким. Последи за собой!

Берет стопку журнальных приложений и вновь садится в кресло.

Синьора Мерони. ((Каждый вечер, в одно и то же время один и тот же вопрос: «Где мои приложения?». Ладно, лишь бы успокоился… Сейчас начнет делиться со мной прочитанным, что мне абсолютно неинтересно… «Любопытно! Послушай-ка это!»))

Мерони. Любопытно! Послушай-ка это! Знаешь, какое настоящее имя Карлы дель Поджо? Мария Луиза Аттаназио!

Синьора Мерони (без всякого интереса). Не может быть!

Мерони. Да-да. Аттаназио. С двумя «т». Если это только не опечатка. Но думаю, что не опечатка, потому что обычно эти приложения готовятся довольно тщательно. Она родилась в 1935 году. Однако!

Синьора Мерони (опять же без какого бы то ни было интереса). Она старше или моложе Мазиеро?

Мерони (возмущенно). Что за дурацкий вопрос? Мазиеро! Откуда, по-твоему, я могу знать о Мазиеро? Это же на букву «м»!

Синьора Мерони. Извини, я не приняла этого во внимание.

Мерони. Неудивительно, ты никогда ничего не принимаешь во внимание!.. Беда этих приложений в том, что они начинаются с буквы «а». Я согласен, что с нее начинается алфавит, но если тебе уже известно все до буквы «д», то ты ничего не знаешь о тех, кто на «л», «м», «р»! Взять только «р»: Рафаэль, Рахиль, Робинзон Крузо… и ты ничего не знаешь! И до мая или июня следующего года, ничего не узнаешь!

Синьора Мерони. Купи себе энциклопедию.

Мерони. Чего? Энциклопедию? И кто ее будет читать? Эти приложения тем и удобны, что выходят раз в неделю… всегда в срок… К тому же, энциклопедия стоит кучу денег.

Синьора Мерони. Если посчитать, сколько ты тратишь на эти приложения…

Мерони. Нет, вы только послушайте ее! Разговаривать с ней о культуре…

Синьора Мерони. ((Иди принеси лучше поесть!))

Мерони. Иди принеси лучше поесть!

Пауза. Мерони безуспешно пытается сосредоточиться на чтении.

((Не могу читать! Натворила дел! Теперь уж точно мой стол достанется этому Бестетти! Чтоб ей пусто было! Мало было того, что жены моих коллег косо смотрели на нее из-за ее походки! Когда она ходит – виляет бедрами! Нет, чтобы вести себя скромнее… не бросаться в глаза! Так она еще прилюдно теряет трусы! В присутствии президента моего банка, в присутствии директора! Хорошо, что завтра вечером она уезжает к своей матери! Я попрошу, чтобы она осталась там на неделю. Надеюсь, за это время скандал уляжется! Ах, дрянь!.. Никак не могу сосредоточиться!..))

Отбрасывает приложение. Встает.

Где шахматы?

Синьора Мерони. На серванте.

Мерони. Ты можешь быть точнее в своих ответах? «На серванте, за большим блюдом».

Синьора Мерони. Если ты знаешь, где они, зачем меня спрашиваешь?

Мерони. Ты всегда хочешь выглядеть правой! (Внезапно его охватывает паника). Святое небо!.. А если он сегодня не придет?

Синьора Мерони. Кто, директор? А почему он может не придти?

Мерони. А ты как будто не догадываешься!

Синьора Мерони. С тех пор, как мы переехали сюда, он не пропускал ни вечера, чтобы не прийти поиграть в шахматы… Ровно в семь. Почему этим вечером он не должен прийти?

Мерони. После всего, что случилось сегодня?

Синьора Мерони. Уффф!..

Мерони. Если он не придет: я конченный человек!.. Который час? (Смотрит на стенные часы. Кричит): Что это?! Они стоят?

Синьора Мерони. Они сломались.

Мерони. Как это сломались? Давно?

Синьора Мерони. Вчера вечером. Они упали.

Мерони. И они тоже?!

Синьора Мерони. Сейчас без четырех семь.

Мерони. Четыре минуты! Одна, две, три, четыре… Шестьдесят на четыре – двести сорок! Я не выдержу! Видишь, как меня трясет? Он не придет!!

Синьора Мерони. Подожди расстраиваться, семи же еще нет.

Мерони. Хорошо, я подожду до семи, но если он не придет, мне конец!

Синьора Мерони. Может случиться, что он чуть опоздает.

Мерони. Он?!. Ты его не знаешь. Сколько времени?

Синьора Мерони. А сколько было?

Мерони. Без четырех семь.

Синьора Мерони. Значит, сейчас без трех.

Мерони. Не смей отвечать мне в такой манере! Сейчас даже секунды имеют значение!.. Если в семь его здесь не будет, я пропал! И ты тоже! Конец красивой жизни, конец летнему отдыху… один год на Капри, другой в Пунтале, никакого мороженого, когда тебе его захочется… Он просто выбросит меня на улицу!

Синьора Мерони. Без двух семь.

Мерони. Он ушел из нового офиса пятью минутами раньше нас. Этого достаточно, что прийти домой и переодеть ботинки, которые ему жали… Что они ему жмут, я понял по тому, как он пил шампанское!.. Ему уже пора быть здесь!.. Нет, он не придет!..

Звонок телефона.

Это он! Это он, и сейчас он скажет, что не придет!..

Дрожащей рукой поднимает трубку.

Алло…. Что?… Нет, вы ошиблись…

Кладет трубку.

Синьора Мерони. Вот видишь, это не он.

Мерони. Что видишь?! Он даже не звонит! Все! Я больше не могу! Я иду к нему сам!.. (Направляется к двери, но останавливается и указывает на лампадку перед образом над дверью.) Лампадка перед Святым Сердцем погасла! Зажги ее немедленно, дрянь! В такой момент мы ничего не можем оставлять без внимания!

Выходит. Женщина встает на стул и зажигает лампадку. Звонок в дверь. Синьора Мерони спрыгивает со стула и идет открывать. Быстрым и решительным шагом входит молодой человек лет двадцати пяти, в солдатской форме, останавливается посреди комнаты, возвращается назад, закрывает дверь, хватает руку ошеломленной хозяйки и прижимается к ней губами в долгом горячем поцелуе. Отрывается, отступает на шаг, делает легкий поклон, щелкая каблуками.

Солдат. Позвольте представиться! Меня зовут Гуидо. Гуидо Скотти. Я сын директора банка, в котором работает ваш муж. Я живу в этом доме в подъезде А.

Синьора Мерони (смущенно). Очень приятно. Мой муж… он только что вышел. Вы с ним не столкнулись?

Гуидо. Я его видел. Я прятался на верхней площадке. Я прошел в ваш подъезд через чердак. Я ждал, когда уйдет ваш муж. И вот он я.

Синьора Мерони. Но… вам что-то угодно?

Гуидо (с некоей перевозбужденностью). Я вернулся в город только сегодня. Я провел целый год в армии. На Сардинии.

Звонок телефона. Гуидо хватает трубку.

Алло?.. (Синьоре Мерони, закрывая микрофон рукой). Вас зовут Франческа?

Она отрицательно качает головой.

(В трубку). Нет, вы ошиблись… Пожалуйста. (Кладет трубку). Сегодня днем я присутствовал на церемонии открытия нового офиса. Я стоял за вашей спиной… когда… ну вы понимаете… когда это случилось!..

Синьора Мерони. О, Боже мой!

Гуидо (с жаром). Я хотел бы рассказать вам о своем чувстве и продемонстрировать свидетельство моей самой горячей солидарности…

Синьора Мерони. Извините… о чем вы?.. Я вас не понимаю…

Гуидо. Поставьте себя в мое положение! Я единственный сын директора банка… детский сад при монастыре… католическая начальная школа… потом лицей… затем юриспруденция в урбинском университете, поскольку туда было легче поступить… потом армия… три месяца в учебной школе… затем девять на Сардинии…

Звонит телефон.

Алло?.. Я же вам сказал, тут нет никакой Франчески… Вы опять ошиблись… Пожалуйста. (Бросает трубку). На чем я остановился?..

Синьора Мерони. На Сардинии.

Гуидо. Да, девять месяцев на Сардинии. Целых девять месяцев, синьора! От совокупления двух человеческих существ за это время рождается дитя, живое и здоровое! А моя личность все эти годы подвергалась систематическому умерщвлению! Вы ведь знаете моего отца, не правда ли? Вам, должно быть, известно, что каждый вечер, садясь за стол, он говорит: «Не забывайте правила: не оставлять ни кусочка на тарелке!». А моя мать?.. Дважды в год, накануне Пасхи и Рождества, она тащит нас с визитом в дом престарелых к нашей старой парализованной горничной! В школе, в течение четырнадцати лет, каждый день перекличка и крещенье лба! В казарме каждое утро перекличка и крещенье лба! Это, по-вашему, жизнь? Ах, как мне хотелось хотя бы раз нарушить все идиотские правила и приличия: пнуть в зад профессора, послать к такой-то матери лейтенанта… Нельзя! Надлежит соблюдать приличия! Нужно козырять, кланяться, улыбаться… Вы говорите, бунтовать?.. Да, но до какой степени мы можем себе это позволить? Втайне от моего отца я записался в радикальную партию. Это был первый шаг, согласен, согласен, что необходимы другие, моя синьора, другие! Но я-то сейчас задыхаюсь!.. Понимаете теперь, почему я так возбужден?…

Синьора Мерони. Н-н-нет…

Гуидо. Не понимаете?! Но это же так очевидно!..

Звонит телефон. Гуидо с яростью хватает трубку.

Алло!! Нет!.. Вероятно, что-то с контактом… Хорошо, я не буду класть трубку. (Держит трубку в правой руке, в левую берет телефон). А вы поставьте себя на мое место и поймете. Демобилизовавшись, я вернулся в семью. И мама с сестрами потащили меня на эту церемонию. Для меня было пыткой выслушивать речь моего отца, которую я слышал дома в то утро четыре раза. Я обливался потом в этом дурацком мундире… Воздуха, воздуха, кричал я про себя! И вдруг, в абсурдной безотрадности этой смехотворной церемонии, вспышка! Порыв свежего весеннего ветра! Яркий луч света!.. Я вижу, как падают ваши трусики!!! Ах, какая пощечина приличию! Какой бунтарский жест! Какой символ обновления! (В эмоциональном порыве дергает телефон, вырывая его из розетки.)

Синьора Мерони. Извините… вы не поверите…

Гуидо (перерывая ее). Синьора! Я хочу целиком открыть вам свою душу, выразить полную солидарность с вашим гениальным издевательским поступком…

Синьора Мерони. Вы что, шутите?

Гуидо. Шучу?! Вы убедитесь в этом сегодня ночью!

Синьора Мерони. Сегодня ночью?

Гуидо. Нет, сегодня ночью нет… Я весь день провел в дороге и немного устал. Завтра ночью. Я приду к вам завтрашней ночью.

Синьора Мерони. Но синьор!.. А мой муж?..

Гуидо. Об этом позабочусь я… Нам с вами есть что сказать друг другу!

Звонок в дверь. Гуидо подносит трубку к уху.

Алло?.. Ах, нет, это в дверь…

Синьора Мерони открывает. Входит Мерони, учтиво пропуская впереди себя доктора СКОТТИ, директора банка.

Это мужчина несколькими годами старше Мерони, сухощавый, нервный, типичный мелкий диктатор.

Мерони (церемонно). Доктор, прошу вас, проходите! Вы же здесь, как у себя дома, доктор. (Жене). Доктор немного задержался: телефонный разговор.

Скотти. Да, чуть-чуть опоздал. Впервые в жизни, поверьте! (Заметив сына). А ты как здесь оказался?

Гуидо. Заскочил на секундочку, папа. Синьора попросила у меня одну книгу, которая, я думал, у меня есть, а ее нет. Я забежал сказать ей об этом.

Скотти. Вы знакомы с моим сыном, бухгалтер?

Мерони (почтительно). Очень рад, доктор!..

Гуидо (пожимая его руку, вежливо). Бухгалтер!..

Скотти. А что за телефон у тебя в руке?

Гуидо. А… это синьоры, папа…

Мерони. Сломался?

Сеньора Мерони. Упал.

Мерони вздрагивает.

Скотти. Ладно. А теперь ступай. Мы сядем за шахматы.

Гуидо. Да, папа.

Скотти. Если хочешь, можешь пойти немного погулять.

Гуидо. Да, папа, спасибо.

Скотти. Ужин ровно в восемь. Не опаздывай.

Гуидо. Да, папа.

Скотти. Попрощайся с синьорами.

Гуидо (галантно). Синьора!.. Бухгалтер!..

Мерони. Дорогой доктор, я был очень рад познакомиться с вами!..

Гуидо. Ах да, телефон…

Ставит на место телефон и выходит.

Мерони. Какой симпатичный молодой человек.

Скотти. Да, неплохой мальчик. Очень послушный, весь в учебе и в семье, и никаких тараканов в голове… Мой характер.

Мерони. Я как раз это и собирался сказать: ваш характер.

Скотти. Шахматы на месте?

Мерони. Да, доктор, они ждут вас.

Скотти. Новая партия, так?

Мерони. Так.

Скотти. Последнюю, если не ошибаюсь, выиграл я.

Мерони. Разумеется. Вы же играете сильнее меня, доктор!

Скотти. Какие вы предпочитаете, черные или белые?

Мерони. Ради Бога, выбирайте вы.

Скотти. Вы не возражаете, если я выберу белые?

Мерони. Да ни за что! Больше того, мне это будет приятно.

Скотти. Вам будет приятно? Почему?

Мерони. Ну… не знаю… ну я просто так сказал…

Скотти. Никогда ничего не говорите просто так, бухгалтер. Мой вам совет. Поступайте, как я, который всегда думает, прежде чем сказать что-либо.

Мерони. Да, доктор, спасибо за совет.

Усаживаются за шахматы.

Скотти. А вы знаете, почему я предпочитаю играть белыми?

Мерони. Откуда же мне это знать…

Скотти. И никогда не задумывались над этим фактом?

Мерони. Н-н-нет…

Скотти. Вы не часто напрягаете мозги, правда, Мерони?

Мерони. Но… знаете… я много читаю.

Скотти. Не больше моего!

Мерони. Разумеется, нет. Этого просто не может быть.

Скотти. Почему «не может быть»? Надо надеяться на будущее. Если я вдруг ослепну, вы прочтете больше меня.

Мерони. Боже, что вы говорите: ослепну! Постучим по дереву!

Скотти. Постучим по дереву? Вы суеверны, бухгалтер?

Мерони (смеясь). Да не-е-е-ет!

Скотти. А я-таки да. Я очень суеверен. И не вижу в этом ничего смешного!

Мерони мгновенно прекращает смеяться.

Скотти расставляет фигуры.

О чем мы говорили?

Мерони. Почему вы предпочитаете играть белыми фигурами.

Скотти. Ах да! Потому что мне нравится ходить первым. Понятно?

Мерони (не понимая, что здесь понимать). Как это тонко!

Скотти. Знаете, психологи считают это проявлением сильной личности!

Мерони. Как они правы!

Скотти. А вам известно, что даже Бетховен, когда садился за шахматы, всегда хотел играть белыми?

Мерони. Действительно, в вас есть что-то от Бетховена… Характер.

Скотти. Не шевелюра же. (Смеется).

Мерони (смеется тоже). Нет, не шевелюра! Хотя и у вас самого она превосходная!

Скотти. Что вы, по сравнению с ним у меня мало волос!

Мерони. Нет! Это у Бетховена их было слишком много!

Скотти. Это точно. У меня… с физической точки зрения все в порядке. Волосы… зубы… Хотя у меня есть один малюсенький дефект, скажем так, анатомический.

Мерони. Да не может быть!

Скотти. Есть-есть. Угадайте, какой.

Мерони. Ну… Нет, не угадаю…

Скотти. Угадайте! Я вам сказал!

Мерони. Может быть… уши?..

Скотти. Уши? Чем вам не нравятся мои уши?

Мерони. Ну… может быть… они несколько… как сказать… приплюснутые…

Скотти (сухо). У меня немного расплющенный мизинец левой ноги! А вовсе не уши!

Мерони. Я сказал уши… просто так… Я же не знал о мизинце…

Скотти. Вы слишком часто говорите «просто так», бухгалтер! Я хожу! (Двигает пешку.)

Мерони. ((Черт подери! Он явно настроен против меня. И я его понимаю. Он не может простить мне эту историю с трусами. Я попал в немилость. И он пытается найти предлог, чтобы выказать мне ее! Хотя уши у него, действительно, приплюснутые…))

Мерони (делая ход). Дорогой доктор, ваш ответ!

Скотти (передвигает фигуру). Вот так! Замечательный ход, согласитесь?

Мерони. Действительно, замечательный ход! Что же мне делать?

Скотти. Давайте, давайте, все так просто!

Мерони задумывается.

В комнату входит синьора Мерони, начинает накрывать на стол. Скотти с интересом разглядывает ее.

Скотти. ((Однако, однако, однако!.. Жена Мерони! Черные трусики с кружевами! Кто бы мог подумать! С виду человек старой закваски: пунктуальный, усердный, галантный, всегда открывает мне дверь, когда я иду выпить кофе, а на самом деле классический тип с двойной жизнью, жена которого носит черные кружевные трусики. А у меня при виде черного нижнего дамского белья всегда кровь ударяет в голову!..))

Мерони. Я сходил.

Скотти. И я хожу… Нет, я должен подумать…

Мерони. Сколько угодно, доктор.

Поднимается, чтобы пойти взять что-то в буфете. Сталкивается с женой.

Синьора Мерони. Твой директор… он все время пялится на меня…

Мерони. Ну и что, дрянь, это же мой директор! Если он захочет, он сотрет меня в порошок!

Синьора Мерони. Ну, раз ты настаиваешь…

Мерони. Я что, предлагаю тебе лечь с ним в койку?.. Пусть посмотрит, если ему приятно… (Возвращается к столику. Садится). Доктор Скотти, я хочу извиниться… за сегодняшнее…

Скотти. Что? О чем вы?

Мерони. Я имею в виду то, что случилось с моей женой… Мне хотелось бы надеяться, что это не испортит отношений, которые связывают меня с нашим банком… и не изменит вашего доброго мнения обо мне лично…

Скотти. Дорогой Мерони! Поскольку я считаю, что мы можем исключить любой, скажем так, умысел, в том, что случилось…

Мерони. Клянусь вам, абсолютно никакого умысла!

Скотти. … то я склонен рассматривать этот эпизод как случайность, непредвиденную случайность…

Мерони. Лопнула резинка…

Скотти. Будем надеяться, что ни сенатор, ни епископ ничего не заметили… А вы, Мерони, все-таки… эх-хе-хе! Вы что-то скрываете от меня!..

Мерони. Я?!

Скотти. Хожу!

Мерони (изображает ужас). Боже, да вы меня загнали в угол!

Скотти. Ну что вы, право! Это же очень простая ситуация!

Мерони. А с чего вы взяли, что я от вас что-то скрываю?

Скотти. С чего я взял?.. Скажите мне… вопрос не начальника подчиненному, а… мужчины мужчине… Женщины?

Мерони. Что?!

Скотти. Я сказал, женщины…

Мерони. Да… Моя жена…

Скотти. Женщины!

Мерони. Моя жена… Она женщина!

Скотти. Другие женщины. Бабы… А?

Мерони (до которого, наконец, дошло). Никогда, доктор! Я венчался в церкви!

Скотти (раздраженно). При чем тут это, Мерони! Я сам добропорядочный банкир, и все же, не скрою от вас… мужчина всегда мужчина, я это имею в виду… то, что иногда и у меня появляются капризы и скажем так … грезы!.. Женщины в наши дни одеваются так вызывающе, Мерони! Это возбуждает… А я в полном расцвете сил, зрелый, статный мужчина… Некоторые исключения из правил… не знаю, понимаете ли вы, о чем я… Я не какой-то там тупой моралист… Раз в году не грех и взбрыкнуть, и я не только не вижу в этом ничего предосудительного, наоборот, я воспринимаю это как залог отличного морального и физического здоровья, позволяющего плодотворно работать все остальное время года… как отдушину для выхода некоторых инстинктов, которые в противном случае могли бы пагубно отразиться на нашей деятельности…

Мерони. Ах, ну да, если рассматривать вещи с такой точки зрения, то конечно. Вы, как всегда, правы!

Скотти. Мне очень жаль, Мерони, что вы такой ограниченный праведник… иначе мы могли бы подробнее поговорить на эту тему… как мужчина с мужчиной… Вы сходили?

Мерони. Да… вот… (Делает ход).

Скотти, покачивая головой, задумывается над шахматной доской.

Мерони. ((Ты понял, на что он намекает? Он хочет оргии, вот что он хочет! И кто ему ее должен организовать? Я! Обреченный человек, жена которого теряет трусы! Зря я ему сказал, что у меня нет женщин! Я найду их ему, сколько понадобится! Это мой шанс! Ведь, если я ему их найду, мы станем… закадычными друзьями, и моя карьера обеспечена!))

Встряхнулся, переходит к действию.

Доктор… я должен попросить у вас прощения. Я сказал вам неправду.

Скотти. То есть вы меня обманули, бухгалтер?

Мерони. Да. Когда сказал, что у меня… никаких женщин… никогда! По правде говоря… несколько телефончиков у меня есть… И иногда… В общем, в качестве исключения из правил…

Скотти. Ага! Браво, Мерони!..

Мерони. …поскольку это, как вы верно заметили, залог хорошей работоспособности безупречного банковского служащего…

Скотти. Да, вы как всегда безупречен, и как всегда определенен! Браво!

Мерони. Но, доктор! Если необходимо, то с этого момента… в интересах банка… я готов покончить с моим прошлым…

Скотти. Нет, нет, Мерони! В этом нет необходимости. Частная жизнь свята! Даже если это жизнь банковского служащего. Я никогда не позволил бы себе потребовать от вас такого… И потом… я вам признаюсь тоже… опять же как мужчина мужчине… у меня есть кое-какой интерес к подобным вещам. Не только потому что, как я уже сказал, раз в году можно позволить себе расслабиться… чтобы привести себя в отличную физическую форму… но еще и потому, что… это уж совсем по секрету, пожалуйста, только никому… я пишу книгу. Современный роман, реалистический, естественно, с моральной подоплекой, которому уготована судьба бестселлера… и я хотел бы найти возможность погрузиться в соответствующую среду. Сегодня литература – это реальная жизнь, Мерони! Так что… исключительно в познавательных целях, если как-нибудь, Мерони, вам случится… и мне тоже… натурально, если позволят обстоятельства, и появилась бы возможность организовать совместно, но, разумеется, каждый за свой счет… прелестную девушку… конечно за деньги, но и в то же время готовую вложить в это немного страсти… по возможности, воспитанную и тактичную… ça va sans dire! – это по-французски… в общем, одним словом, я был бы не против… Вы меня поняли.

Мерони. Ах, ну конечно же, все это можно быстро организовать…

Скотти. Нет-нет-нет, ничего срочного… Просто это пришло мне в голову как-то неожиданно, сегодня в полдень… на церемонии открытия нового офиса, и я подумал, ах, ах, ах! Даже сам не знаю, почему… В общем, повторяю, нет никакой спешки… может, скажем… завтра вечером было бы неплохо! К тому же, моя жена именно завтра вечером занята допоздна…

Мерони. А моя уезжает. К своей матери.

Скотти. Нет, я не настаиваю… Как я уже сказал, смотрите сами. Я не хотел бы произвести впечатление человека, который только того и ждет, чтобы…

Мерони. Бога ради, доктор! Я сам предложил вам это!..

Скотти. Вот именно.

Мерони. Это я настоял. Поскольку понимаю важность этого для вас… так сказать… с познавательной целью и такое…

Скотти. Но вы же знаете, какие люди! Если бы я сказал кому-нибудь то, что сказал вам… как, по-вашему, что бы он подумал? Что я ищу банального разврата!

Мерони. К сожалению, не всякому дано понять душу настоящего писателя, доктор.

Скотти. Все. Не будем больше об этом. Что-то мы разболтались, даже о шахматах забыли! Итак, я хожу! (Двигает фигуру).

Мерони. Прекрасный ход! Поздравляю!

Скотти. Детские игрушки! Ходите, ходите, а то уже поздно, а мы сделали еще очень мало ходов.

Мерони. Да-а, здесь есть над чем задуматься!..

Задумывается. Скотти, довольно напевая, потирает руки. Мимо проходит Синьора Мерони, он провожает ее липким взглядом.

Скотти (игриво синьоре Мерони). Прекрасная синьо-ора!..

Синьора Мерони. Не утруждайте себя, доктор.

Скотти (слегка уязвленно, обращаясь к Мерони). А что это она так нервничает, ваша дражайшая половина?

Мерони. Я сходил. Конем.

Вскакивает, и пока Скотти размышляет над ответным ходом, спешит к жене.

Дрянь! Тебе что, трудно быть полюбезнее с директором? Я из кожи вон лезу, душу себе рву, чтобы исправить то, что ты сегодня натворила! А ты из себя недотрогу строишь, ходишь тут, словно лимон проглотила!

Скотти. Я сходил, Мерони. Идите посмотрите, куда я поставил ладью!

Мерони (подходит, все еще не отойдя от брани в адрес жены). Да… прекрасный ход… А я отвечу… шахом королю!..

Переставляет фигуру и спешит к жене, чтобы продолжить ее бранить, оставив Скотти размышлять над своим ходом.

Скотти (весело). Шах королю! Ишь, что он хочет! Ну-ну! А я схожу конем… Нет, лучше слоном… Сюда … Нет, ладью он может съесть… А если ферзем? Где мой ферзь… Но это… это же… это мат!!..

Мерони (подбегает, в ужасе). Как то есть мат?! Этого не может быть!..

Скотти (растерянно). Конь не может… слон тоже… ладья… ферзь…

Мерони (покрываясь потом). Можно съесть мою ладью вашей…

Скотти. Да? А ваш ферзь? Куда я дену вашего ферзя? Это мат, Мерони, это самый что ни на есть мат!.. Очень хорошо!!!..

Мерони. Нет-нет, посмотрите получше… по-моему, вы где-то ошибаетесь…

Скотти. Я вам повторяю, что это мат, Мерони! Вы что, думаете, я не могу понять, когда мат?! Я проиграл. Ничего не поделаешь. Мои поздравления. (Встает, собираясь уйти).

Мерони (с убитым видом). Я не знаю, как так получилось, доктор, простите меня…

Скотти. Бухгалтер Мерони! Завтра вечером, в девятнадцать тридцать, президент нашего банка, сенатор Барсанти, будет, как вам известно, моим гостем на маленьком коктейле. По этому случаю, моя супруга попросила вашу жену разрешить воспользоваться вашей гостиной, которая намного больше нашей, и ваша жена любезно согласились. Так что коктейль состоится в вашей квартире. Считайте, что вы уже приглашены… Обязательно приходите. И последите за своим поведением. Это мой вам совет. До свиданья.

Уходит.

Мерони (ошарашенно смотрит ему вслед. Взрывается). Дрянь! Видела? Ты довольна тем, что я из-за тебя натворил? Мат! Я поставил ему мат! Весь вечер я пытался исправить последствия того, что с тобой случилось, и на тебе – мат! Этого он мне никогда не простит! Я погиб! Со мной покончено!

Синьора Мерони. Соте готово! Посмотри, такая корочка тебя устроит?

Мерони (падает на стул, с тоской). Да, да, нормально… (Начинает есть. С полным ртом). Дрянь! Будь проклят день, когда я с тобой познакомился! Будь проклят день, когда я женился на тебе…

Конец первого действия

Действие второе

Вечер следующего дня. Квартира Мерони приготовлена к приему. Стол придвинут к стене, стеклянная перегородка раздвинута, демонстрируя продолжение гостиной. Телефон включен в розетку.

Посреди гостиной стоит СИНЬОРА СКОТТИ, крупная, полная и властная женщина. Руководит действиями мужа и сына.

Синьора Скотти. Стол немного правее!.. Ты, помоги своему отцу!.. Эта картина, мне кажется, висит криво, поправьте ее!.. Нет, слишком… еще немного… еще чуть-чуть… Стоп! Так лучше! Подушки на диване смяты… Вы, что ослепли, сами не видите?.. Бумажные салфетки разложите двумя стопками, одну на левый конец стола, вторую – на правый!.. Как, по-твоему, все в порядке?

Скотти. Мне кажется, да.

Синьора Скотти. А мне кажется, нет. Возьми это кресло и перенеси его в тот угол… Этот стул туда! Все я должна вам говорить! Картина опять перекосилась. От сквозняка, что ли. Проверьте окна. Как, по-твоему, теперь лучше?

Скотти. Да. Но…

Синьора Скотти. Ну конечно! Что бы ты понимал! (Сыну). Ты! Свободен. Пойди вымой руки!

Гуидо. Да, мама.

Синьора Скотти. Во сколько явится президент?

Скотти. В девятнадцать тридцать.

Синьора Скотти. В полдесятого у меня заседание в патронате, и я абсолютно не намерена туда опаздывать.

Скотти. Конечно-конечно, к двадцати одному, я думаю, все закончится. Сенатору надо уезжать. Обоим Мерони тоже.

Синьора Скотти. И куда они уезжают, эти Мерони?

Скотти. Он… на рыбалку. Она к своей матери в Варезе.

Синьора Скотти. Сбегает, значит? Немудрено, после такого скандала!

Скотти. Да какой скандал?

Синьора Скотти. Ты прекрасно знаешь, какой, старый развратник!

Скотти. Я?! Я-то здесь при чем?

Синьора Скотти. При том, что ты их покрываешь. Кому взбрело в голову пригласить их?

Скотти. О Боже! Мы попросили одолжить нам их гостиную, потому что она больше нашей, и что, мы не должны были их приглашать?

Синьора Скотти. Ну и что с того, что они нам ее предоставили?.. О ребенке бы подумал!

Скотти. О каком ребенке?

Синьора Скотти. О твоем сыне, негодяй! Позволить ему посещать эту шлюху!..

Скотти. Шлюху?! Но она вовсе не проститутка!

Синьора Скотти. Она хуже! Если б она была проститутка, мой патронат смог бы сделать для нее что-нибудь!.. Что ты сказал?

Скотти. Ничего…

Синьора Скотти. Тем лучше для тебя! И моли Бога, чтобы оказалось так, что президент этого не видел, и не видел епископ – почетный президент нашего патроната!.. Что ты сказал?

Скотти. Ничего…

Синьора Скотти. И прекрасно! Иди на кухню, проверь, все ли там в порядке! (Хватает за рукав сына, который проходит мимо). Мой бедный мальчик!

Гуидо. Почему, мама?

Синьора Скотти. Ни почему, дорогой, это я так. (Умильно смотрит на него). Послушай свою маму и вспоминай эти слова, когда меня больше не будет: сторонись плохих компаний! Гнилое яблоко портит здоровое!

Гуидо. Да, мама.

Синьора Скотти. Помни об этом. А сейчас… иди вымой руки. (Страстно целует его).

Скотти (вернувшись). Мне кажется, там все в порядке, дорогая.

Синьора Скотти. Кажется, или действительно все в порядке?

Звонок в дверь. Всех охватывает волнение.

Скотти. О, Боже! Президент!

Спешит открыть дверь. Успокаивается. Это входят СУПРУГИ БЕСТЕТТИ. Они примерно одного возраста с супругами Мерони. Он – явный зануда, помешанный на латинских цитатах. Она – маленькая, тощая, с ханжеским выражением лица, с дурацкой прической, во всем поддакивающая синьоре Скотти. Обе женщины – закадычные подруги, солидарные в своей безжалостной манере осуждать всё и всех.

Бестетти. «Я спешу на желанный зов, уповая на благосклонность звезд, сияющих в небе, свободном от туч…»

Скотти. Прекрасно!

Бестетти. А между тем, это Марциал!

Скотти. Неужели? Мне он казался менее… романтичным…

Бестетти. Вы правы, поскольку вообще-то он мастер латинской эпиграммы.

Скотти. Действительно! Как я мог это забыть?

Жены Скотти и Бестетти встречаются в центре гостиной.

Синьора Скотти. Дорогая, как я рада!..

Синьора Бестетти. Мне так нужно было поговорить с вами!.. У вас есть какие-нибудь новости о скандале?

Синьора Скотти. Сегодня вечером она уезжает!

Синьора Бестетти. Ах, так! Продолжайте…

Синьора Скотти. Она едет в Варезе, к своей матери.

Синьора Бестетти. Насовсем?

Синьора Скотти. До понедельника.

Синьора Бестетти (разочаровано). Всего лишь?

Синьора Скотти. Эта бесстыдница сбегает!

Синьора Бестетти. А как ее муж?

Синьора Скотти. Этот идиот? Он в бешенстве!

Синьора Бестетти. Представляю себе. Он такой серьезный, такой принципиальный! Вы видели цвет?

Синьора Скотти. Черный! С кружевами шириной в два пальца!

Синьора Бестетти. Какая развратница!

Синьора Скотти. Скажи мне, какого цвета твое белье, и я скажу тебе, какого цвета твоя совесть!

Синьора Бестетти. Прекрасная максима! Ваша?

Синьора Скотти. Разумеется. Вы только послушайте, я попросила ее уступить нам на сегодняшний вечер эту гостиную, потому что она больше, чем наша. У них вообще больше места, потому что у них нет детей…

Синьора Бестетти. Понятно. Такие кокотки, как она, не желают иметь детей!

Синьора Скотти. И знаете, что она мне ответила?.. «С огромным удовольствием! Хоть всю квартиру!» Вы представляете? «С огромным удовольствием! Хоть всю квартиру!»

Синьора Бестетти. Какая нахалка!

Синьора Скотти. Нет, ну что за люди! Нельзя попросить палец, сразу же норовят сунуть тебе всю руку!.. Тссс! Вот и она.

Открывается дверь, и входят супруги Мерони с пакетами в руках. Вероятно, это покупки к приему. По очереди здороваются с присутствующими. Долгое неловкое молчание. Мерони раскладывают принесенные покупки. Тишина прерывается «мыслями» хозяев и гостей.

Мерони. ((Дрянь! Посмотри, как все на тебя уставились!..))

Синьора Скотти. ((Как все на нее пялятся, на эту шлюху!))

Синьора Бестетти. ((Какая наглость, явиться сюда, словно ничего не произошло! Вот нахалка!)).

Скотти. ((Однако шикарная женщина! Самая настоящая красотка! Ну ничего, черед два с половиной часа…))

Бестетти. ((Надо быть начеку, вдруг она опять случайно потеряет трусики. Вчера я был невнимателен и…))

Мерони с супругой отходят в глубину комнаты.

Синьора Скотти. Шлюха! Притягивает мужиков, словно мед мух!

Синьора Бестетти. И что они в ней находят? Не понимаю!

Синьора Скотти. Что? Задницей виляет, когда ходит. И платья обтягивающие носит, из которых все вываливается наружу! Ни капли стыда!

Синьора Бестетти. Действительно, вызывающий зад!

Синьора Скотти (сморщившись). Это никакой не зад, это жопа!

Синьора Бестетти. Знаете, что я вам скажу? Она это сделала нарочно!

Синьора Скотти. Разумеется!

Синьора Бестетти. Потому что кокотка!

Синьора Скотти. Вы сорвали это у меня с языка.

Синьора Бестетти. Подумайте, все глазеют только на нее!

Синьора Скотти. У нее, видите ли, порвалась резинка!

СиньораБестетти. Неслыханное вранье! Мы импортируем резинки из Германии. А немцы начали делать резинки марки У2 раньше американцев, которые, кстати, до сих пор не научились их делать!

Синьора Скотти. А что вы от них хотите!

Синьора Бестетти. Хватит о ней, много чести!.. Пойду в ванную поправить прическу.

Синьора Скотти. Она и так у вас превосходна!

Синьора Бестетти уходит. Синьора Скотти хватает за рукав мужа, проходящего мимо.

Ты! Прекрати пялиться на эту шлюху! Старый греховодник! И знай, что немцы научились делать прекрасные резинки марки У2 раньше американцев и умеют делать их лучше тебя и меня, вместе взятых! Ты понял меня?

Скотти. При чем тут я?!

Но Синьора Скотти уже отошла от него.

С противоположной стороны к Скотти устремляется Мерони. Убедившись, что рядом никого нет, подходит к нему вплотную и с заговорщическим видом толкает его локтем в бок.

Мерони. Доктор, все отлично! Мы на пороге оргии!

Скотти (отскакивая, как ошпаренный). Бухгалтер, что за фамильярность?! Держите себя в руках!

Мерони (побледнев). Но, доктор…

Скотти. Никаких докторов, Мерони! И не думайте, что я не знаю о том, что немцы изобрели резинку У2 раньше американцев! И еще кое-что, бухгалтер. Я вам сказал это вчера и повторяю сегодня: следите за своим поведением. Возьмите себя в руки! И как можно скорее, Мерони. Как можно скорее!

Отходит. В это время к мужу приближается синьора Мерони.

Синьора Мерони. Посмотри, пожалуйста, у меня не торчит комбинация из-под юбки?

Мерони (в ярости). Ни слова об этом! Даже в шутку! Дрянь, бич моей жизни! Думай о резинке!

Синьора Мерони. Но я…

Мерони. Молчи! Иди и проверь резинку на трусах!

Синьора Мерони. Я надела новые, я их еще не разу не надевала!

Мерони. Тем более! И не отвечай мне в таком тоне!.. Нет, не торчит. Где директор?

Синьора Мерони. Я видела, что он пошел туда…

Мерони направляется в указанную сторону и сталкивается с Гуидо. До сих пор, в ожидании удобного момента, он прятался за дверным косяком, словно шпион из мелодрамы.

Мерони. Дорогой доктор…

Гуидо. Дорогой бухгалтер… (Пауза. Замешательство). У вас… Ваша фамилия Мерони? Вы случайно не родственник сенатора Мерони… того, который…

Мерони. Н-нет, мне очень жаль…

Гуидо. А я подумал…

Мерони. Нет-нет… Как-нибудь в другой раз, может быть…

Быстро уходит.

Гуидо (оглядывается по сторонам, подскакивает к синьоре Мерони). Этого не может быть! Как вы, такая независимая, презирающая условности и лицемерие… как вы можете жить с таким невеждой, лишенным чувства прекрасного…

Синьора Мерони. Но, синьор! Это мой муж!

Гуидо. А я о ком говорю! Как может быть вашим мужем этот человек … такой жалкий и бесполезный? Вы с вашей жаждой свободы, чистого воздуха, света… и он… Ах, я не могу выразить вам того, что бушует в моей душе! Сегодня ночью я приду к вам!

Синьора Мерони. Но, синьор…

Гуидо. В полночь!

Синьора Мерони. Но… А мой муж?

Гуидо. Все предусмотрено! Я насыплю ему снотворное в бокал с вином. Эффект медленный, но верный. В полночь он будет спать как сурок.

Синьора Мерони. Я даже и не подумаю открыть вам дверь.

Гуидо. Я войду через окно. Спущусь по водосточной трубе. С крыши.

Синьора Мерони. По водосточной трубе?!

Гуидо. Такая сила чувства требует достойного ее испытания! Тихо, сюда идут!

Отбегает, кланяется приближающимся Скотти и Мерони и вновь прячется за косяк, подсматривая за происходящим.

Мерони (жене). Дорогая, там синьора Скотти … ей нужна твоя помощь…

Синьора Мерони уходит.

Скотти. Который час?

Мерони. Семь с половиной.

Скотти. Вы не могли бы отвечать правильно, Мерони? Я говорил вам об этом десять тысяч раз!

Мерони. Ах, пардон!.. Семнадцать тридцать.

Скотти. Мерони, черт бы вас побрал, вы меня в гроб вгоните!

Мерони (поправляясь). Ах, да, простите… Девятнадцать тридцать.

Скотти. Семь с половиной соответствует девятнадцати часам и тридцати минутам, а не семнадцати с половиной! Имея в виду дневное время, два часа прибавляются к двенадцати, а не к десяти! Пятнадцать часов – это три, а не пять, восемнадцать – шесть, а не восемь!

Мерони. Простите, я просто оговорился…

Скотти. Давайте, вываливайте, что случилось и зачем вы меня позвали.

Мерони. Доктор… нам надо бы поговорить о сегодняшнем вечере.

Скотти. А о чем тут говорить? Ведь все решено. Вы же все организовали. Или нет?

Мерони. Да, но…

Скотти. Мне кажется, вы придаете слишком много значения этим вещам. Я вам уже сказал: это только так… из любопытства… для моей книги…

Мерони (учтиво). Я знаю, доктор. Я помню, что, думая о вашей книге, я уговорил вас согласиться.

Скотти. Это точно. И что?

Мерони. Я подумал, будет отлично, если все состоится здесь и сегодня, в десять часов. Моя жена уедет к матери, ваша супруга уйдет в патронат…

Скотти. Но мы ведь уже договорились, зачем вы опять повторяете это?

Мерони. Есть небольшая проблема. Я договорился с одной знакомой девушкой, которая дала мне список не занятых подруг…

Скотти. Как зовут вашу знакомую?

Мерони. Мимоза Бледная. Псевдоним. Артистическое имя…

Скотти. Хм, Бледная. Она что, больна?

Мерони. Не-е-ет, здоровая девушка, в теле…

Скотти. А другая?

Мерони. А вот другую как раз надо выбрать вам. У меня здесь список имен…

Скотти. Зачитайте!..

Мерони. Франсуаза…

Скотти. Нет. Француженка, это банально.

Мерони. Дженни…

Скотти. Нет-нет, тягой к английскому я не страдаю.

Мерони. Долорес… Мариолина… Грациелла… Саманта…

Скотти. Саманта?.. Нет!..

Мерони. …Адриена… Наташа…

Скотти (поражен). Наташа?!.. Она! Никаких сомнений! Наташа меня убеждает! Наташа… я ее чувствую: у меня даже все внутри задрожало … Наташа!

Мерони. Наташа Бастион.

Скотти (увлеченно). Наташа! Да еще Бастион! Я так и представляю ее себе на баррикаде…

Мерони. Скорее, на бастионе…

Скотти. … в ботфортах и с хлыстом…

Мерони. Значит, я могу позвонить ей?

Скотти. Звонить?.. Отсюда?!

Мерони. Ничего страшного. Это же одно мгновение.

Скотти. Давайте! Я вас прикрою!

Несколько раз сбиваясь, Мерони наконец-то набирает нужный номер.

Мерони. Алло!.. Алло!.. Синьорина Мимоза? Это бухгалтер Мерони… Да, из банка… Вы были так любезны, согласившись встретиться сегодня вечером тет-а-тет… Что?.. Да-да, ближе к делу… Нужна еще одна девушка… мой друг, доктор…

Скотти. Мерони, вы хотите погубить меня? Никаких имен!

Мерони…. Мой друг… доктор Скоттини, по зрелом размышлении остановил свой выбор на синьорине Наташе… Если, конечно, ваша подруга примет предложение с той же любезностью, как и вы… Отлично. Да-да, в тот же час… И в том же месте. Синьорина, дорогая… à bientôt!..

Кладет трубку.

Скотти. Какие любезности!

Мерони. Стиль нашего банка.

Скотти (раздраженно). Мерони, не смешивайте наш банк с подобными вещами! Помните, что это приключение на вечерок, одноразовый грешок, маленькое приключеньице в нашей жизни мужчин и банковских служащих. И я хотел бы, чтобы вы к этому так и относились!

Мерони. Разумеется. И потом еще … исследовательский мотив…

Скотти. Скажем точнее… поэтическая вольность!..

Мерони (угодливо хихикает). Ах, как превосходно сказано! Поэтическая вольность!..

Скотти. Я сказал это очень серьезно, бухгалтер.

Мерони мгновенно прекращает смеяться.

Вы слишком часто смеетесь, бухгалтер. Слишком часто и неуместно. И не в первый раз вы предоставляете мне случай сделать вам замечание.

Возглавляемые Бестетти появляются остальные.

А вот и Бестетти собственной персоной. Бестетти, как там, в латинской поговорке?… Смех без причины…

Бестетти. Ризус абундат ин оре стулторум… Смех без причины – признак дурачины.

Скотти (повторяет, глядя на Мерони). Смех без причины – признак дурачины. Великий народ – эти древние римляне!

Бестетти (садясь на любимого конька). Еще бы! Достаточно вспомнить, как они повели себя после Канн!..

Скотти (ничего не зная об этом). Вот именно!

Мерони (невпопад). А как они повели себя?

Скотти. Бросьте, Мерони, не прикидывайтесь, что вы этого не знаете! (Великодушно). Расскажите ему об этом вы, Бестетти!

Бестетти. С Ганнибалом у самых стен… они не растеряли своего хладнокровия. Как Англия после Дюнкерка!

Скотти. Именно так!

Бестетти. Трусис трусандис, понимаете ли?

Мерони (вздрогнув). Как вы сказали?..

Бестетти. Я сказал… трусис трусандис…

Всеобщее замешательство. Группка, до того компактная, распалась под тягостным эффектом этой бестактно прозвучавшей фразы. Скотти закашлялся и отошел в сторону. Мерони, казалось, готов провалиться сквозь землю.

Синьора Бестетти (мужу). Думай, что несешь! Никогда не научишься держать язык за зубами!

Синьора Скотти. Ничего! Она это заслужила, бесстыдница! Браво, бухгалтер!

Мерони (жене). Ты слышала, дрянь? Ты, разбрасывающая повсюду свои трусы!..

Отбегает от нее и сталкивается с Гуидо.

Дорогой доктор…

Трель звонка в дверь разряжает напряжение.

Голоса: Синьор президент! Сенатор!..

Скотти. Это он, Я узнаю его по тому, как он звонит.

Все приводят себя в порядок и выстраиваются в ряд у входной двери для торжественной встречи.

Мерони открывает дверь. Входит СЕНАТОР, бодрый на вид мужчина, радушный, жизнерадостный, как это свойственно людям великим и могущественным..

Скотти, почтительно поздоровавшись с ним, ведет его вдоль ряда, представляя присутствующих.

Скотти. Моя супруга… С ней вы уже знакомы… Синьора Бестетти… Бухгалтер Бестетти… опора нашего агентства, отдел валюты, как мы шутим, наш министр иностранных дел.

Бестетти. Си личет парва сомпонере магнис!

Скотти. Увлекается латынью… Во внеурочное время, разумеется. (Ускоряя шаг, мимоходом). Синьора Мерони и бухгалтер Мерони… (Спешит дальше). Мой сын, дипломированный юрист…

Поздоровавшись со всеми, Сенатор берет инициативу в свои руки.

Сенатор. Я хотел бы произнести несколько слов и, прежде всего, выразить … (достает из кармана листок бумаги) чувство моего горячего удовлетворения тем, что я присутствую здесь сегодня, после волнующей вчерашней церемонии открытия нового офиса нашего банка, а также после утомительного совещания, касающегося вопросов нашей дальнейшей работы, которому мы… я прав, дорогой Скотти?… посвятили себя сегодняшним утром…

Синьора Бестетти (умильно). Боже, как красиво сказано!

Мерони (угодливо). Тсс!

Сенатор. Также я хотел бы сказать, уважаемые дамы и господа, коллеги и, не побоюсь этого слова, друзья, что у меня есть повод испытывать чувство огромного удовлетворения… я убежден и имею возможность констатировать тот факт, что ваш филиал, опирающийся на ваши плечи, дорогой Скотти, дорогой Бестетти, дорогой… (Не может вспомнить).

Мерони. Мерони!

Сенатор. … дорогой Мерони… вносит огромный вклад в прогресс, и не только экономический, но и гражданский, и духовный, каким характеризуется исторический курс, указанный нашим сегодняшнего правительством. И хотя мне хорошо известна ваша неутомимая деятельность, я выражаю уверенность в вашем еще большем усердии для ускорения приближения неминуемого будущего, и надеюсь, что эта деятельность, соединяясь с деятельностью ваших коллег из других филиалов, послужит делу мира во всем мире, преодолению логики блоков, экономическому и социальному процветанию… (Забыл слова, смотрит в бумажку) … итальянского народа!

Все. Браво!!!

Аплодисменты, переходящие в овацию.

Синьора Скотти. Уважаемый сенатор, не хотели бы вы пройти в гостиную выпить чего-нибудь?

Сенатор. С большой охотой!

Все идут к столу. Первыми сенатор, за ним синьора Скотти и остальные, словно стадо за пастухом.

Мерони (оставшись один). ((Подумать только! Каков гимн, который он пропел этому ничтожеству Бестетти? «Наш министр иностранных дел! Опора нашего банка!». А нам: «синьорамеронисиньормерони»… и все. Осталось рассчитывать только на оргию, потому что уже окончательно ясно, что я впал в немилость… Значит, он хочет Наташу, в ботфортах и с хлыстом! Ладно, будет ему Наташа в ботфортах и с хлыстом!. Я еще попрошу ее надеть куртку с галунами… меховую шапку… и захватить кнут!))

Подходит к телефону, набирает номер.

Алло!.. Я хотел бы поговорить с синьориной Наташей… Ушла? А вы не знаете, где я могу найти ее?… С главным администратором? Спасибо, соединяйте…

((Надо же, у них есть даже главный администратор! Вот это организация! О Господи, сюда идет этот придурок, сынок Скотти, Какого черта он весь вечер крутится возле меня?))

Дорогой доктор!

Гуидо подходит к нему с подносом, на котором стоят два бокала с шампанским.

Гуидо. Дорогой бухгалтер! Мы можем себе позволить выпить наедине?

Мерони. Спасибо, доктор.

Берет бокал, но не пьет, ждет ответа по телефону, в то время как Гуидо отходит в сторону и замирает в ожидании, когда тот выпьет.

Гуидо. ((Пей, Розамунда, в череп твоего отца! Двойная доза снотворного, чтобы назавтра ты проснулся с рогами на голове, подарком всей Эллады!.. Ага, сейчас он выпьет!..))

Мерони подносит бокал к губам. На другом конце, очевидно, взяли трубку.

Мерони. Алло? Это управляющий?.. Добрый день! Вы не скажете, где бы я мог найти синьорину Наташу?.. У нее деловое свидание?.. В восемь?.. А с кем, простите?.. Ах, вы не можете сказать! Правильно, более чем правильно… Почему? Потому что сегодня вечером… в десять у нее назначена встреча со мной… Как то есть, не может быть?.. Сегодня у нее только одно свидание?.. В восемь?..

Видя, как к нему приближается Гуидо, спешит закончить разговор.

Спасибо, прошу извинить меня.

Кладет трубку.

Дорогой доктор!

Гуидо. Дорогой бухгалтер! Вы не пьете?

Мерони. Что? Ах, сейчас…

Поднимает бокал, но в это время в гостиную входит сенатор, а за ним все стадо. Гости проходят все помещение насквозь, направляясь к противоположной двери. Внезапно сенатор останавливается.

Сенатор. Кстати, дорогой Мерони, из чистого любопытства, вы случайно не родственник сенатора Мерони… того, который…

Мерони. Нет, мне очень жаль…

Синьора Скотти. Сенатор, расскажите еще о ваших поездках.

Синьора Бестетти. А в Азии вы были, сенатор?

Сенатор. Нет, в Азии нет. Но однажды я открывал институт итальянской культуры в Мендризио, это в Швейцарии.

Бестетти. Да, было время, я тоже часто ездил в Швейцарию. Заправляться бензином.

Синьора Скотти. Как жалко, сенатор, что вы должны уезжать сегодня вечером!

Сенатор. Да, и мне тоже. И не позже половины девятого. У меня неотложная встреча в Мантуе…

Бестетти. У меня в Мантуе живет второй кузен.

Вся группа уходит. Остается только Скотти, которого Мерони лихорадочно схватил за рукав.

Скотти. В чем дело, Мерони? Что-то с нашим дельцем на сегодняшний вечер?

Мерони. Доктор, боюсь, что случилось маленькое недоразумение. Я только что позвонил… синьоринам, чтобы проверить… потому что, как вы меня ежедневно учите в банке…

Скотти. Да-да, я понял. Что за недоразумение?

Мерони. Кажется… я говорю кажется, потому что, как вы мне неоднократно и справедливо напоминали, и как я…

Скотти. Ну же, ну же, что случилось?

Мерони. В общем… кажется, у синьорин назначена встреча … на восемь часов…

Скотти. Ну и что? А в десять они будут здесь.

Мерони. Да, но администратор, с которым меня соединили, чтобы я уточнил… хорошо помня, как вы меня всегда учите…

Скотти. Мерони, черт возьми, скажите, наконец, в чем дело!

Мерони. Он сообщил мне, что на сегодня у них нет других встреч.

Скотти. Что вы хотите этим сказать, бухгалтер? Вы договорились о встрече или нет?

Мерони. Договорился, доктор.

Скотти. Тогда в чем дело, не можете объяснить?

Мерони. Я и объясняю… вероятно, я назвал им ошибочное время. Вероятно, имея в виду десять часов, я сказал двадцать… вместо того, чтобы сказать двадцать два…

Скотти. Ну, естественно! С вашей-то тупостью, Мерони! Сколько раз я вам говорил: к дневному времени добавляется два часа: тринадцати часам соответствует один час, а не три!.. Что мне еще надо сделать, чтобы до вас, наконец, дошло? Теперь выкручивайтесь сами!

Мерони. Но я не знаю, как… Ведь если я, действительно, сказал двадцать вместо двадцать два, они придут сюда в восемь часов. Сегодня вечером! Сейчас!

Скотти, до которого дошло, на мгновение впадает в ступор.

Доктор, что с вами?!

Скотти. Бухгалтер, я вас в порошок сотру! Вы понимаете, что вы натворили? Вы представляете, что будет, когда эти две… синьорины заявятся сюда в восемь… при сенаторе?!..

Вновь появляется Сенатор, сопровождаемый своим кортежем, гостиная заполняется народом.

Синьора Скотти. Наш патронат занимается девушками, сбившимися с правильного пути: юными матерями-одиночками, даже анархистками и левачками… мы не делаем никаких различий…

Сенатор. Апостольское великодушие.

Синьора Скотти. Разумеется. Президент нашего патроната – епископ.

Сенатор. Епископ – мой лучший друг. Мы вместе учились в гимназии. Увы, это было так давно!

Бестетти. Эхеи фугацес Постуме Постуме лабунтур анни.

Синьора Скотти. Вы знаете, сенатор, эти девушки – самая настоящая социальная язва нашего общества! Просто необходимо делать для них что-то!

Сенатор. Ах, дорогая синьора! Пожелать им исправления, напутствовать их добрым словом – что еще мы можем сделать для них! У нас столько более важных забот! Представьте себе, как остры в настоящий момент противоречия между либералами и социал-демократами!..

Бестетти. Де минимус нон курат праетор.

Синьора Скотти. Да, но тем временем количество девочек-матерей увеличивается в значительной прогрессии! Хотя это, с определенной точки зрения, только на руку нашему патронату, ибо его цель и состоит в том, чтобы им помогать. Нас не пугает работа!

Сенатор (проходя мимо Скотти). Дорогой Скотти, не составите мне компанию?

Оба выходят, сопровождаемые остальными.

Мгновенно к Мерони подскакивает Гуидо.

Гуидо (Скотти). Вы так и не выпили, бухгалтер?

Мерони. Ах, да… Где мой бокал?

Гуидо. Стоит рядом с телефоном.

Мерони берет бокал, а Гуидо вновь убегает за дверной косяк, выглядывая из-за него, чтобы контролировать ситуацию.

Входит Синьора Мерони и направляется к мужу. Тот опускает бокал, который поднес, было, к губам.

Синьора Мерони. Что с тобой?

Мерони. Почему ты спрашиваешь?

Синьора Мерони. У тебя странное лицо!

Мерони. Хотел бы я посмотреть на тебя на моем месте, дрянь!

Собирается отпить из бокала.

Синьора Мерони (инстинктивно). Не пей!..

Мерони. Почему?

Синьора Мерони. Мне нужно тебе кое-что сказать. Сенатор хочет проводить меня до Варезе. К моей маме. На своей машине.

Мерони (отставляет бокал). Но он же едет в Мантую!

Синьора Мерони. Он сказал, что захватит меня и высадит по дороге, в Варезе.

Мерони. Ну что ж, разреши ему отвезти тебя, мне кажется, это любезно с его стороны.

Синьора Мерони. А мне не кажется, что он хочет сделать это из любезности, если тебе, конечно, это интересно.

Мерони. Ты это о чем?

Синьора Мерони. Тихо, он идет.

Мерони (поспешно). Ну и прекрасно! Не будь идиоткой! Если он хочет сопровождать тебя, позволь ему сделать это. Не в постель же с ним он просит тебя лечь. Ты не видела, как обозлился на меня директор? Или ты хочешь, чтобы Бестетти занял мой стол?

Появляется сенатор. Его обгоняет Гуидо, спеша с бокалом в руке к Мерони.

Гуидо. Ваше здоровье, бухгалтер! (Пьет)

Мерони (рассеянно). Да, спасибо…

Собирается выпить, но опускает бокал, заметив, что к нему приближается Сенатор.

Сенатор. Дорогой Мерони… я тут услышал, что ваша супруга собирается поехать в Варезе и, учитывая, что мне тоже скоро надо уезжать, я предложил ее подвезти…

Мерони. К чему такое беспокойство, сенатор!..

Сенатор. Никакого беспокойства, дорогой Мерони… Это само собой разумеется… между коллегами…

Мерони. Вы уж скажете, сенатор, коллеги!

Сенатор. Коллеги, коллеги, Мерони! Мы все необходимы друг другу, каждый из нас просто обязан подставить плечо коллеге, таков девиз нашего банка. И это обязательно и для президента, и для последнего кретина!

Мерони. Вы меня смущаете!..

Сенатор. Итак, договорились. Вы оказали мне большую честь, разрешив сопровождать вашу супругу до Варезе. Если, разумеется, синьора даст на это согласие.

Входит Скотти.

Скотти. Бухгалтер Мерони, можно вас на пару слов! Извините, сенатор.

Мерони ставит бокал на стол рядом с телефоном и выходит вместе со Скотти. На сцене остаются Сенатор и синьора Мерони.

Пауза.

Синьора Мерони. Вам, действительно, так хочется проводить меня до Варезе, сенатор?

Сенатор (оглядывается по сторонам, убеждается, что их никто не слышит, и дает выход долго сдерживаемым эмоциям). Двадцать семь часов, синьора! С половины пятого вчерашнего вечера! Двадцать семь часов я ждал этого момента, жил надеждой на эту встречу, с трудом сдерживая руку, которая тянулась к аппарату, чтобы позвонить вам, услышать ваш голос!.. (Поясняет). Синьора, у меня тяжелая форма прерывистого косоглазия, которое всякий раз непроизвольно нападает на меня во время нагоняющих тоску мероприятий. В правом глазу. Дефект, запущенный с детства, стал хроническим, и с этим ничего нельзя поделать…

Синьора Мерони. Мой соболезнования…

Сенатор. …И вот вчера, на праздновании открытия нового офиса, скучая, как никогда в жизни, при том, что мое лицо было обращено к выступающим, мой правый глаз, неконтролируемый и свободный, блуждал в поисках развлечения. И вдруг… я увидел!..

Синьора Мерони (мелодраматично). Молчите!.. О Боже, и вы тоже! Вы такой же как остальные!..

Сенатор. Нет, синьора, я не такой! Вы неправильно меня поняли!

Синьора Мерони. Да нет, у вас у всех одно на уме!..

Сенатор. О, нет, синьора, я воспитанный человек! Да, я был поражен, признаюсь! Но то, что меня восхитило и мгновенно заставило обожать вас… не только ваши прекрасные формы, открывшиеся взору в результате банального инцидента, хотя они достойны самого крайнего восхищения… но прежде всего… я хотел бы быть … дипломатичным… прежде всего, ваше поведение в тот момент! Какое спокойствие! Ах, синьора, какое хладнокровие! Какая выдержка, какое самообладание, какая элегантность принятого вами решения! Как это было исполнено! Я, который видел послов, бледневших и принимавшихся лепетать извинения из-за ошибки мажордома, рухнувшие правительства, неспособные держать удар, нанесенный распространением компрометирующих фото… Ах, как я восхищался вами, синьора, тем необыкновенным изяществом, с которым вы вышли из затруднительного положения! Легкий шажок в сторону, чтобы освободить лодыжки от упавшего предмета туалета, грациозный наклон к земле, чтобы подобрать безжизненный лоскуток ткани жестом певца, поднимающего розу, брошенную ему с балкона… правая ручка мгновенно скатывает этот предмет в шарик, в то время, как левая открывает сумочку и тотчас ее закрывает!.. Все исчезло! И никакого следа, никакого свидетельства, никакого намека!.. Даже самомалейшего! И хладнокровие, олимпийское, девственное, оно читалось на вашем милом лице к разочарованию злопыхателей и ехидн из толпы присутствующих скотов, ожидавших вашего позора. Словно дама восемнадцатого века, встающая с брачного ложа санкюлота и возвращающая своему фарфоровому личику невозмутимость и изысканность!.. Ах, синьора, если однажды дипломатия пожелает заиметь свою Музу, я знаю, где найти ее!

Синьора Мерони (слегка ошарашено). Благодарю вас… Но… не по этой же причине вы хотите проводить меня до Варезе?..

Сенатор (другим тоном). Нет, у меня была и другая идея. Сразу же за автострадой я знаю одно прелестное убежище… маленькой очаровательный отельчик… Но, простите, сюда идут… продолжим позже!..

Входят остальные с бокалами в руках, усердно изображая удовольствие от вечеринки. Лишь Скотти и Мерони не могут скрыть своего беспокойства.

Синьора Скотти. Дорогой сенатор, вы не выпьете с нами?

Сенатор. С большой охотой.

Замечает на столике бокал Мерони, поднимает его жестом тостующего и подносит к губам.

Гуидо из-за косяка видит это и, не зная, как помешать Сенатору выпить шампанское со снотворным, лихорадочно пытается найти выход из положения.

Гуидо (внезапно, громко и заполошно, дрожащим голосом). Да здравствует Италия!

Сенатор подскакивает от неожиданности. Ставит бокал и, как и все, с удивлением оглядывается по сторонам.

Голоса. Кто это был?.. Что случилось?.. Кто кричал?..

Скотти. Это мой сын. Что с тобой, сынок?

Гуидо (выходя из-за косяка). Ничего особенного, папа. Просто в какой-то момент я почувствовал необходимость крикнуть: да здравствует Италия!

Сенатор. Патриотично и достойно похвалы! Несколько неожиданно, правда.

Толпа устремляется в глубину комнаты, оживленно обсуждая случившееся.

Мерони подходит к жене, стоящей отдельно.

Мерони. Я с первой секунды догадывался, что сын Скотти – идиот… Так что, ты решилась ехать с сенатором?

Синьора Мерони. Да.

Мерони. Отлично. Постарайся воспользоваться моментом. Помни, что я тебе сказал о директоре… А где мой бокал? (Ищет глазами бокал, находит его).

Знаешь, меня целый вечер спрашивают, не родственник ли я сенатора Мерони. Следующему я отвечу: да. Хочу посмотреть, отстанут они от меня или нет.

Собирается выпить. Гуидо, прячась за косяком, с надеждой смотрит на него.

Входит Скотти.

Скотти. Мерони, подойдите ко мне!

Мерони ставит бокал, оставляет жену и спешит к Скотти.

Послушайте, сделайте же что-нибудь, чтобы исправить то, что вы натворили. Уже семнадцать сорок пять! Бегите вниз к двери в подъезд и, если увидите, как они входят, остановите их! Быстрее. Ради всего святого!

Мерони. Понял! Мигом!

Убегает. Скотти делает глубокий выдох, снимая напряжение, вытирает пот со лба. Внезапно чувствует жажду. Смотрит по сторонам, видит полный бокал, который только что держал Мерони, берет его, подносит к губам.

Гуидо, с ужасом наблюдая за ним, прибегает к испытанному способу.

Гуидо (громко и заполошно, дрожащим голосом). Да здравствует Италия!

Скотти подскакивает, едва не роняя бокал.

Голоса. Опять?.. Может, он перегрелся!.. Да, мне тоже не кажется это случайным!.. Не понимаю, с ним раньше никогда такого не было!..

Гуидо. Папа, папа!

Скотти. Сынок, ты как-то поаккуратнее с патриотизмом, что ли, меня чуть родимчик не хватил!..

Ставит бокал на место.

Синьора Скотти (сыну). Ты себя хорошо чувствуешь?

Гуидо. Да-да, мама, я чувствую себя превосходно.

Сенатор. Может, это стресс от воинской службы?

Синьора Скотти. Вряд ли, он всю ее просидел в штабе.

Синьора Бестетти. А может, он слегка простудился?

Скотти. Нет, он всегда был таким.

Бестетти. Патриа аманда эст!

Все, за исключением Скотти, выходят. Звонит телефон.

Скотти (снимая трубку). Алло!.. Мерони, вы где?.. Что вы делаете у консьержки?.. Они поднялись?! Что значит они поднялись, Мерони?.. На лифте?!.. А почему вы им не помешали?.. Бухгалтер, немедленно сюда! Обгоните лифт, остановите их на лестничной клетке!.. Ну, смотрите!.. Если не успеете, считайте себя уволенным!.. То есть как это мне их остановить?.. Мы пропали!!. Что?.. Вы возьмете все на себя? Пожертвуете собой ради меня? Что это значит, Мерони? Не говорите глупостей!.. Алло!..Алло!..

Мерони, видимо, положил трубку.

Скотти мечется по комнате, судорожно пытаясь найти выход из положения.

Скотти. ((Он видите ли, возьмет все на себя, этот идиот! Он принесет себя в жертву! Что он хочет этим сказать? Мне-то что сейчас делать? Запереть входную дверь на ключ? Нет, все сразу догадаются! Может, сбежать? Это ничего не даст… все равно все откроется… А у меня семья, банк на плечах… Первая оргия в моей жизни, и та комом!.. Я перехвачу их у выхода из лифта и отправлю назад…

Звонок в дверь.

Слишком поздно!))

Синьора Скотти. Открой!

Скотти. Зачем?

Синьора Скотти. Ты не слышал, звонили.

Скотти. Я… я ничего не слышал.

Вновь звонок в дверь. Скотти показывает жестом, который говорит: видишь, я и на этот раз ничего не слышу.

Синьора Скотти. У тебя что, атеросклероз?

К двери спешит Гуидо.

Скотти (обращаясь скорее к Богу, чем к рабочим сцены). Занавес! Занавес!!

Гуидо открывает дверь и впускает МИМОЗУ И НАТАШУ.

Гуидо. Тут две синьорины…

Синьора Скотти (после некоторого изумления расплывается в приветливой улыбке). Ах, вы мои дорогие… Какой сюрприз!.. Проходите, прошу вас, проходите, славные девочки! Как мне приятно!..

Входит Сенатор.

Сенатор, посмотрите, кто к нам пришел! Два живых доказательства успехов нашего патроната! Подумайте только, было так, что эти две девушки… как бы сказать… шли по кривой дорожке. Вы ведь не против, дорогуши, что я намекнула на ваше печальное прошлое?.. Зато сейчас, сенатор, они вернулись на правильную стезю. Они живут на месячное пособие, которое им платит наш патронат, и это честный плод их работы. Они оставили тротуар и сейчас трудятся… Где вы трудитесь, дорогуши?

Мимоза. Где?.. У телефона…

Синьора Скотти. И сейчас они трудятся телефонистками. А скоро, я уверена, у них будут дети, дом, семья…

Сенатор. Я испытываю чувство глубокого удовлетворения от того, что вы мне сообщили.

Синьора Скотти. А сейчас я попробую угадать, почему они здесь. Они зашли за мной, чтобы пойти вместе в патронат.

Наташа. Ну да. Ну конечно.

Синьора Скотти. Дорогуши, но сегодня собрание исключительно для членов руководства! Ладно, ничего страшного. Вы просто проводите меня туда, и мы попрощаемся. Знаете, сенатор, я настолько растрогана их вниманием. Если бы вы могли себе представить, какую жизнь они вели раньше, на тротуаре!.. А сейчас… у телефона… совсем другое дело!..

В комнату вбегает Мерони. Он сильно возбужден.

Мерони (задыхаясь, героически). Я! Это был я! Вся вина на мне! Доктор Скотти не виновен! Виноват я один!

Все ошарашено смотрят на Мерони, несущего эту чепуху.

(Продолжает, но постепенно пыл его затухает). Это была моя идея… это я настоял… и я должен ответить за все последствия… это моя вина… только моя…

(Видит замешательство присутствующих. Замолкает, не зная, что говорить дальше. Пауза. С легким поклоном здоровается с девушками). Синьорины, добрый вечер!

Синьора Скотти (свирепо). Бухгалтер, вы уверены, что с вами все в порядке?

Синьора Бестетти (ехидно). Он сказал, что во всем виноват он один… В чем же, интересно, его вина?

Мерони. Я сказал?… Я говорил это просто так. Каждый из нас в чем-то виноват.

Сенатор. Да, но я не понимаю, почему именно в этот вечер…

Внезапно взрывается Гуидо, указывая пальцем на столик с телефоном.

Гуидо (дрожащим голосом). Бокал! Бокал!.. (Хватает со столика бокал и демонстрирует его присутствующим). Он пустой! Папа! Мама! Сенатор!.. Этот бокал пуст! Но бухгалтера Мерони здесь не было! Кто-то другой выпил из него! Выпил из бокала бухгалтера! Кто-то выпил из бокала бухгалтера, когда его здесь не было!..

Мерони (успокаивающе). Ничего страшного… это не имеет никакого значения…

Синьора Бестетти. Может, именно это он имел в виду, когда говорил, что виноват?

Сенатор. Какая вина? Его же здесь не было.

Гуидо (по-прежнему в возбуждении). Кто-то выпил из этого бокала, пока бухгалтер Мерони отсутствовал!

Скотти. Ну и что? Не вижу в этом никакой трагедии!

Мерони (словно извиняясь). Я вышел всего на минутку… и если…

Гуидо. Нужно найти того, кто это сделал!

Сенатор. Бокал стоял здесь. Его мог выпить любой! Даже я.

Бестетти. Я куокуэ!

Скотти. Я не понимаю, почему столько шума из-за пустяка!

Мерони (угодливо). Что до меня, то у меня никаких претензий! Любой может выпить из моего бокала! Даже не спрашивая моего разрешения!..

Мимоза. Синьора, если мы вам мешаем…

Синьора Скотти. Да что вы, девочки! Никоим образом! Инцидент исчерпан. Мы можем извинить бухгалтера Мерони и покинуть этот дом. Не так ли, сенатор?

Сенатор. Так. Конечно, уже пора…

Мерони (Скотти). А за что меня хотят извинять?

Скотти. Замолчите, Мерони. И благодарите Бога, что закончилось так, а не иначе!

Синьора Скотти. Последний тост, сенатор?

Сенатор. Нет, дорогая синьора, уже восемь часов, и я вынужден оставить эту милую… и жизнерадостную компанию. Тем более, что я обещал подвезти синьору, которой нужно в Варезе… (Синьоре Мерони). Синьора готова?

Синьора Мерони. Да, только сумку заберу.

Скотти. В таком случае мы можем выйти отсюда все вместе.

Синьора Скотти. А вы, дорогуши, что делаете сегодня вечером?

Наташа. У нас урок на курсах кройки и шитья.

Синьора Скотти. Вы слышали, сенатор? Посвящать вечерние часы изучению кройки и шитья!

Сенатор. Я воспринимаю это с чувством глубокого удовлетворения!

Гости собираются уходить.

Синьора Мерони (мужу). Итак… я еду.

Мерони. Помни, что я тебе сказал! Этот негодяй, если захочет, сотрет меня в порошок!

Бестетти (подходя к Мерони). Кстати о сенаторах, Мерони. Я как-то забыл спросить вас: вы случайно не родственник сенатора Мерони?.. Ну, того, который повсюду выступает с речами!

Мерони (с силой). Родственник!

Бестетти. Очень жаль. Потому что я терпеть его не могу. (Отходит).

Мерони. Ублюдок! Видите ли, он терпеть не может сенатора Мерони!

Синьора Мерони. Тебе-то что с того? Ты ведь с ним даже незнаком!

Мерони. Да, но меня это оскорбляет.

Подходит Сенатор, чтобы попрощаться с ним.

Уважаемый сенатор!..

Гуидо (подскакивая к оставшейся одной синьоре Мерони). Синьора, я не знаю, кто выпил шампанское со снотворным, но не бойтесь, я буду следить за вашим мужем и найду какой-нибудь способ усыпить его!

Синьора Мерони. Уймитесь, юноша! Я уезжаю в Варезе. Меня отвозит туда сенатор на своей машине.

Гуидо (с демоническим смешком). Ха-ха! Вы в этом уверены? А ключи видите? Это ключи от его машины! Я их стащил! Сенатор не покинет Милана, вы вернетесь в свой дом, а ваш муж будет спать летаргическим сном в течение двух часов. В полночь я буду у вашего окна!

Синьора Скотти. Ну что, все готовы? Можем идти?

Сенатор. Мы возьмем такси, доедем до стоянки перед префектурой, где я оставил свою машину.

Мимоза (Мерони). Мы проводим старую мымру, которая нас уже достала, и через час будем здесь, как договорились.

Девушки выходят.

Сенатор. Благословим этот гостеприимный дом…

Бестетти. Домус ауреа…

Выходят.

Синьора Бестетти. Вы слышали? Он проводит эту нахалку до Варезе!

Синьора Скотти. А в машине сенатора всего два места. Вам все ясно?

Выходят.

Гуидо. Никто из вас не ощущает тяжесть в веках?

Скотти. Тебе стоит немного отдохнуть, сынок.

Мерони. Я просто хотел сказать, что каждый из нас в чем-то виноват.

Гуидо. Да, я кричал «да здравствует Италия!». И не вижу в этом ничего зазорного!

Мерони. Кто из вас безгрешен, может бросить в меня камень!

Гуидо. «Да здравствует Италия!» я могу кричать это с высоко поднятой головой! Это из Евангелия… (Уходит).

Скотти. Что она вам сказала?

Мерони. Что через час они вернутся сюда.

Скотти. Мерони, молите Бога, чтобы все прошло наилучшим образом. Вы поняли? Молите Бога!

Выходит.

Мерони стоит на пороге, потом гасит большой свет. Поворачивается и видит, что лампадка перед образом не горит. Берет стул, встает на него, зажигает лампадку. Выключает остальной свет и покидает квартиру. Сцена пуста и освещается только красным светом лампадки.

Действие третье

Темноту гостиной разрывает свет фонарей, раскачиваемых непогодой. Она заявляет о своем приближении дальними раскатами грома. Спустя некоторое время открывается дверь, и быстро входит Мерони. Включает свет. Начинает готовиться к оргии. Достает из буфета бутылку шампанского, разворачивает обертку и опускает бутылку в ведерко со льдом, стоящим рядом с телефоном.

Мерони. ((Проклятье! Чтоб ему пусто было! Весь вечер не оставлял меня ни на минуту! Я и представить себе не мог, что у директора сын – еще больший идиот, чем он сам! Видите ли, я ему симпатичен. Мерзавец! Даже на улице от него не было покоя. Мы не прошли и ста метров, а он уже затащил меня в четыре бара. Я ему: я не хочу пить, спасибо, я ничего не хочу!.. Не отвязаться. Три стакана газированной воды, один – кока-колы и один – лимон-соды. Я чувствую себя как беременный. А через полчаса оргия!.. Так, посмотрим… шампанское стынет… с комнатами никаких проблем… я пойду в свою, Скотти – в гостевую… все готово… А завтра хорошо прибраться и ничего не забыть, потому что жена возвращается в понедельник, и мне не хотелось бы… Моя жена! Дрянь! Ночью, в компании сенатора, на автостраде, пользующейся дурной славой!.. А если он попытается?.. Она же способна влепить ему оплеуху!.. И тогда все прощай, я, точно, погиб!))

Звонок в дверь.

Это Скотти!

Открывает дверь и, к своему ужасу, видит входящего Гуидо с термосом в руках.

Гуидо (жизнерадостно). Дорогой Мерони!

Мерони. Дорогой доктор!

Гуидо. Я заскочил пожелать вам доброй ночи, прежде чем пойти к бабушке.

Мерони. Вы очень любезны.

Гуидо. У вас не жжет в желудке?

Мерони. Нет. А должно?

Гуидо. Я знаю, что вам поможет. Позвольте поухаживать за вами.

Мерони. Да, но я… но я уже собираюсь лечь спать…

Гуидо. Прекрасно. Вам поможет мое средство, которое я своими руками приготовил специально для вас. Немного теплой воды, чуть-чуть мелко нарезанного лимона и сахар на кончике ножа. Позвольте, я вам налью… Вы садитесь, садитесь. Где у вас чашки?.. На кухне?.. Это там?.. Спасибо. (Выбегает в боковую дверь).

Мерони. ((Он, точно, сумасшедший. И родился уже сумасшедшим. Чего он прилип ко мне, словно банный лист! Ведет себя как безумная нянька. У него явно бзик! Весь вечер заставляет меня пить. Три стакана газировки, один – кока-колы, еще один с лимон-содой. А сейчас еще это пойло!.. Сделаю вид, что мне смертельно хочется спать, надеюсь, он уйдет!))

Возвращается Гуидо с чашкой в руке.

Гуидо. Вуаля! Наш божественный напиток! Вы слышите, какая гроза надвигается?… Вы его выпьете и даже не услышите ее. Мой напиток снимет с вас все нервное напряжение! Сахару на кончике ножа достаточно?.. Пейте, пейте!.. Горячо?… А вы подуйте, подуйте!..

Мерони. Я выпью, только давайте подождем, пусть немного остынет.

Гуидо. ((Пей, Менелай, чтобы проснуться назавтра мировым рекордсменом среди рогоносцев… Весь вечер я пытаюсь заставить его выпить порошок, а а всыпать его никак не получалось! Три стакана газировки, два – кока-колы и один – лимон-соды! Я потратил целое состояние! Но на этот раз все, он попался! Я безумно люблю эту женщину, и ничто не сможет остановить меня! Ты заснешь… или… умрешь!.. Я оставил открытым газ в кухне, и если Менелай пойдет подогреть себе еще немного моего напитка… он взлетит в воздух со всеми филистимлянами!..))

Мерони, воспользовавшись тем, что Гуидо возвел очи к небу, выливает напиток в вазу с цветами и, делая вид, что выпил, демонстрирует Гуидо пустую чашку.

Гуидо. Понравилось?

Мерони. Безумно! Я уже чувствую себя восставшим из пепла!

Гуидо. А что я вам говорил?

Мерони. Правда, действует расслабляюще. Я чувствую себя так, словно… словно… мне вдруг смертельно захотелось спать…

Гуидо. Так сразу?… Мой напиток творит чудеса!..

Мерони (зевая, заплетающимся языком). Боже, как хочется спать!..

Гуидо. Вам лучше пойти в постель. Я вас покидаю.

Мерони (зевает). Извините, что не могу… побыть с вами…

Гуидо. Только обещайте мне, бухгалтер, если вам вдруг не удастся заснуть, выпить еще чашку.

Мерони (зевает). И не сомневайтесь…

Гуидо. Вы мне обещаете?

Мерони (зевает). Я вам клянусь.

Пошатываясь, провожает Гуидо до двери.

Спокойной ночи!..

Гуидо. Приятных сновидений!

Мерони закрывает за ним дверь, сопровождая действие неприличным жестом. Идет в кухню. На полпути его останавливает новый звонок в дверь. Мерони открывает. Входит Скотти со свертком подмышкой и в огромных темных солнечных очках, которые явно мешают ему видеть.

Мерони (бодро). Дражайший доктор, добро пожаловать в царство наслаждений!

Скотти. Спокойнее, Мерони. К чему столько пафоса!.. Они уже пришли?

Мерони. Еще нет.

Скотти. Я едва не столкнулся с моим сыном. Он вышел от вас?

Мерони. Да. Он приходил напоить меня каким-то напитком. Видимо, его не оставляло чувство вины за то, что сегодня на вечеринке все выпили без меня. Он такой впечатлительный молодой человек…

Скотти. Да уж… Все готово?

Мерони. Все готово. Бутылка шампанского охлаждается… (Показывает на ведерко). А что это у вас в пакете?

Скотти. Это?… Моя пижама.

Мерони. Пижама?!

Скотти (сухо). Да, моя фланелевая пижама.

Мерони. Но… пижама… она… как бы это сказать… она не будет вам мешать?

Скотти. Вам-то какое дело, будет она мне мешать или нет! Мне уже не двадцать лет, и если внезапно начнется сквозняк, а я вспотею…

Мерони (игриво). Вспотеете, док? Смотрю, вы настроены решительно, док!

Скотти (очень сухо). Мерони, что еще это за «док»? Попридержите язык!

Мерони. Но… «док»… это сокращено от «доктор»… Дружеская форма…

Скотти. Не вижу никакого смысла демонстрировать ваше отношение ко мне в столь нетактичной и фамильярной форме… Если я хочу быть на оргии во фланелевой пижаме, вы не можете запретит мне это, понятно?

Мерони (обесураженно.) Вы правы. Вы более, чем правы. В вашем возрасте…

Скотти. Какой, к черту, возраст! Я разве сказал, что я старый, Мерони? Следите за речью! И не подумайте, что я не могу делать это без пижамы. Просто я не хочу подвергать себя риску!

Мерони. И правильно! Я тоже, когда зима, всегда одеваю пижаму!

Скотти. Вот видите? Хорошо, что вы меня понимаете… А вам не кажется, что здесь чересчур темно?

Мерони. Да, по моему, света много…

Скотти. Может, это только мне кажется. У этих солнечных очков слишком темные стекла.

Мерони. Я как раз хотел спросить: для чего они вам…

Скотти. Я подумал, что будет лучше надеть их, потому что… я не хотел бы, чтобы меня узнали.

Мерони. Узнали? Кто?

Скотти. Эти две синьорины.

Мерони. А как они могут вас узнать?

Скотти. То есть как как?.. Я известный человек.

Мерони. Вы известный?

Скотти (сердито). Да, известный. Я директор банка, в конце концов. Не последний человек… И потом… есть газеты…

Мерони. Газеты?..

Скотти. Мерони, что с вами сегодня? Вы что, не помните четыре месяца назад мое фото в «Ночной панораме»? «Группа руководителей банка нашего города на прогулке по озеру Лаго Маджоре»? Я среди других… меня хорошо видно… во втором ряду… немного в профиль…

Мерони. Ах, да, вспомнил!.. Ну и что из этого?

Скотти (раздраженно). Как то есть что из этого! Мерони, иногда, я вам скажу откровенно, мне кажется, что вы говорите мне гадости из зависти!

Мерони. Я?!

Скотти. Да, вы, Мерони! Потому что вашей фотографии в газетах не было никогда! А так как у меня довольно выразительное лицо, решительное и вдумчивое, с очевидными благородными чертами, что производит большое впечатление на женщин, то не будет ничего странного, если эти две синьорины вспомнят и узнают меня!

Мерони. Ах, да, вы, как всегда, правы! Я об этом как-то не подумал.

Скотти. Вы частенько говорите, не подумав, Мерони. И не первый раз даете мне повод заметить это… Где моя комната?

Мерони (бросается отрыть дверь). Вот эта.

Скотти. Я оставлю там пижаму. (С порога). Где включается свет?

Мерони. Так он уже включен.

Скотти входит в комнату.

Мерони. ((Надо же, фото в газете! Да в тот день никто в нашем районе не смог бы найти эту газету, даже если б захотел, потому что он лично скупил в киосках все экземпляры!.. Боится, что его узнают! По вдумчивому и решительному профилю! Ха-ха-ха!..))

Появляется Скотти, в одной рубашке.

Мерони. Вот так лучше, доктор! Без пиджака вы выглядите совсем юношей!

Скотти. Вы тоже это заметили? Эх, Мерони, вы даже не знаете, что такое – держать себя в форме! Вы моложе меня, а смотрите, на кого похожи! Я старше вас на несколько лет, а… пощупайте мой бицепс.

Подходит к Мерони, согнув в локте правую руку. Тот пытается найти бицепс, тыча пальцем вдоль руки.

Здесь, здесь… где вы его ищете?..

Мерони (с восхищением). Надо же! А не подумаешь!

Скотти (напрягает мышцы в позе культуриста). А вот так? Как фигура?

Мерони. Черт возьми, вот это да!

Звонок в дверь.

Это они!

Скотти. О Боже, это они!.. Мне надеть пиджак?

Мерони. Да, наверное, так будет лучше.

Скотти скрывается в комнате и появляется оттуда уже в пиджаке.

Мерони. Как нам с ними? На «ты» или на «вы»?

Скотти. Начнем на «вы». Надо держать стиль. А там посмотрим, как будут развиваться события.

Мерони. Хорошо. Представлять буду я?

Скотти. Только предупреждаю: никаких имен.

Мерони. А как же?…

Скотти. Псевдонимы… Ложные имена! Подпольные клички!

Мерони открывает дверь. Входят Мимоза и Наташа, раскованные профессионалки, что особенно заметно в контрасте с зажатыми, неопытными клиентами. Мимоза – тип спокойный, материнский, эдакая корова. Наташа более вульгарна, резва и с причудами.

Мерони. Дорогие синьорины!..

Мимоза. Привет, сокровище…

Наташа. Чао-чао!.. Мы немного опоздали, просим прощения, но нам нужно было проводить эту мымру до патроната.

Мимоза. Это она о синьоре Скотти. Между собой мы зовем ее Мымра. Вы с ней хорошо знакомы?

Скотти. Н-н-нет… Так, немного…

Мимоза. Однако сегодня вечером, когда мы тут оказались, она тоже была среди гостей.

Скотти. Это совпадение.

Наташа. В хорошенькое положение вы нас поставили! Взяли и пригласили придти как раз тогда, когда здесь эта Мымра. Она не устает снабжать нас пособиями патроната, потому что свято верит, что мы прекратили заниматься тем, чем занимаемся.

Мерони. Небольшая хронологическая ошибка.

Мимоза. А вы представляете, что было бы, останься мы без этих пособий? Если б вы знали, сколько денег уходит на содержание администрации, компьютеризированной диспетчерской, на всю это организацию по американскому типу. То, что у нас есть возможность работать, исключительно благодаря патронату.

Мерони. Синьорины желают чего-нибудь выпить?

Наташа (воркующе, томно). Вы пригласили нас сюда, чтобы напоить?

Скотти (петушась). О нет, синьорина! Я сказал бы, совсем не для этого!

Мимоза. Тогда можем начать. Как мы разделимся? (Мерони). Ты кого предпочитаешь, сокровище мое?

Мерони. Я…

Наташа (подруге). Если не возражаешь, старичка я возьму на себя. Я сегодня немного устала.

Мимоза. Ну и бери. А я возьму, что осталось.

Наташа (Скотти). Вот она я, вся твоя.

Тянет Скотти за руку на диван.

Вторая парочка садится на другой диван.

Наташа (изображая страсть). Скажи мне, что бы от меня хотел? У тебя есть какие-нибудь тайные желания, а? Какие скверные привычки ты скрываешь в своей душоночке?

Скотти. О Боже, какие привычки?..

Наташа. Знаешь, мне больше нравятся зрелые мужчины. Как раз такие, как ты. Молодые, они слишком брутальные, без фантазии, без обаяния… А с тобой я чувствую себя… защищенной…

Скотти. Конечно, я же начальник…

Наташа. Ты слышишь раскаты грома? Приближается буря, небо почернело, тучи, словно морские волны, вспыхивают молнии… Скоро… бррррум! бррррум!.. и потки воды обрушатся на землю… А я и ты, погасив свет, обнаженные, на шкуре ягуара, брошенной на пол…

Скотти. Боюсь, что шкуры ягуара здесь нет…

Наташа. … и я, вся трепещущая, и ты, готовый наброситься на меня, словно тигр, с налитыми кровью глазами, сверкающими во мраке, … А почему ты носишь темные очки?

Скотти. Я? Так…

Наташа. Ты косоглазый или стесняешься?

Скотти. Я косоглазый?! Да ни в коем случае!

Наташа. А, понимаю, ты хочешь сохранить инкогнито.

Скотти. Ну… в общем… более или менее…

Наташа. Мой тигрище хочет быть загадочным мужчиной… (Гладит его «кошачей лапой»).

Скотти (мгновенно возбуждаясь). Нет, синьорина, только не за ушами!.. Позже, позже…

Тем временем вторая парочка разыгрывает свой дуэт.

Мимоза. Смотри, какой ливень приближается! Придется возвращаться домой на такси… Сокровище, если хочешь, пойдем сразу в койку.

Мерони. Давай еще посидим немного… Познакомимся поближе.

Мимоза. Тогда, если ты не возражаешь, сокровище, я пока свяжу квадратик?

Мерони. Что ты сделаешь?!

Мимоза. Квадратик. (Достает из сумки металлические спицы, разноцветные клубки шерсти, квадратные куски связанной ткани, сантиметров по пятнадцать шириной каждый). Я дала себе слово делать их по десять в день, когда я отдыхаю. Я вяжу их из разной шерсти, которая мне попадается. Всех цветов. Затем сшиваю друг с другом, и получается покрывало для кровати.

Мерони. Красиво…

Мимоза. Это типа мозаики. Легко сделать, ничего не стоит, потому что используются отходы, а производит большой фурор. А ты чем занимаешься, сокровище?

Мерони. Я? Я бухгалтер.

Мимоза. Ну конечно, вы все так говорите: бухгалтер. Все вы бухгалтера.

Мерони (играя роль соблазнителя). Куколка…

Мимоза. Сейчас-сейчас, уже иду, дай мне закончить.

Мерони. Куколка, от одной только мысли о твоем обнаженном теле…

Мимоза. Будь паинькой, сокровище, иначе я потеряю счет петлям… Уже иду.

Мерони (увядая). Куколка…

Тем временем парочка на первом диване продолжает.

Скотти. Наташа!.. Ты русская?

Наташа. Немного есть, со стороны бабушки.

Скотти. А акцент у тебя римский.

Наташа. Это потому, что я снималась в кино. Ты не видел «Я недостойна тебя» с Ренато Дзеро?

Скотти. Нет.

Наташа. Жалко. Там есть сцена на пляже, где загорает одна девушка. Мимо на мотороллере проезжают два парня, и один другому говорит: «Ты посмотри, какая телка!». Так вот, это была я. Роль не очень большая, но все-таки в кино…

Скотти. А ты… ты меня не узнала?

Наташа. Ты тоже снимаешься в кино?

Скотти. В кино? Нет… Ты когда-нибудь читаешь «Ночную панораму»?

Наташа. Листаю иногда, чтобы посмотреть, что пишут о кино…

Скотти. Так вот, в «Ночной панораме»… Взгляни на мой профиль…

Наташа. Мне кажется, с ним все в порядке.

Скотти (сухо). Я знаю, что с ним все в порядке! Но этот профиль… Он ничего тебе не напоминает?

Наташа. Знаешь, для меня красивый мужик или некрасивый не имеет никакого значения.

Скотти. Значит, ты никогда его не видела, раз не узнаешь меня.

Наташа с удивлением рассматривает его.

(Раздраженно). Потому что ты мало читаешь газет! Иначе ты бы его видела!.. В «Ночной панораме», если быть точным!

Наташа (которая ничего не понимает). Ты рассердился? (Мурлыча, гладит его).

Скотти. Нет… но… меня очень удивляет, что ты меня не узнала, вот и все!..

Наташа. Так ты же специально надел очки, чтобы я тебя не узнала.

Скотти. Да, конечно!.. Но все равно я надеялся…

Наташа. Ах, как ты очарователен, когда у тебя такая сердитая рожица!

Скотти. Что ты сказала?

Наташа. Сказала, что ты очарователен, когда делаешь такую злую мордочку!

Скотти. Тебе нравится, когда я делаю…. злую мордочку? Такую?..

Наташа. Нет! Так ты меня пугаешь! Ты хочешь, чтобы твоя кошечка умерла от страха? Ах, какие когтищи, ты настоящий тигрище! Что будет с несчастной кошечкой в когтях этого тигра?

Скотти. Грррр!.. Грррр!..

Наташа. Ах-ах, тигрище, сжалься надо мной!.. Я маленькая бедная кошечка…

Скотти. Нет, синьорина!.. Только не за ушами!..

Наташа. Нет, за ушами… за ушками…

Скотти. Одну минуточку… тихо… У меня, кажется, давление…

Наташа. Уведи меня прочь отсюда, мой тигр…

Скотти. Да-да, уходим…

Поднимаются и направляются в спальню.

Мерони (вскакивает на ноги, чтобы попрощаться). Доктор!.. Синьорина!..

Скотти и Наташа выходят.

Мерони усаживается рядом с Мимозой.

Ты видела, как нетерпеливы наши друзья?

Мимоза. Сейчас пойдем и мы, сокровище. Закончу квадратик и пойдем. А пока давай рассчитаемся.

Мерони. Ах, да, конечно… (Смущенно). Вот… все в конверте… надеюсь, ты не обидишься… я хотел выписать чек, но…

Мимоза. Это только за меня одну или за обеих?

Мерони. За обеих… Я понимаю, что расплачиваться банкнотами немного вульгарно, но…

Мимоза (посмотрев содержимое конверта). Сто?! Сокровище мое, ты разве уже разорился?!

Мерони. Но… мне показалось, что…

Мимоза. Нет, любовь моя! Сто евро за полный вечер… да еще за двоих! За такие деньги тебе бы приглашать кого-нибудь с улицы… Сокровище, чтобы мы сделали для вас самую малую малость, нужно добавить к этому еще два раза по столько же!

Мерони. Триста евро?! Это же огромная цифра!

Мимоза. Любовь моя, таков тариф.

Мерони. За два или три часа?!

Мимоза. Сокровище, я тебе уже сказала, иди прогуляйся по улице и за тридцатку плюс комната найдешь все, что пожелаешь. Но если ты обратился к нам, извини, профессионализм, уровень организации, качество товара и обслуживания…

Мерони. Да, но триста евро!.. Мне нужно трудиться десять дней, чтобы столько заработать!

Мимоза. Сокровище, разве это моя вина? Я хотела бы, чтоб ты зарабатывал по миллиону в день. Но, очевидно, на бухгалтеров невысокий спрос. Таковы законы рынка.

Мерони. Да, но триста евро!..

Мимоза. Любовь моя, ты не обязан их платить. Если хочешь, заплати мне только за потерянное время, я свистну моей подруге и…

Мерони (доставая еще банкноты). Нет-нет… Вот, возьми… Триста евро! Да хранит вас Святая Лючия!..

Мимоза. Спасибо, любимый. Выписать счет-фактуру или достаточно чека для налоговой?

Мерони. Нет-нет, ничего не надо!

Мерони с потерянным видом погружается в тяжкие раздумья.

Мимоза, сунув деньги в карман, возвращается к своему вязанью.

Мерони. ((Триста евро! Каков удар! И все из-за того, что натворила эта дрянь! Ну почему, почему эта проклятая баба разбрасывает повсюду свои трусы!.. А директор там, в спальне, резвится от души. Не могу же я ему сказать: верните мне половину моих затрат!.. Треть зарплаты тю-тю! А эта еще… вяжет тут!.. Раз уж это стоит таких денег, пусть, по крайней мере, поработает по специальности!..))

Мерони. Ну, ты закончила, наконец, свой квадратик?

Мимоза. Да, сокровище. Тебе нравится? Теперь я вся твоя.

Мерони. Куколка!..

Мимоза. Подожди, я уберу спицы.

Мерони. Куколка… одна только мысль о твоем обнаженном теле…

Мимоза. Где мы устроимся? Останемся здесь?

Мерони. Нет, куколка, мы пойдем туда!..

Мимоза. Увидишь, любовь моя, что ты потратил деньги не зря.

Мерони. Куколка!..

Мимоза первой идет в комнату, расстегиваясь на ходу и напевая первые строфы песенки «Боже, как я тебя люблю» или что-то в этом роде. Мерони спешит следом. Дверь комнаты закрывается за ними.

Сцена пуста.

За окном слышны раскаты грома и шум дождя. Открывается входная дверь. На пороге – синьора Мерони и Сенатор.

Синьора Мерони. Входите. Раздевайтесь.

Сенатор. Вы уверены, что вашего мужа нет дома? (Шарит взглядом по полу).

Синьора Мерони. Не волнуйтесь, по субботам он торчит на рыбалке. И, как обычно, ушел, не погасив свет… Вы что-то ищете?

Сенатор. Смотрю, не оставил ли я случайно ключи от машины в вашем доме… Не понимаю… такого со мной еще не было… (Зевает). Они лежали у меня в кармане, я прекрасно помню…

Синьора Мерони. Завтра закажете другие.

Сенатор. Завтра воскресенье… (Зевает). Черт знает что! В таком гигантском городе, как Милан, в воскресенье ни одного работающего магазина автомобильных принадлежностей! Как люди теряют ключи исключительно по рабочим дням! (Зевает). Извините, что-то мне вдруг смертельно захотелось спать…

Синьора Мерони. Видите, как хорошо, что мы не уехали! А представляете, если б вам захотелось спать на ходу!..

Сенатор. Тогда, я думаю, у меня бы это быстро прошло… (Зевает). Смотрите, здесь еще осталась бутылка шампанского… и к тому же, хорошо охлажденного! Не возражаете, если я сделаю глоток? Может, это прочистит мне мозги… А вы не выпьете со мной капельку?

Синьора Мерони. Спасибо, с удовольствием.

Сенатор (откупоривая бутылку). А по поводу карьеры мужа не беспокойтесь. Я представляю, как Скотти может повернуть вчерашнюю историю… Он ведь абсолютно лишен поэзии и фантазии… Я позабочусь обо всем Я изложу ему в письменном виде мою точку зрения… Обещаю вам!

Зевает. Откупоривает бутылку, наливает вино в два бокала и усаживается рядом с синьорой Мерони, обнимая ее за талию.

Синьора Мерони. Спасибо, сенатор.

Сенатор. Синьора… для вас… все, что пожелаете… (Целует ее и тотчас отворачивается, чтобы зевнуть). Невероятно, как хочется спать…

Осушает бокал одним глотком и трясет головой, словно изгоняя из нее дурман.

Синьора Мерони. Вам лучше?

Сенатор (неуверенно). Чуть-чуть лучше. Кажется. (Целует ее). Не пройти ли нам к вам в спальню, синьора!..

Синьора Мерони. Нет-нет, только не в мою спальню!.. Туда (показывает на часть гостиной, скрытую стеклянной перегородкой).

Сенатор (зевнув, галантно,) Ах, какая понятная деликатность, какая восхитительная стыдливость, целомудренная скромность, бесподобная женская прелесть…

Уходят, забрав с собой бутылку шампанского.

Тут же открывается дверь комнаты Скотти, который, шепча: я сейчас, моя кошечка, – выходит в гостиную. Он без темных очков, на нем пижама в широкую вертикальную полоску. Он обводит глазами комнату в поисках чего-то, что не находит. Стучит в дверь комнаты Мерони.

Скотти. Мерони!.. Мерони!.. Бухгалтер!..

Мерони (из комнаты). Что-то случилось?

Скотти. Бутылка!.. Я не могу найти бутылку шампанского!..

Мерони (из комнаты). Она возле телефона, доктор.

Скотти. Спасибо. Извините за беспокойство.

Подходит к телефону и не видит бутылки. Вновь стучит в дверь.

Мерони! Бухгалтер Мерони!

Мерони (из комнаты). Да-да!

Скотти. Рядом с телефоном нет никакой бутылки.

Мерони (из комнаты). Сейчас я выйду. Один момент.

Скотти ждет. Из двери его комнаты выглядывает Наташа.

Наташа. Тигрище! Мой тигрище! Почему ты оставил так надолго свою кошечку?

Скотти. Бутылка шампанского…

Наташа. Заберешь ее потом. Иди, иди к своей кошечке!..

Втаскивает его за рукав в комнату. Едва оба скрываются за дверью, в гостиную возвращается Сенатор. Зевая, ставит бутылку в ведерко со льдом.

Сенатор. Пусть постоит во льду, а то согрелось…

Зевает, уходит обратно за стеклянную перегородку.

Моментально в гостиной появляется Мерони. Он без пиджака и рубашки, в одной только майке.

Мерони. Вот и я, доктор… Я оставил бутылку здесь… (Видит бутылку на своем месте, бормочет). Где была, там и стоит… вот придурок! (Стучит в комнату Скотти). Доктор! Бутылка в ведерке со льдом стоит рядом с телефоном!

Скотти (из комнаты). Спасибо, бухгалтер. Иду.

Мерони возвращается в свою комнату. Через мгновение из-за стеклянной перегородки появляется синьора Мерони.

Синьора Мерони (кричит, обращаясь к Сенатору). Знаешь, что тебе надо сделать? Положить немного льда в носовой платок и поводить им за затылком! Сейчас я тебя научу!..

Возвращается к Сенатору, унося ведерко вместе с бутылкой.

Тут же из своей комнаты выходит Скотти и направляется прямиком к телефону. Ищет глазами бутылку, вспыхивает. Стучит в дверь Мерони.

Скотти. Мерони! Бухгалтер Мерони! Можно узнать, в какую игру мы играем?

Мерони (из комнаты). А в чем дело?

Скотти. Рядом с телефоном нет ни бутылки, ни ведерка со льдом!

Мерони (из комнаты). Не может быть! Сейчас выйду. (Появляется).

Скотти. Вот телефон. А где бутылка?

Мерони. Как же так! Я только что видел ее там собственными глазами!

Скотти. Может, она в кухне?

Мерони. Да нет, мне кажется, что я ее ставил именно сюда… Пойдем посмотрим.

Выходят в кухню.

В гостиную входят Сенатор и синьора Мерони. Сенатор еле держится на ногах, с трудом держа глаза открытыми. В руках у него ведерко с бутылкой, которое он ставит на буфет. Выпивает из бокала, который подала ему синьора Мерони, делает несколько шагов, сильно шатаясь.

Синьора Мерони. Не полегчало?

Сенатор. Не понимаю… вроде, немного лучше… будем надеяться… Пойдем, я посижу немного…

Скрываются за стеклянной перегородкой.

Из кухни выходят Скотти и Мерони.

Мерони. И там ее нет… Совсем ничего не понимаю…

Скотти. Послушайте, вам не показалось, что в кухне пахнет газом?

Мерони. Нет, мне не показалось. А вы почувствовали запах газа?

Скотти. Вроде бы да.

Вид бутылки отвлекает обоих от темы.

Мерони. Вот же она! На буфете!

Скотти. Да-да, вижу. Спасибо!

Мерони (стоя на пороге своей комнаты). Доктор, а?.. Ну как она?..

Скотти. Что-то невероятное, бухгалтер! Невероятная женщина! В первый момент мне даже показалось, что на ней черное белье, которое сводит меня с ума…

Мерони. А на самом деле?

Скотти. А на самом деле нет. Это просто я тогда еще не снял своих очков. Но все равно это нечто невероятное!

Наташа (выглядывая из двери). Тигрище, мяу!.. Где ты, мой тигрище!..

Скотти. Иду-иду! Грррр! (Мерони). Она зовет меня тигрище!.. Пока, Мерони…

Мерони. Успеха, доктор! (Скрывается в своей комнате).

Скотти (Наташе). Беру бутылки и иду, моя кошечка! (Взяв бутылку, замечает, что она пуста. Резко стучит в дверь Мерони). Мерони! Мерони!!..

Мерони (из комнаты). Что-то еще, доктор?

Скотти (раздраженно). Выйдите на минуту!

Мерони (подчинившись, но явно теряя терпение). Извините, доктор, но я так же, как и вы, кое-чем занят!

Скотти (показывая ему бутылку). Бухгалтер, что за дурацкая игра? Эта бутылка пуста со вчерашнего вечера!

Мерони. Доктор! Клянусь вам!..

Скотти. Бухгалтер, или вы немедленно находите мне бутылку шампанского, или я не могу гарантировать дальнейшее ваше сотрудничество с нашим банком!

Мерони. Я сейчас посмотрю в своей комнате…

Скотти. И побыстрее, Мерони! Бегом!

Возвращается в свою комнату.

Мерони еще раз с недоумением оглядывает гостиную, затем уходит к себе.

Шатаясь, с закрытыми глазами, идет Сенатор.

Сенатор. Ничего не понимаю… такого со мной никогда не случалось…

(Падает на диван). Впервые… со мной… такое… (Мгновенно засыпает).

Выходит синьора Мерони. Видит уснувшего Сенатора. Закуривает сигарету, берет газету и усаживается в кресло.

Открывается дверь из комнаты Скотти. Он с гневной физиономией возникает на пороге. Наташа пытается удержать его.

Скотти. Нет, оставь меня! Если он не найдет шампанское, я его убью… а потом уволю!.. Оргия без шампанского в двадцать первом веке неприемлема! Где это видано?!.. (Стучит в дверь Мерони). Мерони, моему терпению пришел конец!

Наташа. Тигрище, тигрище мой! Сделай еще гррр!

Скотти. Гррр!

Наташа. О Боже, как я напугана! Несчастная кошечка!.. Какие ужасные когтищи у этого тигрищи! (С силой втягивает Скотти в комнату и закрывает дверь).

Из своей комнаты показывается Мерони.

Мерони. И в моей комнате его нет… Понять не могу, куда оно могло подеваться…

Мимоза (выглядывая из двери). Любовь моя, мы что, весь вечер проведем таким образом? Посмотри, который час, я стою совсем голая, и мне хочется спать!.. (Скрывается в комнате).

Мерони. Я должен найти бутылку, иначе этот тип прибьет меня…

Ходит по гостиной, несколько раз проходит мимо жены, которая с любопытством следит за происходящим.

Синьора Мерони. Ты что-то ищешь?

Мерони. Бутылку шампанского! Ничего не понимаю. Когда я пришел, я поставил ее в ведерко у телефона, это я прекрасно помню. А сейчас я ее больше не вижу. Мистика какая-то… (Не прекращая говорить, выходит, но быстро возвращается в гостиную, остолбенело смотрит на жену). А ты что тут делаешь?

Синьора Мерони. А ты?

Мерони. Я?… Я собирался… поехать на рыбную ловлю…

Синьора Мерони. Ну и почему не поехал?

Мерони. Так гроза же… и ливень какой…

Синьора Мерони. И что? Когда идет дождь, рыба прячется?

С дивана доносится храп Сенатора.

Мерони. Сенатор?! Что здесь делает сенатор?

Синьора Мерони. Спит. Ты разве не видишь?

Мерони. Спит?! Здесь… в нашем доме… с тобой… вдвоем?..

Синьора Мерони. Вдвоем?! Мне кажется, в нашем доме давно уже не было столько народу, как сегодня.

Мимоза (возникает на пороге комнаты). Ну так что, сокровище? (Видит синьору Мерони). Ой!

Синьора Мерони. Никаких проблем, синьорина. Я уже все поняла. Оденьтесь и можете идти. О своем муже я позабочусь сама.

Мимоза скрывается в комнате.

Поздравляю! Симпатичная барышня.

Мерони. Не вали с больной головы на здоровую! Объясни – ка лучше, чем ты занималась здесь с сенатором!

Синьора Мерони. Я привела его сюда, потому что он потерял ключи от машины и предложил мне пойти с ним в гостиницу! Я знала, что он может заснуть в любую минуту, потому что сын Скотти подсыпал снотворного в шампанское. Так что можешь быть спокоен. Сегодня вечером ты ничем не рисковал… Повторяю: сегодня вечером!

Мерони. Но он … Он, правда, ничего не сделал? Поклянись!

Синьора Мерони. Он ничего не сделал. И он обеспечит тебе твою карьеру.

Мерони. Это он тебе сам сказал?

Синьора Мерони. Это он мне сам сказал. Доволен? А теперь о тебе и об этом мерзавце твоем директоре. Тебе не стыдно? В нашей спальне, с проституткой!

Мерони. Замолчи, дрянь, бич моей жизни! Все это только для того, чтобы исправить положение, в которое я попал с твоими трусами! Тебе понятно? Триста евро! Треть моей зарплаты!.. Из-за тебя, дрянь… теряющая свои трусы, где ни попадя!..

Синьора Мерони. Что это с вами со всеми? Вы словно с цепи сорвались из-за того, что со мной произошло! Из-за лопнувшей резинки поперла наружу вся ваша гнусность и похоть!..

Внезапно из комнаты Скотти доносится истошный крик.

Открывается дверь, и вылетает Наташа.

Наташа. На помощь! Помогите!.. О святое небо, быстрее!.. Ему стало плохо… (Заметив синьору Мерони, умолкает). Ой!.. Извините…

Синьора Мерони. Продолжайте, продолжайте, синьорина, не обращайте на меня внимания.

Мерони. Что случилось?

Наташа. Ему стало плохо!.. Он был там… со мной… и вдруг как закричит!..

Наташа и Мерони скрываются в комнате Скотти.

Из другой комнаты выходит Мимоза, полностью одетая.

Мимоза (синьоре Мерони, добродушно). Вы жена того, что помоложе?

Синьора Мерони. Да, я жена того, что помоложе.

Мимоза. Мне очень жаль, сокровище… Что еще я могу сказать в такой ситуации… Только то, что я делаю свою работу… Вы его любите?

Синьора Мерони. Успокойтесь, милочка, в такой ситуации это ничего не значит.

Мимоза. Да, но оказаться нос к носу с женой клиента… не очень-то приятно… Я могу подождать здесь свою подругу?

Синьора Мерони. Устраивайтесь поудобнее.

Мимоза (усаживается в кресло, достает спицы и шерсть). Я пока повяжу немного? Это будет покрывало на кровать. Сегодня я связала на два квадратика больше, чем рассчитывала. Если так пойдет и дальше, то к концу месяца я все закончу.

Мерони и Наташа с двух сторон поддерживают скрюченного Скотти, который морщится от боли.

Скотти. О Боги! Тише… тише… А!..

Мерони. Мужайтесь, доктор, мужайтесь!

Скотти. Аккуратнее, Мерони, черт бы вас побрал!..

Наташа. Мой бедный дряхленький тигрище! Сделал бобо спинке!.. Забыл, что уже в возрасте и потянул себе мышцу!

Мерони (с ласковым упреком). Ну что ж вы, доктор!

Скотти. Не суйте свой нос в чужие дела, бухгалтер! Никто не просит вашего сочувствия!.. А!.. У! (С трудом усаживается в кресло).

Мимоза. Ему нужен крем вегеталюмин.

Мерони. Вегеталюмин у нас есть.

Наташа. Где он?

Мерони. В ванной, в шкафчике.

Наташа идет в ванную.

Скотти. О Боже, как больно!..

Сенатор всхрапывает во сне и переворачивается на другой бок.

Мерони, что тут делает сенатор?!

Мерони. Прилег отдохнуть.

Синьора Мерони. Добрый вечер, доктор!

Скотти. Синьора, извините, но мне не до вас, очень болит спина. (Обращаясь к Мерони, убито). А ведь все шло так хорошо, Мерони! Я чувствовал себя как буд-то…

Наташа (входя). А вот и крем, мой раненный тигрище.

Заставляет Скотти перегнуться через подлокотник кресла, задирает ему пижаму и начинает втирать крем в поясницу.

Увидишь, как быстро тебе полегчает.

Звонит телефон.

Мерони. Кто бы это мог быть в такой час?

Синьора Мерони (саркастически). Вы еще кого-то ждете?

Мерони (не замечая сарказма). Нет, никого. (Снимает трубку). Алло!.. Да, я… добрый вечер… Нет, не беспокоите, говорите… Что?… На окне?! К нам в окно лезет мужчина? Да-да, я понял… со стороны двора… нет, мы никого не ждем… но не через окно же все-таки… хорошо, спасибо…. (Кладет трубку). Звонит человек из дома напротив, он говорит, что какой-то мужчина пытается влезть к нам в окно…

Синьора Мерони. Вместо того, чтобы стоять столбом, делая вид, что это не к нам лезут, сходи посмотри, кто это.

Мерони. Как то есть «сходи посмотри»! Я же без оружия! А вдруг это грабитель? Шпион? Злоумышленник?.. Наверное, лучше позвонить в полицию!..

Синьора Мерони. Боже, сколько вариантов! Пойдемте, синьорина, посмотрим сами.

Вместе с Мимозой идет к стеклянной перегородке, раздвигает ее. Видно окно, за которым кто-то есть.

Мерони. Я прикрою вас со спины!

Наташа. Надо же, мужчина лезет в окно!.. В моей практике такого еще не случалось.

Мерони. Тихо!

Скотти. Синьорина, будьте добры, не отвлекайтесь, продолжайте массаж.

Наташа. Конечно, мой тигрище! Поверь мне, завтра будешь как огурчик…

Мерони (не отрывая взгляда от окна). Доктор… похоже… это ваш сын!

Скотти. Мой сын?!

Мерони. Ваш сын… в нашем окне…

Скотти. В окне? Без моего разрешения?

Синьора Мерони и Мимоза тащат кашляющего, промокшего, морально убитого Гуидо.

Мимоза (с материнской). Боже, сокровище, как ты промок! Надо же додуматься до такого – подсматривать в окно в такую непогоду!

Скотти. Сынок!.. Ох, моя спина!..

Гуидо (из-за сильной простуды говорит в нос). Папа, папа! Эти женщины… они не способны понять мятущуюся любящую душу!..

Синьора Мерони. Надо же, как он простужен!

Мимоза. Сядь сюда, сокровище, я помогу тебе снять рубашку…

Мерони. Позвольте узнать, молодой человек, что вы делали у моего окна в столь поздний час?

Гуидо. Сжальтесь, бухгалтер, никаких вопросов!

Мимоза. Надо бы приготовить ему чего-нибудь горячее.

Синьора Мерони. Пойду сварю ему пунш.

Гуидо (с ужасом). Нет! Нет, только не вы! Бухгалтер, друг мой, не могли бы вы приготовить для меня горячий пунш?

Мерони. Я?!.. Ну если вы предпочитаете, чтобы это был я… Хорошо, сейчас приготовлю.

Выходит в кухню, Гуидо, ухмыляясь, смотрит ему вслед, затем с жаром хватает руку синьоры Мерони.

Гуидо. Синьора! Ни ураган, ни окно, ни ваш муж… ничто не может остановит меня! Страсть меня опрокинула! Вы будете моей, моей, клянусь Богом! И даже если для этого мне не останется ничего, кроме убийства, это меня не испугает! Кухня!.. Кухня заполнена газом! Это моя работа! Моя! И сейчас ваш муж… цзак!.. Искра и буммммм! И вы вдова, и мы двое навеки вместе!

Взрыв в кухне.

Так распорядилась судьба! Теперь вы свободны, и для нас, наконец-то, открываются светлые дали и прекрасное будущее!..

Синьора Мерони. Но там мой муж!!

Гуидо. От вашего мужа, синьора, осталась только горстка пепла! Папа, я безумно люблю эту женщину! Дай нам свое благословение!

Наташа (визжит, глядя на кухонную дверь). А-а-а! На помощь!!

Шатаясь, из кухни ковыляет Мерони. Его одежда разодрана и дымится, лицо и руки в копоти. Он направляется прямо к Гуидо.

Мерони. Мерзавец!.. Я задушу тебя собственными руками!

Женщины встают между ними.

Пустите меня к нему! Я должен задушить этого негодяя! (Размахивая руками, задевает свое лицо и обнаруживает, что его рука в крови. Моментально забывает о Гуидо). О Боже! Кровь!! Я ранен!.. Смотрите, кровь! Я истекаю кровью… Помогите!.. Я ранен… Скорую помощь! Переливание!..

Мимоза (невозмутимо). Сядь сюда, сокровище, дай я посмотрю. (Усаживает его). Ничего серьезного, несколько царапин. Достаточно протереть спиртом, любовь моя…

Скотти. Эй, не оставляйте меня одного с моей спиной!

Гуидо. Конец надеждам, папа! Они рухнули! И теперь навсегда!

Мерони. Помогите, я ранен! Вызовите врача!

Стенания троих заглушают звуки дождя.

Синьора Мерони. Ну-ка, тихо! Замолчите вы, трое! Сейчас мы вас вылечим, одного за другим! Берите пример с того, кто спит там! Вам не кажется, что вы уже достаточно натворили за сегодняшний вечер?.. Вот аптечка. Посмотрим, что в ней есть… Так, спирт, вата…

Наташа берет то и другое и занимается царапинами Мерони.

Синьора Мерони. (Мимозе). Синьорина, а вы сходите в ванную, там должен был быть тазик. Налейте в него, пожалуйста, горячей воды и принесите сюда. Да, и захватите с собой полотенца. Надо сделать синьору Гуидо ингаляцию.

Мерони. Ах, как жжет!.. Больно…

Наташа. Сидите спокойно, иначе как я смогу продезинфицировать ваши царапины? Боже, как мужики боятся крови!

Синьора Мерони. Мой особенно. Как только увидит кровь в бифштексе, падает в обморок.

Скотти. Моя спина!.. Кто-нибудь займется моей спиной?..

Синьора Мерони. Успокойтесь, сейчас я вам сделаю массаж с вегаталюмином.

Скотти. Спасибо… только никаких комментариев, пожалуйста!

Гуидо. Я этого не перенесу, папа! Только смерть избавит меня от этой душевной боли! Дайте мне умереть! Коварная женщина! Я хочу умереть!..

Мимоза (появляется с тазиком и полотенцами). Вот, сокровище, сейчас сделаем тебе ингаляцию, и увидишь, как быстро у тебя прочистится нос… А заодно и мозги…

Синьора Мерони. Выдавите туда этот тюбик, синьорина, это специально для ингаляций. Очень сильное средство.

Мимоза. Это? Надо запомнить название. Я тоже частенько страдаю простудами. (Выжимает тюбик в воду. Гуидо). Ну-ка, нагибайся и дыши носом!

Гуидо. Нет, нет, синьорина, нет! Очень горячо!

Мимоза (заставляя его подчиниться). Давай дыши, если хочешь выздороветь! (Показывает на спящего Сенатора). А этого, может, накрыть чем-нибудь?

Синьора Мерони берет плед с кресла и бережно накрывает Сенатора.

Теперь сцена выглядит так: накрытый пледом, со вкусом похрапывая, глубоким сном спит Сенатор; перегнувшись через ручку кресла, с задранной до шеи пижамой полулежит Скотти; склонившись над тазиком, с головой под полотенцами, пыхтит Гуидо; в кресле, грязный и оборванный, в прострации полулежит Мерони. Женщины спокойно и деловито их лечат: Наташа протирает спиртом царапины Мерони; Мимоза вяжет, не забывая пресекать попытки Гуидо поднять голову над тазиком; синьора Мерони массирует поясницу старшего Скотти.

Буря утихла.

Мимоза. Синьора, хотите, я вас сменю?

Синьора Мерони. Нет, синьорина, спасибо. Это друг семьи.

Мерони. Ах, как щиплет!

Наташа. Сидите спокойно!

Скотти. Чуть ниже, синьора, пожалуйста, чуть ниже.

Гуидо. Яду мне, яду! Дайте мне умереть!

Мимоза. Не открывай голову, сокровище, иначе и правда умрешь… По-моему, дождь прекратился.

Наташа. Может нам открыть окна? Вы не возражаете, синьора?

Синьора Мерони. Нет, нет, напротив… После непогоды воздух всегда свеж и чист…

Обводит глазами «поле боя».

Господи! И все это из-за того, что с меня вчера упали трусики…

Конец

История любви

Действующие лица

Уолтер

Клодин, она же Ванда, она же Мать Уолтера

Нино, он же Жерар

Действие первое

1

Просторная гостиная большой современной квартиры, обставленная с большим вкусом. Слева широкое окно, справа две двери: одна входная, другая ведет в остальные комнаты. Между ними часы в стиле модерн. В углу небольшой бар. Рядом с ним торшер. На задней стене большой киноэкран, задернутый занавесом. Под окном диван. Напротив экрана кресло высокой спинкой к зрителю. Около кресла столик с пультом, его кнопками включается свет, проектор, проигрыватель и открывается входная дверь.

Ночь. Тускло освещаемая торшером комната кажется пустой. Тишина. Часы отбивают четыре удара.

В кресле угадывается легкое движение. Кто-то словно очнулся от сна. Из-за спинки кресла медленно поднимается рука и ложится на пульт. Свет становится ярче. Рука на ощупь находит нужную кнопку и нажимает ее. Занавес, скрывающий экран, расходится с легким шорохом. Рука берет со столика бокал с виски, больше мы ее не видим. Затем рука вновь появляется и нажимает на другие кнопки пульта. Торшер гаснет, комната погружается в темноту, зато освещается экран, оставаясь ненадолго пустым. На его фоне рука нажимает другие кнопки.

Звучит романтическая музыка восемнадцатого века. На экране возникают черно-белые кадры. Размытые, они, по мере нарастания звука обретают фокус и постепенно заполняют весь экран.

Это изображения юной женщины, элегантной, красивой естественной красотой. Смена крупных планов. Одни статичны, на других – женщина в движении. Меняется и ее одежда: она в костюме для верховой езды, для пикника, в вечернем платье и т. д.

Ее замедленные жесты исполнены ангельской прелести – образ чистой красоты. Женщина кажется счастливой, она улыбается, что-то говорит, то, смеясь, откидывает назад головку, то наклоняет ее к плечу, бросая лукавый взгляд на невидимого собеседника, то прячет лицо в букете цветов, словно наслаждаясь их ароматом.

Внезапно лицо темнеет, блекнет, делается печальным, его деформирует уродливая гримаса…

Рука резким движением нажимает на кнопку. Кадр застывает. Потом мутнеет и исчезает. Постепенно затихая, умолкает и музыка.

Кресло поворачивается к зрителю. В нем сидит УОЛТЕР, пожилой мужчина, он выглядит очень усталым, лицо его озабочено. Впрочем, ясно, что он в отличной физической форме. Он протягивает руку к столику, берет телефон, ставит себе на колени, набирает номер. Где-то в отдалении слышится телефонный звонок. Уолтер долго ждет ответа. Никто не снимает трубку. Он набирает другой номер.

Уолтер. Алло!.. Аэропорт?.. Скажите, пожалуйста, рейс из Нью-Йорка не опаздывает?.. Приземлился сорок пять минут назад?.. Нет, нет, ничего. Спасибо.

Кладет трубку. С выражением досады вновь набирает первый номер, и вновь где-то далеко слышен звонок. На него опять никто не отвечает.

Звонок в дверь. Уолтер, удовлетворенно улыбаясь, нажимает кнопку пульта. Свет в гостиной становится ярче, дверь открывается. Входит НИНО, мужчина лет тридцати пяти – облик молодого менеджера. В руке у него плащ и дорожная сумка.

Уолтер (встает из кресла). А я как раз звонил тебе домой.

Нино. А я туда и не собирался. Из аэропорта – прямо к вам.

Проходит в комнату, кладет вещи на диван и пожимает руку Уолтеру.

Уолтер. Удачно съездил?

Нино. Да, спасибо.

Уолтер (с нетерпением). Ну и?..

Нино. Все в порядке.

Уолтер. А конкретнее? Результат?

Нино. Все отлично.

Уолтер. Все в порядке… все отлично… Чего ты тянешь? Тебе что, трудно было позвонить мне перед отлетом из Нью-Йорка?

Нино. В двух словах: фильму быть. Бюджет практически неограничен. У американцев не возникло ни малейшего возражения. Попросили только взять на главного героя какую-нибудь американскую знаменитость.

Уолтер. А по поводу главной героини?

Нино. Полная свобода. Даже если имя актрисы никому не известно. Их это не волнует. Для успешного проката им достаточно их звездного парня. А мысль взять на роль главной героини неизвестную актрису они восприняли как… как каприз большого мастера.

Уолтер. А что сказали о сценарии?

Нино. То же, что об актрисе. Никаких возражений. Хотя заметили, что…

Уолтер (сухо). Что именно они заметили?

Нино. Что он… очень похож на сценарий вашего последнего фильма.

Уолтер. Похож?! Да он абсолютно другой!

Нино. Маэстро, согласитесь, что ваша идея очень напоминает ремейк… мне кажется это очевидным.

Уолтер (с сарказмом). Ему, видите ли, кажется это очевидным!

Нино. Три сотни совпадений минимум.

Уолтер. Утверждать, что это ремейк, может только полный идиот! Который ни хрена не понимает в кино! О фильме не судят по сценарию! Сценарий! Что такое сценарий? Ее крупный план, его крупный план. И что из того? Знаешь, сколько крупных планов ее и его я могу сделать? Разных, противоположных по знаку: здесь они красивые, там отвратительные, здесь ангелы, там монстры… В любом сценарии полно крупных планов!..

Нино (со смехом, стараясь снять напряжение). Мне кажется, речь не только о крупных планах. Есть еще события, ситуации, персонажи…

Уолтер. Тогда какого черта они согласились, если моя идея повторяет мой последний фильм? А? Почему приняли предложение? Да, тот фильм знают все. С легкой руки критиков он стал частью истории кино как шедевр неореализма… Или американцы – совсем уж полные кретины? Почему тогда они одобрили этот сценарий, если он является ремейком моего последнего фильма, как ты говоришь?

Нино. Я думаю, потому, что со времени этого вашего последнего фильма прошло тридцать лет.

Пауза.

Фраза, кажется, вернула Уолтера на землю.

Уолтер (глухо). Тридцать два года.

Нино. Тем более.

Кажется, дискуссия выдохлась.

Нино, явно утомленный долгим перелетом, садится в кресло, расслабляется и вытягивает ноги.

Уолтер подходит к столику с пультом и нажимает кнопку. На экране вновь кадр, который он недавно остановил.

Нино (спокойно). Очевидно, американцы и сделали на это ставку. Знаменитый в прошлом фильм, воспроизведенный сегодня тем же самым великим режиссером, который с этой целью возвращается в кино спустя тридцать два года молчания…

Уолтер. …и четырнадцати лет тюрьмы.

Нино. Еще одним рекламным ходом больше.

Уолтер. И еще одним скандалом.

Нино. То, что вчера было скандалом, сегодня приходит как новость. Времена госпожи Бергман, которую перестали снимать лишь потому, что она бросила мужа, давно миновали. Сегодня всё – пища для рекламы. Практически все эксперты, которых привлекли американцы, заявили, что ваш новый фильм обречен на успех, а возможный скандал только подогреет интерес к нему … Один-единственный заявил, что ремейк фильма с актрисой, похожей на Ванду Фериг, – напрасная трата времени и денег. (Смотрит на экран). Да… Ванда была очень красива.

Уолтер (рассеянно). Что?

Нино. Я сказал, что Ванда была очень красива. Могу еще добавить, что снята она потрясающе. Особенно этот кадр.

Уолтер. Не пори чепухи, еретик!.. Она, действительно, была очень красива. Но по другую сторону камеры в кресле с надписью «режиссер» находился несчастный идиот. Я!

Нино, улыбаясь, пожимает плечами. Заметно, что он уже не раз слышал эти слова и знает, что возражать бесполезно.

Уолтер меняет кадр, теперь это лицо женщины во весь экран.

Вот, смотри сам! Разве можно так бездарно выстроить кадр? Потерять то, что таилось в глазах? У нее были необыкновенные, говорящие глаза. Только полный дебил мог не заметить этого! Взгляни! Видишь?.. (Увеличивает изображение: на экране одни женские глаза). Вот так нужно было кадрировать! Так! Одни глаза! Смотри, как они выразительны… и бездонны… как стеклянный шар прорицательницы. В этих глазах просвечивает небо за ее спиной… От них кружилась голова, они притягивали, как притягивает дно колодца. Был дикий соблазн отдаться им, броситься в их глубину и умереть в них. Именно это должно было быть выражено в кадре. Передать таящееся в них… смятение, обворожительный испуг… Смотри теперь! (Уменьшает изображение, становятся видны губы женщины). Видишь? Глаза приобрели совсем другой смысл. Исчез их дурман, навевающий пряный сон… теперь они смотрятся на этом белом лице как оазис безмерного покоя, нежный зов, чистеый, как родник… а улыбка обезоруживает тонким лукавством и простодушной иронией… Лицо становится само по себе театром, огромной свободной сценой, освещенной лучшим в мире осветителем – самим Господом Богом… на ней два главных актера – глаза и улыбка… постоянно изменяясь, они соперничают, борются друг с другом, используя все оружие, имеющееся в их распоряжении, наивность глаз против коварства улыбки… и вдруг меняются ролями, подчиняясь заданным театральным смыслам, потому что вся пьеса написана лично Господом Богом! И тогда глаза становятся насмешливыми, а улыбка смущенной, и все переплетается в противоречиях и в сменах одного другим, лукавство сменяется простодушием, коварство очарованием или иронией, и все это сквозь безграничную радость жизни! Господи, как же я этого не понимал! Как я был молод, и как глуп!

Нино (словно подводя черту). И как влюблен!

Уолтер. Да, влюблен. Как бывают влюблены только в юном возрасте. Ничего не понимая в любви… Я понял позже. Когда, четырнадцать лет спустя пересмотрел эти кадры. Некоторые вырезал из фильма, часть расчленил на мелкие детали, выделив главное. Сейчас я смог бы снять ее совсем иначе, показать все, чем она была… Я понял это, постарев… а она умерла. (Резко нажав кнопку пульта, выключает проектор). И что бы там не говорили, это будет другой фильм!

Нино (примирительно). Согласен, маэстро. Скажем так… будет только та же самая история.

Уолтер. Да, история, она та же самая. Зато все остальное изменилось. Изменился я, изменилась она, изменился мир. Все, кроме истории любви: мужчина встречает женщину, между ними возникает любовь, и никаких разладов, никаких проблем, трудностей, размолвок. Они любят друг друга и они счастливы! Все. Тридцать лет назад это был один фильм, снятый молодым режиссером, который мало что знал и мало что понимал в мире, только что пережившем войну… Сегодня все другое. Я стал стар. Я многому научился, и в кино, и в жизни. Я устал. Но и мир устал и разочаровался. Простая любовная история станет для него пощечиной!

Нино. Да, возможно. Хотя американцы воспринимают все иначе. По их мнению, суть проекта в том, чтобы, вернув к жизни чистое чувство, поставить эффективный барьер на пути секса и насилия, что заполняют сегодня американские киноэкраны. Они полагают, что такое сентиментальное предложение понравится большинству их граждан. И станет событием не меньшим, чем их собственная «Лав Стори».

Уолтер (сумрачно). Американцы думают только о том, на чем можно заработать деньги.

Нино. Это их проблемы. (Встает). Ладно. Думаю, мне стоит пойти хорошенько выспаться.

Уолтер. Подожди. Я хочу показать тебе одну фотографию. Пару дней назад я нашел ее в бумагах моей тетки, ну ты помнишь, она умерла в прошлом году. Это фото я никогда прежде не видел. (Кладет квадратик бумаги в проектор, включает его. На экране портрет женщины. Он сделан в фотостудии, как это делали в давние времена, среди колонн и искусственных цветов. Сидящая в кресле с подлокотниками молодая красивая женщина очень похожа на Ванду. Женщин отличают детали: прическа, платье, выражение лица. Уолтер смотрит то на экран, то на Нино, изучая его реакцию). Что скажешь?

Нино. Кто это?

Уолтер. Не узнаешь?

Нино. Нет.

Уолтер. Присмотрись повнимательнее.

Нино. Я никогда ее не видел.

Уолтер. Ты уверен? Это она, Ванда!

Нино (пораженно). Ванда?!.. Неужели? (С недоверием подходит ближе к экрану, смеется, качает головой). Не может быть! Абсолютно на нее непохожа! Нет ничего общего!.. Может, глаза… Нет… нет… Короче, можно узнать, кто это?

Уолтер. Моя мать.

Пауза.

Нино вновь поворачивается к фотографии.

Нино. А почему вы мне сказали, что это Ванда?

Уолтер. Я хотел, чтобы ты заметил, как они похожи.

Нино. Да… в общем… что-то есть…

Уолтер. Я видел свою мать всего раз в своей жизни. Мне было тогда двадцать пять. И я еще не встретил Ванду. Фактически я ничего не помнил о матери, может, только выражение глаз… и запах… Но когда сейчас я наткнулся на эту фотографию, у меня забилось сердце. Никогда прежде я не видел двух женщин, так схожих между собой. Это Ванда, была моя первая мысль. Оказалось, моя мать.

Нино. Схожесть – это кому что как кажется…

Уолтер. Если абстрагироваться от прически и платья…

Нино. А о том, что людям кажется, спорить бессмысленно.

Уолтер. Но, согласись, они очень похожи! Невероятно!

Нино (уступает). Согласен.

Уолтер. Нет, скажи, неужели ты не видишь сходства?

Нино. Маэстро, я умираю, хочу в постель. Пощадите. Пойду посплю, а завтра договорим.

Уолтер. Завтра у нас встреча с твоей незнакомкой.

Нино. Я помню. Ровно в четыре. Здесь.

Уолтер. Кстати, где ты ее нашел?

Нино. Представьте себе, в цирке. Кассирша и служанка в одном лице в третьеразрядном цирке.

Уолтер. И, действительно, похожа на Ванду?

Нино (утомленно). Я ведь уже говорил, да. За одним мелким исключением: она совершенно не умеет играть.

Уолтер (усмехнувшись). Если бы киношные актеры еще умели бы играть, в кино разразился бы кризис!

Нино (едва сдержав зевок). Спокойной ночи, маэстро.

Уолтер. Спокойной ночи, Нино.

Нино уходит.

Уолтер садится в кресло. Приглушает свет в комнате, увеличивает яркость изображения на экране. Кадр на нем некоторое время стоит неподвижно, затем Уолтер нажимает кнопку на пульте, и фотография увеличивается, пока глаза не заполняют весь экран. Поскольку фото старое, изображение слишком зернистое и распадается на черно-белые пятна, так что невозможно понять, частью чего они являются. Фоном негромко звучит музыка. Постепенно экран гаснет, и одновременно гаснет свет на сцене.

2

Проходит некоторое время. Луч света, разгораясь, высвечивает женщину, неподвижно стоящую в центре сцены. Она красива. Красоту портит некоторая вульгарность, особенно заметная в прическе и чересчур ярком макияже. Чертами лица она похожа на женщин, которые возникали на экране в первой картине: на Ванду и на мать Уолтера.

Стоя в безжалостном луче света, женщина вглядывается в темноту, пытаясь рассмотреть своих невидимых инквизиторов. На ее лице гамма чувств: недоверие, растерянность, страх, неожиданная храбрость…

Четкие голоса Уолтера и Нино звучат в темноте с разных сторон сцены.

Уолтер. Ну и что это?

Нино. Клодин.

Уолтер. Кто?

Нино. Ее зовут Клодин… Может быть, это только сценическое имя.

Уолтер. Клодин?!

Нино. Да. Клодин. Никому не известная претендентка на главную роль в вашем фильме.

На сцене вспыхивает свет. Он льется не только сверху, но и из окон, свидетельствуя о том, что действие происходит днем.

Уолтер и Нино – в противоположных углах гостиной. КЛОДИН – посреди комнаты.

Пораженный Уолтер, не сводя глаз с Клодин, делает круг, обходя ее. Протягивает, было, руку, как бы желая потрогать женщину, но отдергивает ее.

Нино доволен произведенным эффектом.

Улотер. Это та самая?!

Нино. Та самая. Что скажете? Невероятно похожа, не правда ли?

Уолтер (с изумлением несколько раз повторяет ее имя, будто пробуя его на вкус). Клодин!.. Клодин?.. Клодин…

Нино (следя за выражением его лица). Имя, разумеется, можно сменить. Тем более, если это ее ненастоящее имя. Но, согласитесь, очень похожа!

Уолтер. Клодин! (Взрывается смехом). Нет! Нет, это невероятно!.. Ты с ума сошел?.. А с чего ты взял, что… эта… эта… дама… может сыграть главную роль в моем фильме?! Что она может воссоздать Ванду?.. Ты соображаешь, что предлагаешь? То что, не видишь, кто это?

Нино. Но… маэстро… сходство поразительное… Посмотрите повнимательнее.

Подходит к Клодин, берет рукой за подбородок, поворачивает ее лицо так и эдак.

Уолтер. Зачем мне смотреть на нее внимательнее? Ее для меня просто не существует! Это абсурд! О, Господи! Я даже не понимаю, почему я так смеюсь. Ведь это катастрофа, а не повод для смеха! Если она – то, что ты нашел после стольких месяцев поисков, это означает только одно: я не могу снимать этот фильм!

Нино. Но, маэстро!..

Уолтер. Что ты заладил: маэстро, маэстро! Как я буду стоять за камерой, брать в кадр эту дамочку и уговаривать себя, что она и есть женщина с большой буквы? Что она – полноценная замена Ванды!.. Нино, ты в своем уме?! (Подходит к Клодин, грубо подбирает ей волосы, расстегивает блузку, вертит туда-сюда). Кого ты мне привел?! Что у тебя со вкусом?

Нино. Да не обращайте вы внимания на то, как она одета и как причесана! Лучше посмотрите на линию подбородка, абрис скул, разрез глаз. (Сопровождает слова действиями, так же вертя лицо Клодин, словно перед ним не живой человек, а товар на продажу).

Клодин кажется скорее изумленной поведением мужчин, чем оскорбленной. Или скорее напуганной, чем возмущенной, безропотно перенося все.

Улотер. Какое это имеет значение! То ты не замечаешь, что моя мать как две капли воды похожа на Ванду, то с пеной у рта утверждаешь, что эта… Ты посмотри, как она двигается!

Нино. Но она еще не сделала ни одного движения!

Уолтер. В этом нет необходимости! Она манекен! Труп! Две руки, две ноги, одна голова, и одна, подозреваю, задница. Ну-ка, посмотрим… Точно. Все, что предусмотрено природой, на месте. Я не стану спорить: все выглядит неплохо. Она довольно симпатична. И даже, если хочешь, красива. Но это ничего не значит. Я ищу героиню для самой простой, самой чистой, самой элементарной любовной истории, какой прежде не было ни описано, ни снято! А эта… кокетливая кукла… Максимум, в чем можно ее снимать, так это в роли барменши на танцплощадке…

Слова Уолтера переполняют чашу терпения Клодин. Вначале, пока речь шла о том, похожа ли она на кого-то, она мало что понимала. Но презрительную грубость Уолтера в свой адрес она уже не может вынести.

И в тот момент, когда Уолтер поворачивается к ней спиной, давая понять, что вопрос закрыт, она с глухим криком набрасывается на него и несколько раз ударяет его кулаками.

Нино бросается к ней и с силой обхватывает ее руками.

Нино. Стоп! Стоп!! Остановись!! Успокойся!

Уолтер (в изумлении поворачивается). Что такое?

Клодин (в ярости, обращаясь к Нино). Что он себе позволяет, этот засранец! Он даже не знает, кто я такая! Обращается со мной, как со скотиной! Хватает своими грязными лапами!

Пытается вновь ударить Уолтера, но Нино крепко ее держит. Не в силах вырваться, она смиряется и начинает плакать от обиды. Ее плач разряжает ситуацию. Нино отпускает ее, она опускается в кресло, продолжая плакать.

Уолтер (изумленно). Что случилось? Какая муха вас укусила?

Смотрит на Нино. Тот укоризненно качает головой. До Уолтера доходит бестактность его поведения. Искренне раскаиваясь, он пытается исправить ситуацию.

Но, синьора… простите, синьорина… как вы могли подумать?.. Вы здесь совершенно не причем! Мы просто разговаривали… я и мой ассистент, мы обсуждали кое-какие технические вопросы… Но вы правы, а я, наверно, не прав… и я прошу у вас прощения… Дай синьорине что-нибудь выпить, Нино.

Нино спешит к бару.

Уолтер становится на колени перед креслом и берет Клодин за руку, меняя тон с грубого на самый доброжелательный.

Видите ли, дорогая… Мы ищем актрису на главную роль в моем фильме. Мы ее ищем, исходя из конкретного физического сходства… Вы, несомненно, очень красивы… (Подает ей стакан, который принес ему Нино). Вот, выпейте…

Клодин нервно пьет.

Я повторяю: вы очень красивы. Но не это самое главное. Все, что я говорил своему другу, поверьте, не имеет прямого отношения лично к вам! Это… как вам сказать… мои рассуждения относительно типажа, который нас интересует. И которому вы, к моему большому сожалению, увы, не соответствуете. Только и всего. Как бы то ни было, мы возьмем вас на заметку и при случае… какую-нибудь небольшую роль… если, конечно, вам интересно сниматься в кино…

Клодин окончательно успокаивается. Однако Уолтер продолжает проявлять к ней несколько излишнее внимание.

Скажите, а чем вы занимаетесь?

Клодин. Работаю.

Уолтер. Где?

Клодин. В цирке.

Уолтер. Да что вы?! Вы акробатка?

Клодин. Нет.

Уолтер. Ну и правильно. Я обожаю акробатов, но это очень опасное занятие. (Ему в голову приходит соображение). Наш с вами случай – как если бы я был директор цирка, который ищет акробата. И тогда, оценивая кандидатов, я бы говорил: этот похож на паралитика, а этот – на мешок с картошкой!.. И, наверное, я был бы прав. Как вам кажется? И, наверное, я очень удивился бы, если бы кто-то из них воспринял это, как оскорбление. Вы понимаете, о чем я?

Клодин. Да-да… я понимаю.

Уолтер. Вот и прекрасно! Так чем вы занимаетесь там, в цирке?

Клодин. Ничем конкретно и всем понемногу. Одно время я пела. У меня был комический номер в паре с моим мужем, который играл Аугусто…

Уолтер. Аугусто! Замечательная роль! Паяц старинной театральной традиции. Тот, который больше всего нравится детям и незамысловатой публике… Доведись мне сыграть паяца, я, конечно, предпочел бы роль Аугусто, а не слюнявого Арлекино. Уже хотя бы потому, что он нравится детям. Успех в цирке определяют ведь дети, правда?

Клодин. Правда.

Уолтер. Извините, я перебил вас.

Клодин. Ничего страшного. Муж умер, и я осталась без номера. Попробовала стать дрессировщицей… у меня были дрессированные собачки… Но больше пользы от меня оказалось в том, чем я занимаюсь сейчас. Выношу на арену разный реквизит, ассистирую иллюзионисту, выхожу в парад-алле, вывожу лошадей. Хлопочу лицом.

Уолтер. Молодчина!

Клодин. Потому что все говорят, что я красивая.

Уолтер. Ну, это очевидно.

Клодин. А еще сижу за кассой, продаю билеты, или стою за стойкой бара в антракте.

Уолтер. Я вижу, вам уже лучше.

Клодин. Да. Благодарю вас.

Уолтер. Мой друг заплатит вам за то, что мы вас побеспокоили, и вызовет такси.

Клодин. Такси? Мне?

Уолтер. Не беспокойтесь, он оплатит.

Нино подходит к Клодин и протягивает конверт, который та кладет в сумочку.

Клодин. Спасибо.

Уолтер. Не за что. Я сам провожу вас до такси, чтобы вы окончательно простили меня. Нино, будь добр, вызови такси.

Уолтер провожает Клодин к выходу, в то время как Нино звонит по телефону.

Клодин (на пороге). А вы знаете, я видела ваши фильмы.

Уолтер. Да что вы?.. Надеюсь, они вам понравились?

Выходят.

Нино. Алло?.. Такси? Машину, пожалуйста… Площадь Гюго, 14… Спасибо.

Кладет трубку. Подходит к проектору и что-то колдует с ним. Заканчивает в ту секунду, когда Уолтер возвращается. Скорость, с какой Нино отскакивает от проектора, дает понять, что таинственные манипуляции касаются Уолтера, который слишком возбужден, чтобы обратить на это внимание.

Уолтер (войдя). Безумие! Чистое безумие! Чем проще и незамысловатее любовная история, тем более бесспорными должны быть ее герои! Мне нужны Адам и Ева! Ромео и Джульетта! Тристан и Изольда! Паоло и Франческа! Не больше и не меньше! А ты привел мне… не возражай… третьеразрядную кокетку… ничего не умеющую… Не знаю, может, если одеть ее получше, причесать, убрать этот макияж портовой шлюхи… Несчастная женщина! Кляну себя за то, как я вел себя с ней… щупал, как арбуз на рынке! Но это было сильнее меня. Я даже не думал о ней в тот момент. Я был в панике. Это объяснимо, поскольку я вдруг понял, что мне так и не удастся найти актрису, равную Ванде, а без этого фильма не будет! Я спрашиваю себя: а вообще, с какой стати я вообразил, что могу снять его?

Нино. Маэстро, я даже не знаю, что вам ответить. Я обращался в Антропометрический центр, чтобы они помогли нам подобрать кандидатку, у которой антропометрические данные совпадали бы с данными Ванды: рост, фигура, линия плеч, цвет лица, форма ушей… ну и все такое.

Уолтер. И что бы мы стали делать с твоей антропометрией? Кино? Но разве можно оценивать человека с точки зрения клинической карты: рост, вес, особые приметы… А гармония черт лица? А ритм тела? А свет глаз?.. Как можно выразить все это в цифрах? Как сравнить? С чем сопоставить? Разве нам удастся узнать, чьи мозги умнее, просто взвесив их?

Нино (после паузы). Отчасти вы правы…

Улотер. Что значит отчасти?

Нино. А то, что, что кино не есть жизнь. Кино – совсем другое дело. Снимая фильм, вполне можно обойтись без многого из того, что вы назвали. Гармония лица – это вопрос построения кадра. Ритм тела – мастерство монтажа. Свет в глазах зависит от качества пленки, угла съемки, освещения, и всего того, что программируется, придумывается, дозируется, как в аптечном рецепте.

Уолтер. Не надо мне напоминать азбучных истин. Я лучше тебя знаю, что кино – это гигантская обманка, где трюк и грим могут совершать чудеса. Кларк Гейбл был невысокого роста, и когда целовал Софию Лорен, его ставили на скамеечку и следили, чтобы она не попала в кадр. Но всему есть пределы. Никакой кинотрюк не может превратить меня в Аполлона Бельведерского! И никакой кинорежиссер не сможет извлечь из глаз этой цирковой кассирши свет Ванды!

Нино. Хорошо. Мне больше нечего сказать. Одно для меня несомненно: есть кое-что посильнее кино, что манипулирует реальностью и делает с ней все, что хочет.

Уолтер. Например?

Нино. Например, память. Кинотрюки – ничто в сравнении со спецэффектами памяти! Что, вдобавок, доступна каждому. Это пленкой и кинокамерой владеет только режиссер, а памятью владеет любой.

Уолтер. Я понял тебя! Ты хочешь сказать, что моя память о Ванде может рисовать мне не то, какая она была на самом деле, и что поэтому я, несмотря на всю твою антропометрию, не нахожу в этой… барышне ничего общего с Вандой? Э, нет! Моя память подтверждается документально: есть фотографии, есть фильм, есть куча отснятого материала, и все это без искажений и режиссерских ухищрений демонстрирует не только то, какой она была внешне, но и то – какой внутренне! И еще эти документы… я говорил тебе об этом сегодня ночью… неоспоримо и однозначно показывают, каким самодовольным и дремучим субъектом был я! Закрой окно.

Нино. Зачем?

Уолтер. Хочу продемонстрировать тебе, так ли уж обманывает меня моя память, как тебе кажется, или факты доказывают обратное.

Нино задергивает штору. В комнате становится темно.

Уолтер нажимает кнопку на пульте, включается проектор. На экране возникает изображение огромных глаз.

Смотри! Ее глаза. Глаза Ванды. Обычная плоская фотография, плохо кадрированная, плохой свет… и тем не менее, даже на этой фотографии в них такая сила! Ты ее чувствуешь!.. Подожди, нужна музыка… Когда я по ночам смотрю эти фотографии, всегда включаю музыку… Музыка, музыка… она помогает увидеть нечто большее. (Нажимает другую кнопку. Звучит музыка восемнадцатого века и, действительно, кажется, что глаза на экране оживают). Вот так лучше… Я не могу вспомнить, когда я сделал этот снимок!.. Неважно… По сути, банальная фотография, почти безвкусная, и все равно выразительность глаз потрясает! В них нет ни капли лжи, сущность не искажена! Правда! Одна только голая правда! А теперь подумай, каков был бы результат, если бы в съемку была вложена хоть капля мастерства!

Пауза.

Нино протягивает руку к пульту.

Нино. Можно?

Уолтер. Что ты хочешь сделать?

Нино. Уменьшить план.

Нажимает кнопку. Изображение отдаляется. Становится полностью видимым лицо – это лицо Клодин, с ее вульгарной прической и толстым слоем помады на губах.

Это та самая кокотка, маэстро.

Уолтер теряет дар речи. Спустя несколько секунд, он медленно подходит к экрану, чтобы рассмотреть изображение как можно ближе.

Нино, стоящий за его спиной, снова увеличивает план. И вновь на экране только глаза.

Уолтер молча стоит на фоне светящегося экрана. Изображение медленно гаснет.

Затемнение.

3

Экран постепенно разгорается снова. Сопровождаемые музыкой восемнадцатого века, сменяют друг друга кадры с Вандой. Они уже были в первой картине. Ванда позирует в костюме для верховой езды. Ванда верхом на лошади. Ванда задумчиво оперлась на изгородь. Лицо ее сияет счастьем, улыбка не сходит с него.

В конусе света – фигура Клодин, неподвижно стоящей в центре сцены. Она точно в таком же платье для верховой езды. Она сильно изменилась. Ее сходство с кинодивой на экране стало вполне очевидным. По крайней мере, внешнее. Хотя пластика и жесты еще далеки от идеала.

Клодин. Как я выгляжу?

Нино. Почему ты все время спрашиваешь, как ты выглядишь?

Клодин. Потому что я боюсь.

Нино. Чего?

Клодин. Быть непохожей на нее.

Вспыхивает свет.

Нино, с фотоаппаратом в руках, снимает Клодин.

Перед ней стоит зеркало. Клодин то смотрится в него, то глядит на экран, сравнивая себя с Вандой. Поправляет платье.

Нино. Успокойся. Ты очень похожа. Очень.

Клодин. Как я могу успокоиться! Вы меня уже всю издергали! «Она делала так»… «Она смеялась так»… «Такого жеста она не могла сделать»… Знал бы ты, какие сны я вижу по ночам!.. Вот недавно… жуткий кошмар… Я одна, на какой-то скале, посреди моря, а вокруг меня плавают мертвецы. А волны все выше и выше, того и гляди, смоют меня… Я проснулась в луже пота… И какой, по-твоему, была моя первая мысль? Как хорошо, что это был только сон? Нет! Я подумала: а интересно, ей снились такие кошмарные сны?

Нино. Повторяю: успокойся. Главное, не преувеличивай проблему. У тебя впереди полно времени… Тебе же все говорят: у тебя получается.

Клодин. Все. Кроме него.

Нино. Да, он очень требовательный, это всем известно. Но и он доволен. Уж я-то его знаю.

Клодин (не отрывая взгляда от экрана, делает несколько шагов). Как бы мне хотелось уметь двигаться так же свободно, как она… но при этом оставаясь самой собой…

Нино. Бога ради, Клодин, кончай с этим пафосом. Оставь его театральным актерам.

Клодин. Тебе хорошо говорить…

Нино. Чтобы двигаться так же свободно, нужно быть актрисой. Она была. А ты нет. Ты просто ее копируешь. К тому же, плохо. А ты попытайся не подражать ей, а влезть в ее шкуру, то есть в шкуру ее героини, почувствовать себя в ней, как будто это твоя кожа, и сама не заметишь, что начнешь двигаться, как она, и все делать, как она. И при этом останешься свободной, останешься сама собой… если это для тебя так важно. Ну-ка пройдись.

Клодин (делает несколько неуклюжих шагов). Так?

Нино (сдерживая улыбку). Нет. Так ты похожа на голосующую на автостраде немку с рюкзаком за плечами. Ты что, такой походкой выходила и на цирковую арену? Давай еще раз!

Клодин меняет походку: сейчас она идет, уперев руку в бедро и слегка виляя бедрами, как на выходе в парад-алле.

Тебе самой-то нравится? Подай мне, пожалуйста, вон ту книгу. Со стола!

Клодин идет к столу, берет книгу и приносит ее Нино, который, даже не взглянув, бросает ее на кресло.

Вот видишь? Умеешь же ходить! А потому что никому не подражала, была сама собой. Тебе удобно в собственной шкуре, поэтому ты естественна, и все нормально. Актер, когда он играет, должен научиться притворяться самим собой в любой шкуре…

Клодин. Господи, сколько сложностей! Играть, притворяться быть кем-то… кому-то подражать и в то же время оставаться естественной…

Нино. Главное, чего ты должна добиться сейчас, – это научиться выстраивать себя, и точка. Уолтеру это будет больше, чем достаточно. Потом придет все остальное. (Кивает на экран). Она тоже, знаешь ли, была целиком выстроена.

Клодин. Ты же сам сказал, что она умела играть!

Нино. Я и говорю: целиком выстроена.

Клодин. А он говорит, что нет. Он говорит, что она родилась актрисой.

Нино (пожимает плечами). Уолтер, как и все, нуждается в собственном мифе. Переодевайся.

Клодин снимает платье наездницы и надевает белое элегантное платье для пикника.

Одновременно Нино заменяет кадр Ванды в облике амазонки на Ванду в таком же платье для пикника. Он тоже присутствовал в первой картине.

Клодин опять, глядя то на экран, то в зеркало, которое стоит перед ней, пытается добиться наибольшего сходства с актрисой. Поправляет складки платья, распускает волосы, они рассыпаются у нее по плечам. Все это – на фоне продолжающегося диалога.

…И он себе его создал. Все дело в том, что он был влюблен в нее. Он говорил о ней, что она – его великая страсть, и что он любил эту женщину больше всех. Я думаю, она была единственной, которую он любил. Я уверен в этом. Она была красива. Но как многие. Как ты.

Клодин. Тогда все понятно. Это его любовь сделала ее великой актрисой.

Нино (смеется). Где ты это вычитала? (Объясняет). Она была очень фотогенична. А он – профессионал. Только и всего! Фотогеничная женщина, она и есть фотогеничная женщина, и неважно, является ли она самой любимой или самой ненавидимой женщиной на свете. А хорошо выстроенный кадр, он и есть хорошо выстроенный кадр, и неважно, безумно влюблен его создатель или просто высококлассный мастер, который умеет гениально выстроить кадр.

Клодин. А он все время твердит другое.

Нино. То, что он твердит сейчас, не имеет никакого значения. Вся эта лабуда… Что в те годы он еще не умел снимать ее, потому что в те годы вообще мало что умел, а не потому, что был недостаточно влюблен в нее. И что сегодня он мог бы снять ее лучше, но не потому, что больше влюблен, а потому, что вырос как режиссер и может почти все.

Клодин. Господи, голову можно сломать!..

Нино. Не верь тому, что он говорит. В этом нет ни слова правды. Тридцать лет назад он был таким же мастером, как тридцать лет спустя. Он снял ее превосходно! Проблема в другом…

Клодин. Все, хватит, Нино! Ради Бога, хватит! Я уже ничего не понимаю. Вы все такие сложные в кино? Как слоны. Знаешь, какое в цирке самое сложное животное? По характеру, по психологии? Слон. Никакого сравнения со львами или с лошадьми!.. Обезьяны – те вообще такие же, как люди… И когда встречается непонятный человек, в цирке о нем говорят: слон. (Осматривая себя в зеркале). Как я выгляжу?

Нино. Прекрасно.

Клодин (прикидывает соломенную шляпку, снова глядя то в зеркало, то на экран). И все же этого мало: она фотогенична, а он профессионал… Должно быть еще что-то… Какие-то чувства к ней он должен был испытывать.

Нино. Ну и что, если так?

Клодин. А то, что в таком случае со мной у него ничего не получится. Он ко мне абсолютно равнодушен.

Нино. Мне кажется, ты ошибаешься.

Клодин. Нет, Нино, не ошибаюсь. Я для него просто не существую. Он использует меня, это да, но я ему совсем неинтересна. Он смотрит на меня и не видит, его взгляд проходит сквозь меня. Словно, он ищет что-то за моей спиной… И я знаю, что. Он ищет ее.

Нино (притворно зевая). О, Господи, это он вбил тебе в голову такую чепуху? Клодин, все, что он говорит, это только затем, чтобы ты старалась выглядеть еще больше похожей на нее!

Клодин. Я и так стараюсь, как могу.

Нино. Вот и хорошо. Но предупреждаю: одно ты точно должна выбросить из головы… если случайно об этом подумала… то есть если ты рассчитываешь на то, что он влюбится в тебя…

Клодин (прерывает его). У тебя странное представление о людях цирка.

Нино. Причем тут цирк?

Клодин. Притом, что ты думаешь, раз я работала в цирке, то готова броситься в объятья первого попавшегося.

Нино. Я бы не сказал, что он первый попавшийся. (Пауза). Как не сказал ничего, что могло бы обидеть тебя. То, что актриса может… интересоваться знаменитым режиссером… таким мужчиной, как Уолтер, вовсе не значит, что она шлюха. У тебя странное представление о людях кино!

Клодин (надевает шляпу). Как я выгляжу?

Нино. Хорошо выглядишь. А то, что он смотрит сквозь тебя, это верно. Для него ты материал. Мрамор, глина, бумага… Мой совет: не обращай на это внимания и думай о себе, о фильме и о шансе, который тебе выпал.

Клодин. Я похожа на нее?

Нино. Похожа, похожа, успокойся. Есть еще кое-что, что тебе полезно знать. В свое время он не видел и ее тоже! И она говорила то же самое: что его взгляд проходит сквозь ее! Слово в слово. Она так и написала в своем дневнике, черным по белому: его взгляд проходит сквозь меня, словно он что-то ищет за моей спиной.

Клодин. И что он искал тогда?

Нино. А кто его знает!

Клодин. Другую женщину?

Нино. Не знаю. Вряд ли. Во всяком случае, он изводил ее точно так же, как изводит тебя. Придирался к каждому движению, жесту, позе, интонации. Постоянно что-то требовал от нее. Хотел, чтобы она походила на… Бог знает, на кого… наверное, на какой-то сложившийся у него образ. Я говорю тебе это, Клодин, чтобы ты уяснила: ты сейчас испытываешь то же самое, что испытывала она. Мужчина может даже влюбиться в женщину, но если он режиссер… особенно, когда он режиссер, она для него – только материал. Материал для воплощения его идеи. Ты – для идеи ее, она для идеи… для идеи, созданной его воображением…

Клодин. Боже, я не хочу больше говорить на эту тему! У меня мозги взорвутся!

Нино. Ладно, закрыли тему. Не думай об этом. Но поступай, как я тебе сказал.

Клодин (после паузы). Послушай… я могу задать тебе один вопрос?

Нино. Хоть два.

Клодин. Он… очень сильно ее любил, да?..

Нино. Да.

Клодин. Тогда почему?..

Нино. Почему что?

Клодин. Почему… он убил ее?..

Нино (после паузы, безразличным тоном, меняя фото). Никто не доказал, что это он убил ее.

Клодин. Но его посадили в тюрьму.

Нино. Да. Но он всегда отрицал, что сделал это.

Клодин. Но я читала, что он даже не защищался.

Нино. Это правда. Он не сказал ничего в свое оправдание. Хотя, повторяю, все отрицал.

Клодин. Как я выгляжу?

Нино (взрывается). Прекрати без конца спрашивать, как ты выглядишь!

Входит Уолтер. В руках у него пачка фотографий.

Клодин, улыбаясь, спешит к нему навстречу. С неожиданным кокетством делает пируэт, отчего ее широкая юбка взлетает колоколом.

Уолтер смущен, он собирается что-то сказать, но явно меняет намерение.

Уолтер. Делаем успехи. (С нарочитым равнодушием обойдя Клодин, обращается к Нино). Я посмотрел все платья, они маловыразительны.

Нино. Почему?

Уолтер. Не знаю. Мне кажется, они никак не помогают выявиться внутреннему содержанию.

Нино (указывает на платье пейзанки, которое сейчас на Клодин). Но вот же замечательное платье!

Уолтер. Неплохое. Но не подходит. (Протягивает Нино пачку фото). Попроси, чтобы их напечатали в натуральную величину.

Нино. Не проще проектировать их на экран, как и остальные?

Уолтер. Нет. Я хочу видеть их здесь, вокруг себя. Все сразу.

Нино. Если мы их увеличим, они распадутся на пиксели и будут нечитаемы.

Уолтер. Ничего страшного.

Нино. О’кей. Как вам угодно, маэстро.

Уходит.

Повисает долгая пауза. Уолтер берет со стола другую пачку фотографий, рассматривает их, иногда бросая взгляд на Клодин. Выключает проектор. Опять рассматривает фотографии, опять долго смотрит на Клодин. Она стоит неподвижно, явно разочарованная его безразличием.

Уолтер. Пройдись немного.

Клодин подчиняется.

Обопрись на кресло… Положи руки на спинку… Чуть-чуть сдвинься… Закрой глаза. (Подходит близко к ней, смотрит на нее в упор). Нет, ты мне не помогаешь!

Клодин (откровенно расстроенная). Но почему?..

Уолтер. Я не чувствую в тебе тепла! Ты далека от меня и враждебна!

Клодин. Но это неправда! Неправда!

Уолтер. Нет, правда, я чувствую! Эту вуаль, эту ледяную стену, что стоит между нами. Иногда это простое равнодушие, иногда что-то иное, что ставит меня в тупик… Словно ты умышленно отталкиваешь… отвергаешь меня… Порой у меня ощущение, что ты меня ненавидишь… что мое присутствие раздражает тебя…

Клодин (удрученно). Но это не так! Это совсем не так! Клянусь вам!

Уолтер. Этот фильм не может родиться из ничего. Фильмы не делаются за столом офиса или на монтажном станке!.. А ты не хочешь помочь мне…

Клодин. Неправда! Когда вы вошли, я бросилась к вам навстречу, а вы даже не удостоили меня вниманием!

Уолтер. Я велел тебе быть со мной на «ты».

Клодин. Да, конечно… я… я попытаюсь.

Уолтер. А почему «попытаюсь»?

Клодин. Потому что вы… потому что ты знаменитый человек… а я никто… обыкновенная женщина…

Уолтер. Обыкновенная женщина, которая жеманится, сопротивляется, замыкается в себе… Я ведь ничего о тебе не знаю.

Клодин. О, Господи! Да потому что и знать нечего! Обыкновенная невезучая баба. Зачем вы… зачем ты говоришь со мной в такой манере? Почему заставляешь меня ощущать себя виноватой? Не моя вина в том, что ты чувствуешь себя отвергнутым. Не моя вина в том, что я ничего тебе не рассказываю о себе. Я же вижу, что тебе это неинтересно. И не я виновна в том, что в твоих глазах я не похожа на нее. Все дело в тебе! В тебе самом! Причина внутри тебя! (Заплакала).

Уолтер подходит к ней, приподнимает ей голову и нежно целуeт.

Уолтер. А если бы я попросил тебя… лечь со мной в постель?

Клодин. Я бы легла.

Уолтер. Но заметь, я сделал бы это ради фильма.

Клодин. Я тоже. Только ради твоего фильма.

Уолтер. А если бы я попросил полюбить меня?

Клодин. Я не знаю… Я попыталась бы.

Уолтер. То есть в кровать да, а полюбить…

Клодин. Полюбить… и в кровать… это не одно и то же.

Уолтер. То есть в кровати ты можешь притвориться… Именно это я и имел в виду, когда говорил о ледяном барьере между нами. Неужели ты его не чувствуешь?

Клодин. О, Господи! Что опять не так? Что такого страшного я сказала? Я уже ничего не понимаю. Два месяца я живу в чужом мне мире и делаю то, что никогда в жизни не делала… Я хочу вернуться в цирк! Я хочу вернуться к хищным зверям, к акробатам и клоунам… Там нормальная жизнь. И нормальные люди… Когда они разговаривают, я их понимаю… Вам не стоит требовать от меня больше, чем я могу дать!

Сказав это, она делает странный жест: сгибает руки в локтях, сжимает ладонями затылок и, опустив голову, прячет лицо между руками.

Этот жест чем-то поражает Уолтера. Некоторое время он пристально смотрит на нее.

Уолтер. Откуда такой жест?

Клодин. Какой жест?

Уолтер. Этот. Вот только что. Почему ты его сделала?

Клодин. Этот?.. Я не знаю. Может быть, это ее жест? Один из тех, которым вы меня научили. И может быть, я механически…

Уолтер. Но она никогда не делала этого жеста!

Клодин. Нет, делала.

Уолтер. А я говорю тебе, нет! Это не ее жест!

Клодин (не понимает его). Ладно, я больше не буду так делать!

Улотер. Где ты его взяла?

Клодин. То есть как, где я его взяла… Жест как жест…

Уолтер. Где ты это подглядела? Только, не говори, что у нее!

Клодин. Я его увидела здесь… на этой фотографии…

Показывает на фотографию в рамке, стоящую на секретере.

Заметно, как внутреннее напряжение отпускает Уолтера.

Уолтер. Это не она. Это моя мать.

Клодин (растерянно). Я не знала этого.

Входит Нино.

Нино. Фотографии будут готовы послезавтра утром. (Замечает растерянность Клодин). Что-то случилось?

Клодин. Нет, ничего.

Уолтер. Я не могу найти свой фотоаппарат.

Нино (показывает на аппарат, лежащий на диване). Вот он.

Уолтер. Мне надо сделать еще несколько крупных планов.

Нино. До вашего прихода я наснимал их с добрую сотню.

Уолтер. Неважно. (Клодин). Встань туда. (Показывает ей на место у кресла. Клодин подчиняется). Сядь… Положи ногу на ногу… Встань… Нино, встань рядом с ней.

Нино встает рядом с Клодин.

Прижмись к нему… (Клодин). Не прячь лицо… Теперь внимание! Нино, обними ее. (Нино обнимает). Нет, повернитесь так, чтобы я ее видел. (Клодин). Клодин, обними его за шею… Обеими руками… Закрой глаза… А теперь открой!

Клодин в объятьях Нино открывает глаза и из-за его плеча видит глаза Уолтера. Внезапно она вскрикивает от ужаса. С силой отталкивает Нино.

Фотоаппарат падает из рук Уолтера, он отступает на шаг и сбивает на пол стоящую на стойке вазу, которая бьется.

Свет на сцене гаснет. Высвечивается лишь круг, в центре которого – наши герои.

Теперь это Уолтер тридцать лет назад, Ванда и Жерар.

Ванда. Уолтер?!

Уолтер. Ванда! (Жерару). Пошел вон!!

Жерар. Ecoute, Walter! … Je te comprends bien, mais je peux bien t’expliquer.

Уолтер. Я сказал тебе: пошел вон! Вон!!

Жерар. Mais voyons, ce n’est pas le cas.

Уолтер (вне себя от ярости). Во-о-он!!

Жерар не двигается с места, пытаясь сохранять достоинство, но едва Уолтер бросается к нему, исчезает за пределы освещенного круга. Садится на стоящий в темноте диван.

Ванда. Я готова тебе все объяснить, Уолтер… Я понимаю, ты мне не поверишь… но мы просто сидели…

Уолтер. Я видел, как вы сидели! Не надо ничего объяснять, Ванда!.. Стало быть, это правда. Я же чувствовал что-то в воздухе, а что – не мог понять. Вчера на съемочной площадке операторы смеялись, когда ты играла с ним любовную сцену! А я, идиот: «Больше страсти, Ванда!.. Больше правды!». И это притом, что и страсти было предостаточно, и правды. Вы оба были очень искренни! Но зная, что это кино… мозг все это воспринимает как игру, фикцию… как наигранную искренность!.. Но за рамками кино все иначе! Все наоборот!..

Ванда. Ради Бога, Уолтер, избавь меня от твоей ревности! Все, что говорят люди, враньё! Да, был момент слабости, признаю это, но дальше дружеского объятья дело не пошло! Клянусь тебе, Уолтер!

Уолтер. Не надо клясться, Ванда! Я видел твои глаза в этот момент. Нет, сказал я себе, такое невозможно, я не хочу больше этого видеть… как такое возможно… она что, шлюха?..

Ванда (отмахиваясь, как отмахиваются от назойливой мухи). Уолтер, пожалуйста, я тоже устала, у меня нет сил препираться с тобой. Этот фильм измучил всех, не только тебя. Давай завтра поговорим обо всем спокойно. Я люблю тебя, Уолтер.

Уолтер. Замолчи!.. Теперь все стало на свои места! Я убедился, что был прав, когда говорил, что все время чувствую ледяную стену между нами! Ты помнишь, что я тебе сказал в первые месяцы нашего знакомства? Что порой от тебя веет таким равнодушием и даже враждебностью, что у меня создается впечатление, что ты меня ненавидишь… что мое присутствие раздражает тебя…

Ванда. Нет, это не так! Это неправда!

Уолтер. Мой фильм, который должен рождаться из встречи двух человеческих существ…

Ванда (с мукой в голосе). Хватит, Уолтер! Прекрати! Зачем ты мне это говоришь? Почему хочешь любой ценой заставить ощущать себя виноватой? Не моя вина в том, что ты чувствуешь себя отвергнутым. Тебя отвергла не я! Ты, ты сам! Этот лед внутри тебя, Уолтер! Внутри тебя самого!.. Я люблю тебя, Уолтер, но…

Уолтер. Что но?

Ванда. Но мне не нравится, что ты все переворачиваешь с ног на голову. Помнишь, ты как-то спросил меня, легла бы я с тобой в постель, а я ответила тебе «да»?

Уолтер. Помню. И что?

Ванда. Вот я и спрашиваю тебя, Уолтер, почему мы не легли в постель? Почему? Кто из нас сделал шаг назад? Я была там и я любила тебя. И я ждала тебя. Мы оставались одни. Я пришла в твой дом. Ты пришел в мой дом. Мы жили рядом, Уолтер, целый год. Мы вместе работали, путешествовали, постоянно были друг с другом. Почему мы не легли в постель, Уолтер? Разве я сказала тебе «нет»? Разве я тебя оттолкнула? Разве я воздвигла между нами этот ледяной барьер?.. Или ты что, импотент?

Уолтер. Ты же знаешь, что это не так.

Клодин. С другими, может, и не так. А со мной? Почему, Уолтер? В чем дело? (После паузы спокойно, но твердо). Послушай меня, Уолтер. У нас с Жераром никогда ничего не было. Понял? Ни-че-го! Только то, что ты видел. Один поцелуй. Но, может быть, будет. Хотя тебя это уже не касается. Потому что между мной и тобой больше не может быть ни-че-го, Уолтер. Я ждала, когда закончатся съемки фильма. Они закончились, и я могу сказать. Я не буду говорить о том, что я испытываю к тебе, и о том, что – к Жерару, мне это неинтересно. Скажу только то, что я тебя больше не люблю. В тебе есть что-то, чего я не понимаю. Это тот самый лед, который ты чувствуешь и которым полна твоя душа. Твоя душа. Не моя. И это меня пугает. Я хочу уйти от тебя. И прошу тебя об одном: оставь меня. Я попыталась с этим жить и не смогла. Оставь меня, Уолтер! Оставь меня в покое! Будь так добр: оставь меня в покое! Ты не можешь требовать от меня больше, чем я могу тебе дать!

Говоря это, она повторяет тот самый жест.

Уолтер и на этот раз смотрит на нее с изумлением.

Уолтер. Откуда этот жест?

Ванда. Какой жест?

Уолтер. Этот. Почему ты его сделала? Где ты его взяла?

Ванда. Этот?.. О, Господи, Уолтер, прошу тебя! Я больше не могу!

Уолтер. Ты сделала так специально?

Ванда. Специально что? О чем ты говоришь? Ради Бога, давай не будем… Фильм закончен, ты понял?

Уолтер. Замолчи!

Ванда. Фильм закончен, Уолтер! Все кончено!

Уолтер. Замолчи! Замолчи!!

Ванда (истерически). Всему конец! Все кончено! Между нами все кончено!

Уолтер. Замолчи!!!

Подскакивает к ней, одной рукой обнимает ее, другой зажимает ей рот. Она вырывается, пытается закричать, он еще сильнее притягивает ее к себе. Неожиданно она затихает и безвольно обвисает в его объятьях.

Ванда!.. Ванда!!.. Ради Бога, прекрати играть!

Медленно отпускает ее. Она, бездыханная, оседает на пол

Он склоняется над ней).

Ванда! (С ужасом и смятением). Нет… Нет! Только не это! О, Боже! (Кричит). На помощь! Помогите!

В круге света появляется Жерар, останавливается, смотрит на лежащую Ванду, затем на Уолтера.

Жерар. Mais qu’est ce que tu a fait, salaud! Tu l’as tuée?

Уолтер (ошеломленный). Нет… сердце… Я только зажал ей рот рукой… чтобы она замолчала… (Отступает от Ванды, останавливается на границе светового пятна. С болью). Ах, мама!.. Мама, мама!..

Исчезает в темноте.

Жерар склоняется над Вандой, забрасывает ее руки себе на шею, поднимает ее и застывает точно в такой же позе, в какой перед этим стояли Нино и Клодин.

Вспыхивает свет. Уолтер, с фотоаппаратом в руках, продолжает снимать.

Улотер. Открой глаза, Клодин… Чуть отбрось голову назад… Смотри ему прямо в глаза… Улыбнись… Больше страсти, Клодин!.. Больше правды!..

Несколько раз щелкает фотоаппаратом.

Свет гаснет.

Действие второе

4

Ночь. Ничего не изменилось в обстановке комнаты, если не считать развешанных повсюду фотографий Клодин в натуральную величину. Сцена, освещенная, как и вначале, лишь слабым светом углового торшера, кажется пустой.

В полной тишине слышится, однако, глубокое дыхание. Звук доносится из кресла с высокой спинкой, которая скрывает спящего Уолтера. Внезапно проснувшись, он тянет руку к столику с пультом. Нажимает одну кнопку, затем другую. Экран вспыхивает. На нем – изображение Клодин. О том, что это Клодин, свидетельствует цвет, в отличие от черно-белых кадров с Вандой.

Краски пастельные, легкие, мягкие, едва намеченные. Если на лице Ванды было выражение солнечного и безусловного счастья, на лице Клодин – выражение спокойной безмятежности и легкой грусти. В уголках рта, в складках губ, в легком прищуре глаз – намек на едва заметную улыбку. Движения ее менее игривы и более сдержаны.

Сцены практически идентичны тем, в которых снята Ванда.

Некоторое время изображение без звука, затем рука протягивается к пульту, нажимает кнопку, звучит музыка. На сей раз это полифоническая музыка шестнадцатого-семнадцатого века, мадригалы на четыре или пять голосов, кантаты, где голоса подражают музыкальным инструментам, главная партия отдана фальцету или контртенору. Музыка почти лишенная чувства, сложная, глубокая, отличающаяся от музыки восемнадцатого века так же, как спокойная безмятежность Клодин отличается от радостного состояния Ванды.

Рука опять нажимает кнопку: кадр останавливается, но музыка продолжает звучать.

Уолтер поднимается из кресла. Подходит к столу, выдвигает ящик, достает фотографию, смотрит на нее, кладет ее на поверхность проектора. Опускается в кресло, нажимает кнопку. Кадр с Клодин исчезает, на его месте – то самое фото матери Уолтера.

Уолтер выключает музыку. Наступает тишина.

Уолтер нажимает кнопку, и вновь на экране фото-стопом – Клодин. Опять нажимает кнопку. Фото Клодин сменяет фото Матери. Музыка от еле слышимой возрастает до средней громкости.

Уолтер в третий раз нажимает кнопку, но пульт не реагирует на команду. Уолтер пробует еще раз – никакой реакции. Он вскакивает, несколько раз с силой жмет на сопротивляющуюся кнопку. Громкость музыки заставляет Уолтера впасть в паническое состояние. Он лихорадочно колотит по кнопке кулаком. После нескольких ударов музыка затихает. Стоя спиной к экрану, Уолтер, словно обессилев в нервной борьбе с непослушной кнопкой, сначала опускается на колени перед столиком с пультом, затем ложится на него грудью. Нечаянно он касается какой-то кнопки, потому что фотография Матери на экране за его спиной растет в размерах, пока не приобретает туманные очертания.

Звонок в дверь возвращает Уолтера к действительности.

Уолтер. Ах, мама!.. Ах, мама, мама… (Проводит рукой по лицу, словно стряхивая наваждение, затем нажимает на кнопки пульта, убирая изображение и музыку). Сейчас, сейчас!

Садясь в кресло и взяв бокал вина, нажимает кнопку, которая открывает входную дверь.

Входят Нино и Клодин, нарядно одетые, очевидно, они вернулись с какого-то светского раута. Первым идет Нино, за ним Клодин. Едва переступив порог, она включает свет. Она заметно изменилась: теперь это элегантная уверенная в себе женщина.

Нино. Добрый вечер, маэстро!

Уолтер. Вы знаете, который час?

Нино. Начало второго.

Уолтер. Почти два ночи. Накануне съемочного дня все-таки желательно возвращаться пораньше. (Встает и выходит из комнаты, не удостаивая обоих взглядом).

Нино (разводит руками). Я так и знал, что он будет нас ждать, чтобы поворчать.

Уолтер возвращается.

Клодин (спокойно). Завтра съемка поздно вечером. У меня грим в два часа.

Уолтер (сухо). Клодин, я имею в виду не круги под твоими глазами, а твою несобранность. У меня такое впечатление, что этот фильм тебе неинтересен. Что тебе на все плевать! (Распаляется). Что ты снимаешься в нем только потому, что тебе нечем заняться! Что для тебя это потерянное время, между одним и другим! Если завтра я вдруг скажу: хватит, к черту, прекращаем съемки, ты только вздохнешь с облегчением! (Пауза). И много еще у тебя таких… мероприятий?

Нино. Маэстро, это только начало. Вы же знаете, каковы они, американцы. В контракте записано черным по белому: полномасштабная рекламная компания с участием главной героини. Неисполнение – штраф. И огромный. Контрактом предусмотрены пятьдесят публичных мероприятий. Из них пять в Лондоне, пять в Париже, десять в Нью-йорке… И все до премьеры фильма. Вы же помните.

Уолтер (с деланным безразличием). А сегодня вечером что было? Выступление для сотрудников «Красного Креста»? Вечер в кружке филателистов?

Нино. Маэстро!.. Сегодня церемония вручения главной литературной премии года!

Уолтер (саркастически). Ага! Тусовка интеллектуальных сливок! И сколько их там было?

Нино. Все. Весь итальянский свет плюс литературный бомонд.

Уолтер. Как прошло?

Нино. Превосходно. Клодин была неподражаема. Мало говорила и много улыбалась.

Клодин. Мало говорила? Да я вообще рта не открывала!

Уолтер. Могла бы и открыть. Разумеется, не для того, чтобы городить глупости.

Нино. Она была в центре внимания. Фотографы, киносъемка… Все восхищались ею.

Клодин (делает несколько пируэтов, демонстрируя Уолтеру платье). Как я выгляжу?

Уолтер. Как ты еще не спросила: я похожа на нее?

Клодин. Я спрашиваю про платье, потому что я выбрала его сама!

Уолтер. Молодец! Оно очень красивое.

Клодин (подходит к бару). Нино, выпьешь что-нибудь?

Нино. Да, виски, спасибо. А потом уходим. (Уолтеру). Знаете… Клодин – необыкновенный человечек. У нее прямо-таки врожденное шестое чувство. Ни одной промашки, ни одного неточного слова или жеста. Кому ее ни представь, министру, жиголо, кардиналу, она всегда ему в тон. Сегодня вечером мне показалось, что она провела всю свою жизнь в кругу людей этого сорта!

Клодин. А ты как думал? Что я всегда жила в цирке? А знаешь, о чем я думала, когда слушала все эти высокоумные беседы, в которых не понимала ни слова, или здоровалась со всеми этими знаменитостями, имен которых никогда не слышала? Что, в сущности, ваш цирк мало чем отличается от моего цирка. Больше того, они абсолютно идентичны. Среди вас такие же клоуны, акробаты, укротители, дикие звери… Только в шикарных прикидах. И каждый носит свою маску. Я, когда наблюдала, как они общаются между собой, вдруг поняла, что каждый играет свою роль. Иисусе, да это же мой цирк! Жалкие, несчастные люди – все цирковые персонажи! Эта толстенная баба, увешенная брильянтами, которая вручала премии, как две капли воды походила на дрессированного тюленя, который вытаскивает конверты с письмами счастья! А председатель жюри, который первым принимался хлопать в ладоши, точно медведь, что у нас в цирке колотит то в литавры, то в барабан, висящий у него на пузе. А писатель, который получил главную премию, чистый жонглер, так лихо он бросал в воздух слова и ловил их обратно… а все смеялись и кричали: какой молодец!.. Я стала оглядывать их всех по очереди… этот – клоун… та – акробатка…

Нино (перебивает ее). Прости за бестактность, но… хотелось бы узнать, кто мы в этом цирке? Маэстро, например?

Клодин. Для других, вероятнее всего, дрессировщик. А для меня… слон.

Нино. А я?

Клодин. Самая симпатичная из дрессированных собачек.

Нино. А продюсер нашего фильма, мистер Вартон?

Клодин. Директор арены.

Нино. А операторы?

Клодин. Стая бесхвостых макак.

Нино. А твой партнер?

Клодин. Барт? Естественно, лев! Который появляется на съемочной площадке со свирепым рыком, и все ахают: «О, Господи!». Но достаточно одного взгляда дрессировщика, как он, поджав хвост, бежит на свое место как обыкновенная кошка.

Уолер. Ну а ты? Кто в этом цирке ты?

Клодин. Это должны сказать вы.

Уолтер. Но мы не знаем цирк так хорошо, как ты.

Клодин (подумав). Я… Наверное, та, кто приносит корм зверям… Звери ее не боятся и любят. (Забавным тоном сказочницы). Но директор другого цирка, намного больше и важнее, предложил мне стать наездницей, открывающей парад-алле!

Уолтер. Очень важная фигура.

Клодин. О, еще какая! И чистый фантом.

Уолтер. Тогда почему ты приняла предложение?

Клодин. Потому что только полный дурак откажется перейти из маленького цирка в большой, со всем тем, что в нем есть… И вообще… у каждого могут быть свои причины попробовать сменить пластинку.

Пауза.

Уолтер (с едва заметной улыбкой). Ты – мой бальзам на душу, Клодин… Благодарю тебя.

Пауза.

Клодин (скрывая смущение). Как я устала… и туфли жмут… Пойду сниму их. (Направляется к двери, ведущей в другие комнаты. Останавливается перед своей фотографией в полный рост). А можно, я уберу эту фотографию? Она мне не нравится.

Уолтер. Почему?

Клодин. Не знаю. Оно мне никогда не нравилось, но с некоторых пор видеть ее не могу.

Уолтер. Но на этой фотографии ты больше всего… (Спохватывается, другим тоном). Хорошо, убери.

Клодин, довольная, срывает фотографию со стены, бросает на пол и выходит. Уолтер нажимает кнопки пульта, на экране, в сопровождении музыки, в той же последовательности сменяют друг друга кадры с Клодин.

Нино. Это то, что вы делали на прошлой неделе?

Уолтер утвердительно кивает.

(С нескрываемым восхищением). Какая же она красивая!

Уолтер (рассеянно). Что?

Нино. Я сказал: она очень красива. (Пауза). И, к тому же… снята великолепно. Прежде всего, это великолепно снято.

Уолтер. Не городи ерунды.

Нино. Ерунды?.. Ах, да, простите, я и забыл… Она, конечно, красива, но в кресле с надписью «режиссер» находится идиот, не умеющий снимать. Так?

Уолтер. Нет, не так. Это относилось к тому фильму. Теперь этот идиот научился снимать. Но того, кто сидит в кресле режиссера, мало, чтобы сделать классный фильм. Необходимо, чтобы его актриса была ему послушна! А она сопротивляется. Она не дается мне! (Тычет пальцем в экран, гневно). Посмотри на нее! Ты видишь, она никогда не улыбается? Как бы я ее ни просил, она не уступает, такая упрямая!! Я ей говорю: улыбайся, улыбнись, ты должна улыбнуться! Так, как улыбалась Ванда! Раздвинь губы! Покажи, что у тебя есть зубы! Ну, улыбайся, улыбайся!.. Никакой реакции. Она этого не хочет делать и все!

Нино. Но мы же отсняли несколько сот… нет, несколько тысяч метров кадров, где она улыбается! (Показывает на развешенные фотографии). Посмотрите на эти снимки. Или вы будете отрицать, что на них она улыбается и что на них не видны ее зубы?

Уолтер (пожимает плечами). Ну да, улыбается. Но что это за улыбка? Ты знаешь. сколько есть способов улыбнуться? Гиена тоже улыбается. И Дракула демонстрирует зубы! Ее улыбка на этих снимках – хуже нет! Неестественная, вульгарная, глупая… улыбка цирковой кассирши! Или ты будешь утверждать, что в ней есть хоть капля от светлой радости Ванды? Это улыбка того, кто не понимает, почему улыбается! Дурацкая гримаса! Она улыбается! Но почему? В чем причина? В чем источник счастья? И где счастье в этой улыбке?

Нино. Послушайте. Вспомните, как однажды, после вашей пламенной речи по поводу глаз Ванды, то есть Клодин, когда вы не смогли отличить одни от других?.. Я готов поспорить, что если я проделаю такой же фокус с их улыбками, вы опять не узнаете, кто есть кто.

Уолтер. Глупости!

Нино. Спорим?

Улотер. Хорошо. Спорим.

Нино подходит к проектору.

Уолтер спокойно наблюдает за его действиями.

Уолтер (насмешливо). Жаль только, что кадры с Вандой – черно-белые, а с Клодин – цветные. Я, конечно, кретин, но не дальтоник.

Нино хлопает себя по лбу, как бы осознав глупость затеянного.

Направляется к двери.

Нино. С вами невозможно спорить. Спокойной ночи.

Уолтер. Ты куда?

Нино. Домой, куда же еще. Третий час ночи. Можно, один совет напоследок? Перестаньте придираться к Клодин, это бессмысленно. Она – само совершенство! Она великолепно подражает Ванде. А еще более великолепно – себе самой. Все это говорят. И когда она улыбается, она ничуть не напоминает Дракулу. Это вы, маэстро, не хотите видеть ее улыбающейся и не видите.

Уолтер. Да я только и требую от нее: улыбайся, улыбайся!..

Нино. На словах. Но куда подевались все кадры, на которых она улыбается? Они все здесь, в мусорной корзине.

Уолтер. Повторяю, потому что там идиотские улыбки! Если бы не так, назови мне другую причину, по которой они все в мусорной корзине!

Нино. А вот этого я не знаю. Я специалист по кино, а не по капризам гениев. Пусть критики подскажут вам ответ на этот вопрос. А еще лучше, психоаналитики. Спокойной ночи, маэстро.

Во время их диалога на пороге появляется Клодин. Она переоделась, на ней длинный белый халат и пушистые тапочки. Она вошла так бесшумно, что мужчины не заметили ее появления. Остановившись, слушает их. Их диалог приводит ее в смущение. Чтобы привлечь их внимание, она с шумом хлопает дверью.

Оба оборачиваются.

Клодин. Ты уже уходишь, Нино? Спокойной ночи. И спасибо за все.

Нино. Чао, дорогая. Спокойной ночи.

Клодин провожает его к выходу.

Нино, плоцеловав ее в щеку, выходит.

Уолтер (после паузы). Славный парень. Только немного упрямый.

Клодин. Нино – прелесть. Хорошо, что он был со мной на этом приеме. Когда меня представляли кому-нибудь, достаточно было тона его голоса или касания руки, чтобы понять, что я должна делать. Это поразительно.

Уолтер. Можно задать тебе вопрос?.. Ты… уже спала с Нино?

Клодин (внимательно смотрит на Улотера. После паузы). Нет.

Уолтер. Нет?.. Я не думаю, что у меня есть право запрещать или не запрещать тебе это…

Клодин. Все равно, нет.

Пауза.

Клодин (подходит к Уолтеру, берет его голову в ладони и нежно прижимает к себе. С улыбкой). Ты устал?

Уолтер. Да. Мне хорошо с тобой. Ты – мое убежище.

Клодин. Я слышала ваш разговор с Нино.

Уолтер. Очень жаль. Хотя это был всего-навсего технический разговор.

Клодин. Ты всегда ведешь исключительно технические разговоры.

Уолтер. Начиная с первого раза, помнишь, когда ты стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. А я: «Кто такая!.. Ей место в баре на танцплощадке!.. Это какая-то кокотка!..» А ты…

Клодин. А я? А я подумала: какой засранец!

Уолтер. Ты все приняла на свой счет.

Клодин. Конечно. Я же не понимала, что это технический разговор.

Уолтер несколько наигранно смеется. Он уходил в воспоминания, чтобы увести Клодин от темы разговора с Нино. Клодин не поддалась на эту уловку.

Но то, что сказал Нино, правда, Уолтер. Почему ты утверждаешь, что я никогда не улыбаюсь? Мы делали по нескольку дублей каждой сцены, в которых я, по твоему указанию, и улыбаюсь, и даже смеюсь. И все эти кадры были вырезаны!

Уолтер. Неправда! Не все. Потому, что твоя манера улыбаться меня не устраивала. Или потому, что было слишком очевидно, что ты пытаешься подражать Ванде!

Клодин. Но если ты месяцами истязал меня требованиями копировать ее!.. При каждом моем движении, ты кричал, что она так не делала, требовал: ничего не придумывай, поставь себя на ее место, делай все, как она, будь, как она!

Уолтер. Я говорил: будь похожей на нее, а не будь ею!

Клодин. Но в таком случае кем я должна быть?

Уолтер (морщась). О, Господи! Ты совсем, как она. С тем же вопросом: кем я должна быть? Будьте. Просто будьте! Открывайтесь навстречу мне, не ощетинивайтесь, не заставляйте меня чувствовать ледяную стену, которая постоянно между нами. Когда я беру вас в кадр, для меня это акт любви! Почему вы не отвечаете мне тем же? Почему, чем больше тепла я излучаю, чем нужнее мне ваша помощь, тем холоднее ваша реакция, тем непреодолимее барьер между нами?..

Клодин. Прошу тебя, Уолтер, замолчи! Прекрати постоянно твердить одно и то же! Это все слова, слова, слова, за которыми ты прячешься! Твой обычный способ бежать от очевидного, от того, чего ты не хочешь видеть, чего ты боишься. Ты из кожи вон лезешь, только чтобы переложить свою вину на других!

Уолтер. (с тоской). О, мама миа!

Пауза.

Клодин (мягко). Уолтер, ты должен любить героиню этой истории.

Уолтер (искренне). Но я люблю тебя, Клодин! Сколько раз я тебе это говорил! Я благодарен тебе за твою молодость… ты – мое убежище… я люблю тебя…

Клодин. Тогда почему, Уолтер, почему?..

Уолтер. Что почему?

Клодин. Ты однажды спросил меня, лягу ли я с тобой в постель. Я тебе ответила «да». И легла.

Уолтер. Ради моего фильма, сказала ты. А не потому, что любила меня.

Клодин. Но разве это не было проявлением любви к тебе? А ты взял меня с полным безразличием. Так… как… одну из многих…

Уолтер. Это правда. Тогда я тебя еще не любил.

Клодин. А в другой раз ты попросил меня остаться. И я осталась. Не ради фильма, а ради тебя… и ради себя… Не потому, что это была просьба великого режиссера, перед которым я робела, а потому, что это была просьба мужчины, который, мне показалось, полюбил меня и нуждался во мне… Который не был моим дрессировщиком… а был моим слоном… Но…

Уолтер (после паузы). Но?..

Клодин. Почему ты больше не спал со мной?

Улолтер. Ты об этом сожалеешь?

Клодин (твердо). Нет, Уолтер. Дело, в конце концов, не в этом. Я хочу понять, почему ты считаешь, что это я отталкиваю тебя? Откуда эта стена льда между нами…

Уолтер не отвечает.

Может, потому что ты говоришь со мной о твоем фильме, а я не отвечаю? Но я не знаю, что ответить. Кино – не мой мир. Для меня это просто работа. И играть я не умею. Я, наверное, не оправдываю твоих ожиданий… Но жизнь, Уолтер, это не искусство. И здесь неважно, актриса я или нет, умею играть или не умею. В жизни я знаю, как мне поступить, и знаю, что отвечать. Я знаю, что во мне нет холодности, и это не я отталкиваю тебя, не я строю барьер между нами … Ледяная стена в тебе, Уолтер. И не только между нами как между мужчиной и женщиной, но и как между режиссером и актрисой. И тогда мне жаль нас, Уолтер, потому что я не знаю, как помочь тебе, и ничего не могу с этим поделать.

Уотер (откровенно уставший, прячет лицо в ладони). И ты, Брут… Я устал, Клодин. Я очень устал.

Клодин (улыбаясь, гладит его по волосам). Мой слон… мой бедный-бедный бедный слон…

Уолтер (тихо). Иди спать, Клодин. Уже поздно.

Клодин. Да. Расчешу волосы, и пойдем спать.

Отходит к столику с зеркалом, распускает волосы, берет в руку щетку.

Уолтер некоторое время сидит неподвижно, потом нажимает кнопку пульта. Слышится музыка, которой сопровождались кадры с Клодин.

Клодин. Это музыка для фильма?

Уолтер. Да.

Клодин. Она отличается от той, что была в том фильме. Мне нравится… красивая… но более печальная.

Уолтер (тихо). Да… без улыбки…

Клодин не слышит его, продолжает расчесывать волосы

Уолтер встает, идет к ней, останавливается в паре шагов, поднимает руку и стучит в воображаемую стену. Музыка обрывается.

В центре сцены световой круг, в нем – МАТЬ Уолтера.

Мать (испуганно оборачивается на стук, кричит). Кто вы такой?!

Уолтер. Не кричите, прошу вас!

Мать. Что вам нужно? Что вы делаете тут?

Уолтер. Я вошел… никого не было… я поднялся… меня зовут Уолтер… мне двадцать пять лет… моего отца звали Паоло…

Мать с изумлением смотрит на него.

Мать. Это… вы?!..

Уолтер. Мой отец умер три дня назад… Это стало толчком. Я подумал, что настал момент познакомиться с моей матерью.

Мать. О, Боже! (Она растеряна и не знает, как вести себя). Присаживайтесь, пожалуйста…

Уолтер. Спасибо… (С горькой иронией). Я могу пожать вам руку?..

Мать молча протягивает ему руку.

Как странно слышать… «присаживайтесь, пожалуйста»… «пожать руку» собственной матери… которую видишь впервые в жизни…

Мать. Я прошу простить меня… я изумлена…

Уолтер. Изумлена?!..

Мать. Да… Нет, конечно, потрясена… Все это так неожиданно!.. Вы…

Уолтер. Вам нетрудно говорить мне «ты»? (Видя ее замешательство).

Нет, конечно… Мы ведь едва познакомились… Чуть позже, может быть…

Мать. Нет-нет, вы меня неправильно поняли!.. Я не против!.. Просто у меня нет такой привычки. Я на «вы» даже с друзьями моих детей…

Уолтер. Но я… я не друг ваших детей.

Мать (внезапно разрыдавшись). Прости меня… прости!.. Тебе двадцать пять лет!.. Господи, Уолтер!.. Когда твой отец привел меня в свой дом… а потом уложил в постель… с извинениями… торопливо… насильно… а моя сестра… ей было всего двенадцать… ждала в прихожей с журналом в руках, который он ей дал, приказав читать… Мне было всего пятнадцать, Уолтер! Пятнадцать! Я ничего не умела, ничего не понимала… и это было всего один-единственный раз… после того, что случилось, я не хотела его видеть… я постаралась как можно скорее забыть обо всем, как о детской болезни… Но ты родился… и тебя от меня забрали… Я солгала бы, если бы сказала, что мне тебя не хватало… (Она пытается улыбнуться). А уж потом, много лет спустя, я узнала, что ты занялся кино…

Уолтер. Да.

Мать. …И преуспел в этом…

Уолтер (с надеждой в голосе). Ты интересовалась моей судьбой?

Мать (неожиданно холодно, словно и так сказала слишком много). Нет. Ходили слухи.

Напряженная пауза.

Уолтер (как бы пробуя слово на вкус). Мама!..

Мать (испуганно). Я прошу вас!..

Уолтер (горько). Ах, да, конечно… извините… Я хотел только попробовать.

Мать (нервно). Мой муж может вернуться с минуты на минуту.

Уолтер. Он что, ничего не знает?

Мать. Знает. Но мы об этом никогда не говорили и не говорим.

Уолте». То есть… меня нет… я вычеркнут из вашей жизни…

Мать. Расскажи что-нибудь о себе… Ты женат?

Уолтер. Нет. Наверное, получил в наследство от отца искаженное представление о женщине.

Мать. Да уж! Тот еще был тип!

Уолтер (с иронией). Мама!..

Мать. Пожалуйста, прекрати!

Уолтер. Это всего лишь слово, синьора!.. Которого, признаюсь, мне очень не хватало. Хотя я рос среди женщин моего отца. Имя им легион. И они все время менялись. И сцена с вашей сестрой, синьора, ожидающей в прихожей, мне знакома, потому что я с детских лет сидел там… с журналом в руках. А когда они выходили из комнаты отца, я всегда получал конфету, или меня водили покупать мороженое. А как только я подрос, в отсутствии других развлечений, я начал подглядывать в замочную скважину. И тогда пережил первые странные ощущения. Некоторые дамы, выходя и застав меня за этим занятием, шутили со мной. Другие возвращались к отцу, который выходил и притворно бранил меня. Я нравился женщинам. Многие женщины моего отца были и моими. Но что-то смущало меня. Позже я понял, мне нужно было не то, что они мне давали. Мне нужна была совсем другая женщина моего отца. И сейчас я знаю, кого я искал. Ту, которая была бы частичкой меня, которую я мог бы любить совсем иначе, которой мне не доставало, которой я никогда не знал…

Мать (страдая). Прошу тебя, замолчи, ради Бога!

Уолтер (искренне). Мама!

Мать. Зачем ты пришел?

Уолтер. Я пришел и уйду. И больше не вернусь. Клянусь тебе. Только… прежде чем уйти… позволь мне поцеловать тебя!..

Мать не отвечает. Уолтер подходит к ней, становится перед ней на колени Она прижимает его голову к груди, целует волосы.

Мать (неожиданно порывисто). Мальчик мой!..

Уолтер. Дай мне обнять тебя, мама!.. (Крепко обнимает ее).

Мать (с коротким смешком). Осторожнее… ты меня задушишь!..

Уолтер на мгновение ослабляет объятье, смотрит ей прямо в глаза и затем неожиданно целует в губы. Одновременно его рука шарит по ее груди.

Мать (резко отталкивает его). Что ты делаешь?!

Уолтер (хрипло). Мама!

Мать. Ты сумасшедший! Стыдись! Ты совсем как твой отец!

Уолтер (с горечью). Может быть. Никто не научил меня другому, синьора.

Мать. Уходите!

Уолтер медленно выходит из круга, очерченного лучом света, и возвращается в свое кресло.

Вспыхивает свет, и вновь негромко звучит музыка.

Длинная пауза.

Клодин (кладет щетку на место, поворачивается к Уолтеру). Вот и все. (Подходит к Уолтеру, опускает руки ему на плечи, улыбаясь, нежно гладит его). Мой слон!.. Мой бедный загадочный слон!..

Свет медленно гаснет.

5

Ночь. В пустую комнату проникает слабый свет уличных фонарей

Огромные фотографии исчезли.

Спустя некоторое время, открывается входная дверь и влетает Нино. Подбегает к столу, оставляя дверь открытой, хватает фотоаппарат и направляет его на вход. На пороге, в контражуре, Клодин.

Нино. Стоп! На пороге победительница! Позу!

Клодин. Так? (Прислоняется к косяку, выгнув бедро, жестом триумфатора поднимает руку).

Нино. Отлично! (Несколько раз нажимает на спуск, мигают вспышки). Раз! Два! Три! Теперь можешь входить.

Клодин входит, закрывает дверь, зажигает свет.

Запечатленное для вечности возвращение кинозвезды домой! Один поцелуй.

Клодин театрально падает в его объятья.

Ты довольна?

Клодин. Еще как!

Нино. Устала?

Клодин. Ужасно.

Нино. Тогда сядь, я приготовлю тебе что-нибудь выпить. Мы на финишной прямой, до тебя доходит? Теперь я могу признаться тебе кое в чем. Мы все ждали этого дня с большой тревогой. Самая сложная, самая известная – сцена на мельнице! Именно она сделала знаменитым фильм, который вошел в историю кино. И самая популярная фотография Ванды, которую все знают, снята во время этой сцены. Когда мы разрабатывали план съемок, Уолтер хотел отложить ее на самый конец. С одной стороны, чтобы дать тебе больше времени освоиться в материале, с другой, боясь сглаза. Против был продюсер, по чисто организационным причинам. Мы пытались возражать продюсеру, пугали его риском запороть весь фильм, а вдруг придется переснимать сцену, черт знает, сколько раз, а это потеря и времени, и десятков миллионов… Не удалось.

Клодин (напрашиваясь на комплимент). Ну и?..

Нино. Ну и ты не подвела! Ты была великолепна! И графика съемок мы не нарушили, отсняв половину сцены. Завтра, надеюсь, доснимем остальное.

Клодин (после паузы). Нино, а ты можешь показать мне эту сцену?

Нино. У меня ее еще нет.

Клодин. Не со мной. С ней.

Нино. Зачем? Теперь есть ты, Клодин. Ее больше не существует.

Клодин. Я прошу тебя!

Нино. Я даже не знаю, где ее искать.

Клодин (показывая на проектор). Вон там. В аппарате. Мы вчера еще раз просматривали ее. Покажи, ну пожалуйста!

Нино. Как вам будет угодно, синьора! (Возится с проектором). Это какая-то новая форма садомазохизма? Или ты хочешь убедиться, насколько ты лучше нее?..

Клодин. Причина совсем не в этом.

Нино. Вуаля!

На экране пошли кадры с Вандой.

Нино смотрит, не отрываясь.

И даже в этой сцене он не позволил тебе улыбнуться, как она…

Клодин (так же не отрываясь от экрана, внезапно вскрикивает). Стоп! Останови здесь!

Нино останавливает изображение.

Вот. Это я хотела увидеть. Видишь этот жест? Я его не сделала! Не сделала!!!.. Все. Выключай!

Экран гаснет.

Я сделала вот так.

Показывает совсем другое движение.

Специально, не как она. И знаешь, что меня особенно обрадовало?.. То, что в этот момент он сказал: молодец! Он сказал это так тихо… даже не мне, а себе. Но он не успел опустить мегафон, и я услышала. Все услышали. Ты понимаешь, что случилось?! Он не остановил меня, не сказал, как всегда: нет, так не пойдет, ты не должна своевольничать, ничего не придумывай, не изображай из себя кинозвезду, вернись в образ!.. Я не повторила ее жеста, Нино, и он сказал мне: молодец!

Нино. А что я тысячу раз говорил тебе?

Клодин. Прости, но это совсем другое дело. Сегодня у него получилось от души! Он не остановил меня, когда я сделала этот жест. Это был мой жест, ты понимаешь? Я не копировала ее, а он подумал: молодец. И сказал: молодец. Тихо, себе, а не мне! Не знаю, понимаешь ли ты…

Нино. Понимаю. Но теперь успокойся, иначе не сможешь заснуть, не выспишься, будут круги под глазами, и вторая часть сцены не получится. (Протягивает ей бокал). Держи.

Клодин. Что это?

Нино. Ромашка.

Клодин. Какая гадость.

Нино. Пей, пей.

Клодин. Момент.

Ставит стакан, поднимается, бежит к двери, ведущей в другую комнату, открывает ее, заглядывает внутрь.

Нино. Ты что?

Клодин. Я подумала, вдруг Уолтер вернулся домой раньше нас…

Нино. Да нет, он всегда остается просмотреть отснятый материал. Пей, это тебя успокоит. Ты меня сильно испугала, когда упала в обморок.

Клодин. Это длилось всего один миг. Барт подхватил меня, и я сразу пришла в себя.

Нино. Ты обратила внимание, что маэстро не прервал съемку? Потом, естественно, он переснял сцену, но твой обморок не вырезал. Что это было с тобой?

Клодин. Не знаю… Вдруг закружилась голова, и потемнело в глазах… Который час?

Нино. Семь. Он скоро будет. (После паузы, другим тоном). Послушай, Клодин… я хочу тебя спросить… Ты любишь его?

Клодин. Да. Думаю, что да. В определенном смысле… да.

Нино. Вы живете вместе уже два месяца.

Клодин. По крайней мере, так пишут в газетах.

Нино. А в жизни?

Клодин. Это вообще немного странная жизнь.

Нино. Клодин, я знаю Уолтера, как свои пять пальцев. А теперь начинаю узнавать и тебя. Он невероятный эгоист, Клодин. Для него существуют только его фильмы. Не обманывай себя. Я тебе однажды говорил об этом. Даже не желая того, он может сделать тебе больно.

Клодин. До сих пор этого не случилось.

Нино. Я имею в виду не твою карьеру. Хотя в ней тебе очень повезло. Это факт. Но он взял тебя на эту роль только из-за того, что ты походила на Ванду, а не из-за тебя самой. Поэтому в творческом плане ты ничем ему не обязана. Я говорю не о твоей карьере, а о твоей жизни. Он уже уничтожил Ванду! Я не говорю: убил. Это совсем другое дело, и я в это никогда не верил. Я говорю: уничтожил. И это же может произойти с тобой.

Клодин. И что я должна делать?

Нино. Быть благоразумной. Держаться от него подальше. Как женщина от мужчины. Хотя, боюсь, это уже поздно.

Клодин. Я ничего не могу тебе сказать.

Нино. Ты сказала, что ваша жизнь представляется тебе странной. Почему?

Клодин. Это очень нелегко объяснить.

Нино. Ты можешь не отвечать мне, если не хочешь, но… ты спишь с ним?

Клодин. Да.

Пауза.

Нино. Если так… если это так… то я забираю назад свои соображения и возражения и прошу у тебя прощения.

Клодин (после паузы). Нино, я спала с ним всего один раз. В самом начале. Четыре месяца назад. С тех пор, как мы живем вместе, больше этого не было. (Словно предупреждая его реплику). Меня это устраивает. Может быть, поэтому я не чувствую опасности. Его эгоизм… или то, что ты называешь его эгоизмом, существует в одном ритме с моим эгоизмом. Они не конфликтуют. И когда я говорю, о нашей с ним странной жизни, я вовсе не жалуюсь… меня она, действительно, устраивает. В ней много нежности и покоя. Чем-то она напоминает мне моих дрессированных собачек. После смерти мужа они спали вместе со мной, в ногах постели. Мне было достаточно протянуть ногу… и я их чувствовала. Точно такое же ощущение нежности и покоя.

Нино. Но молодая цветущая женщина не может жить такой жизнью, Клодин! Это неестественно! Особенно рядом с таким эгоистом, как Уолтер. Он ужасно одинок и болен душой. От него можно ожидать всего, чего угодно!

Клодин (улыбнувшись). Ты боишься, что он найдет мне любовника?

Нино (после паузы). Как давно умер твой муж?

Клодин. Четыре года назад.

Нино. И с тех пор ты… никогда?..

Клодин. Ну, естественно, нет. Случалось, конечно… Вот и с Уолтером случилось. Но… (Морщится).

Нино (замечает ее гримаску). …но тебе не понравилось.

Клодин (рассмеявшись). Вот именно: мне не понравилось.

Нино. А с мужем?

Клодин. С мужем все было иначе. Однажды.

Нино. Однажды? А потом?

Клодин. А потом… А потом нет. (Задумчиво). Потом мне перестало нравиться и с ним тоже.

Нино. Сначала да, потом нет. Может, ты просто фригидна?

Клодин. Не знаю… может, я стала фригидной… Мне не нравится эта тема, Нино.

Нино. Я просто пытаюсь понять тебя. (Шутливо). Кто знает, может, однажды мне тоже посчастливиться снять фильм… с тобой… и о тебе…

Клодин (подхватывая шутку). О, Нино, это было бы прекрасно!.. (Опять возвращаясь в прошлое). А потом… потом я сделала аборт…

Нино (кажется, не сразу поняв, что она сказала). И что?

Клодин. О, Господи, Нино! «И что?». Те, кто думают, что аборт – это легкая прогулка к врачу, понятия не имеют о том, что это такое.

Нино. Извини.

Клодин. Мы должны были отправиться в долгосрочное турне в Восточную Европу: Венгрия, Чехословакия, Польша, Россия. А я совсем некстати забеременела и не смогла бы выступать в номере с мужем, а была бы вынуждена остаться дома. Ему пришлось бы искать мне замену, обучать новую девушку. А он не хотел. Да и я боялась, за нас обоих, потому что знала, как это бывает. Двое начинают работать вместе, проводят вместе все время… к тому же, она могла бы оказаться лучше меня. Я страшно ревновала. У меня был только один этот номер… Короче, с большими трудностями я сделала аборт. Муж возражал. Решение принимала я одна. Я хочу сказать, во всем виновата только я. А он… он очень скоро после этого погиб. И знаешь, какая первая мысль пришла мне в голову, когда я увидела его, как он лежал на арене, раздавленный слоном?.. Негодяй, подумала я, сбежал-таки от меня!.. Это было похоже на него. Он был страшный эгоист, избегал любых проблем. Что бы ни случилось, он только пожимал плечами, улыбался и уходил…

Нино. Мне кажется несправедливо обзывать его негодяем…

Клодин. Наверно, ты прав. И тем не менее, это первое, что я подумала. Негодяй, подумала я, так решить все проблемы!.. Мы не поехали в турне, у нас не стало номера, ему не пришлось заменять меня… Для меня настала пустота! Тебе этого не понять, Нино. Мужчина не может понять такое. Да и женщина тоже, пока она читает про это в газетах… С тех самых пор у меня есть сын, которого не существует, потому что я избавилась от него. Я словно жду его, а он не возвращается. Не может вернуться. И пустота. В этой пустоте я живу, смеюсь, работаю… но его тень все время за плечами. И если я сближаюсь с мужчиной, мне это мешает.

Нино. А с ним тоже?

Клодин. С Уолтером? Я же сказала, я люблю его. Я благодарна ему за все, что он сделал… и за то, чего не сделал. Иногда, когда мы лежим с ним в постели, он прижмется ко мне, положит голову мне на плечо или на живот… и в эти редкие минуты я не чувствую пустоты и не замечаю тени…

Пауза.

Нино. И ты никогда не спрашивала у него… почему он… почему вы…

Клодин. Один раз. Но я не хочу об этом говорить. Я не хочу этого знать, Нино. По крайней мере, сейчас. (Решительным тоном, закрывая тему). Повторяю, меня устраивает наша жизнь!

Нино (почти агрессивно). А ты знаешь, где он сейчас?

Клодин смотрит на него, не понимая вопроса.

А если бы я сказал тебе, что сейчас он… трахает другую женщину?..

Клодин (после паузы). Что значит «если бы я сказал»?

Нино. Ты бы ревновала?

Клодин. Нет.

Нино. Но это так и есть. Он довольно делает это. Когда в форме… или когда устает… когда работа складывается хорошо… и когда плохо… Для него это способ снять напряжение. Ты не знала?

Клодин. Я думала, он задерживается, чтобы посмотреть отснятый материал.

Нино. И это тоже, естественно.

Клодин. И с кем он?

Нино. У него свой круг.

Клодин. Проститутки?

Нино. Проститутки? Нет. По крайней мере, не в прямом смысле. Актрисульки, статистки, поклонницы.

Клодин. Зачем ты мне это сказал?

Нино. Затем, что думаю, знать правду всегда полезно. Может быть, тебе не стоит любить его, теперь, когда ты это знаешь.

Клодин. Я люблю его, даже узнав это.

Нино. И нисколько не ревнуешь?

Клодин. Я уже однажды поплатилась за свою ревность, Нино. Нет, я не ревную. Запомни: меня устраивает то, как у нас с ним сложилось.

Нино (смотрит в окно). Вот он, подходит к дому. Забудь, что я тебе говорил. Не будем расстраивать его. Когда он работает, лучше его не трогать. Сделаем вид, что мы смотрим пленку.

Идет к проектору, включает его. На экране кадры с улыбающейся Клодин.

Однако Клодин взволнована. Кажется, что ей трудно встретиться с Уолтером.

Она почти бежит к двери, которая ведет в другую комнату. Останавливается.

Клодин. Нино!.. Сегодня, когда я упала в обморок… я знала, отчего!..

Нино. Отчего?

Клодин. Я… я…

У нее не остается времени закончить фразу, потому что дверь открывается и входит Уолтер.

Нино сосредоточенно смотрит на экран.

Уолтер подходит и тоже смотрит.

Клодин, как парализованная, застывает на месте.

Уолтер. Вчерашний материал?

Нино. Да. Мне кажется, очень хороший.

Уолтер не реагирует.

Клодин. Где ты был?

Уолтер. Просматривал сегодняшний материал. (Нино). Выключи, пожалуйста.

Нино выключает проектор.

Клодин. Ты… доволен?..

Уолтер. Чем?

Клодин. Материалом?..

Уолтер не отвечает. Подходит к стоящему на столе большому подносу с корреспонденцией и одно за другим вскрывает письма.

(Повторяет вопрос). Ты не ответил, ты доволен?

Уолтер (бесцветно). Местами. (Открывает конверт, пробегает письмо глазами, передает Нино). На это ответишь ты. (Открывает новое письмо, рвет его. Следующее откладывает в сторону. Еще одно протягивает Нино. Так же без эмоций, не отрываясь от своего занятия). В какие-то моменты ты выглядишь слегка зажатой… не очень естественной. В другие – неплохо. Особенно, когда падаешь в обморок, у тебя очень красивое лицо. Этот крупный план я обязательно использую. К счастью, ты упала не тогда, когда сидела на лошади. (Протягивает очередное письмо Нино). И на это тоже… (Клодин). Все же мне кажется, что ты иногда чересчур озабочена тем, чтобы копировать Ванду. А иногда, наоборот, идешь за своей интуицией… импровизируешь… и не всегда удачно. (Берет с подноса телеграмму). Я же просил приносить мне телеграммы на съемочную площадку! В них может быть что-то срочное. (Открывает телеграмму, читает, на лице никаких эмоций).

Нино. Что-то, правда, срочное?

Уолтер (со странной усмешкой). Кто бы знал, что в моей жизни срочное, а что нет… (Перечитав телеграмму). Завтрашняя съемка отменяется.

Нино (обменивается с Клодин недоумевающим взглядом). Но завтра, маэстро… завтра мы должны доснять сцену на мельнице!

Уолтер (резко, ни на кого не глядя). Завтра мы не снимаем. Завтра мне надо быть в Женеве. На похоронах. Умерла моя мать.

Рвет телеграмму на мелкие кусочки, кладет их в карман, быстро уходит в свою комнату.

Свет меркнет.

6

Три дня спустя. На диване, завернувшись в плед, спит Клодин. Напольные часы отбивают пять раз. Клодин вздрагивает, сонно протягивает руку, нащупывает телефон, садится, набирает номер. Где-то далеко слышатся телефонные гудки. Никто не отвечает. Она кладет трубку. Плотнее запахивается в плед, снова ложится и пытается заснуть.

Дверь открывается. Входит Нино, он тяжело дышит.

Клодин поднимает голову.

Клодин. А я только что звонила тебе домой.

Нино. По-твоему, я мог бы усидеть дома?

Клодин. Где ты был?

Нино. Лучше спроси: где я не был! В полиции. Оббегал все больницы. Обзвонил всех его друзей, каких вспомнил. Позвонил в его дом на море. В Женеву – чтобы выслушать, что он три дня как уехал. Никто ничего не знает. В аэропорту ответили, что среди прилетевших его имени нет… хотя он часто путешествует под чужими именами. Развлекается, черт бы его побрал!..

Клодин. Что могло случиться? Куда он мог подеваться?

Нино. Мне еще пришлось успокаивать американцев. Для них два потерянных дня – уже катастрофа! Они хотели дать объявление в газеты и на телевидение, чтобы отыскать его любой ценой! Ты не представляешь, сколько труда мне пришлось приложить, чтобы уговорить их подождать, хотя бы до вечера. В конце концов, может быть, ему просто нужно побыть одному…

Клодин. Во всяком случае, он мог бы позвонить! Не заставлять нас так нервничать!

Нино. Это составная его эгоизма. Быть может… его так потрясла смерть матери… Хотя в это верится с трудом.

Клодин. Тем более, что он с ней не общался… Он никогда не говорил о ней. Представь себе, я даже не знала, что она еще жива. То есть, я хочу сказать…

Нино. Я понял. Но если он так переживает ее уход, то вряд ли он сможет продолжить работу в таком состоянии. Три дня перерыва, святое небо!.. Но американцы тоже хороши! Могли бы дать ему спокойно похоронить мать!

Клодин. Похороны состоялись позавчера…

Нино. Может быть, какие-то срочные дела, вопросы наследства, которые надо привести в порядок. … и все такое…

Клодин. А если с ним, и правда, что-то случилось?

Нино. Ну что с ним может случиться?.. Послушай, ложись в постель, чего ты мучаешься на диване! Идем, я тебя провожу. А потом заварю тебе ромашку. Сам посплю здесь, на диване… Пошли.

Почти силой поднимает ее и ведет в спальню.

Через какое-то время входная дверь открывается, входит Уолтер. Подмышкой у него толстая папка с бумагами. Кладет папку на стол. Идет к столику с пультом. В этот момент появляется Нино. Услышав его шаги, Уолтер оборачивается.

Уолтер (шепотом). Клодин?..

Нино (кивает на спальню). Там… спит.

Уолтер. Не буди ее.

Нино. Можно узнать, куда вы пропали?

Уолтер. Я хотел побыть один.

Нино. Мы, здесь, я и Клодин, с ума сходили…

Уолтер. Мне надо было побыть одному. (Подходит близко к нему). Нино, за эти дни я многое понял… (Другим тоном). Да ты сам спишь.

Нино. Нет… Может, вам это покажется странным, но я просто перенервничал… Американцы на стенку лезут.

Уолтер. Ничего, перебьются.

Нино. Я могу хотя бы послать им телеграмму? Сообщить, что вы вернулись? Что все в порядке?

Уолтер. Позже. Потом, когда придешь в себя. Дай мне перевести дух… Мне надо с кем-нибудь поговорить… Принеси чего-нибудь выпить. На твое усмотрение.

Нино идет к бару. Уолтер садится.

Пауза.

Я видел, как сожгли мою мать, Нино. Женщину, которую я видел всего раз в жизни. Почти сорок лет назад. И не делай такого лица, Нино. Уйми свое воображение. Ничего сверхдраматического. Наоборот. Моя мать оставила нечто вроде завещания, в котором просила ее кремировать. Она написала его лет тридцать назад и наверняка забыла об этом. Я пытался убедить других родных, что сказанное или написанное тридцать лет назад сегодня не имеет никакого значения! За тридцать лет человек меняется кардинально. Говорят, даже клетки, составляющие тело, в течение тридцати лет заменяются полностью, а, стало быть, и душа тоже. С годами изменяются желания, чувства… Но все было бесполезно. Ее дети, мои братья, мои сводные братья, один – промышленник, второй – архитектор, третий – коммерсант, в один голос твердили: таково желание покойной. Представляешь, они ни разу не произнесли при мне слово «мама». А мою настойчивость воспринимали, видимо, как бред сумасшедшего. Мне пришлось смириться с мыслью, что мою мать, которую я видел всего один раз в жизни, сожгут в печи. Потому что посмертный постулат этой их секты, или религии, не знаю точно, к которой принадлежала она вместе с мужем и сыновьями, состоит в том, что если ты верующий, или адепт этой церкви, или черт знает, какое отношение к ней имеешь, должен быть кремирован, а родственники обязаны стать свидетелями, так сказать, исполнения воли покойного. Коротко говоря, я был вынужден стоять перед печью, у которой для этого есть специальное стеклянное окно, и наблюдать, как близкий тебе человек заканчивает свой жизненный путь. Так этот обряд у них официально называется: конец жизненного пути. Я, со своим неизбывным оптимизмом, представлял себе конец пути как некий торжественный акт исчезновения, как некое таинство, исполненное достоинства и величия. А что было? Борьба, неприличная драка, фарс. Тело моей матери, которая и думать не хотела о «завершении пути», изгибалось, корчилось, подпрыгивало в этом безумном жару, а лицо строило жуткие гримасы. Первой сгорела одежда, и тело оголилось. Оно стало обугливаться прямо на глазах. И в какой – то момент, когда ее губы тоже «заканчивали свой путь», обнажились ее зубы… будто она засмеялась!.. Я не мог вынести этого дикого зрелища. Отвернулся и стал смотреть на родственников, стоящих в два ряда перед окошком печи. Ладони у них были сложены в молитвенном жесте, физиономии скорбные, так, им казалось, следует наблюдать, как эту женщину, мою мать, единственную, кто не отдавал себе отчета в сакральности происходящего, безжалостно пожирает адский жар. И я расхохотался! Я смеялся, смеялся, как ненормальный. И не мог остановиться. Мой брат-архитектор, самый старший из них, подошел ко мне и сказал: «Постыдись! Уходи!» – или что-то в таком роде. Естественно, я ушел и стал ждать их на улице. При этом я не испытывал никакого стыд, потому что все было ужасно комичным. Если б ты это видел, Нино! Это было так смешно! (Смеется, вытирая слезы). О, мама миа! Как же все было смешно!

Дверь комнаты открывается, входит Клодин.

Клодин. Уолтер!..

Подбегает к нему, встает перед ним на колени, обнимает его.

Уолтер прячет лицо в ладони. Его смех превращается в неудержимое рыдание.

Уолтер. Какие точные слова: постыдись и уходи!.. Какой ужасный конец!.. Какая ужасная картина!..

Клодин. Уолтер, любовь моя!..

Уолтер понемногу приходит в себя. Вытирает глаза.

Уолтер (пытаясь улыбнуться). Все нормально, Клодин. Ты как?

Клодин. Со мной все в порядке. В порядке ли с тобой?

Уолтер. А знаешь, ты была права. Она была права, Нино! Когда я говорил ей: улыбайся, улыбайся, – а она не желала слушать меня! Ты была права, девочка! Улыбка – это ужасная вещь! Это не знак радости! Это карикатура и безответственность! Тот, кто улыбается, еще ничего не понял в жизни! И не знает, что ждет его впереди!.. А ты знаешь, Клодин?

Клодин (терпеливо). Да, Уолтер. Но сейчас…

Уолтер (перебивает ее). Нет, ты не знаешь. Ты не можешь знать. Я тебе объясню… когда… когда справлюсь с собой…

Нино. Вот именно, маэстро, когда справитесь. Отличная мысль. А сейчас постарайтесь отдохнуть. Я иду домой и оттуда позвоню американцам.

Уолтер (не слыша и не слушая Нино). Знаешь, Нино, что я делал весь вчерашний день? Я обошел с десяток книжных магазинов, побывал в картинных галереях, музеях, на выставках живописи. И скупил все репродукции, которые только удалось найти, «Мадонны с младенцем». (Берет со стола папку, вытряхивает из нее на стол, на диван, на пол огромное количество открыток и репродукций разного размера). Вот они!.. Если есть что-то, что человечество воспринимает как высочайший образец истинной радости, то это материнство Мадонны. Мать Бога с Сыном-Человеком! Или еще проще: Мать с Сыном! Смотри… Рафаэль… славянский примитивизм… живопись семнадцатого века… Беллини… Леонардо… И нигде, заметь, нигде ты не найдешь, чтобы Мадонна улыбалась! (Неожиданно, почти по-ребячьи). Я разве не просил дать мне чего-нибудь выпить?

Нино протягивает ему давно налитый бокал.

Уолтер выпивает его одним длинным глотком, словно гася неожиданную жажду.

Нет, может, где-то и улыбается. Еле заметно. И никогда не показывая зубов. Все чувства внутри. Это радость, которая не кричит в голос, не демонстрирует себя людям, не обращена к другим. Улыбка – это лишнее. Мадонна не нуждается в примитивной радости. А главное… она уже знает, что ждет ее и ее ребенка! И потому тут не безмятежная, глупая радость, которую считают вечной! Тут покой, ограниченный пределами земного, которому определено закончиться! Ванда улыбалась, потому что я заставлял ее улыбаться, потому что я был молод и глуп и жил в мире, полном иллюзий! Не только мир изменился, изменились мы все. Мы многое пережили, многому научились. И максимально возможное счастье – это покой, покой внутри и вне нас, ничего не надо, кроме покоя. И неважно, Клодин, понимаешь ты меня или нет. Ты права! Не улыбайся! Самая прекрасная история любви из всех возможных – мужчина встречает женщину, они влюбляются друг в друга, и никаких конфликтов, недоразумений, проблем, все прекрасно! Они любят друг друга, они говорят о своей любви у стен старой мельницы, и они счастливы. Они живут своей радостью без бурных проявлений чувств, не тыча ею в лицо другим… Как все закончится, они не знают, но они знают, что все на свете заканчивается, и оттого одновременно веселы и печальны. Мужчина в этой истории – между интуитивной тягой к совершенству и пониманием неизбежного конца, между обезьяной и Богом! Он всегда посередине, он навсегда в этой тюрьме! Об этом фильм. Американцам бессмысленно объяснять это, Нино. А если они будут приставать с вопросами, скажи им: тогда мне было тридцать лет, а сейчас шестьдесят. Тогда я начинал жить, сейчас – заканчиваю! (Обращаясь к Клодин). Я устал. Обними меня.

Клодин. Бедная моя любовь…

С нежностью обнимает Уолтера.

Он склоняется к ней, обессиленный.

Нино (явно чувствуя себя лишним). Гхм… А что мне сказать американцам по поводу съемок? Когда мы приступим? Завтра или послезавтра?

Уолтер. Ни завтра, ни послезавтра, Нино. Скажем… в субботу…

Нино. В субботу?! Они умрут прямо у телефона, маэстро!

Уолтер (устало). Скажи им, пусть не волнуются. Я наверстаю все потерянное время. Теперь я знаю, что мне делать. Мы начнем сразу с главных сцен.

Нино. Хорошо… Да, я забыл сказать, что у вас в стакане снотворное. Чтобы вы не пугались, что вас тянет в сон.

Уолтер. Я знаю. Я тебя знаю. Я это понял. И выпил.

Нино. Молодчина! Желаю вам хорошо выспаться, чтобы завтра на съемках у вас была свежая голова. Завтра, а не в субботу. Спокойной ночи! (Уходит).

Уолтер (вслед). Спокойной ночи, Нино. Спасибо!

С трудом переставляя ноги, направляется к столику с пультом.

Клодин. Что ты собираешься делать?

Уолтер. Хочу взглянуть на один кадр… я приготовил его перед тем, как ты вошла…

Подходит к проектору, включает. На экране появляется уже знакомый кадр с Клодин, где она едва заметно улыбается, одновременно ясно и грустно. Тихо, фоном, звучит полифоническая музыка.

Вот он!.. Это улыбка Мадонны! (Целует Клодин). Ты оказалась права, Клодин! Я говорил тебе: улыбайся, улыбайся, пошире, черт тебя побери, улыбайся во весь рот!.. А ты никак!.. Ты оказалась мудрее.

Клодин. Нет, Уолтер. Прав был ты, когда вырезал все сцены, где я улыбаюсь. (Прижимается к нему).

Уолтер. Если бы я не познакомился с тобой… и если бы не увидел свою мать, скалящую зубы в жарком кошмаре… я не знаю, что бы я понял в этой жизни… (Внезапно бодро). Знаешь, Клодин, после этих похорон я вдруг ощутил бешеное желание жить! Со мной уже такое бывало. И тогда я шел в какой-нибудь ресторанчик, где полно людей, плотно и с удовольствием пил и ел, потом брал какую-нибудь женщину… Наверное, жизнь стремилась отвоевать меня у смерти таким образом – через самые элементарные, самые животные проявления: хорошо поесть, выпить, переспать с женщиной!.. А вчера наоборот… Первое, о чем я подумал, о тебе. Я так… я так привязался к тебе. И в моей душе поселилась полная ясность… Я почувствовал себя, наконец-то, готовым сделать такой фильм, каким он должен быть!.. И любить тебя так, как ты этого заслуживаешь… (Почти засыпая). Нино – славный парень… только чертовски упрям…

Клодин. У нас еще есть время, Уолтер.

Уолтер. Да… но мы не вечны…

Клодин. Я знаю.

Уолтер. Прости, я засыпаю.

Клодин. Спи, родной. (Ведет его дивану, помогает лечь, садится возле, кладет его голову себе на колени, гладит). А я пока расскажу тебе кое-что. Уолтер, милый Уолтер!.. Твоя Клодин беременна. Твоя Клодин ждет ребенка. Это твой ребенок, Уолтер.

Уолтер (поднимая голову и не открывая глаз). Мой?!..

Клодин. Да. Твой.

Уолтер (сонно и радостно). Почему ты мне об этом раньше не сказала?..

Клодин. Потому я ждала твоей любви, Уолтер.

Уолтер (так же). Прекрасная новость, Клодин! Оказывается, я еще годен на что-то в этой жизни!.. Сын… Не фильм… Сын!.. Надо сказать об этом американцам! (Смеется, почти сквозь сон).

Клодин (с нежностью). Мой слон!.. Мой бедный-бедный-бедный слон!.. (Баюкает его). Какое счастье – быть счастливыми! (Плачет, нежно, не сдерживая себя).

Кадры на экране приходят в движение, сменяя друг друга. Свет медленно гаснет. Внезапно экран пустеет, и на нем наплывает надпись:

Конец

Во имя отца

Действующие лица

Розмэри

Альдо

NB. Пьеса играется без перерыва около полутора часов

Если режиссер желает сделать антракт, первое действие можно закончить сценой с родителями Альдо (стр. 20), а второе действие начать с этой же сцены.

Небольшая однокомнатная квартира с антресолью. Сбоку входная дверь. Нижняя комната представляет собой гостиную, столовую с встроенную кухоньку. На антресоли – спальня.

В ходе спектакля свет выделяет то или иное место действия, придавая ему то реальность, то ирреальность.

Зритель входит в зал и видит сцену, освещаемую только светом из зала, и рабочих сцены, которые завершают установку декорации пока свет в зале медленно гаснет, то есть должно создаваться впечатление, что это работники, приводящие в порядок квартиру.

Как только освещение зала погаснет, свет вспыхнет на сцене. Это сигнал работникам покинуть сцену. Они неспешно уходят, на ходу оглядываясь и что-то поправляя. Один из них задерживается на мгновение, чтобы поставить последнюю точку, например, разгладить плед на диване.

На сцене никого.

За окном ночь, но начинает светать. Откуда-то, возникает странный звук, напоминающий усиленное микрофоном биение сердца. Звук, тревожный и настойчивый, нарастает, и неожиданно делается тише, когда входная дверь открывается и входит женщина. Она крайне взволнована, тяжело дышит. В руках большая сумка. Женщина прислоняется к двери, сумка падает у нее из рук. К сумке привязана большая старая кукла. Несколько мгновений женщина стоит так с закрытыми глазами, прижимая руку к сердцу и пытаясь отдышаться. Постепенно, следуя затуханию ритма негромкого равномерного таинственного звука, она успокаивается.

Звук умолкает. Женщина проводит рукой по лицу, устало нагибается, чтобы подобрать сумку, и медленно идет по комнате, рассматривая ее, то и дело бросая настороженные взгляды на дверь. Она явно справилась с волнением первых минут, тем не менее, заметно, что она нервничает и чем-то обеспокоена. Ставит сумку на диван, отвязывает куклу и аккуратно устраивает ее угол дивана, потирает руки, чтобы окончательно успокоится.

Неожиданно возникает другой звук, похожий, на вкрадчивое змеиное шипение. Звук нарастает. Женщина вздрагивает и с ужасом смотрит на дверь, затем резко поворачивается к ней спиной и замирает с закрытыми глазами, обхватив себя руками и кусая губы в ожидании.

Шипение, достигнув максимальной громкости, также резко стихает, как только дверь медленно-медленно приоткрывается. В комнату заглядывает мужчина: обводит ее взглядом, но не замечает женщины. Осторожно входит и прикрывает за собой дверь, делает несколько шагов по комнате. В руке у него спортивная сумка, подмышкой стопка книг. Ищет, куда бы положить их. Замечает шкаф, подходит, но не может открыть дверцу, так рука занята сумкой. Стоит некоторое время, переводя взгляд с книг на сумку и обратно.

При появлении мужчины, женщина открывает глаза и с удивлением следит за его движениями, медленно успокаиваясь.

Мужчина замирает, словно почувствовав, что он не один в комнате. Оборачивается и видит женщину.

Как их зовут, мы скоро узнаем. Как позже узнаем и кто они такие.

Первые фразы, которыми они обмениваются, каждый произносит на своем язык: она – на английском, он – на итальянском.

Мужчина (вежливо). … Ми скузи… (Прости…)

Женщина (робко, почти испуганно) …Плиз… (Пожалуйста…)

Мужчина. Ту сей сикура ди довер эссэр куи? (Ты уверена, что должна находиться здесь?)

Женщина. Ай эм шюр, ай эм шюр… (Конечно, конечно).

Мужчина. Бэнэ, бэне! Аллора э тутто апосто… Посьямо скамбьярчи ле креденциали, коме си вуоль дире… (Ладно, хорошо… Тогда мы можем обменяться верительными грамотами, как говорится…)

Показывает взглядом на карман пиджака, из которого торчит конверт, явно предлагая ей взять его.

Она робко подходит. Он подбадривая ее:

Куи, куи… ин таска… Пренди пуре… пренди… Прего… (Там, там… в кармане… Возьми… бери… Прошу…)

Женщина вытаскивает конверт.

Женщина. Ай’л ду ит… Бат ар ю шюр ай кан рид ит? (Да, да сейчас… Ты уверен, что я должна читать его?)

Мужчина. Черто, черто… Ма ла туа? (Разумеется, конечно… А твоё?)

Женщина быстро достает из кармана конверт, похожий на тот, что был у мужчины, и протягивает ему. Но руки его заняты, и он не может взять конверт.

Женщина. Мэй опн ит фор ю? (Открыть его для тебя?)

Мужчина. Грацие. (Спасибо).

Женщина открывает конверт, достает оттуда лист бумаги и подносит его к глазам мужчины. Он читает, с трудом разбирая текст:

Руос… марр… ру…

Женщина (поправляя его). Роз… мэ… ри!

Мужчина. Розз… мэр… ри. (Еще раз, увереннее). Роз… мэри.

Женщина (показывает рукой себе на грудь). Йес, ай эм Розмэри. (Да, я – Розмэри).

Мужчина. Розмэри!

Женщина кивает, и впервые улыбается, пока еще робко, но с явным облегчением. Затем открывает его конверт, достает лист бумаги и читает:

Женщина. Аль… доу…

Мужчина. Альдо!

Женщина. Альдо!

Альдо (улыбаясь). Перфэтто! (Замечательно!)

Оба с улыбкой и любопытством разглядывают друг друга.

Внезапно дверь, скрипя, медленно открывается, а затем с громким стуком захлопывается. Удар послужит своеобразным сигналом к переходу диалога на один, понятный обоим язык.

Некоторое время оба смотрят на захлопнувшуюся дверь: Розмэри с испугом, Альдо с интересом.

Розмэри. Что это было?

Альдо (с изумлением смотрит на нее). Не знаю. Видимо, нам подали какой-то знак.

Теперь уже Розмэри с изумлением смотрит на него.

(Вспомнив, что у него в руках книги и сумка.) Надо бы куда-нибудь поставить книги…

Розмэри (все еще не отводя от него удивленных глаз). Тебе помочь?

Альдо. Буду признателен.

Розмэри подходит к нему, берет у него книги и ставит на полку.

Нет, подожди, не так. Самую большую первой слева… а дальше по размеру…

Розмэри (переставляя книги). Ты мог бы уже опустить сумку на пол.

Альдо. Ах да, конечно. (Ставит сумку на пол. Подходит к книгам, меняя некоторые местами. Отходит с довольным видом). Спасибо за помощь.

Розмэри (после паузы). Ты…

Альдо (поворачиваясь к Розмэри, внимательно глядя на нее). Да. В моем письме все написано… Как и в твоем. Там ведь все написано, правда?

Не отвечая, Розмэри протягивает ему письмо, которое уже показывала раньше.

Нет, спасибо, не сейчас… Немного попозже… когда придем в себя…

(Пауза. Приветливо). Итак… ты Розмэри?

Розмэри. Да. Я Розмэри.

Альдо. А я Альдо.

Розмэри. Я уже поняла.

Альдо. Вот и хорошо, Розмэри. (Берет из ее руки письмо, складывает вместе со своим). Положим их за книги. Запомни куда. (Кладет письма за стоящие на

полке книги). Книг немного, но все интересные. Можешь брать их, если захочешь. Любишь читать?

Розмэри. Не знаю… Я всегда мало читала.

Альдо. А я, наоборот, много. Было время, когда я только и делал, что читал. У меня было много книг… но все это в прошлом. А здесь только самые любимые, правда, сплошь политика и философия…

Розмэри (смущенно). Я про политику… не очень-то…

Альдо. Хотя нет, есть еще антология поэзии двадцатого века…

Розмэри (с той же реакцией). Я и стихи то же…

Альдо. А вот еще книжица детских потешек. (Берет с полки небольшую книжечку и показывает ее Розмэри). Правда, они на русском.

Розмэри. На русском?! (Улыбается).

Альдо. Да, на русском. Чего ты улыбаешься?

Розмэри. Нет, ничего. Но ты ведь не русский?

Альдо. Нет, не русский. Итальянец. А ты… американка, я угадал?

Розмэри. Угадал.

Пауза.

Альдо возвращает книжку на место. С несколько наигранной непринужденностью оглядывает комнату, показывая, что ему здесь нравится.

Альдо. А что, здесь неплохо. Чисто, уютно. Симпатичное помещение… (Смотрит в окно). И день обещает быть отличным… солнце всходит…

Розмэри. А на горизонте тучи…

Альдо. Где?.. Ах, да!.. В общем… а в общем, тут неплохо, правда? Ты давно здесь появилась?

Розмэри. Нет… не знаю… на несколько минут раньше тебя.

Альдо. Долго искала?

Розмэри. Нет-нет, нашла почти сразу.

Альдо. И я тоже, мгновенно. Словно всегда знал, как сюда добраться. (Пауза). Очень приятно познакомиться. (Протягивает ей руку). Альдо.

Розмэри. Я думала, мы уже познакомились.

Альдо. Познакомились! Но не представились. По крайней мере, официально. Я понимаю, что выгляжу педантом…

Розмэри. Нет-нет, что ты!

Альдо. Вообще-то я большая зануда. Это мой недостаток. Я знаю об этом и старяюсь бороться с ним, но, конечно, не всегда получается. А с другой стороны, если бы все время получалось, какой смысл было бы признаваться в том, что ты зануда? Я бы им не был… или, по крайней мере, не показывал бы виду и все. Я не прав?

Розмэри. Наверное, прав.

Альдо. Мне кажется, мы поладим.

Розмэри. Я уверена.

Альдо. Надо будет только найти то, что может нас сблизить… общий модус вивенди.

Розмэри. Для начала я могла бы сварить кофе. Любишь кофе?

Альдо. Прекрасное начало! Спасибо. Люблю. Но только не американо!

Розмэри. А это какой?

Альдо. Вода с запахом кофе в больших таких чашках.

Розмэри (огорченно). Боюсь, я умею варить только такой. А еще точнее, я не уверена, что у меня и этот получится. Я вообще никогда раньше не готовила кофе. Могу попробовать.

Альдо. Ну давай, рискни.

Розмэри подходит к кухоньке, начинает заглядывать в шкафчики в поисках кофе.

Альдо садится на диван и, не сводя с нее глаз, старается вовлечь ее в разговор.

Альдо. А знаешь, я никогда не был в Америке. По правде говоря, я вообще нигде не был. Хотя читал очень много. И об Америке тоже. О ее людях, об устройстве жизни, природе. К тому же, об Америке полно фильмов. О ней постоянно пишут в журналах и газетах. И, в конце концов, создается впечатление, что ты все о ней знаешь. Как будто побывал в ней сам. Я знаю историю Америки лучше… лучше, чем собственную жизнь.

Розмэри. А Европу?

Альдо. А что, Европа… Что она такое, каковы ее точные координаты?.. Этого не смогу сказать даже я. (Видя ее изумление, улыбается и разводит руками). Старый Свет… совсем как Ветхий Завет.

Розмэри. Однако ты знаешь русский.

Альдо. Я был в России. В детстве. А еще я знаю довольно неплохо французский… и немного немецкий…

Розмэри. А я вот нигде не была.

Альдо. Да и я тоже. Если не считать России. (Пауза). Вижу, тебе хочется спросить: уж не коммунист ли я. Угадал?

Розмэри. Ну, в общем… да…

Альдо. С вами, американцами, всегда так: достаточно упомянуть, что ты побывал в России, как вы думаете, что ты коммунист. А уж если назвать Советский Союз!..

Розмэри. Но ведь я тебя об этом не спросила.

Альдо. Не спросила.

Розмэри. Мне кажется, что это не имеет никакого значения.

Альдо. С этим я согласен, никакого. Тем не менее…

Розмэри. Тем не менее… ты коммунист?

Альдо. Я нет. Коммунистами были мои родители. А я… я никогда даже не задумывался, кто я есть. А твои…

Розмэри (сухо обрывает). Я не хочу говорить о своих родителях.

Альдо (с легкой обидой). Ну, прости.

Розмэри (почувствовав неловкость). Это ты меня прости. (Поправляясь). Пока не хочу.

Альдо. Ничего страшного. Нам некуда спешить. (Пауза). Можно задать тебе вопрос: что тебе сказали обо мне?

Розмэри. Ничего особенного… И вряд ли больше того, что рассказали тебе обо мне.

Альдо. Я тебя разочаровал? Скажи правду, когда я вошел… ты ожидала увидеть кого-то другого… Что-нибудь, вроде…

Розмэри. Я ничего не ждала, поверь мне. Было немного любопытно и все.

Альдо. А знаешь… я очень застенчивый человек и хорошо знаю за собой этот порок… все-таки не дурак и соображаю, что к чему. И стараюсь преодолеть свою застенчивость. Но порой перегибаю палку в противоположную сторону: становлюсь наглым. Из интроверта превращаюсь в экстраверта… мне об этом сказал врач.

Розмэри. Какой врач?

Альдо. Врач.

Розмэри пристально смотрит на него.

(Нехотя). Психолог. (Поправляется). Психиатр.

Розмэри. Зачем ты уточняешь? Сказал: врач, и мне этого достаточно.

Альдо. Но ты же сама спросила: какой врач?

Розмэри (смущаясь и явно сердясь на себя). Ты мог не отвечать… Мог бы сказать: врач как врач. К чему эти подробности?

Альдо. Не знаю. Мне показалось, так правильнее. Так я даю тебе… ключ к пониманию моего характера. Раз уж нам суждено познакомится поближе, я тем более должен помочь тебе понять меня. То есть, если что-то во мне тебе покажется странным, или ты почувствуешь, что я слишком замкнут, не расположен к общению, или наоборот, чересчур агрессивен, назойлив, тебе уже будет понятно, почему это, из того, что я тебе только что сказал. Если ты будешь знать, что я, на самом деле, робкий человек, это поможет тебе правильно оценивать меня.

Розмэри. Сахар?

Альдо. Нет, спасибо… Так что, если, повторяю, нам предстоит лучше узнать друг друга… ведь это так?.. то понемногу… мы должны рассказать о себе все.

Розмэри. У меня нет желания говорить о…

Альдо. Понял! Моя откровенность напугала тебя тем, что ты посчитала себя обязанной ответить тем же самым. Но тебе…

Розмэри. Как тебе мой кофе?

Альдо. Неплохой, я боялся, что будет хуже… Тебе все равно придется сделать это. Ты же знаешь, мы здесь, чтобы освободиться от груза, который лежит у

нас на душе. Иначе нам никогда не расстаться раз и навсегда с этим миром. (Встает).

Розмэри. Ты куда?

Альдо. Возьму печенье. (Подходит к буфету, открывает его, достает коробку с печеньем).

Розмэри (с подозрением). Откуда ты знаешь, что оно было там?

Альдо. Но это же логично.

Розмэри (с недоверием). А ты, случаем, здесь не был раньше?

Альдо. Нет, клянусь тебе. Как я мог здесь оказаться? У меня просто хорошо развита логика. А знаешь почему? Потому что я чересчур импульсивный. И для того, чтобы обуздать свои импульсы, я заставляю себя – обрати внимание, заставляю, – обращаться к логике. Я это говорю тебе, чтобы…

Розмэри (перебивая). Хочешь молока?

Альдо. Нет, спасибо.

Розмэри. А я бы выпила.

Альдо (смотрит на нее, не понимая. Затем с улыбкой). Ну, конечно, прости. Я невоспитанный болван! (Вскакивает, идет к холодильнику). Холодильник… молоко… (Смеется). Я забыл, что мадам привыкла к тому, чтобы ее обслуживали… Это – не в качестве упрека. Это только, чтобы ты знала, что мне кое-что известно о тебе… кто ты такая, в какой обстановке жила… И не для того, чтобы заставить тебя говорить, Боже сохрани… но если и ты вдруг решишь…

Розмэри. Я тебе уже сказала, что не хочу ничего рассказывать.

Альдо. В таком случае, это буду делать я. Я начну. Хотя мне тоже, знаешь ли, не очень хочется. Я вообще никогда не любил много разговаривать, даже в детстве. Но так, как я не хочу выглядеть в твоих глазах необщительным бирюком, я заставляю себя говорить… Когда я был мальчишкой, мы жили тогда в России, в Москве холодильников еще не существовало… в доме было достаточно холодно, а уж за окном продукты становились твердыми как камень. Поэтому мы редко покупали молоко… Ты меня не спросишь, как я оказался в Москве?

Розмэри отрицательно качает головой.

Хорошо, я тебе сам скажу. Мои родители были политэмигранты. Они сражались в Испании, потом, при фашистах, сидели в тюрьме, потом бежали. Когда я родился, мой отец был еще за решеткой, и я впервые увидел его через четыре месяца. Точнее, он меня увидел, когда мне было четыре месяца. Потом мы уехали в Париж…

Розмэри. В Париж? Правда? Знаешь, я всегда мечтала поехать в Париж…

Альдо. Почему именно в Париж. Расскажи…

Розмэри. Не знаю, почему. Меня в детстве ничего не интересовало, у меня не было никаких желаний, кроме одного… непонятно откуда взявшегося: поехать в Париж. Хотя, может быть, потому, что туда часто ездила моя мать… ездила одна. И ни разу не взяла меня с собой. Как тебе Париж?

Альдо. Никак. Мне тогда было всего год. Что я мог запомнить? Я же сказал, что в сознательном возрасте нигде не был… за исключением России и… дома.

Розмэри. Мама возвращалась из Парижа с чемоданами платьев и драгоценностей. Она так и говорила каждый раз: поеду в Париж одеться. И уезжала… на пару недель, на месяц… Однажды она даже мебель там купила…

Альдо. Вряд ли такое могло произойти у моих родителей.

Розмэри. Когда она возвращалась, она говорила, что она чувствует себя в нашем доме, как в тюрьме. А я была еще маленькая и не понимала, что она этим хочет сказать. Однажды я даже расплакалась…

Альдо. Из Парижа мы перебрались в Москву. Вот ее я помню неплохо.

Розмэри. …Папа взял меня на руки… (Внезапно замолкает, мрачнеет, уходит в себя).

Альдо. А дальше?..

Розмэри молчит.

Ну же! Что дальше?..

Розмэри. Дальше ничего.

Альдо. Неправда! Продолжай!..

Розмэри (с усилием). Он взял меня на руки и сказал: не плачь! Никогда не плачь! Запомни, в нашей семье не плачут!

Альдо. А дальше?

Розмэри (вновь замыкаясь в себе). Все. Я тебе все это уже рассказывала.

Альдо. Когда это?!

Розмэри. В первый же день, как только мы появились здесь. Ты забыл?

Альдо. В первый же день?! Да ты в первый день вообще рта не открыла! Тебе понадобилась целая неделя, чтобы начать рассказывать!.. Итак, твой отец взял тебя на руки и сказал тебе: не плачь! Никогда не плачь! Запомни, в нашей семье не плачут! А дальше?

Розмэри. Это все.

Альдо (сдаваясь). Ну и ладно, всё так всё. (Пауза). Кстати, моя мать мне тоже говорила, чтобы я не плакал. А сама то и дело плакала. Рассказать, почему?

Розмэри. Не надо.

Альдо. Ты до сих пор мне не доверяешь? Или не понимаешь, почему я здесь? Не понимаешь, почему нас поместили вместе?.. В моей стране есть поговорка, которая гласит… Ты знаешь, что такое поговорка? Так вот она гласит: браки совершаются на небесах.

Розмэри. Что это значит?

Альдо. Это значит, что когда ты видишь вместе мужчину и женщину, то порой задаешься вопросом, как так случилось, что они вместе? Настолько невероятным тебе кажется, что могло найтись что-то, что соединило бы их. Взять, например, твоего отца и твою мать…

Розмэри. Я тебе уже сказала, что не хочу ничего ни рассказывать, ни слушать ни о них, ни о себе!

Альдо. Хорошо. Не хочешь, не надо. Просто я стараюсь донести до тебя тот факт, что существуют интересные явления, которые никто не может дать четкого объяснения. Например, некоторым идеям, необычным тем, что кажется, их порождает кто-то извне. И он знает, намного лучше нас, как успешнее реализовать их. Нам словно хотят сказать, что кто-то думает о вас, одни называют это Богом, другие как-то иначе. Это он выбирает вас и соединяет вместе. И нужно полагаться на него. В этом смысл поговорки. Не то, что я верю в Бога. Как говорил один друг моего отца: слава Богу, я атеист! Но если я и ты, или, точнее, ты и я оказались здесь, и нам предназначено быть здесь вдвоем, то мы должны быть до конца откровенными друг с другом… помогать друг другу пережить этот момент, выплеснуть наружу все, что у накопилось в наших душах, облегчить их, и уйти отсюда, навсегда освободившись от того, что составляет сегодня, от воспоминаний, от всего, что связано с нашими отцами… и обрести, наконец, хоть кроху покоя… и засыпать вечером, и спать без кошмаров, без страха от мысли, что завтра проснешься… или еще хуже, – что меня пугает всегда больше всего. – проснешься ночью, не понимая, кто ты, где ты, и почему ты здесь в полном одиночестве, и где все остальные? Или же… когда одно и тоже постоянно происходит со мной днем, в людской толпе… словно у меня вдруг открываются глаза и кружится голова… Но разве мои глаза были до этого закрыты? И тогда что это все означает? И кто все эти люди? Что им надо? И хочется только одного: запереться дома, опустить жалюзи и крикнуть: все, хватит! Я не хочу никого видеть рядом! Не смотрите на меня! Меня не существует! Меня больше нет ни для кого! Хватит, хватит, хватит!..

Альдо трясет от возбуждения.

Розмэри (встревоженная подходит к нему, нежно обнимает его, прижимает его голову к своей груди). Успокойся… успокойся, прошу тебя!.. Пожалуйста! Ты не должен думать о таких вещах… не терзай себя…

Звонит телефон.

Альдо успокаивается, достает из кармана, вытирает глаза, подходит к телефону.

Альдо. Алло!.. Нет… нет, спасибо, мне ничего не нужно… Да, мы уже здесь некоторое время, я помню… Нет, это не легко… В остальном все хорошо, спасибо… Да, конечно.

Протягивает трубку Розмэри. Та подходит, берет трубку.

Альдо роется в своей сумке и достает оттуда ежедневник, отходит, садится и что-то ищет в книжке.

Розмэри (в трубку едва слышно). Да?.. Да, первой прибыла я… Пока трудно, особенно разговаривать… Нет, это я не хочу разговаривать… Все, что угодно, пожалуйста, но изливать душу, нет!.. Да, может быть.

Медленно опускает трубку. Кажется, она вот-вот расплачется.

Альдо с участием смотрит на нее.

Розмэри кладет трубку на телефон и отходит к своей сумке. Достает из нее толстый цветной пластиковый пакет, открывает его, что-то ищет, вынимает стеклянный пузырек. Подходит к мойке, берет стакан, наливает на палец воды, капает из пузырька несколько капель, считая их движением губ.

Альдо (тепло, словно разговаривая с ребенком). Что это?

Розмэри. Мое лекарство…

Альдо. Но, сокровище мое, зачем оно тебе?

Розмэри. Я не могу без него.

Альдо. Здесь?

Розмэри. Ты прав, незачем. Это я… по привычке.

Альдо. Не надо, не пей, оно тебе не поможет. (Подходит и обнимает ее). Я думаю, тебе станет легче, если ты немного поплачешь. Попробуй.

Розмэри. Нет! Я никогда не плачу!

Альдо (с грустной улыбкой качает головой). Достойная ученица своего отца.

Розмэри (будто не слыша его, поднимает стакан с лекарством). Ладно, если оно мне не поможет, значит и не повредит…

Альдо (с улыбкой). И ты тоже права… Прими его.

Розмэри пьет.

Пауза.

Розмэри. Видишь? А ты говорил, не поможет. Мне сразу стало легче.

Альдо. Эффект плацебо.

Розмэри. Эффект чего?

Альдо. Плацебо. Это латынь. Иллюзорный эффект. Тебе дают таблетку мела или капли чистой воды, говоря, что это сильное лекарство. Ты его принимаешь и чувствуешь себя лучше. (Листает ежедневник и читает). Плацебо. Слушай внимательно. «Неактивная фармакологическая субстанция, даваемая пациенту для иллюзорного удовлетворения его ожиданий, при этом эффект достигается использованием в ней названий символических лекарственных компонентов, а также со степенью авторитетности врача, прописывающего это мнимое лекарство». Поняла?

Розмэри. Что это за книга?

Альдо. Это не книга, это мой ежедневник. Я выписывать эти слова, когда стал подозревать, что меня все время пичкают чем-то подобном. А на самом деле я здоров.

Розмэри. Но мое лекарство – настоящее. И мне действительно помогает.

Альдо (серьезно). Розмэри, перестань принимать любые лекарства. Ни одно из них здесь тебе не нужно. Помнишь, что я сказал тебе недавно, перед тем как идти спать? Ты тоже должна облегчить свою душу, бросить все на весы судьбы, должна развязать все узлы… Выговорись!.. Преодолей себя, распрощайся с прошлым. Сделай это, и сама увидишь, насколько легче тебе станет! (С шутливой патетичностью). Ты должна встать с колен, выглянуть в окно и крикнуть: господа, вот она я, я – Розмэри Кен…»

Альдо не успевает произнести ее фамилию целиком, поскольку Розмэри прерывает его.

Розмэри. Замолчи!!.. Молчи!

Альдо (смущенно). Прости… Прости меня. (Берет в руку пузырек с лекарством, читает этикетку). Да, это лекарство настоящее. Но оно, действительно, не поможет. Это иллюзия.

Розмэри молчит.

Я ведь такой же, как и ты… Я достал свой ежедневник. Это мой дневник. Я, как делал до этого каждый день, хотел оставить в нем запись: сегодня, в такой-то день, в такой-то месяц, такого-то года… я появился здесь, с рекомендательным письмом в кармане, и встретил Розмэри… Так я хотел написать, но не смог. Не нашел ни одной свободной страницы. (Открывает ежедневник и показывает ей). То есть, я больше ничего не могу записать в него. Это лишено всякого смысла. Точно также бессмысленно для тебя принимать свои лекарства. Видишь? Ни одной чистой страницы. Здесь точка. Конечная остановка. Наша последняя страница.

Розмэри. А когда ты его купил…

Альдо. Мне его подарили.

Розмэри. Он уже кончался на этой странице?

Альдо. Не знаю. Но страниц было очень много. Я подумал, что их хватит на целую вечность! Разве есть кто-то, кто не думает, что будет жить вечно?

Розмэри (смотрит на ежедневник и указывает пальцем на последнюю страницу). Значит… ЭТО случилось … тогда?

Альдо. Да.

Розмэри. Это и мой день тоже?

Альдо. Не знаю. Может быть. Просто такие дни, вероятно, похожи один на другой.

Розмэри. Ты что-нибудь запомнил?

Альдо. Нет. ЭТО случилось во сне. Помню только то, что было накануне вечером… последнюю мысль… Она была обычной: о, Господи, будем

надеяться, сегодня ночью я не проснусь. (Улыбается). И действительно, я не проснулся.

Долгая пауза.

Розмэри. Приготовить что-нибудь перекусить?

Альдо. Я не голоден… и к тому же, не сказал бы, что твоя стряпня очень соблазнительна.

Розмэри (улыбаясь). Я знаю. В нашем доме все делали повара. Я ничего не умею готовить. Умею только открывать коробки, пакеты и банки.

Альдо. Я это заметил… Столько дней на консервах!

Розмэри. Ну, прости.

Альдо. Не бери в голову, сегодня коробки открываю я. А ты накрываешь на стол. (Принимается за работу).

Розмэри (некоторое время стоит молча, затем после некоторого колебания, тихо) А я… я болела. И все время проводила в постели… с закрытыми глазами. Если меня пересаживали в кресло, я не сопротивлялась, но глаз не открывала. Каждый вечер я слышала, как приходили врач и медсестра-сиделка. Врач всегда начинал с одной и той же фразы…

Альдо (с улыбкой). Ну-с, как мы сегодня себя чувствуем?..

Розмэри. Да. Как мы сегодня себя чувствуем? И сиделка отвечала: она ничего не есть. А он: не ест или не хочет есть? Сиделка в ответ: так продолжается уже несколько дней. Потом врач что-то со мной делал. Я не открывала глаз. Потом он говорил сиделке: вы заставляйте ее есть, только никакого насилия… Никакой… как же он сказал?..

Альдо. Никакой терапевтической жестокости.

Розмэри. Точно. Потом я слышала, как они уходили. И помню его слова: от нее уже стонет вся семья… и я их всех понимаю.

Альдо. Он имел в виду отца, мать и братьев?

Розмэри. Братьев нет… К этому времени они все уже умерли.

Альдо. Значит отца и мать.

Розмэри. Нет, маму тоже нет. Ее тоже уже не было.

Альдо. Тогда отца!

Розмэри. Да, моего отца… Знаешь, а ты сущий дьявол! Я же тебе говорила, что не хочу рассказывать о семье, а ты все-таки вынудил меня… Причем рассказывать тебе, человеку, с которым я никогда прежде не виделась и который ничего не знает ни о нас, ни о нашем мире! Что ты можешь понять? Нет, все, больше я тебе не скажу ни слова! Тебе, нет!

Альдо. Да успокойся ты. Согласен, я мало что знаю о вашем мире. Но я все-таки не последний болван, и могу себе представить, как выглядит ваш мир и какие люди его населяют.

Розмэри. Может быть, но вряд ли твои представление о них, и уж, точно, о моем отце соответствуют действительности. Для этого нужно было его понять.

Я его понимала… Не скажу, что до конца, но все-таки. Он был большой, красивый, сильный. Прямая противоположность мне, особенно по характеру. Он бился как лев, если хотел заполучить что-то. Всегда стремился побеждать. Да-да, он был из тех, кто всегда побеждал. В нашем доме все решал он. Он решил, что мои братья должны стать чемпионами, в спорте, в жизни. И он никогда не сомневался в своей правоте! Никогда не выказывал ни малейшей слабости и сомнения. Мой брат должен был стать героем войны, решил он. И брат стал героем войны!

Альдо. Какой из братьев?

Розмэри. Самый старший. Который погиб в Европе. Он был летчик.

Альдо. «Мой брат был летчик. Он желал покорить множество земель и улетел на войну. И завоевал в Испании, близ Гвадалахары кусок земли длиной два метра, глубиной полтора». Это стихи Брехта.

Розмэри (с горькой усмешкой). Все-то ты знаешь. По всякому поводу у тебя есть, что сказать. Ты бы понравился моему отцу.

Альдо. Надо еще посмотреть, понравился ли бы мне твой отец. Я не уверен.

Розмэри. Если бы ты ему понравился, он бы тебя купил.

Альдо. Что?

Розмэри. Это был один из его способов побеждать. Деньги – сильное оружие, говорил он. И он сделал его для себя с нуля. Когда что-то или кто-то ему нравился, он спрашивал: сколько?

Альдо. Не думаю, чтобы это пришлось бы мне по вкусу. А что касается того, что я все знаю, ты не права. Ничего я не знаю. Хотя прочел гору книг. Особенно ребенком. Тогда только этим я и занимался.

Розмэри. Твоим родителям это нравилось?

Альдо. Разумеется. Они же мне их покупали. Отец всем говорил, что я прочел больше книг, чем он. Это он так шутил. (Пауза). Ну а дальше?

Розмэри. Ты о моем отце?.. Да, мой отец был очень целеустремленный… так он был устроен. А я… я нет. У меня ничего не получалось ни в учебе, ни в спорте. Я всегда была последней…

Альдо. Последней в чем?

Розмэри. Во всем: двигалась хуже всех, соображала хуже всех. А вот мои братья были копия отец: статные, красивые блондины… как киногерои. А я…

Альдо. Ты тоже не страшилка.

Розмэри. Я была никакая. Отец, как мне казалось, меня очень любил… но я… я нутром чувствовала, что смущаю его. Может быть, он стыдился меня. Когда кто-нибудь приходил к нам в дом, он всех нас знакомил с гостями… и когда он представлял им меня, на его лице я прямо-таки читала: как было бы хорошо, чтобы тебя не было. Не знаю, может быть, я сама была в этом виновата… должна была стараться добиваться большего, как мои братья… не так разочаровывать его… Я помню, как однажды, я была совсем маленькой, я помогала няне накрывать на стол… Отец вошел…

* * *

«Отец Розмэри» (строго). Что ты делаешь?

«Розмэри» (испугано). Помогаю няне накрывать на стол.

«Отец Розмэри». Почему такой тон? В чем дело? Ты меня боишься? Меня? Ты не должна никого бояться. Никогда. Ты когда-нибудь видела, чтобы я или твои братья кого-то боялись?

«Розмэри» (чуть слышно). Прости…

«Отец Розмэри». И просить прощения тоже ты никогда не должна. Можно только ради дела… чтобы выиграть время, притупить бдительность конкурента…

«Розмэри». Да, папа.

«Отец Розмэри». Положи вилки и подойди ко мне.

Розмэри кладет вилки на стол и походит к отцу.

(стараясь говорить приветливее и радушнее). Видишь ли, Розмэри… ты не должна помогать няне. В доме ты хозяйка, понимаешь? Ты пока еще маленькая девочка, но должна привыкать к этому уже сейчас. Твое дело приказывать. Мы из тех, кто приказывает. Когда я был маленьким и жил в Ирландии, я насмотрелся на тех, кто приказывает, и на тех, кто им подчиняется. И я приехал сюда, в Америку, чтобы стать тем, кто приказывает. Такими должны быть и вы, мои дети. Мы все одной группы крови!

«Розмэри». Но я…

«Отец Розмэри». «Но я» что? Ты такая же, как все в нашей семье. И должна многому учиться! Тянуться за своими братьями. Ты единственная, кто не умеет ни плавать, ни играть в теннис…

«Розмэри». У меня не получается…

«Отец Розмэри». Никогда не говори так! Если этого не скажешь ты, рожденная приказывать, этого не скажет никто. Посмотри, как поступают все в нашей семье, как ведут себя наши друзья! Если ты будешь вести себя, как сейчас, добьешься того, что будешь все время в тени, тебя перестанут замечать. Ты этого хочешь, да? Хочешь выпасть из нашего круга? Хорошенько подумай над тем, что тебе говорит твой отец. Я и твоя мать, мы тебя очень любим, думаю, нет необходимости, убеждать тебя в этом. Ты наша дочь. Но если ты не будешь такой, как все мы, если не хочешь быть похожей на нас… меня это очень расстроит. Я не могу рисковать из-за тебя всем тем, что я построил в жизни, и тем, что намерен еще построить. Для тебя, для твоих братьев. Твой брат делает первые шаги в политике, его ждет великое будущее, и ничто не должно помешать ему на этом пути. Ясно? Поверь, я поставил на карту всю свою жизнь. И не должно быть ни малейшей тени, ни одного препятствия, которые помешали бы нам добиться высокой цели. Ты меня понимаешь?

«Розмэри». Да, папа…

«Отец Розмэри». Все мы должны быть на высоте положения. Ну, а если ты не хочешь быть такой, как все мы, скажи мне это прямо сейчас.

* * *

Розмэри вновь принимается накрывать на стол.

Розмэри. Как-то раз он сказал мне: если ты не хочешь быть такой, как все мы, скажи мне это прямо сейчас… Я хотела. Я пыталась. Но это давалось мне с огромным трудом. Больше всего я желала бы походить на мою мать, которая вообще ничем не занималась. Все время находилась в тени моего отца, то и дело сбегая в Париж… Она, наверное, была единственным человеком, которой он позволял такое. Однажды я услышала, как он сказал ей: по-моему, наша девочка отстала в развитии.

Альдо. И что ответила мать?

Розмэри. Не помню. Скорее всего, что-то неопределенное.

Альдо. Что-нибудь типа: может быть… или же: ты не прав. Причем одним и тем же тоном.

Розмэри. Я этого не помню.

Долгая пауза.

Альдо. А как с тобой произошло… ЭТО, помнишь?

Розмэри. Да. Это случилось в один из вечеров, после очередного визита врача. Я не спала. Просто лежала с закрытыми глазами, ожидая, что что-то должно случится… И случилось. Сначала послышался один голос, потом к нему добавился другой, затем по облакам принялась скакать зеленая лошадь, и какой-то крестьянин в смешной мятой шляпе-цилиндре разлегся в небе и начал играть на скрипке. Он играл плохо, будто лягушка квакала, но мне нравилось, я даже рассмеялась. Потом появилось много других животных… коза, которая объедала виноградную гроздь, запряженный в груженную сеном телегу бык… Затем на переднем плане оказались жених и невеста… он в черном, она в белом, словно в старом черно-белом фильме. У нее в руках был букетик ландышей, и когда она меня увидела, она мне его бросила, а я его поймала и… все… Голоса звали меня по имени… В какой-то момент я подумала, что это голоса моих братьев, которые ушли раньше меня, но нет, это были не они… И не мама… и конечно же, не отец!.. Но я не знала никого другого, после стольких лет в клинике… Кто это мог быть?.. Тем не менее, я чувствовала, что могу доверится им… больше того, что я уже давно, очень давно их ждала. Голоса были торжественные, звучавшие словно большой орган с серебряными трубами, и они произносили простые слова… «Давай, ну же, чего ты ждешь? Иди к нам? Мы уходим, пойдем с нами! Решайся!»

Альдо. Это все, что ты подумала?

Розмэри. Да. Причем в один миг.

Альдо. А потом?

Розмэри. Хватит, я устала. Не заставляй меня говорить так много.

Альдо. А ты понемногу.

Розмэри. Не настаивай! Тем более, что это всё.

Альдо молча смотрит на нее.

Эй! Конец рассказа.

Альдо (после паузы). Рассказ можно начать и с конца. (Другим тоном). Давай что-нибудь съедим.

Розмэри. А что у нас есть?

Альдо. У нас есть все. Мясные консервы, спагетти в пачке, горошек в жестянке, фруктовый салат…

Розмэри. …в стеклянной банке.

Альдо. Смотри, как много всего я выставил на стол. Кстати, я привык есть, глядя телевизор.

Розмэри (с недоумением оглядывая комнату). А где он?

Альдо. Его нет. Это я смотрел когда-то. И знал, что здесь его не будет. Так даже лучше. Так мы можем поговорить.

Розмэри. Ну, говори. Мне больше нечего рассказывать.

Альдо. Скажи мне только одну вещь. Тебе стало всё ясно, когда… когда ты внимала этим голосам?

Розмэри. Да.

Альдо. Потому что до этого… все было запутано?

Розмэри. Да.

Альдо. Ясно все-все? Как если бы пелена спала с глаз?

Розмэри. Да. Как когда ветер разгоняет туман.

Альдо. Или когда открываешь окно?.

Розмэри. Нет, скорее, как когда открываешь глаза.

Альдо. Глаза мозга.

Розмэри (смеется). Да, ты хорошо сказал: глаза мозга.

Альдо. Видишь, как мы хорошо понимаем друг друга? А ты боялась…

Розмэри. Я не боялась.

Альдо. Скажем так… опасалась.

Розмэри. Немного… я же тебя не знала.

Альдо. Тебе не нужно оправдываться. (Пауза) Ты довольна?

Розмэри. Да.

Альдо. Ты не голодна?

Розмэри. Нет.

Альдо. Я бы что-нибудь съел. Скорее, по привычке. Я всегда, когда ел, смотрел телевизор. Так я мог ни с кем не разговаривать. Пансион, в котором я жил…

Розмэри. Что за пансион?

Альдо. Видишь, тебе тоже нравится задавать вопросы! Окей, не совсем пансион… больница. Клиника. Наверное, как твоя. Хотя твоя была для богатых… Ох, прости меня, это не в укор тебе… Меня поместили туда, когда умер мой отец. Нет, когда мой отец ушел… бросил мою мать и ушел к другой. Я не знал, как мне быть: ехать с ним – он жил в Риме, или остаться с мамой. Я был уже взрослый, мог жить своим умом, но… было много всего, чего я не знал. Сказать вернее: я был неприспособлен к жизни. Знаешь, я так и сказал это врачу. Отец привез меня в Москву показать своему другу, психологу, который

провел десять лет в сталинской тюрьме. Тот осмотрел меня, то есть… мы поговорили. Потом вошел отец, и они мне сказали, чтобы я подождал в прихожей. Я слышал все, о чем они говорили: у меня был исключительный слух, но я никому не рассказывал об этом. Они разговаривали по-русски, а я понимал русский. Они наговорили много всякого о моем детстве, о моих отношениях с мамой, с папой, все правильно, но ничего конкретного. Ты понимаешь, что я хочу сказать? В какой-то момент, когда они говорили о том, что я мог бы делать в будущем, я вошел и сказал врачу: доктор, знаете, в чем моя главная проблема? Я неприспособлен к жизни. Так и сказал: я неприспособлен к жизни.

Розмэри. А он?

Альдо. Кто? Доктор?

Розмэри. И доктор тоже.

Альдо. У доктора челюсть отвалилась. Видимо, в одной это фразе я выразил все, что он думал. Для меня все обстояло именно так. Для него, очевидно, также.

Розмэри. А твой отец? Он что?

Альдо. Он не произнес ни слова. Но… как это сказать… казался обескураженным. А я подумал: так тебе и надо! Это послужит тебе уроком! Знаешь, я порой становлюсь немного агрессивным. Но только чтобы скрыть свою робость. Я лучше всего себя чувствовал, когда сидел один, закрывшись в своей комнате, с телевизором на столе… А когда я был вынужден общаться с кем-то, я как будто послал вперед кого-то другого. Может быть, я также поступаю и с тобой тоже. Я посылаю разговаривать от своего имени другого… общительного, уверенного в себе, а сам прячусь за ним. Я играю роль и сам же наблюдаю за тем, как я ее играю. А самого меня… как бы ни существует.

Розмэри. Как это звучит по-русски?

Альдо. Я неприспособлен к жизни… Так что, меня отвезли обратно в Италию. Хотя я мог отправиться, куда бы захотел, найди я сил решиться на это. В Риме мой отец стал большим человеком, важной политической фигурой. Его звали Пальмиро… А фамилия, которая так громко звучала в мире, тебе вряд ли что-то скажет. Но ею даже назван город в России… город Тольятти. Вряд ли ты когда-нибудь слышала о таком… Отцу я только мешал. Что же до моей матери, она посвятила мне всю жизнь. В какой-то момент мне показалось, что она сделала для меня достаточно и уехал. Вот почему я уехал с отцом. Но потом я вернулся к ней. В один прекрасный день моя мать умерла… и я оказался в клинике. Для меня это было равносильно исчезновению. Но надо признать, я был счастлив, да-да, очень счастлив…

Розмэри. Я тоже чувствовала себя счастливой в клинике. У меня было все. Мне не хватало только моей семьи. Но я понимала, что я для нее обуза. Потом убили моего брата, за ним и второго. Потом умер отец. И не стало никакого смысла…

Альдо (перебивает). Нет, подожди! Надо вернуться немного назад… В нашу комнату в военной Москве. Чем была Москва во время войны, я понял позже.

Когда наступил мир, дали свет, и стало возможно есть все, что хотелось. А самым удивительным было… пространство… место… Его хватало для всего. В Москве мы жили в гостиничном номере с двумя кроватями для родителей. Днем их ставили одна на другую и придвигали к стене. На диване спал я. Стол был очень похож на этот. В соседних номерах жили такие же семьи, как наша, политэмигранты со всего света. Ребята были моими друзьями, мы прекрасно понимали друг друга, хотя все разговаривали на разных языках, русский только начинали учить. Моим лучшим другом был польский мальчик мой однолеток, но однажды Сталин расстрелял его отца и он исчез неизвестно куда. С другими я общался меньше, предпочитал сидеть дома, играя с паровозиком, который склеил из спичечных коробков отец, когда ему выпало провести со мной целый день. Один единственный день. Света всегда было мало, а дни короткие и никогда не кончались… И еще, я все время мерз…

* * *

«Мать Альдо». Если тебе холодно, надень гольфы.

«Альдо». Я и так уже в них, мама.

«Мать Альдо». Тогда набрось пальто.

«Альдо». А где папа?

«Мать Альдо». Ты же знаешь, он на работе.

«Альдо» стоит на коленях спиной к зрителю, и рассеяно играет с паровозиком.

«Альдо». Вчера я прочитал в книге про одну семью, которая всё время проводит вместе… Нет, не всё, но много времени. Почему у нас не так?

«Мать Альдо». Потому что идет война, сынок.

«Альдо». А когда она закончится?

«Мать Альдо». А когда она закончится, мы вернемся в Италию, и у папы появится больше времени быть с нами, играть с тобой. В книге, которую ты прочел, та семья жила в мирное время. К сожалению, порой случается и другое.

«Альдо». Почему? Объясни…

«Мать Альдо». Что тут объяснять. И потом … ты еще слишком маленький. Вырастешь, сам все поймешь.

«Альдо». Ну, мама…

«Мать Альдо». Хорошо, постараюсь объяснить. Бывают моменты, когда… по многим причинам к власти приходят плохие люди, и начинают командовать другими. И тогда, хорошие, желающие всем добра, вынуждены скрываться, бороться против плохих, страдать и даже приносить страдания тем, кого любят…

«Альдо». Мой папа такой?

«Мать Альдо». Да. И если он не будет так много работать, не будет тратить столько сил и времени, тот день, когда наступит мир и справедливость будет все дальше и дальше, а может и вообще не прийти никогда. Вот почему с

нами все так и происходит, понимаешь? Но папа очень любит тебя. И однажды мы попросим его пропустить работу, хотя бы на день, и провести этот день с нами… или пойти погулять с тобой.

«Альдо». А когда будет это однажды?

«Мать Альдо». Вот этого я не знаю.

«Альдо». Завтра?

«Мать Альдо». Может быть, завтра. Но точно, не знаю, я же тебе сказала. Нужно послушать, что скажет папа.

«Альдо». Но завтра у него опять может оказаться много работы.

«Мать Альдо». Не исключено. А сейчас, будет лучше, если ты пойдешь спать. Уже поздно.

«Альдо». А может у него завтра быть меньше работы?.. Не так, как в прошлый раз?

«Мать Альдо». В прошлый раз, это когда?

«Альдо». Когда он уезжал во Францию и Испанию, и его не было два года. И ты тоже уезжала с ним. А я оставался один.

«Мать Альдо». Но мы же вернулись, Альдо. Тогда было тяжелое время. Мы должны были поехать туда… Иди ко мне.

«Альдо», приближается к матери, она притягивает его голову к себе.

Не думай больше об этом. (Целует его). Иди спать.

«Альдо». Спокойной ночи.

«Альдо» откладывает паровозик в сторону, встает с колен и поднимается по лестнице, ведущей на антресоли.

«Мать Альдо» стоит неподвижно, глядя в никуда отсутствующим взором.

* * *

Мгновение спустя после ухода «Альдо», по лестнице тихо спускается «Отец Альдо».

«Отец Альдо». Спит.

«Мать Альдо». Он ждал тебя весь день.

«Отец Альдо». Мне очень жаль. Я не мог прийти раньше.

«Мать Альдо». Ты голоден?.. Есть немного хлеба и молока… порошкового.

«Отец Альдо». Дай то, что есть.

«Мать Альдо» (ставя на стол еду). Знаешь, о чем я иногда мечтаю? Что было бы здорово заснуть и проснуться лет через сто.

«Отец Альдо» (с улыбкой). Я тоже не возражал бы. Проснуться лет так через сто и обнаружить, что не только война закончилась, а фашизм сдох и похоронен, но и что в мире наступила справедливость: согласие, закон, свобода, равенство, все проблемы решены, все отрегулировано. Было бы неплохо! Но я бы чувствовал себя дезертиром! Если все мы заснем на сто лет, кто останется здесь работать, бороться за то, чтобы это свершилось? Наше время есть данность, любовь моя, и в нем мы должны жить.

«Мать Альдо». Лишь бы за это не пришлось платить нашему бедному мальчику!

«Отец Альдо». Я постараюсь быть ему поближе.

«Мать Альдо» (качает головой, с печальной улыбкой). Ты все время говоришь так. Сегодня перед сном он опять вспомнил о Франции и Испании. Сказал, что мы на целых два года оставили его одного и он уже думал, что мы никогда не вернемся…

«Отец Альдо». Но мы же вернулись.

«Мать Альдо». Да, но он считал, что мы его бросили…

«Отец Альдо». Да, лучись так, его жизнь сложилась бы иначе. Хуже или лучше, не известно… Знаешь, я даже не хочу думать, какой бы она стала, «если бы». И без того довольно трудно растить его в таком мире, как этот, не будучи обязанным думать, каким он стал, если бы его не было!

Он постарался придать этой фразе комизма, чтобы снять напряжение, но «Мать Альдо» лишь чуть заметно улыбнулась, то ли по привычке, то ли из вежливости.

«Мать Альдо». Твой обычные профессорские остроты, какими ты пользуешься, когда ты не желаешь о чем-то говорить. (После долгой паузы, с неожиданной силой и болью). Скажи мне только одно… если, конечно, можешь… как долго еще мы должны жить так?

«Отец Альдо». Может быть, всю жизнь.

«Мать Альдо» (вздыхает). В таком случае, нам остается только мужаться и продолжать жить.

Пауза.

* * *

Розмэри. Больше ничего не съешь?

Альдо. Нет, спасибо.

Розмэри. А знаешь, я в детстве тоже притворялась спящей и слушала то, о чем говорили мои родители…

Альдо. Что-то мне не верится, что в вашем доме все спали в одной комнате.

Розмэри. Нет, конечно, но иногда они забывали, что я лежу в их спальне. Или разговаривали, не замечая моего присутствия. Или думали, что я их не

понимаю… Я это тебе рассказываю, потому что мне нравится вспоминать это. Только, когда я захочу, я остановлюсь, ладно?

Альдо. Ладно.

Розмэри. И ты не будешь настаивать на том, чтобы я продолжала.

Альдо. Не буду.

Розмэри. Мы жили в огромном доме на берегу моря… у нас всегда были огромные дома. Даже, когда меня отправили в клинику, у меня был отдельный от других дом, двухэтажный, посреди парка, и в нем никого, кроме меня. Не считая обслуги: сиделки, гардеробщицы, повара, хотя я в них совсем не нуждалась. Но так уж был устроен мой отец: он не потерпел бы, чтобы его дети – даже такой ребенок, как я… вычеркнутая им из его жизни – были, как все остальные. Я не должна была покидала этот дом. Я имела в своем распоряжении все, чего бы я не захотела, даже если я ничего не хотела и ни в чем не нуждалась. Если мне чего и не хватало в первое время, так это моих братьев и их друзей… их игр, их шуток и забав в бассейне, на теннисном корте, за обеденным столом, на прогулках. Но и их у меня пропало желание видеть, как только мне сделали операцию…

Альдо. Операцию?

Розмэри. Я сказала: операцию?

Альдо. Так мне послышалось…

Розмэри. Неправда! Это ты сказал: операция. Ты специально это сделал!

Альдо. Извини.

Розмэри. Мне у меня пропало желание, что-нибудь еще тебе рассказывать… О чем я говорила?

Альдо. О доме, в котором прошло твое детство.

Розмэри. Да. Там, где он располагался, всегда было солнечно. Я не помню, чтобы мне когда-нибудь было холодно, чтобы меня запирали в комнате. Мой отец всегда был дома, ему не надо было ходить на работу: мы были очень богаты. Как-то раз отец сказал, что когда он был молодым, он поставил перед собой задачу: оставить своим детям по миллиону долларов каждому. У него было девять детей.

Альдо. И что, у него получилось?

Розмэри. Более чем. Но ему и этого было мало. Он захотел, чтобы его дети стали первыми во всем, не только в учебе или спорте. Первыми в жизни. Я сам не стал, говорил он, но если у меня не получилось, получится у моего сына.

Альдо. Он имел в виду Джо?

Розмэри. Да, его так назвали в честь отца. Джо. Джо-юниор.

Альдо. Джо-юниор… звучит, словно его продолжение. Это тот, что погиб на войне?

Розмэри. Он. Когда пришло извести о его гибели, мой отец не произнес ни слова. Не знаю, был ли он этим потрясен, даже если внутри он и заливался слезами. Не могу сказать, потому что он молчал. Молчал долго, затем сказал: теперь дело за тобой, Джон. Это был его второй сын. Джон станет президентом Соединенных Штатов, сказал отец.

Альдо. И его тоже убили.

Розмэри (вспыхнув). Я тебе этого не говорила!

Альдо. Дорогая, об этом сказала история. Тебе не было нужды говорить мне это. К тому же, ты мне намекнула на это, недавно. Забыла, как потом расплакалась…

Розмэри. Прекрати!.. Да, Джона тоже убили. Я так гордилась им. Он был немного моложе меня… высокий, красивый, сильный, как мой отец, как все в семье… исключая меня.

Альдо. Я помню тот момент, когда услышал о его смерти. Думаю, радио и телестанции во всем мире прервали передачи и показали, как все произошло… машина медленно едет по улице, его голова, отброшенная ударом назад, жена обнимает его, и ускоряющая ход машина. Потом госпиталь, она в платье, забрызганном кровью… И ты не поверишь, но первое, о чем я подумал: ты смотри, совсем, как с моим отцом! Моего отца ведь тоже пытались застрелить. Это случилось вскоре после того, как мы вернулись в Италию. Война, наконец, закончилась, кончился московский холод и страхи и однажды в него стреляли. Он не умер, его спасли. Но когда я услышал по телевизору, что убили президента Соединенных Штатов, я подумал: как же так, почему его решили убить? Одно дело – мой отец, нищий, боролся за переустройство мира, за идеалы справедливости и просидел полжизни в тюрьме за эти идеалы. А этого-то за что? Он был богат, имел все, что можно себе позволить, и ничего не собирался менять в том мироустройстве, в каком он жил. Почему же его убили? А может это мир сошел с ума? Этот вопрос долго не давал мне покоя.

Розмэри. Тебе удалось найти ответ?

Альдо. Нет. Ответа я так и не нашел его. Я думал… думал о них вместе, о твоем брате, о моем отце… и об этом мире… и вдруг мне пришло в голову: стоп! А может быть, мир на самом деле нормален, а ненормален в нем – я?

Розмэри. Ты его осуждаешь? Я имею в виду моего отца.

Альдо. Я не осуждаю никого.

Розмэри. Как же никого? А своего отца – разве нет?

Альдо. Прекрати. Вопрос не в этом.

Розмэри. Ты сказал, у твоего отца были идеалы.

Альдо. Да, так.

Розмэри. Но и у моего отца тоже были идеалы. Он тоже был нищий. Когда он приплыл в Америку из Ирландии, у него не было даже пары носков на смену. Он тоже боролся и победил! И хотел, чтобы его дети достигли еще большего, чем он!

Альдо (агрессивно). Как ты? Или твои братья?

Розмэри (так же) А что я и мои братья?

Альдо. Он убил своих детей!

Розмэри. А что сделал с тобой твой отец?

Альдо (тихо). Может быть я просто, оказался недостойным его… Духу не хватило.

Розмэри. Ты не поверишь, но папа меня очень любил. По крайней мере, как частичку семьи. Несмотря на то, что я его постоянно разочаровывала. Но это не моя вина: я такой родилась, это было очевидно. Если хочешь стать победителем в этой жизни, учил он меня, ни в коем случае никому не демонстрируй своих слабостей. Однажды случилось так, что я пришла в комнату моей матери, которая только что вернулась из Парижа. Она сидела за столиком, заваленном модными журналами. И я сказала ей: мама, я глупая. Я знаю это, я это вижу, когда общаюсь с моими братьями и одноклассниками, я с трудом их понимаю, во всем отстаю от них. Я боюсь что-нибудь делать, потому что всегда все делаю хуже других…

Альдо. А она?

Розмэри. Тссс, сказал она, папа может услышать. Никогда при нем не говори так. Мы с тобой обсудим это позже. А сейчас помолчи!

* * *

«Отец Розмэри». Джон выдвинет свою кандидатуру на выборах губернатора штата. Это необходимый этап, потом он станет сенатором, а там и выше. Роберт будет помогать ему. Он должен будет идти след в след за Джоном, как тот идет путем Джо-юниора. Мы должны быть готовыми к тяжелой борьбе.

«Мать Розмэри». Ты уверен, что у Джона получится?

«Отец Розмэри». Что?

«Мать Розмэри». Я спросила, уверен ли ты, что это получится?

«Отец Розмэри» (пораженный). Что я слышу?!.. Впервые за нашу совместную жизнь ты ставишь под сомнение, получится ли у меня то, что я собираюсь сделать!

«Мать Розмэри». Я говорю не о тебе, а о Джоне.

«Отец Розмэри». Джон – мой сын! Но, как бы то ни было, за ним стою я. И я прекрасно знаю, как делаются такие дела. Ты лучше подумай, как тебе делать свои… Тебе надо будет чаще показываться среди негров, евреев и, черт знает, кого еще. И больше трать… на благотворительность, на различные компании и фонды. Не жалей денег, будь больше на виду и постоянно таскай за собой фотографов и журналистов! Об остальном позабочусь я. (Смеется). Представил себе физиономию нынешнего губернатора, этой дряхлой мумии… Я отыскал одного типа с тем же именем и фамилией. Полного его тезку. У него маленькая аптечка в городе. Я убедил его тоже выдвинуть свою кандидатуру. Пообещал оплатить его избирательную компанию, плакаты, телевидение и все такое. Ну и дать еще немного денег для расширения дела. И когда придет момент голосовать, я уверен, что какая-то часть людей запутается, и проголосует за него вместо этого старого пердуна… Что ты на это скажешь?

Мать Розмэри». Поступай, как считаешь нужным.

«Отец Розмэри». Только имей в виду, ни слова Джону. Он ничего не должен знать о моих делах. Его руки должны оставаться чистыми. Я буду считаться официальным спонсором его компании. Я лишен возможности делать политическую карьеру, потому что сколотил капитал на торговле спиртным, контрабанде и подпольных казино? Ладно, господа моралисты в белых перчатках, политическую карьеру сделает мой сын… на папины деньги.

«Мать Розмэри». Говори тише. Розмэри в соседней комнате. Она может услышать.

«Отец Розмэри». Ну и пусть. Что она может понять? (Заглядывает в соседнюю комнату). Ее там нет, уже ушла. (Вздыхает, качает головой). Нам надо что-то решать с этой девочкой. Позавчера на ужине при гостях… ты ее видела? Ни с кем не хотела разговаривать, сидела, забившись в угол, а потом вдруг принялась хохотать…

«Мать Розмэри». Она боится…

«Отец Розмэри». Боится?! Что значит, она боится? Знаешь, если бы ты однажды сказала мне: о’кей, признаюсь, это не твоя дочь, клянусь, я… я вздохнул бы с облегчением! Слава Богу, у нас добропорядочная семья, такие вещи даже в голову прийти не могут, но все-таки, должна же быть какая-то причина, какое-то объяснение ее непохожести на всех нас…

«Мать Розмэри». Нам надо набраться терпения.

«Отец Розмэри». Не подумай, что я тебя в чем-то обвиняю. Ты подарила мне девятерых детей. Восемь из них выше всяких похвал. С ней нам просто не повезло. И пока мы строим политическую карьеру Джона, надо сделать так, чтобы в нашем доме ее видели как можно меньше. Среди твоих католических монастырей нет хотя бы одного, куда бы мы могли ее на время поместить?

«Мать Розмэри». Мы уже посылали ее на два года в колледж. Как ты хотел.

«Отец Розмэри». Значит, можно попробовать вариант с монастырем. Может быть, ей там будет лучше, чем дома.

«Мать Розмэри». Не может же она провести всю жизнь в монастыре.

«Отец Розмэри». А почему бы и нет?

«Мать Розмэри». И ты считаешь правильным, что у Джона…

«Отец Розмэри». Да, ты права. Спрятанная в монастыре сестра! Это может бросить тень на его карьеру! Нет уж, Боже упаси! Действительно, не стоит перегибать палку.

«Мать Розмэри». Ну, тогда я не знаю, как нам поступить.

«Отец Розмэри». Выход есть.

«Мать Розмэри». И какой же?

«Отец Розмэри». Скажу тебе позже. Сначала я должен переговорить с одним врачом, меня с ним недавно познакомили… Своего рода лечение… операция по корректировке ее умственных способностей… В результате, может быть, ей будет легче жить, она будет себя лучше чувствовать… Что ты на это скажешь?

«Мать Розмэри». Я не понимаю, о чем идет речь. Ты можешь говорить яснее?

«Отец Розмэри». Послушай, мне пора идти, полно дел, а ты требуешь подробностей. Короче, речь идет о… лоботомии.

«Мать Розмэри». А что это такое?

«Отец Розмэри». Я же тебе сказал: не время для вопросов! Ты должна только ответить: да или нет!

«Мать Розмэри». И тебе, действительно, так важно, что я отвечу?

«Отец Розмэри». Нет. Ты права. Я сам займусь этим.

* * *

Звонит телефон. Альдо подходит, снимает трубку.

Альдо. Алло!.. Да, спасибо… Нет, не думаю… Нет, мы ни в чем не нуждаемся, спасибо… Немного поздно, я знаю… Да-да, конечно, я знаю, что нет никакой спешки… Спасибо. (Кладет трубку). Скоро ночь… Предрождественская ночь… Когда мы пришли сюда была осень, помнишь?… А нам еще так много нужно сказать друг другу…

Розмэри. Нет, не так уж и много.

Альдо. Иди ко мне.

Розмэри подходит.

Можно обнять тебя?

Розмэри. Мне кажется, я делаю тебе больно тем, что рассказываю.

Альдо. Не больнее, чем боль, которую я сам себе причиняю. (Обнимает ее, она замирает). Скажи мне…

Розмэри. Лучше ты расскажи мне еще что-нибудь.

Альдо (ищет тему). Ты когда-нибудь занималась любовью с мужчиной?

Розмэри. Нет, конечно!

Альдо. Почему, конечно?

Розмэри. Потому что я никогда не была замужем!

Альдо. Но это совсем не обязательно, чтобы…

Розмэри. Ты что! В моем доме были… как это точнее сказать… очень строгие нравы. Католическая семья, к тому же, слишком ирландская. У меня даже игрушки были соответствующие. Когда я была ребенком, а мой отец – послом в Лондоне, он привез мне из Ирландии куклу, одетую монахиней.

Альдо. А твой отец и братья…

Розмэри. А что, отец и братья?

Альдо. Судя по твоим рассказам, они не слишком-то придерживались «строгих нравов».

Розмэри. Так они же мужчины! Это совсем другое дело. Мой отец был писаным красавцем. И мои братья тоже. У них было очень много женщин, среди них известные кинодивы…

Альдо. К тому же, у них было много денег и свободного времени. Я уверен, что мой отец ни разу не изменил моей матери. У него не было ни одного, ни другого. И он, кажется, не был католиком.

Розмэри. Тем не менее, он…

Альдо. Что он?

Розмэри Он никогда не изменял твоей матери, однако…

Альдо. Они никогда не расставались! Даже когда их преследовали, или во время войны. Их объединяли одни идеи, одни идеалы… Твои родители были старомодной парой… католики, ирландцы, ханжи. Она дома рожает детей, он крутится рядом в роли самца… Я знаю такой тип семьи! Построенной на традициях, домострое и буржуазных ценностях. А у моих был истинный союз, понимаешь?..

Розмэри. Да, однако, твой отец…

Альдо. Что ты заладила: твой отец, твой отец?

Розмэри. А то, что он не изменял, не изменял твоей матери, а потом…

Альдо. А, вот к чему ты ведешь!.. Да, он ушел к другой женщине!

Розмэри. Он не просто ушел, он бросил вас одних в Москве. Мой отец никогда бы так не поступил.

Альдо. Да, в том, что ты говоришь, есть часть правды. Хотя фраза: уехал и бросил вас там, не совсем точна по сути. Это было очень выстраданное решение.

Розмэри. Выстраданное кем?

Альдо. Всеми. Даже его партией.

Розмэри смеется.

Что тут смешного?

Розмэри. Не знаю, просто представила себе, как страдает партия.

Альдо. Не вижу в этом ничего смешного: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Это ни как у вас, когда каждый может делать, все что хочет, только б не было скандала. Повторяю, для моего отца это был очень трудный шаг. С другой стороны, я его понимаю: война закончилась, позади период подполья, опасностей, фальшивых имен и документов… Он – политическая фигура первого плана. Его жизнь кардинально изменилась… И следовательно… Моя мать хотела для него, как бы это точнее выразиться … менее активной жизни. Думаю, она бы себе неуютно чувствовала в новых жизненных обстоятельствах. Новая женщина моего отца, я знал ее, была совсем иной… светская, элегантная, ее культура формировалась не только на политических тезисах… Она была… как сказать?.. более правильная, более адекватная отцу в этих обстоятельствах. Несмотря на то что случилось, моя мать прожила прекрасную жизнь… до самой смерти. Со мной, в другом городе. У вас развод означал бы конец политической карьеры! Или даже один единственный, но ставший всем известный уик-энд с любовницей.

Розмэри. Дело совсем не в том, как это представляешь себе ты. Дело в честности. Потому что тот, кто врет своей жене, завтра сможет солгать всей нации.

Альдо Посмотрите на нее! И после этого ты говоришь о себе, что ты глупая и плохо соображаешь!

Розмэри. Я просто процитировала слова моего отца. Он никогда не врал маме. Впрочем, то, что у него было полно женщин, знали все. Он был обаятельный неотразимый мужчиной: красивый, сильный…

Альдо. … с толстым бумажником и с кучей свободного времени. Ты это уже говорила… Повторю и я: и мой отец тоже никогда не врал моей матери. А когда пришел час… он пошел дальше своей дорогой. Открыто, без уверток…

Розмэри. И что лучше? Время от времени наставлять рога своей жене, или одним прекрасным днем бросить ее. С ребенком…

Альдо (сухо). К чему этот вопрос? Какой смысл определять, что лучше, а что хуже? Мой отец ушел из семьи. И точка. Такое бывает даже в, казалось бы, самых крепких семьях. За исключением твоей, согласен! И перестань переводить стрелки на моего отца, когда тебе нужно рассказать о себе! (Смягчает тон, подходит к ней, обнимает). Прости, не сдержался. Я не хотел обидеть тебя.

Розмэри. Я не обиделась.

Альдо. Я сегодня почему-то нервничаю больше обычного… Прости.

Розмэри. Я тебя прощаю, дорогой. Успокойся.

Альдо. Я могу… я могу поцеловать тебя?

Розмэри (с удивлением). Поцеловать?!

Альдо. Да. Поцеловать. Один поцелуй. (Целует ее в губы. Поцелуй без страсти, но исполненный нежности)

Розмэри. За… зачем ты это сделал?

Альдо. Не знаю. Вдруг захотелось… Вспомнил, как ты мне рассказала… что… ты никогда не была с мужчиной…

Розмэри. Я еще же тебе сказала, что никогда не была замужем.

Альдо. Это значит, ты… девственница.

Розмэри. Да… Я так думаю.

Альдо. Как это понять, я так думаю?

Розмэри (делая усилие). Думаю, потому что я… Это я тоже должна тебе рассказывать?

Альдо. Если тебе это поможет… Но если не хочешь…

Розмэри (решившись). Ладно… Только, прошу, не думай обо мне плохо.

Альдо. Я и не думаю плохо о тебе.

Розмэри. Как-то вечером в нашем доме отец устроил прием с кучей очень важных людей. Я сидела в углу. И на меня, как обычно, никто не обращал внимания. Кроме официантов, которые то и дело приставали ко мне с вопросом: не желаю ли я чего-нибудь?.. Потом я увидела знаменитую актрису, о которой все знали, что она спит с моим отцом. Здесь же крутились любовницы моих братьев. И я подумала: ну их всех к черту! Уеду! Возьму машину, поеду по ночным улицам и отдамся первому попавшемуся мужчине… Вернее, не первому, а случайному, но молодому, сильному, красивому… более красивому, чем мой отец и мои братья… и еще он должен быть обязательно умный, образованный, чтобы я могла с ним поговорить… А богатый он или бедный меня не интересовало… Ты не должен плохо думать обо мне.

Альдо. Я и не собираюсь.

Розмэри. Я так и сделала. Я вышла так, чтобы никто не заметил, да пусть даже и заметили, взяла машину и поехала по городу. Была ночь, на улицах никого. Я каталась час или два, не знаю точно. Потом я увидела одного типа, велела ему сесть в машину… к этому времени так устала, что потеряла всякий интерес… Я даже не посмотрела, молод ли он, красив ли… Он оказался, действительно, первый попавшийся. Я сказала ему: я хочу, чтобы ты переспал со мной… И он… я так толком и не поняла, что произошло дальше… Он начал больно лапать меня… Нет, я не хочу чтобы ты думал обо мне плохо!

Альдо. О, Господи, да не думаю я плохо!

Розмэри. И в эту минуту внезапно подъехала машина, в ней был наш садовник и один из телохранителей моего отца. Меня долго не было и их послали искать меня. И они нашли. Я ждала, что отец устроит мне жуткую сцену, но он, казалось, решил не реагировать на мою выходку. Однако неделю спустя он отвез меня в клинику! Думаю, это стало последней каплей… По правде говоря, я его понимаю! Ты не должен плохо думать о моих родителях…

Альдо. Ты мне уже это много раз говорила, но…

Розмэри. Прежде всего, мы были «единая семья»… Когда меня той ночью привезли домой, один из моих братьев сказал мне: ты о нас всех подумала? А что если из-за твоих выходок нашу семью начнут поливать грязью все газеты? Нашу семью, ты понял? Потому что мы с детства привыкли считать себя единым целым. Это то, о чем всегда говорил мой отец: поскольку мы у всех на виду, говорил он, наш девиз: один за всех и все за одного!

Альдо. В твоем случае, я бы не сказал, что…

Розмэри. Да, но только потому, что я… как бы это точнее сказать?.. Я нарушила основные принципы нашей семьи… не вписалась в нее, потому что, так же, как ты своему врачу, я могла бы сказать своему…

Альдо. Я не приспособлена к жизни.

Розмэри. Да. Именно так!

Долгая пауза.

Альдо. А у меня, в отличие от тебя… было много женщин… Тебя не будет шокировать, если я признаюсь, что я ходил к проституткам? Хотя, не думаю, что это сильно отличается от того, что делали мужчины твоего дома. Разница лишь в том, что мои женщины не были ни голливудскими дивами, ни даже звездами итальянского кино!.. Я тоже выбирался из дома поздно вечером и уходил с первой же… или второй, какую встречал на улицах…

Розмэри. Зачем ты это делал?

Альдо. А зачем это делают все мужчины? Я был молод, гормоны играли… а что проститутки, так лишь потому, что это не требовало от меня никаких обязательств. Не приведи Господь было влюбиться в кого-то!

Розмэри. Почему?

Альдо. Потому что, это уже была бы совсем другая история. Человек влюбляется, женится, производит на свет детей. Упаси Бог! Нет, нет и нет!.. Плодить детей в этом мире, которого не понимаешь и не знаешь даже, сможешь ли их вырастить. К тому же, ребенок может появиться на свет, скажем так, по ошибке. Как я! Нет, нет и еще раз нет! Это был ужас, который преследовал меня. Как только я чувствовал, как у меня возникает даже самое легкое чувство симпатии, желания касаться, смотреть в глаза, ласкать волосы… прочь, прочь, изыди сатана! Для чего тогда история, если она ничему не учит?… Красивая шлюха, ясная договоренность… и разбежались. Я знал тарифы всех проституток нашего города.

Пауза.

Розмэри. Как ты думаешь, женщина имеет право вести себя подобным образом?

Альдо. Не примеряй это на себя. Здесь вообще не играет никакой роли, мужчина ты или женщина. Я не хотел детей… я боялся искренних чувств, чтобы после ненароком ни попрать, ни растоптать их, не терзаться всю жизнь угрызениями совести из-за того, что отношения не сложились, и я ничего не смог с этим сделать. Мне хватало того, что я был вынужден расплачиваться за грехи моего отца по отношению ко мне. А уж отвечать за собственные грехи по отношению к собственному ребенку – нет уж, увольте! Дети – дело приматов или тех, кто не понимает своей ответственности перед детьми. А я понимал…

Розмэри. Не заводись. Успокойся. Все в прошлом…

Альдо. Ты права, извини. Я наговорил гадостей, я знаю. Иногда меня заносит, и я становлюсь циничным. А знаешь почему? Потому что в душе я ранимый и сентиментальный, и стараюсь не показывать этого. А потому порой впадаю в крайности. (Успокаивается, утирает пот со лба, улыбается С неожиданной искренностью). Вообще-то, я, наверное, люблю детей. Думаю, мне понравилось бы иметь сына…

Розмэри. Сына… В тот вечер…

Альдо. В какой.

Розмэри. Когда я сбежала из дома на машине…

Альдо (шутливо). Когда ты решила поиграть в блудницу?

Розмэри (с улыбкой). Прекрати.

Альдо. Прекращаю. Так что в тот вечер?..

Розмэри. Сына! Я хотела имеет сына! Не секса, не мужских ласк… Ничего из того, что делали отец, мать, братья. Сына! Господи, как я хотела, чтобы у меня был сын! Красивый, рослый, сильный, умный… как мои братья! И даже лучше: еще красивее, еще умнее. Я бы носила его, потом родила, он рос бы, как растут большие дубы в нашем парке… А однажды, я пришла бы к моему отцу и сказала: вот он! Это мой сын! Я его вырастила! Я! Потому что я не хочу отрываться от нашей семьи! Он будет достоин ее, вот увидишь! Он будет таким же, как Джо, как Джон, как Роберт! Ты не должен держать его вдали от всех, не должен стыдиться и прятать его! Полюби его, папа… и прости меня!.. (Тихо заплакала).

Альдо (едва сдерживается, чтобы не заплакать тоже). А после… когда я оказался в клинике, ситуация, как говорится, радикальным образом изменилась. Там не в кого было влюбляться, а интерес к шлюхам быстро сошел на нет.

Розмэри (приходя в себя). Чего бы я только не отдала, ради того, чтобы подойти к отцу и сказать: это мой сын… красивый, сильный, как твои сыновья… он даже лучше, чем они…

Альдо. Вот этого я бы на твоем месте не делал!

Розмэри. Ты не можешь меня понять!

Альдо. А ты сама понимаешь, какую судьбу ты уготовила бы своему сыну, а? Он будет таким, как Джо, как Джон, как Роберт! Твои слова? Ну и где они все? Где все твои братья?

Розмэри. А где ты?

Альдо. Причем тут я? Я не красавец, не силач, я никакой! И потом, я ничья-то жертва! В конце концов, я прожил прекрасную жизнь… спокойную, вне всяческих безумий, замкнувшись в себе, как в аквариуме… Различие между нашими отцами в том, что мой отец рисковал собой, своей жизнью ради других. Когда в него стреляли, мы с матерью примчались в Рим. Он был на краю смерти… в этом состоянии ему был не до меня… он думал о партии, о людях, о будущем, и подбадривал своих товарищей: спокойнее, не теряйте головы! Он сказал то же самое и мне, даже, по-моему, не узнав меня: сохраняй спокойствие, сказал он мне, не теряй головы. А я … у меня была такая голова, которую и потерять не жалко…

Розмэри (с легким вызовом). Ну, а мой отец?

Альдо. Твой отец… Твой отец посылал рисковать жизнью своих сыновей.

Розмэри. Ты говоришь о вещах, о которых понятия не имеешь.

Альдо. Твой отец напоминает мне Мамашу Кураж.

Розмэри. Кого?

Альдо. Мамашу Кураж. Есть такая пьеса… или точнее, героиня одной пьесы, которую я читал однажды. Бертольда Брехта. У Мамаши Кураж была повозка с товарами. С ней она передвигалась вместе с каким-то войском во время то ли тридцатилетней, то ли столетней войны, не важно. Продавала, покупала. Для нее война означала работу и заработок. На этом она вырастила трех детей: двух парней и одну девушку. Парни «красивые и сильные», а дочь глухонемая и слабоумная. Мамаша была уверена, что всем обязана войне. И боялась даже подумать, что однажды может наступить мир… А потом случилось так, что погиб сначала один, затем второй сын, и наконец, глухонемая дочь. Война забрала всех ее детей.

Розмэри. Какое отношение это имеет к моему отцу!

Альдо. Я полагаю, он тоже не задумывался, чем все может кончится… он был убежден в том, что все в его кармане: богатство, успех, власть… А тем временем его сыновья… один за другим… как у Мамаши Кураж…

Розмэри. За исключением слабоумной дочери…

Альдо. … и без смягчающих вину обстоятельств, как у Мамаши Кураж.

Розмэри. Тебе не дано понять, какие амбиции может иметь отец по отношению к собственным сыновьям!

Альдо. Боже, спаси и сохрани нас от подобных амбиций, если они приносят такие результаты! Хорошо, что у моего их не было.

Розмэри. Зато имена моих братьев вошли в историю! Я горжусь ими! А вот твое…

Альдо. Да, моего имени нет ни в какой истории, и нет никого на свете, кто гордился бы мной. Это справедливо! Как и то, что это я, на самом деле, горжусь своим отцом! Но видишь ли? Если бы не было твоего отца… с его амбициями и с его деньгами… твой брат никогда не стал бы президентом Соединенных Штатов. Им бы обязательно стал кто-то другой. У страны доложен быть президент, так записано в Конституции. Но если бы мой отец не делал того, что делал: сражался, сидел по тюрьмам, страдал за свои идеалы… то дело, которому он себя посвятил: свобода, братство, равенство, не победило бы…

Розмари. А оно разве победило?

Альдо. Пока нет. Но оно победит. Непременно. Улавливаешь разницу?

Розмэри. Нет.

Альдо. Разница в том, что если мой отец жертвовал собой, то твой, в результате, пожертвовал тремя детьми… четырьмя, если считать тебя…

Розмэри. Меня не трогай, пожалуйста.

Альдо (продолжая). …и все ради того, чтобы сделать то, что в любом случае могли сделать другие. Чистая математика! А моего отца, если и можно упрекнуть в том, что он немного запустил своего сына, то исключительно ради дела, которое вместо него не смог бы сделать никто.

Розмэри. И у него получилось?

Альдо. Получилось что?

Розмэри. Построить тот мир, о котором ты говоришь? С господством свободы, равенства, братства…

Альдо. Нет, но он заставил человечество сделать шаг вперед. Небольшой, согласен. Даже очень маленький. Но это лучше, чем никакой. Здесь-то и зарыта собака: если бы идеи моего отца, скажем так, победили… реально… раз и навсегда победили во всем мире, твои братья были бы живы! Твой отец, даже побеждая, просто бы сбросил карты со стола! Победа здесь и сейчас, а не там и неизвестно когда…

Розмэри. У меня голова разболелась от всего, что ты тут наговорил.

Альдо. Прости! Со мной порой такое случается, говорю и говорю. Хотя болтливость совсем не в моем характере. По сути своей я человек необщительный… скорее, молчун. Я знаю это за собой, знаю, что нехорошо быть таким, и стараюсь походить на нормальных людей… но иногда, как видишь, перебираю.

Розмэри. У нас есть что-нибудь от головной боли?

Альдо. Сейчас посмотрю. (Идет к шкафчику, открывает, перебирает лекарства, находит нужное, наливает в стакан воду, бросает в него таблетку, затем протягивает стакан ей). И чтобы закончить тему, скажу: на самом деле, я никогда не чувствовал себя жертвой. Мысль об этом ни разу не посещала меня. Я прожил безмятежную жизнь. Сначала рядом с моей матерью

до самой ее смерти… потом в клинике… в пансионе, ни разу не покидая его и никогда не работая, потому что я ничего не умею делать. А после, когда умер и мой отец, я подумал: вот, теперь я в полном порядке, теперь мне вообще больше не о чем думать. Я полностью свободен!

Розмэри. У тебя не было других родственников?

Альдо. Нет.

Розмэри. А твоя сестра?

Альдо. Какая сестра?

Розмэри. Та, которая иногда приходила навещать тебя?

Альдо пристально смотрит на нее.

Альдо. Ах, вот ты о ком! Я должен был ждать этого! Коварные вы все-таки существа, женщины! Сидите в уголке кроткие, мирные, словно луна в нежной ночи… Но едва разговор вам не нравится, у вас сразу же начинает болеть голова, а если, что не так, сразу неожиданно: плюм! будто серной кислотой в физиономию!

Розмэри пытается возразить, но это не останавливает Альдо.

Как только я заговорил о твоем отце и его актрисах, ты сразу, раз, и перевела стрелки на развод моих родителей, что вообще не имело отношения к теме разговора. И теперь задаешь глупый вопрос, только для того, чтобы смутить меня… Нет у меня сестер и никогда не было!

Розмэри молчит.

Поняла? Я сказал тебе, что у меня нет никакой сестры!

Розмэри молчит.

А та, что несколько раз приходила меня навестить, не была ни дочерью моего отца, ни дочерью моей матери. Тогда, скажи мне, с какой стати она должна считаться моей сестрой!

Розмэри молчит. Альдо фыркает, нервно, вытирает пот со лба. Он не знает, как вести себя дальше.

Я… я иду спать. Спокойной ночи.

Розмэри. Спокойной ночи.

Альдо уходит по лестнице на антресоль.

Розмэри проводив его взглядом, встает, идет к кукле, берет ее на руки, садится в кресло и начинает причесывать куклу, поправлять ей платье, словно это ребенок, которого нужно уложить в кроватку.

Альдо вновь спускается по лестнице, смиренный, словно ощущает вину за что-то. Останавливается за спиной Розмэри.

Розмэри. Извини меня.

Альдо. Тебе не за что извиняться. Ты права. Я… прицепился к словам и истолковал их так, как было удобно мне. Такое часто случается во время споров… особенно, когда споришь с самим собой. Моя сестра… та, что иногда навещала меня… она, на самом деле, мне не сестра… Хотя, в какой-то степени, ее можно называть родственницей. Признаюсь, мне было даже приятно, когда она приходила… я был совсем один на этом свете… несчастный горемыка, одинокое человеческое существо… Зато когда она приходила, я мог переложить вину за все это на нее. «Если я такой, какой есть, это потому что ты такая! Ты в этом виновата! Понимаешь, ты! И зачем ты приходишь ко мне? Сиди у себя дома! Мне ничего не надо! Единственное, что мне хочется, чтобы тебя вообще не было!» Но все это ерунда: никакой ее вины в том, что случилось со мной, не было. Я это я знаю наверняка. Знаешь, кто она была? Дочь рабочего, коммуниста, погибшего во время демонстрации. Он вышел на площадь со своими товарищами. Для этого у них было тысячи причин. Их решимость наводила страх на тех, у кого нечистая совесть. И они отдали полиции приказ стрелять. Погибло одиннадцать человек, и среди них отец этой женщины, которая тогда была еще девчонкой. Вероятно, и у других погибших остались дети, но речь не о них, а о ней. Все потому, что моему отцу, секретарю компартии и его новой жене, она тоже занимала высокий пост в партии, пришла в голову мысль сделать красивый жест. Они взяли эту девочку, которую преждже ни разу не видели, и удочерили! Здорово, правда? Твой отец мог бы поступить так? Коммунист он или не коммунист, во внимание не берем. А мой смог! Он подумал: у них с этой женщиной уже не тот возраст, чтобы заводить своих детей, а ребенка в доме иметь хочется, сделаю-ка я символический жест, все попадет в газеты, и, глядишь, моя репутацию в глазах партии поправится! Она серьезно пошатнулась после этой историей, когда он бросил в Москве жену с полоумным сыном. И не просто жену – боевую подругу по многим баталиям. Пришлось оправдываться перед партией. А партия оправдание принять приняла, но не простила! А тут мой отец, лидер партии удочеряет ребенка скромного рабочего, павшего от пули церберов плутократическо-фашистской власти. Должен ведь он иметь полноценную семью! И вот однажды я беру в руки газету… я это хорошо помню, потому что это была последняя газета в жизни, которую я брал в руки… и вижу фото счастливой семейки! Мой отец, его новая жена и девочка. Примерно такого же возраста, как я тогда в Москве. Кстати, моих фотографий с отцом и матерью у меня нет и никогда не было. Мы не снимались вместе ни в Москве, ни в каком другом месте. Я помню, что тогда пролил кофе, так меня трясло. Это был единственный раз в моей жизни, когда я назвал своего отца засранцем. Я смотрел на его сияющую физиономию на газетной фотографии, на его новую жену с ребенком на руках и кричал: «Нет, черт тебя подери! Я молча переносил твои постоянные длительные отлучки и короткие наезды! Я прощал тебе и страх за твою жизнь в Испании и в сталинской России, и необходимость все время скрываться, и фальшивые фамилии, и даже то, что ты бросил мою мать, а вместе с ней меня! Но сейчас, когда у тебя есть все то, что ты хотел, ты дома, в Риме, твое имя на слуху, тебя знают в лицо, миллионы людей смотрят на тебя, как на бога, ты лучший в том и лучший в этом, и твои противники до дрожи боятся тебя, а когда они пытаются уничтожить тебя, а ты не умираешь, ты становишься еще страшнее для них, настолько, что они от страха дерьмом исходят… но если тебе и этого мало, и ты привел в дом сироту, то ли, чтобы компенсировать потерю сына, то ли, чтоб, и правда, заиметь полноценную семью, и ты сделал это, то ты засранец, вот ты кто, и твой красивый гребаный жест – полное дерьмо!»

Розмэри безучастно смотрит прямо перед собой.

Альдо достает из кармана пузырек, высыпает из него несколько таблеток в ладонь, берет стакан воды, стоящий на столике перед Розмэри, некоторое время смотрит на таблетки, затем решительно бросает их в мусорную корзину, за ними пузырек. Успокаивается, пьет воду. Другим тоном:

Обычно я не употребляю непристойных выражений. Мне трудно произносить их. Тем не менее, они существуют, и выполняют определенную функцию. Разумеется, ими не стоит злоупотреблять, но не из-за внешней благопристойности, а потому, что тех, кто через каждые два слова говорит: твою мать! и тех, кто постоянно вставляет выражения типа: ведь правда? или: ты меня понимаешь? роднит убогость языка, отсутствие фантазии в подборе слов и просто не умение выразить свои мысли. Как бы то ни было, бывают ситуации, когда непристойность выражает именно то, что ты хотел сказать, и в этом случае не может быть заменено любым другим словосочетанием, будь оно даже трижды…

Звонит телефон.

Это должно быть тебя. Я закончил.

Розмэри встает, подходит к телефону, медленно поднимает трубку, слушает, молча кивая, кладет рубку. Возвращается на диван, берет куклу, прижимает ее к груди.

Пауза.

Альдо ждет.

Альдо. Твоя очередь говорить.

Розмэри (морщится, словно от боли). Не сейчас, прошу тебя… Давай завтра…

Альдо. Я же сказал, что я закончил! Дело за тобой! Или я должен оставаться здесь вечно, ожидая, когда мисс соблаговолит…

Розмэри. Прошу тебя, потерпи… Тебе тоже было трудно говорить, разве нет? Ты даже пытался уйти, поднимался к себе наверх… Вспомни, как ты вел себя вчера… а когда вернулся, я была вынуждена попросить у тебя прощения… Иначе ты никогда не закончил бы…

Альдо (берет ее за руку). Не надо заговаривать мне зубы!.. Я тебе рассказал все, что должен был? Рассказал! Теперь твоя очередь. Так что, говори!.. Я что, должен клещами вырывать слова из твоего рта?.. (Яростно трясет ее, она вырывается, и плачет. Он нежно обнимает ее, ожидая, когда она успокоится, теперь ласково). Ну же, Розмэри, давай… сделай это… сделай это ради себя… Начни, а дальше все пойдет, как по маслу, вот увидишь… (Подсказывая ей). «Меня никто ни о чем не просил…»

Розмэри (делая над собой усилие). Меня никто ни о чем не просил. Только объяснили, что я должна подписать одну бумагу… я была уже совершеннолетняя, и мое мнение значило столько же, сколько и мнение других членов семьи… речь шла о моем согласии на операцию. Причем говорилось об операции по стерилизации, а вовсе не об операции на мозге! Я не знаю, как они это сделали. Видимо, как обычно, это сделали деньги моего отца. Ради семьи он не сдерживал себя в расходах! А он, как сказал мой брат, как огня боялся, что мы могли оказаться в лапах журналистов. Я его понимаю. Хотя я уверена, что если бы была необходимость, ради меня мой отец пожертвовал бы даже моими братьями. Но такой необходимости не было. Все было абсолютно наоборот. Согласно семейному девизу: один за всех, все за одного. Так что, несколько дней спустя после той злополучной ночи, меня отвезли в клинику. Вспоминая позже свой отъезд из дома, я поняла, почему братья, мама и даже слуги как-то странно прощались со мной… вроде бы, как обычно, но будто сдерживаясь, чтобы не расплакаться…

Пауза.

Кажется, у нее больше нет сил продолжать.

Альдо (раздражаясь, но сдерживая себя). «В клинике меня передали врачам…»

Розмэри. В клинике меня передали врачам. (Протягивает куклу Альдо). А день или два спустя, я тогда не знала, с какой целью, приехал профессор, то ли из Австралии, то ли из Южной Африки. Очень вежливый, воспитанный. Он принялся задавать мне вопросы… это были, скорее, не вопросы, а легкая беседа. Он интересовался мной, моей жизнью, моими мыслями. Потом просмотрел бумаги, которые подготовили для него врачи клиники. В какой-то момент появился мой отец. Мне сделали укол. Это просто успокаивающее, сказал мне профессор, я делаю его даже детям. Мой отец был бледен и его рука, которой он гладил меня, слегка дрожала… до меня это дошло позже, когда я вспоминала об этом… или нет, может быть, это дошло до меня только сейчас. Все было предопределено, как всегда, когда отец принимал решение, особенно если это касалось блага семьи. Потом он отвел профессора в сторону, видимо, думал, что под действием успокоительного я уже не в состоянии соображать… и сказал ему: я очень прошу вас, профессор, только аккуратнее, ни больше, чем необходимо…

Розмэри. Не беспокойтесь, мы хорошо умеем делать нашу работу, и я прекрасно понимаю, в чем проблема, ответил профессор. И они вскрыли мне голову, словно перед ними была кукла. (Объектом «операции» станет кукла, которую Розмэри держит крепко-крепко) … Чем-то похожим на карандаш профессор прикасался к моему мозгу то там, то здесь, и спрашивал, чувствую ли я что-нибудь и если да, то, что я чувствую. Потом я услышала, как он сказал…

«Профессор». Скальпель… Мисс, вы знаете молитву Отче наш?

«Кукла». Да.

«Профессор». Прочтите ее.

«Кукла». Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; Да приидет Царствие Твое; да будет…

«Профессор». Достаточно, спасибо.

Розмэри. И вдруг я почувствовала, как совсем не больно… то ли что-то вонзили мне в мозг, то ли отрезали от него кусочек…

«Профессор» (будто подсказывая). Отче наш…

«Кукла». Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; Да…

«Профессор». Хватит, спасибо.

Розмэри (берет руку куклы). Медсестра меня держала за руку, а профессор резал и резал… и его голос становился все глуше, мне было все труднее понимать, что он говорит…

«Профессор» (опять подсказывает). Отче наш…

На этот раз кукла не отвечает.

Мисс!.. Отче наш… Попробуйте прочитать Отче наш…

«Кукла». Отче наш, сущий на небесах… да будет благословенно лоно твое… а когда ты вернешься из Парижа… приходи посмотреть на моего сына… передай привет Джону… и да будет воля твоя… сейчас и в час нашего последнего ужина… Кто это поджег простыню?..

«Профессор». Спасибо, достаточно. (Показывает ей руку). Что это?

«Кукла». Это бабочка.

«Профессор» покатывает ей три пальца.

«Профессор». Сколько их?

«Кукла» (смеясь слегка развязно). Они все мертвые… ты что, не видишь, придурок?

«Профессор». Достаточно. (Другим тоном). Все в порядке. Закрывайте и сшивайте. Интубацию и морфин.

Долгая пауза. Розмэри прижимает куклу к груди. Пауза длится столько, сколько нужно, чтобы персонажи пришли в себя после этой сцены.

Альдо выглядывает в окно.

Альдо. Какой красивый закат. Облака бегут… Скоро ветер прогонит их совсем и ночь будет ясной. (Подходит к Розмэри). Устала?

Розмэри. Да.

Альдо. Но, признайся, тебе стало легче.

Розмэри. Да… намного.

Альдо. И ты чувствуешь себя свободной. Как в тот день.

Розмэри. Да, как тогда.

Альдо. Это значит, что скоро мы можем уходить. Откроем окно? (Распахивает окно). Слушай… Слышишь, как приближается весна. Еще немного и луга покроются цветами… А потом придет лето…

Розмэри. Я хотела сказать… мне было хорошо с тобой.

Альдо. А мне с тобой.

Розмэри. А что будет дальше?

Альдо. Ничего. А что бы ты хотела? (Садится на диван). Иди ко мне.

Розмэри становится на колени на диван рядом с Альдо, потом кладет голову на его колени.

Дальше станет темно… и мы заснем… наконец-то, без страха.

Розмэри. А потом?

Альдо. А потом… можно мы будем рассказывать друг другу разные истории.

Розмэри. А можешь рассказать мне какую-нибудь прямо сейчас.

Альдо (размышляя). Какую-нибудь… какую-нибудь… сейчас подумаю… Вот эту. (На два голоса). Ты и я проснемся завтра утром и скажем друг другу: Привет, дорогой!.. Привет, дорогая! Ты хорошо спала?.. Я сейчас приготовлю тебе кофе!.. Не успеешь, я уже убегаю, у меня встреча в девять утра… Оденься потеплее, сегодня холодно… А ты не забудь о детях… Я приеду на вокзал в шесть и заберу их… А вечером я отвезу тебя куда-нибудь побезумствовать!

Розмэри смеется.

Или же мы спрячемся в шкаф, на несколько веков или несколько тысячелетий… и в один прекрасный день, неожиданно, «возродимся»… Я может быть буду спортсменом, чемпионом, с кучей денег…

Розмэри. О нет, только никаких денег!

Альдо. Да-да, не возражай. С деньгами лучше. А ты будешь бедной… серой мышкой, секретаршей в жалкой фирмёшке, но я влюблюсь в тебя, и мы поженимся.

Розмэри. А помнишь, в тот день, когда мы появились здесь, ты сказал мне поговорку твоей страны?.. Браки совершаются…

Альдо. … на небесах.

Розмэри. К нам это тоже может иметь отношение?

Альдо. Наверное.

Розмэри. А если так, то почему Бог не мог поженить нас немного раньше?

Альдо. Ну… существуют пределы и его всемогуществу. Он и так сделал почти невозможное. Ты не считаешь, что мы были очень-очень далеки друг от друга? Найти и свести нас – это, действительно, гигантский труд… даже для Бога. Теперь мы вместе, и нужно уметь довольствоваться этим.

Розмэри. Мы с тобой никогда не занимались любовью.

Альдо. Я помню. Очевидно, в этом не было необходимости.

Розмэри. Будь мы герои фильма, это бы случилось.

Альдо. Когда станем ими, так и сделаем.

Розмэри. Хочется спать.

Альдо. Поспи.

Розмэри. Послушай, а ты не мог бы спеть мне колыбельную?

Альдо. Колыбельную?!

Розмэри. Ну да, мне было бы приятно.

Альдо. Как те, что тебе пела твоя мать?

Розмэри. Няня, если быть точной.

Альдо. Но я… я не знаю ни одной колыбельной! У меня не было нянек!.. Хотя подожди… да-да, однажды… я плохо помню… мне это рассказали, когда я уже вырос. Я был совсем маленький и не хотел засыпать, и тогда мой отец взял меня на руки и – так мне рассказывали – и попробовал спеть что-нибудь, чтобы я заснул. Но и он тоже не знал ни одной колыбельной. И тогда он спел… на ритм колыбельной… это семь восьмых, если тебе интересно… он, бедняга, спел мне ту песню, которую знал… Он спел мне Интернационал…

Розмэри. Интернационал? А что это за песня?

Альдо. Уж точно не колыбельная. Слова и всё совсем другое. Это главный революционный гимн. Не думаю, что он звучал когда-нибудь в твоем доме…

Розмэри. Ты мне ее споешь?

Альдо. Интернационал?!

Розмэри. Колыбельную…

Альдо. Если только без слов, ладно?

Розмэри. Давай только мелодию. Так: «ммммм».

Альдо. Хорошо. Попробую. На семь восьмых.

Розмэри поудобнее устраивается в его объятьях.

Альдо, медленно баюкая Розмэри, запел Интернационал на семь восьмых, превратив его в колыбельную. Поет сначала с закрытым ртом. Потом добавляет слова типа: нинана-нанана, нинана….

Розмэри засыпает.

Пение продолжается еще некоторое время, понемногу затихая, пока Альдо не засыпает сам.

Мелодию подхватывает скрипка. Сначала робко и едва слышно, затем все громче и увереннее, пока свет не погаснет.

Конец

Постскриптум

Театральная работа в принципе не нуждается ни в каких-либо пояснениях и какой-либо дополнительной информации.

Когда вы смотрите «Ромео и Джульетту», вам вовсе не обязательно знать что-то об Италии XV века: есть две враждующих семьи, и два юных существа, которые любят друг друга, несмотря на ненависть, разделяющих их семьи. Вот и все. И этой драматической ситуации достаточно. Если вы, к тому же еще и знаток этого периода итальянской истории, это пойдет вам только на пользу, но не является обязательным и необходимым условием для понимания происходящего в пьесе и на сцене.

Сказанное относится и к пьесе «Во имя Отца». Здесь тоже два человека, Альдо и Розмэри, встречаются в своего рода «прихожей вечности, чистилище». Очевидно, что они завершили свой земной путь, и для того, чтобы достичь Вечного Покоя, который обещают человеку все религии, они должны «очиститься, освободиться» от груза прожитых лет, рассказывая друг другу собственные истории. Словно исповедуясь перед священником или психоаналитиком.

Первое, что отмечает зритель, что оба героя принадлежат к противоположным полюсам социальной лестницы. Она – дочь могущественного человека, столпа мира силы и денег, он – сын нищего революционера, который борется с этим миром, и долгое время вынужден жить политэмигрантом. Упрощая, можно сказать: она «капиталистка», он «коммунист». То есть, еще более разделенные между собой, чем Джульетта и Ромео.

Второе, что начинает понимать зритель: есть нечто объединяющее героев пьесы – оба они являются жертвами амбиций своих родителей. Несмотря на абсолютную противоположность идеалов и целей отцов, оба героя оказываются принесенными в жертву на алтарь этих идеалов, оба самым жестоким образом испытали на себе последствия отцовского фанатизма. И в этом, на мой взгляд, главный мессидж пьесы и спектакля.

И тот очевидный факт, что в жизни оба героя диаметрально далеки друг от друга, лишь усугубляет тяжесть цены, которую дети должны платить за амбиции своих отцов – благородные или пошлые, идеальные или приземленные, божественные или дьявольские.

Рассказанная со сцены история завершается «счастливым концом», как в «розовых» голливудских фильмах. Альдо и Розмэри находят много общего в своей судьбе, обнаруживают, что созданы друг для друга.

Все это мне кажется достаточно очевидным и не нуждающемся в пояснениях.

Мне могут заметить, что история Розмэри – это рассказ о семье Кеннеди и ее драматической и трагической судьбе, и было бы неплохо дать каким-то образом побольше дополнительной информации, с ней связанной. Может быть. Но, на мой взгляд, уже те факты, которые упоминает Розмэри, настолько повсеместно известны, что зрителю не требуются других сведений, для понимания о ком и о чем идет речь. Что касается Альдо, здесь другое дело:

Альдо – персона реально существовавшая. Он сын лидера Итальянской компартии прошлого века, Пальмиро Тольятти, эмигрировавшего в Советский Союз во время господства в Италии фашистов. Тольятти являлся одним из главных действующих лиц итальянской и европейской жизни 50-х годов.

Все факты, которые приводятся в пьесе, абсолютно к месту. И не имеет никакого значения, правдива ли рассказанная история, как в случае с Альдо, или выдумана, в случае с Розмэри. Этот нюанс, повторяю, зритель может спокойно игнорировать, поскольку он не добавляет драматичности истории рассказанной в пьесе и на сцене.

Сенатор Фокс

Действующие лица

Витторио Эммануэле Фокс

Бьянка Мария Фокс, его жена

Мария Виттория Фокс, его дочь

Джакомо Коломбо

Адвокат Акуила

Сенатор Орси

Падре Гатти

Все события происходят в саду дома Фокса, в течение двадцати четырех часов: с вечера воскресенья, в которое проходят выбор в парламент, до вечера понедельника.

Действие первое

Сад на склоне холма. Виднеется веранда виллы, которой принадлежит сад.

Под деревьями несколько белых садовых кресел, шезлонг и диван-качалка. Тут же стол, заваленный папками и бумагами, сегодня, должно быть, он используется в качестве письменного.

Вечер, но летнее небо еще светлое.

Секретарь доктора Фокса ДЖАКОМО ходит вокруг стола, приводя в порядок лежащие на нем бумаги. Это молодой человек лет двадцати пяти – тридцати, здоровый умом и телом, на нем безукоризненный костюм, подобающий высококлассному секретарю.

АДВОКАТ АКУИЛА, мужчина лет пятидесяти, полный, одетый с вызывающей изысканностью, поднимается на холм сбоку от виллы стороны, тяжело дыша.

Адвокат Акуила. Доктор Фокс?..

Джакомо. Тсс!..

Адвокат Акуила. Спит?

Джакомо. Отдыхает.

Пауза. Адвокат Акуила утирает пот.

Адвокат Акуила. Я пришел поздравить его.

Джакомо. Поговорить о веревке в доме повешенного?

Адвокат Акуила. Почему вы так говорите?

Джакомо. А как я должен говорить? Несчастного человека вырывают из его дома, из его города, из средоточия всех его интересов, и выбрасывают вон, словно старую уже ни на что не годную тряпку!..

Адвокат Акуила. Но друг мой!.. Можно подумать, что его депортируют в Сибирь! Доктор Фокс – кандидат в члены Сената! А если учесть, что в таком избирательном округе, где наша партия контролирует шестьдесят пять процентов голосов, кандидат в члены Сената – уже значит сенатор!

Джакомо. Адвокат Акуила, вам хорошо известно, что когда кого-нибудь желают убрать с дороги, один из способов сделать это – продвинуть его по карьерной лестнице, превратить в забальзамированное чучело, вроде фараона.

Адвокат Акуила. Но кресло в Сенате – это ни синекура и не гробница. Это высокое положение, позволяющее вершить масштабные дела, это могущественные связи на самом высшем уровне…

Джакомо. В его-то состоянии здоровья?..

Пауза.

Адвокат Акуила. Значит, это правда?

Джакомо. Что?

Адвокат Акуила. Что его здоровье заставляет желать лучшего. Со мной вы можете быть откровенным. Я – друг.

Джакомо. Он… У него небольшое недомогание.

Адвокат Акуила. Небольшое недомогание… но это ни о чем не говорит. У него что, мигрень?

Джакомо. Скажем так… функциональное расстройство.

Адвокат Акуила. Какого рода? Ноги отказали? Простата?..

Джакомо. Кровообращение.

Адвокат Акуила. Вы не откровенны с мной. Кровообращение… Варикоз, что ли? Или юношеские прыщи?

Джакомо. Сердце.

Адвокат Акуила. Инфаркт?!.. Инфаркт, я понял! Почему так и не сказать? Повторяю, я – друг.

Джакомо. Инфаркт… слишком сильно сказано…

Адвокат Акуила. Ага, имеется в виду один из приступов, которые случаются в определенном возрасте. Мне тоже на прошлой неделе после четырех совещаний кряду стало плохо. Приступ. Приступ – это предупреждение. Предупрежденный – уже наполовину спасенный. Значит надо нажать на тормоза. И в то время, как другие несутся в пропасть, он подходит к пропасти намного позже. Прописная истина.

Джакомо. К сожалению, здесь другой случай.

Адвокат Акуила. Ах, даже так? (Пауза). Доктор Коломбо, мы можем поговорить откровенно? Вы молоды, полны сил. Вы не можете не задумываться о своем будущем. О том дне, когда, возможно, доктор Фокс…

Джакомо. Моя занятие – политика.

Адвокат Акуила. Вот именно! И вам должно быть известно, что когда выбираешь автобус, а этот автобус ошибается маршрутом или вовсе останавливается, не так просто спрыгнуть с него вовремя.

Джакомо. Не в моих правилах сидеть одним задом на двух стульях.

Адвокат Акуила. В таком случае не говорите, что политика – ваше занятие. (Пауза). Вы что, обиделись?.. Я же ничего такого не сказал. Только что… гипотетически… доктор Фокс однажды с неизбежностью должен будет покинуть нас, и вам придется самому позаботиться о себе.

Джакомо. Обязательно. Как только такой день придет.

Адвокат Акуила. А если в такой день я буду испытывать потребность в энергичном, умном, компетентном, опытном и надежном сотруднике?.. Вы заметили, дорогой Коломбо, я нарисовал ваш портрет?

Джакомо. Почему бы и нет.

Адвокат Акуила. Значит да?

Джакомо. Я не сказал да, я сказал: почему бы и нет.

Адвокат Акуила. Совершенно верно. Именно это вы и сказали. Но разве существует причина, почему бы вы сказали мне нет? Ее не существует. Следовательно, да.

Джакомо. Но я же ничего о вас не знаю, адвокат Акуила!

Адвокат Акуила. Моя жена всегда твердила: всякий раз, нанимая горничную, спрашивай у нее рекомендации. Постараюсь предъявить вам мои. Я не могу сказать, что я так же влиятелен, как и доктор Фокс. Я не контролирую Торговую палату и сберегательные кассы, не стою у руля реализации планов реконструкции, не руковожу распределением лицензий на импорт мясной продукции, не регулирую трансакции ряда банков… Однако и у меня есть, так сказать, свой «маленький свечной заводик».

Джакомо. Например?

Адвокат Акуила (с плутовской усмешкой). Не рано ли?

Джакомо. Но вы сами пожелали представить мне свои рекомендации.

Адвокат Акуила (доверительно, с гордостью). Сеть бензоколонок!

Джакомо (с восхищением). Неплохо! Сегодня нефть свята и всемогуща. (Протягивает ему руку). А бензохранилища?

Адвокат Акуила. Само собой разумеется! (Пожимает его руку и притягивает к себе). То, что мне от вас понадобится, – официальное вступление в должность. Вы меня понимаете? Я назначу вас своим региональным директором… И это произойдет прежде, чем он отправится отсюда. В Сенат или… к Господу Богу… Мы должны сделать все, чтобы помешать прибрать к рукам все лакомые куски сенатору Орси и падре Гатти… Интриганы, политиканы, коррупционеры! Они плевать хотели на общественный интерес! Они заботятся лишь о своей выгоде, своей и своих родственников!.. Так я могу рассчитывать на вашу поддержку?

Джакомо. Моя поддержка мало что значит. Вот если бы вы заручились его поддержкой!..

Адвокат Акуила. А как? Что вы мне посоветуете?

Джакомо. Вспомните, как это делается в комедиях, когда стремятся заполучить наследство старого дядюшки! Лесть, внимание, подношения…

Адвокат Акуила. То есть?

Джакомо. Уступите ему кусочек вашего феода. Уступите ему небольшую часть вашего влияния. Привлеките к участию в прибылях вашего «маленького свечного заводика». Для вас не такая уж и большая потеря, зато это удачные инвестиции.

Пауза. И вновь рукопожатие, скрепляющее договоренность. Довольный Акуила поворачивается в сторону спящего на диване-качалке ФОКСА.

Адвокат Акуила (зовет). Сенатор Фокс!..

Фокс (медленно просыпаясь, словно выныривая из бездны, слабым голосом). Кто меня зовет?..

Адвокат Акуила (улыбаясь, громко, как говорят с плохо соображающими людьми). Это я, дорогой друг, адвокат Акуила!

Фокс (как прежде). Адвокат Акуила?..

Адвокат Акуила. Адвокат Акуила, собственной персоной, вы меня узнаете?

Фокс. Адвокат Акуила?..

Адвокат Акуила. Как дела, дорогой друг? Как вы себя чувствуете?

Фокс (еле ворочая языком). Прекрасно… я себя чувствую прекрасно, спасибо… А почему вы меня спрашиваете, как я себя чувствую?..

Адвокат Акуила. Потому что меня беспокоит ваше здоровье!

Фокс делает усилие, пытаясь подняться, но падает на диван. Адвокат Акуила помогает ему сесть.

Осторожнее, доктор Фокс, не надо резких движений!

Фокс. Но я… я превосходно себя чувствую…

Адвокат Акуила. Конечно, конечно. Это видно. Но как говорит пословица, осторожность еще никому не вредила!.. Я пришел чтобы обсудить с вами одно дело…

Джакомо. Лучше его не беспокоить. Вы же видите, в каком он состоянии.

Адвокат Акуила. Да-да. Я буду краток. (Берет кресло, ставит его рядом с диваном, на котором сидит Фокс, и начинает речь, тщательно выговаривая слова, как разговаривают с теми, кто плохо соображает). Итак, дорогой друг. Вам ведь известно, что я занимаюсь лицензиями на бензоколонки…

Фокс. Бензоколонки?..

Адвокат Акуила. Эту обязанность я всегда исполнял и исполняю исключительно в общественных интересах…

Фокс. Общественный интерес, да… я слышал об этом…

Адвокат Акуила. Но эта моя бескорыстная деятельность… пусть вам не покажется это странным… постоянно вызывает зависть и происки моих врагов…

Фокс. Врагов?..

Адвокат Акуила. Да-да, врагов, сенатора Орси и падре Гатти… Они стремятся наложить лапу на мой бизнес, чтобы использовать его в грязных личных интересах своей камарильи… И вот мне пришло в голову, а что если бы вы занялись этим бизнесом совместно со мной… имея целью, конечно же, в первую очередь, интересы общества…

Фокс (отсутствующим тоном). Ах, спасибо… Как это прекрасно – бензоколонки… Это могло бы меня заинтересовать… Но я скоро переезжаю в Рим…

Адвокат Акуила. Да, но ваш авторитет ведь не переезжает!

Фокс. Необыкновенный жест… редкий по щедрости… даже не знаю, чем бы я мог вам ответить…

Адвокат Акуила. Пока достаточно вашего имени. Мне надо только знать, заинтересовало ли вас мое предложение. Об остальном мы поговорим позже. Обязательно поговорим, не торопясь, когда вы, дорогой друг, полностью придете в себя. (Встает, обращаясь к. Джакомо). Я полагаюсь на вас, доктор Коломбо. Вместе мы совершим великие дела! Контроль за планом развития сети бензоколонок – вы понимаете, что это значит? Все конкуренты, сами знаете, где! (Фоксу). Адью, дорогой мой! До скорого!.. (Исчезает).

Фокс (бодрым голосом. Видно, что он, действительно, в прекрасной форме). Болван! (Джакомо). Немного виски, будьте добры!.. «Мой дорогой друг, это я, вы меня узнаете?» Они считают, что я уже труп! И чтобы не терять время в ожидании похорон, решили спихнуть меня в Сенат. То же кладбище, только вид сбоку! В Риме, со всеми почестям, лишь бы не путался под ногами! Точно как термиты… едва их королева делает последний вздох, они тут как тут, чтобы отхватить от нее свой кусок!

Джакомо (достает из тумбы стола бутылку виски, наполняет стакан, подает Фоксу). Но на всякий случай каждый несет ей свою дань.

Фокс. Бензоколонки, что ли? Это мелочь… А вот его махинации с нефтяными компаниями, о которых он, видно, запамятовал…

Джакомо. Ничего, мы заставим его вспомнить. Между тем, вам звонил сенатор Орси. Его кормушка – сахарные заводы. И встречные интересы с кредитными институтами.

Фокс. Тоже мелочи. Империя сенатора Орси гораздо шире!

Джакомо. Попробуем расколоть и его.

Фокс поднимается, ставит стакан, берет из ящика стола эспандер и начинает делать упражнения. Джакомо подходит и отбирает экспандер.

Еще не время, доктор Фокс.

Фокс. Но я, действительно, прекрасно себя чувствую. Прошло уже три месяца!

Джакомо. Вот именно. Всего три месяца.

Пауза.

Фокс. Скажите мне, дорогой Коломбо… Вот вы уже шесть лет мой секретарь, моя правая рука, можно сказать, мое альтер эго. Чему-то научились, что-то переняли. Но я не строю никаких иллюзий. Вы, как и все… и это нормально… ожидаете, что я умру, чтобы после подобрать как можно больше крошек с этого пирога, моей небольшой империи. Но вам также известно, я вас всегда этому учил, что тонущий корабль надо покидать вовремя…

Джакомо. …да, чтобы он не утянул тебя в бездну…

Фокс. Так вот, что заставляет вас думать, что еще не пришел момент покинуть этот корабль? Не чувство же благодарности?

Джакомо. Мое шестое чувство… Оно советует мне подождать еще немного.

Фокс (берет из ящика стола гантели). Стало быть, пока я вас вижу на моем корабле, я могу быть спокоен?

Джакомо. С политической точки зрения, да. (Отнимает гантели). Что касается коронарных сосудов, то лучше все же следовать рекомендациям врачей: до пятидесяти – теннис, до шестидесяти – гольф, после шестидесяти – только бридж.

Фокс. Боже упаси! Единственная игра, в которой нельзя блефовать! Это не для меня.

Джакомо (кивая на стол). Я приготовил тезисы для вашей статьи в «Христианскую семью».

Фокс. Посмотрим их вместе?

Джакомо. По правде говоря… сегодня вечером у меня есть дело. Я вам говорил. Забыли? Вы даже записали это в своем еженедельнике.

Фокс (подозрительно). Встреча? Политическая?

Джакомо. О, нет!

Фокс. Понял. Ну и правильно. Порой, дорогой Коломбо, я забываю, что вам тридцать.

Джакомо. Двадцать девять.

Фокс. Идите и развлекайтесь. Но не забывайте, что искусство политики требует абсолютной самоотдачи. Женщины… без них никуда… но они – всегда балласт. Прекрасный балласт, не спорю, и тем не менее… Извините, я вас задерживаю…

Джакомо. Синьора попросила меня предупредить, когда мы закончим.

Фокс. Ну так предупредите.

Джакомо. Доброго вечера, сенатор Фокс! (Уходит).

Фокс садится за бумаги.

В сад спускается БЬЯНКА МАРИЯ, женщина комильфо. В руках у нее корзинка с вязаньем и смычок от скрипки. Фокс встает, идет ей навстречу.

Фокс. Дорогая!

БьянкаМария. Дорогой!

Он целует ей руку, проводит до кресла, усаживает ее.

Ты закончил работать, любовь моя?

Фокс. Почти, сокровище.

Бьянка Мария (с нежным укором). Ты слишком много работаешь, дорогой!

Фокс. Труд облагораживает человека.

Бьянка Мария. Я тебя обожаю!

Фокс. Я тебя тоже! Как девочка?

Бьянка Мария (колеблясь, робко). Она… ушла…

Фокс. Ушла?! Как ушла? Одна? В такое время?

Бьянка Мария. Не одна… с подругами… школьными подругами…

Фокс. Кто они? Куда пошли? Зачем? Когда вернется?

Бьянка Мария. Скоро, она мне это обещала. Ты же знаешь, что Мария Виттория послушная девочка. Если она обещает что-то, можно быть спокойным. И потом, дорогой, сегодня дети не могут быть такими, какими были мы в их годы, надо это принять.

Фокс. Принять? Но мне это не нравится! Моя девочка…

Бьянка Мария (напевая, по-детски.) Папа ревнует, папа ревнует!

Фокс, смеясь, показывает, что отвергает это абсурдное утверждение, хотя заметно, что оно для него лестно.

Фокс. Ах, как мне хорошо сегодня вечером!

Бьянка Мария. Любовь моя!

Фокс. Сокровище!.

Бьянка Мария. Хочешь, я тебе что-нибудь сыграю?

Фокс. Если этого хочешь ты!

Бьянка Мария. О, нет, если только ты этого хочешь!

Фокс. Ты же знаешь, что мне всегда доставляет удовольствие твоя игра.

Бьянка Мария. Любовь моя!

Фокс. Сокровище!

Бьянка Мария достает из-за кресла скрипку и с большим чувством начинает играть «Нинна-нанна» Брамса. Останавливается, увидев, что Фокс сидит с закрытыми глазами.

Бьянка Мария. Ты спишь?

Фокс. Тебе показалось, дорогая! Ты же знаешь, я люблю слушать тебя с закрытыми глазами.

Бьянка Мария возобновляет музицирование.

Знаешь, что я сейчас подумал? Почему бы тебе не выучить еще чего-нибудь?.. Сейчас, когда наша девочка уже выросла, у тебя больше свободного времени… «Нинна-нанна» Брамса – очень красивая вещь… однако, я думаю, что если ее чередовать с чем-то другим…

Увлеченная игрой, Бьянка Мария не отвечает. Продолжает играть, пока вдруг не съезжает на фальшивую ноту.

Оп-па! В этом месте ты всегда ошибаешься!

Бьянка Мария (с досадой, плаксиво). Этот противный бемоль! Такая досада! (Проигрывает пару раз осуждаемый бемоль, разочарованно откладывает скрипку). Все то же самое!

Фокс. Ты больше не будешь играть?

Бьянка Мария (расстроенно). Нет!

Фокс. Ну-ну, не стоит так огорчаться. Понемногу выучишь. (Целует ее в лоб).

Бьянка Мария. Любовь моя!

Фокс. Сокровище!

Фокс садится за стол. Бьянка Мария принимается за вязанье.

Бьянка Мария. Что ты делаешь, дорогой?

Фокс. Готовлю статью для «Христианской семьи». О падении нравов.

Бьянка Мария. Очень актуально. Прочтешь мне что-нибудь?

Фокс. Слушай. «Почему мы добиваемся отмены разводов, абортов, настаиваем на внедрении более строгой морали в частную жизнь гражданина? Потому что как лекарства против рака содержат в себе зерно рака, так разводы и аборты содержит в себе зерно кризиса института семьи…». Гм, тут что-то с логикой… потом поправлю… (Продолжает). «Но покажите мне хоть одного человека, если это только не безумец, который сомневался бы в необходимости лечения раковых заболеваний! Как рак означает физический распад человека, так разводы и аборты вызывают моральный распад общества: проституцию, наркоманию, экстремизм, насилие, порнографию, гомосексуализм!»… Как тебе?

Ждет безусловного одобрения супруги.

Бьянка Мария. Ты, правда, так считаешь?

Фокс (изумленно). Но дорогая…

Бьянка Мария. Нет, все очень сильно, но… я подумала о гомосексуалистах. Ты думаешь, что и среди них немало разводов?

Фокс. Бьянка Мария!..

Бьянка Мария. Дорогой, я объясню, почему я спрашиваю. Как раз сегодня я прочла в «Газете Берлускони» статью, где говорится, что… эти люди… в своих привязанностях более преданы и верны, чем другие… нормальные…

Фокс. Бьянка Мария!!..

Бьянка Мария. А если все-таки два гомосексуалиста разводятся, я думаю, это для того, чтобы жениться на существе другого пола… и это означает, что они… возвращаются к нормальному состоянию… Не согласен?

Фокс. Бьянка Мария, прошу тебя!.. Некоторые речи… в твоих устах!..

Бьянка Мария. Любовь моя, ты сам начал.

Фокс. Да, сокровище, но ты должна была только слушать. Я был уверен, что некоторых слов ты даже не знаешь… Меня поражает Берлускони!

Бьянка Мария (спокойная, закрывая тему). Извини, дорогой.

Пауза.

Фокс, нервничая, склоняется над бумагами. Бьянка Мария возвращается к вязанью, чуть слышно напевая мелодию «Нинна-нанна» Брамса.

Как ты думаешь, пуловер с зелеными и голубыми ромбами пойдет Марии Виттории?

Фокс. Что?.. Думаю, да.

Бьянка Мария. Я хотела бы связать тугой лиф, чтобы носить с блузкой в желтых и коричневых тонах, и с широкими рукавами. Немного необычно, правда?

Фокс. Что?… Да-да!

Пауза.

Бьянка Мария. Вот видишь, а тебя удивляет, что я знаю некоторые слова! Чтобы тебе было понятно, как меняется мир, любовь моя, вспомни, когда мы с тобой поженились, ты ни за что бы не согласился поставить рядом зеленый и голубой цвета!

Фокс. Ты права, мое сокровище!

Бьянка Мария. О, да! Tout passe, tout casse, tout lasse!» – «Все проходит, все ломается, все наскучивает»…

Пауза.

Фокс (неожиданно прекращает писать, кладет ручку и поворачивается к жене). Бьянка Мария, дорогая… если бы не было тебя, не было бы нашей девочки, не было бы этого дома… я не знаю, смог ли бы я выдержать всю гнусность и грязь этого мира! Вы – самое дорогое, что у меня есть. Мне хотелось бы, чтобы эти стены стали непроницаемы для остального мира, а этот дом стал оазисом, стеклянным шатром, башней из слоновой кости, чтобы защитить тебя и девочку от всего скверного, неприятного и мрачного, что нас окружает. Когда я ухожу отсюда… в жизнь, в мир, на улицу, когда прохожу мимо газетных киосков, открываю газету, и вижу отвратительные вульгарные фотографии, и читаю жуткие новости о беспорядках, насилии, об абсурдных и иррациональных протестах… единственное, что мне хочется, бежать в этот дом, закрыть двери и окна, и быть тут с вами. Я хотел бы, чтобы ваша жизнь была исполнена поэзии и безмятежности, чтобы вы даже и не знали, что существуют убийцы, воры, прелюбодеи, нищие и голодные…

Бьянка Мария (растроганно). Дорогой, это самое лучше признание в любви, которое мужчина может сделать жене. (Пауза). Хочешь, я еще раз сыграю тебе «Нинна-нанна» Брамса?

Фокс. Нет, спасибо, не утомляй себя.

Бьянка Мария. Любимый, ты же знаешь, что я не могу жить, ничего не делая.

Фокс. К сожалению, мне надо еще немного поработать… (Берет ручку, пытается сосредоточиться, безуспешно, бросает ручку). Не перестаю тревожиться о нашей девочке! Вне дома вечером… одна… мне это решительно не нравится!

Бьянка Мария. Папа ревнует, папа ревнует!..

Фокс. Я просто не хочу, чтобы у нее началось… с этими женишками… и все такое прочее…

Бьянка Мария. Рано или поздно такое должно начаться.

Фокс. Да, но не раньше, чем ты поговоришь бы с ней.

Бьянка Мария. О чем?

Фокс. То есть как о чем? Матери не о чем поговорить с дочерью, которая начинает уходить из дома по вечерам одна?

Бьянка Мария. Ты считаешь, уже пора?

Фокс (нервно). Я не знаю! Но приходит время, когда матери разговаривают с дочерьми об этом… например, накануне свадьбы… Хотя сейчас, кажется, уже в начальной школе детишкам известно все, что надо и не надо!

Бьянка Мария (смущенно). О Господи, я даже не знаю с какого конца начать!..

Доносится звук колокольчика, оповещающего о том, что открылась дверь или калитка. Раздается свист на две-три ноты.

Фокс. Кто это?!

Бьянка Мария. Наша девочка. Она уже дома. Вот видишь? Сказала, что вернется рано, и вернулась.

Фокс. Молодец!

Явно успокоившись, Фокс берет ручку.

Слышится голос Марии Виттории: «Папа!.. Мама!». Затем опять игривый свист.

Бьянка Мария. Ау!.. Мы здесь!..

Появляется МАРИЯ ВИТТОРИЯ, красивая девушка лет двадцати пяти, сдержанная в одежде и манерах, но свободная и совсем не похожая – и не только по возрасту – на ту, которую можно было себе представить из разговоров родителей.

Мария Виттория. А что вы до сих пор в саду?

Бьянка Мария. Здесь так хорошо сегодня вечером!

Фокс (притворно ворчит). А здороваться теперь не принято?

Мария Виттория (походит к нему, целует). Привет, папа… (Целует мать). Привет, мама. (Видно, что она собирается сообщить что-то важное). Папа… мама… я должна вам кое-что сказать…

Отец и мать, в легком ошеломлении, смотрят на нее.

Я хочу выйти замуж.

Ручка падает из рук Фокса, спицы – из рук Бьянки Марии.

Фокс. Что?!.. Прости, я не понял…

Мария Виттория. Я сказала, что хотела бы выйти замуж.

Пауза.

Фокс. Но… Мария Виттория, дорогая, чтобы выйти замуж… нужно, чтобы вас было двое…

Мария Виттория. Разумеется, папа. Нас и есть двое.

Пауза.

Фокс (обескураженно). Пару минут назад мы с мамой говорили именно об этом… И раз уж до этого дошло, видимо, наступил момент поговорить с тобой…

Бьянка Мария быстро поднимается, явно собирается уйти.

Ты куда?

Бьянка Мария (в замешательстве). Но… вам же надо поговорить…

Фокс. То есть как это нам?.. Это я должен уйти, оставив вас наедине!

Мария Виттория. Мама, почему ты покраснела? (Отцу). О чем вы собираетесь со мной говорить?

Фокс (чувствуя себя неловко, начинает издалека). Мария Виттория, дорогая… брак – это единение двух людей, которые должны будут прожить вместе все жизнь, и он состоит не только в том, чтобы гулять, держась за руки, обмениваться влюбленными взглядами и поцелуями, как пишут в любовных романах, но и…

Мария Виттория. Папа, милый, о чем ты говоришь?

Бьянка Мария. Мария Виттория, послушай своего отца!

Мария Виттория. Я об этом знаю, папа. Брак – это серьезная вещь, он требует ответственности, поскольку могут возникать трудности, к которым нужно быть готовыми…

Фокс. Есть еще кое-что, моя девочка! Существуют некоторые… так сказать, аспекты жизни вдвоем… назовем их… личными, интимными… о которых ты не можешь пока знать! Существует целая область отношений, которые называются… (в поисках нужного слова чувствует удушье и вынужден расстегнуть воротничок рубашки) … сексуальными!..

Бьянка Мария (едва не падая в обморок). Ах!

Мария Виттория (с трудом удерживаясь от смеха). Но папа, ты просто смешон!

Бьянка Мария (мелодраматично). Нет-нет, твой папа не может быть смешон!

Фокс (строго). Бьянка Мария! Успокойся!

Мария Виттория. Папуля, иногда у меня складывается впечатление, что ты забываешь, что мне двадцать четыре года и я дипломированный ботаник.

Бьянка Мария (трепеща). Ботаника… Ботаника, моя девочка, это совсем другое дело. Там цветочная пыльца, пестики, тычинки… и… все делает ветер!..

Мария Виттория. В общем, папа и мама, давайте покончим с этими историями. Выслушайте меня, и примем решение. Я люблю одного парня… мужчину… он любит меня, и мы хотим пожениться.

Фокс (требовательно). Кто он? Как зовут? Чем занимается? Где работает? Черт вас побери!

Мария Виттория (терпеливо). Папа, дорогой, ну конечно, ты все это узнаешь! Ты с ним поговоришь, он ответит на все твои вопросы… Ты подумаешь. Мы же не сегодня вечером собираемся пожениться!

Фокс (с горьким сарказмом). Слава Богу! А то для нынешней молодежи такие серьезные вещи просты, как дважды два! Прими мою нижайшую благодарность за то, что хоть сообщила о своих планах своим родителям!

Мария Виттория. Папа, ну зачем такой тон? Ведь само собой разумелось, что я должна была сначала поговорить с вами, чтобы узнать ваше отношение… учитывая всю серьезность события… Я потому и здесь!

Бьянка Мария (плача). Моя девочка, моя бедная девочка!

Фокс. Бьянка Мария!

Мария Виттория. Вы мне не ответили.

Фокс. Видишь ли, Мария Виттория… признаюсь, я ждал, что однажды мы окажемся в подобной ситуации. Единственное, что я не ждал, что это случится сегодня вечером. Мария Виттория, ты наше все, и все, что мы для тебя хотим, – это исполнения твоих желаний. Если этот… синьор… действительно, человек порядочный, честный, разумный, образованный, высокоморальный, равный нам по социальному положению… в таком случае я не вижу ничего, препятствующего твоему браку. Даже если бы нам и хотелось… я не говорю о том, чтобы самим выбрать для тебя мужа, как это было когда-то принято, и в какой – то степени разумно … но хотя бы иметь возможность… изучить поближе… и на протяжении некоторого времени… объект твоего выбора. (Выдохнул).

Мария Виттория. Папа, он разумен, образован, порядочен, достойного социального положения… Есть только одно, что, думаю, тебе не очень понравится. Его родители…

Бьянка Мария. Ах!

Фокс. Они в разводе?

Мария Виттория. Нет, но у него была только мама.

Фокс. То есть он сирота по отцу?

Мария Виттория. Нет, он не сирота. Или да. Неизвестно.

Фокс. Что это значит?

Мария Виттория. Он сын Эн-О.

Бьянка Мария. Чей он сын?

Мария Виттория. Эн-О, мама. Неизвестного Отца.

Шок.

Фокс. Никогда!!

Мария Виттория. Папа!..

Фокс. Ни-ко-гда!

Мария Виттория. Папа, я прошу тебя, не спеши!

Бьянка Мария (плаксиво). Девочка моя, ты, которая воспитывалась у монахинь…

Фокс. Бьянка Мария, замолчи!

Мария Виттория. Папа, конечно, я могла бы послушаться вас и тем самым снять проблему, если бы не была уверена, что встретила человека, которого я люблю и который готов на все ради меня. Поэтому прошу тебя еще раз, подумай, прежде чем принять решение!

Бьянка Мария (трепеща). Девочка моя, ты представляешь, что скажет об этом тетя Анджела!!..

Мария Виктория. Мама, мне наплевать на то, что скажет тетя Анджела.

Бьянка Мария. О Боже! Что за непристойные выражения, Мария Виттория!

Фокс. Бьянка Мария, замолчи! Твое любимое занятие – взывать к мнению тети Анджелы! Но, Мария Виттория, в нашей семье еще не было, чтобы…

Мария Виттория. Папа, ты на всех углах твердишь, что ты демократ, христианин и антифашист. Ведь так?

Фокс. Так. И что?

Мария Виттория. В таком случае объясни мне, основываясь на каком из этих трех принципов, ты хотел бы помешать мне выйти замуж за человека, который по своим объективным качествам абсолютно меня достоин? Или ты считаешь справедливым, чтобы он сегодня платил за давние грехи своих родителей?

Бьянка Мария (с негодованием). Как ты разговариваешь с отцом, синьорина! Мы потратили столько денег, чтобы дать тебе образование и воспитание!..

Фокс. Бьянка Мария, замолчи! Мария Виттория, принципы – это теория, она имеет значение… как правило, скорее, для других, чем для нас самих…

Мария Виттория. Таким принципам грош цена.

Фокс. Они ценны со статистической точки зрения…

Мария Виттория. Папа, мне очень жаль, но если это твое последнее слово… я не подчинюсь ему.

Бьянка Мария, ахнув, падает в обморок.

Фокс. Бьянка Мария!

Мария Виттория. О Боже, мама! Именно сейчас! Другого времени не нашла?

Фокс. Помогите, помогите!..

Джакомо спешит на помощь к Фоксу и Бьянке Марии.

Джакомо. Позвольте мне, доктор Фокс!.. (Усаживает Бьянку Марию на кушетку и дает ей несколько крепких пощечин).

Фокс. Бьянка Мария, как ты себя чувствуешь?

Бьянка Мария (открывая глаза). Моя дочь… я ее потеряла…

Джакомо. Ну вот, все в порядке… (Отходит).

Фокс (жене). Как ты?… Тебе лучше?…

Бьянка Мария (слабым голосом). Да-да… все прошло…

Фокс. Спасибо, доктор Коломбо. Но, простите… мы тут обсуждаем одну семейную проблему…

Коломбо не двигается с места.

…и я просил бы вас оставить нас одних.

Коломбо не реагирует. Мария Виттория подходит к нему и берет его под руку.

Мария Виттория. Папа!..

Пауза. Достаточная, чтобы все понять.

Фокс. Это он?!..

Джакомо. Да, доктор Фокс, это я.

Тихо ахнув, Бланка Мария вновь падает в обморок.

Мария Виттория и я любим друг друга. Я хочу жениться на ней и сделать ее счастливой.

Бьянка Мария, видя, что никто ею не занимается, быстро приходит в себя. Вскакивает разъяренной гарпией.

Бьянка Мария. Дьявол! Дьявол! Дьявол! Предатель! Нечестивец! Змий! Ты прокрался в наш дом, прополз сквозь камни нашего очага, чтобы с помощью коварных хитростей совратить душу моей беззащитной девочки!..

Фокс. Ради Бога, Бьянка Мария! Не будем терять головы. О чем мы говорили?

Джакомо (вновь). О том, что Мария Виттория и я любим друг друга и я хочу жениться на ней и сделать ее счастливой.

Фокс. Хорошо… а дальше?

Джакомо. А дальше… дальше все. Остальное очевидно.

Разговор зашел в тупик.

Мария Виттория. Папа… мама… Вы должны дать свое согласие. Сказать, что вы рады. Пожать руку Джакомо, обнять и поцеловать меня…

Фокс. Тот есть дать свое благословение?!

Бьянка Мария. Но вы ведь сын неизвестного отца?!

Джакомо. Да.

Бьянка Мария. И зная об этом, вы осмелились посягнуть на честь Марии Виттории?!..

Мария Виттория. Уфф! Посягнуть на честь! Мама, где ты такого начиталась?

Бьянка Мария. Никогда и ни за что! Вы не знаете мою сестру Анджелу! Мария Виттория, но ты-то знаешь!..

Фокс. Бьянка Мария, помолчи! Мария Виттория, отведи свою мать в дом, я поговорю с доктором Коломбо наедине.

Мария Виттория. Пойдем, мама. Ты не можешь принимать участие в разговоре, если ведешь себя как героиня греческих трагедий…

Мария Виттория уводит мать в дом.

Пауза.

Фокс. Итак…

Джакомо. Я вам все сказал, доктор Фокс. Вы меня знаете.

Фокс. Вы тоже меня знаете, Джакомо. И вы знаете, что для меня главное в жизни – моя семья. И край тени не должен пасть на нее! Даже намек на тень! А вы… не по своей вине, я признаю… вы не в состоянии обеспечить моей дочери абсолютную респектабельность…

Джакомо. Продолжайте, продолжайте!.. Какую может гарантировать только…

Фокс. …человек с незапятнанным именем! Именно так!

Джакомо. Человек с незапятнанным именем… Я это знал. Но осмелюсь заметить, что в начале третьего тысячелетия, более чем через двести лет после французской революции, через шестьдесят лет после освобождения Италии, и двадцать лет после краха реального социализма…

Фокс. Мне все это известно, Коломбо! Да, я старомоден, я консерватор, реакционер и все, что вы хотите! Но я убежден, что единственный бастион, который у нас еще остался, – это семья! Кругом только и слышно, что о разводах, абортах, свободной любви, пробных браках… и я уверен, что только абсолютная непримиримость ко всему этому, особенно, когда это касается нас лично, может спасти мир от полного краха, от катастрофы, от конца!

Джакомо. Вы не устаете удивлять меня, доктор Фокс. После стольких лет сотрудничества с вами… я полагал, что ваши принципы достаточно… эластичны, что ли…

Фокс. В делах, в политике, вне семьи – да! Но не в этих стенах!

Джакомо. А если бы факты вынудили вас пойти на компромисс?

Фокс. Что вы имеете в виду?

Джакомо. Тот факт, что Мария Виттория и я любим друг друга, вы в расчет не принимаете?

Фокс. А вы не принимаете в расчет, что в этом случае я не дам Марии Виктории ни гроша? И что наши с вами отношения на этом, естественно, закончатся?

Джакомо. А вы не принимаете в расчет то, как много мне известно о вас?

Фокс. И чем вы решили меня шантажировать?

Джакомо. Консультативные услуги телекомпаниям, сделки с кинокомпаниями, махинации с голландским маслом, югославскими кроликами, строительными материалами для районов, разрушенных землетрясением…

Фокс. Все это слова.

Джакомо (постукивая рукой по портфелю). Вы так полагаете? Напрасно. Здесь фотокопии.

Фокс. Сукин сын!

Джакомо. Держите себя в руках, доктор Фокс.

Фокс. Пардон. (Нервно расхаживая). Наша беседа принимает дурной оборот.

Джакомо. Я этого не хотел.

Фокс (откашливается, словно перед началом речи). Я… я очень вас уважаю, дорогой Джакомо. Очень ценю… и я сказал бы даже… люблю. Да, люблю. Я мог бы быть вашим отцом, и на вашу карьеру, на ваше будущее я так и смотрю, словно это будущее моего сына, с той же заинтересованностью, с тем же участием, с удовлетворением от вашего роста, довольно очевидного…

Пауза. Смотрит на Джакомо, в ожидании адекватного заявления с его стороны.

Джакомо. Благодарю вас, дорогой доктор Фокс, за ваши слова, которые свидетельствуют о вашем искреннем расположении ко мне, что, не скрою, для меня чрезвычайно лестно. Поверьте, что и я отвечаю вам самым почтительным отношением, которое я также мог бы оценить, если позволите, как любовь. Она родилась в первые же дни работы с вами…

Фокс. Хорошо, хорошо. Этого достаточно. Давайте попытаемся столь же откровенно поговорить на другую тему… Стало быть, вы сын неизвестных родителей…

Джакомо. Неизвестного отца.

Фокс. Я думал, что вы сирота.

Джакомо. Я сирота по матери. Мама умерла когда мне было шестнадцать.

Фокс. Мои соболезнования. И вы не могли разыскать вашего отца? Я хотел сказать… ваше рождение… оно обязано случайной ошибке вашей матери, или же речь идет о случае, когда… как это сказать… трудно установить кто был отцом…

Джакомо (с достоинством). Моя мать, доктор Фокс, принадлежала к одной из лучших семей моего города! Она была родственницей монсеньора архиепископа!..

Фокс. Ради Бога, простите, я не хотел вас обидеть!

Джакомо. Из этой семьи вышло немало известных литераторов и выдающихся филантропов… Затем закат, вследствие нескольких ошибочных финансовых операций, а также из-за излишка веры в судьбу фашистской Италии… Но даже в трудное для себя время наша семья высоко несла престиж своего незапятнанного имени.

Фокс. Незапятнанное имя – это прекрасно…

Джакомо. Моя мать, доктор Фокс, заплатила за единственную ошибку молодости, посвятив свою жизнь мне и молитвам. Ах, я помню, как она вязала мне гольфики, которые не могла позволить себе купить в магазинах, куда их поставляли мои кузены, законнорожденные сыновья ее сестер. Я рос словно… цветок в оранжерее, защищаемый от ветра и дождя, от всего, что зовется злом мира… Моя мать делала все, чтобы мировое зло меня не коснулось, и до тех пор, пока она была жива, я верил, что мир представляет собой оазис вселенской доброты. И никогда, ни единого слова о мерзавце, который ее соблазнил и бросил, о негодяе, растворившемся в безымянной толпе большого города…

Фокс. И вы даже не знаете его имени?

Джакомо. Нет. Моя мать умерла и унесла в могилу эту тайну.

Фокс. Значит вы…

Джакомо. Я мог бы сидеть в вагоне-ресторане напротив моего отца и не знать, что это он.

Фокс. Хорошо, но почему бы вам не найти… ну… ну, фиктивного отца? Любого. И не обязательно общаться с ним. Приведу маленький пример. В стране толпы иностранных проституток. Полиция угрожает выслать их домой, в Африку или Азию. Тут же они женят на себе каких-нибудь старых пенсионеров, которые готовы за гроши…

Джакомо (с негодованием). Доктор Фокс, хотя я и записан в метрике под банальной фамилией Коломбо, в моих вена течет кровь Айрони ди Вал Петроза!

Фокс. Айрони ди Вал Петроза?!..

Джакомо. Только не говорите, что никогда не слышали эту фамилию. Тем более, если вы учились в Туринском университете.

Фокс. О Мадонна! Скажу вам больше! Архиепископ Айрони, в то время еще простой священник, был моим духовным отцом!

Джакомо. Это дядя моей матери.

Фокс. А с Филиппо Айрони я играл в теннис в спортивном клубе ФИАТа!

Джакомо. Это второй кузен моей матери.

Фокс. Я довольно часто посещал Дворец Айрони!

Джакомо. В этом дворце жила моя мать…

Фокс. Это было ровно тридцать лет назад!

Джакомо. Моя мать только что вышла из подросткового возраста.

Фокс. Но тогда… ваша мать…

Джакомо. Графиня Джиневра Бенедетта Бона Айрони ди Вал Петроза.

Фокс (хватается за сердце). О Боже! Только не это! Нет!

Джакомо. Вам плохо? Опять приступ? Таблетки! Где ваши таблетки?

Фокс падает в кресло. Коломбо бежит к столу, находит таблетки, наливает воду в стакан и возвращается к Фоксу.

Фокс (не сводя с него глаз, тихо, почти себе под нос). Нет, это невозможно!..

Джакомо. Что невозможно? (Дает ему таблетку, воду, забирает стакан).

Фокс. Подтверждение, Джакомо!.. Доказательства!.. Улика!.. Ваша мать должна была оставить хоть какую-нибудь улику… что-то памятное!..

Джакомо (ставит стакан на стол). Памятное? Об этом мерзавце? Единственное, что от него осталось, дешевая безделушка, которую он ей подарил на память о совместной поездке в Монтекарло! Камея, которую я всегда ношу с собой, чтобы помнить о маминой горькой судьбе. Вот она.

Достает из кармана камею и протягивает ее Фоксу.

Фокс, едва взглянув на нее, закрывает глаза.

Джакомо с недоумением смотрит на него. До него доходит.

Нет!!!

Фокс открывает глаза, медленно с печальным лицом, знаком показывает: да.

(В сильном смятении, собираясь убежать, останавливается, подходит к Фоксу). О… отец!..

Фокс. Тсс!.. Тсс!.. Спокойно! Тихо! Никакой риторики. Никаких семейных сцен. Абсолютно ничего. Я понял. Все так. Это ничего не меняет. Уважение, которое я питаю к вам, остается неизменным. Вы его заслуживаете. Что касается случившегося… я рад этому. Одной причиной любить вас больше. Я не думаю, что тут зов крови. И это не повлияет на характер наших отношений.

Пауза. Из дома выходит Мария Виттория.

Мария Виттория. Ну что, папа? Вы закончили?

Фокс смотрит сначала на нее, потом на Джакомо.

Фокс (с серьезностью, которая придает ответу особый оттенок). Да, Мария Виктория, мы закончили. И мой вердикт: это невозможно. Действительно, невозможно!

Мария Виктория поражена. Она переводит взгляд с отца на Джакомо и понимает, что тот на стороне отца.

Некоторое время Джакомо выдерживает ее взгляд, но затем поворачивается и уходит быстрым шагом, почти бегом.

Действие второе

На следующее утро. Джакомо один, в саду, за столом, с головой погружен в письмо.

Джакомо. «Дорогой доктор Фокс!..» Нет… «Уважаемый сенатор…» Нет… «Дорогой папа…»

На веранде показывается Мария Виттория. Она ест яблоко и наблюдает за Джакомо.

Когда от яблока остается один огрызок, она бросает его в Джакомо.

Джакомо вскакивает на ноги, сминает лист бумаги, на котором так и не успел ничего написать.

Джакомо. Ты?!

Мария Виттория. Я. Ничего не хочешь мне сказать?

Джакомо. А что я должен тебе сказать?

Мария Виттория. Ну ты даешь! Вчера вечером умчался как ошпаренный, не сказав ни слова. С утра не показываешься. Отец молчит. Мать в обмороке… Давай, давай, говори мне все!

Джакомо (после паузы, серьезно). Мне очень жаль, Мария Виттория…

Мария Виттория. Пожалуйста, не делай такого лица. Кем ты себя вообразил? Святым Себастьяном? Ну говори же… Ты что, веник проглотил? Он тебя шантажировал?.. И ты ему не ответил? Ты не сказал, что у тебя на него есть? «Достаточно показать ему уголок фотокопии, как он в штаны наложит!» Твои слова? А я еще, кретинка, снимала копии с документов в моем Ботаническом институте, чтобы сэкономить тебе сотню евро!

Джакомо. Я верну тебе эту сотню!

Мария Виттория. Нет, дорогой, ты мне должен еще триста.

Джакомо достает из кармана банкноту в пятьсот евро и протягивает Марии Виттории. Она берет и возвращает ему сто евро сдачи.

Ну что ж, ладно. Я все поняла. Для тебя больше значит союз с доктором Фоксом, чем женитьба на его дочери. Тогда уж тебе стоит присоединить к этому союзу брак с дочерью адвоката Акуилы, с этой шлюхой!..

Джакомо. Мария Виттория!

Мария Виттория. Заткнись, Джакомо Кломбо! И не думай, что я ничему не научилась, живя с моим отцом и общаясь с тобой. Знаешь, что я сделала, когда снимала для тебя фотокопии?

Джакомо. Что?

Мария Виттория. Сделала копии для себя! И в моем кабинете в Ботаническом институте лежит бело-голубая папка с наклейкой «Насекомоядные растения и паразиты», в которой хватит того, чтобы отправить тебя в тюрьму… На всю жизнь, Джакомо Коломбо! Твою и твоих потомков!

Джакомо. Ну и ну!

Мария Виттория. Только без нотаций!

Джакомо. Теперь ты меня шантажируешь…

Мария Виттория. Кто? Я?! Ты сдурел? Ради чего? Чтобы заставить тебя жениться на мне, вопреки шантажу моего отца, не желающего нашей свадьбы? С чего ты взял, что я хочу этого, червяк ты эдакий? Ты разоблачил себя! Теперь я все о тебе поняла! Слава Богу, что вовремя. Нет ничего в этом мире, что заставило бы меня прожить с тобой хоть один день! Конец! The end! Можешь спокойно продолжать служить кропильницей для доктора Фокса. Или для сенатора Фокса. Но учти, не вводи меня в искушение. Потому что желание засадить тебя в тюрьму очень велико, Джакомо Коломбо! Очень, очень!..

Не удержавшись, разрыдалась. Джакомо в смятении подходит к ней.

Джакомо. Мария Виттория!..

Мария Виттория. Исчезни!

Джакомо. Ты должна успокоиться, Мария Виттория, и выслушать меня. Я не могу назвать тебе причину…

Мария Виттория. Кретинка, перед кем я лью слезы! Дура! Дура! Дура!.. Джакомо!.. Эх ты, Джакомо!..

Прижимается к нему. Он ее обнимает по-братски.

На веранде появляется Фокс в сопровождении сенатора Орси и падре Гатти. Падре Гатти – молодой священник, современная версия аббата прежних времен. Сенатор Орси – старый нарцисс.

Фокс видит обнявшихся молодых людей и вздрагивает от неожиданности.

Двое его гостей воспринимают это как проявление слабости или нездоровья и удваивают любезность.

Падре Гатти (заботливо). Вам нездоровится?

Сенатор Орси. Обопритесь на мою руку!

Падре Гатти. Осторожнее, тут ступеньки!

Сенатор Орси. Одна, две, три, четыре, пять… и шесть…

Падре Гатти. Вот и пришли…

Фокс. Мария Виттория… мама зовет тебя… она приготовила тебе сок…

Мария Виттория молча уходит.

Джакомо приводит себя в порядок.

Падре Гатти. Великий день! И мы здесь с вами!

Сенатор Орси. Я уже проголосовал! Сначала на святую мессу, затем на избирательный участок – и сюда.

Фокс. Я думал, вы придете позже. Когда станут известны результаты.

Сенатор Орси. Они будут известны только к вечеру. Но какое они имеют значение! И так все ясно! Нас больше интересует ваше самочувствие!

Падре Гатти. Вот именно!

Сенатор Орси. Дорогой друг, ходят тревожные слухи о вашем нездоровье, но мы же видим, что вы в хорошем состоянии!

Падре Гатти. Превосходном, если быть точными!

Фокс. Дорогой падре!..

Падре Гатти. Сын мой!..

Фокс. А все-таки что-то сломалось тут, внутри… Я уже немолод…

Сенатор Орси. Кого волнует возраст в наши дни! Главное – моральная сила и острый ум! А они у вас в такой великолепной форме… что мы решили сделать вам одно предложение…

Падре Гатти. Между прочим, кто активнее всех настаивал на том, чтобы партия выдвинула вас кандидатом в Сенат? Сенатор Орси!

Сенатор Орси. Да-да, я.

Фокс. Я это знаю.

Падре Гатти. А вовсе не адвокат Акуила и советник Грилло!

Сенатор Орси. Известные интриганы…

Фокс. К чему мне Рим? Мои интересы… и вся польза от меня… они здесь. И вы это знаете.

Сенатор Орси. Нам ли не знать! Это знают все. Не зря же вас зовут крестным отцом!

Падре Гатти. В хорошем смысле слова, разумеется. По-дружески.

Сенатор Орси. Хотя что отрицать… Всё исходит из Рима, всё – в Риме. Там все рычаги управления! Там принимаются решения, там издаются законы, там они корректируются, там предоставляются привилегии… Даже вопрос, асфальтировать ли провинциальную дорогу от Варезе до Мальнате, решают в Риме, а не в Варезе или Мальнате! В Риме назначают компанию-подрядчика, в Риме переставляется запятая, превращающая цифру ноль целых одна десятая в десять, и эта маленькая коррекция, незаконная, разумеется… Боже упаси, такого делать нельзя … но она позволяет кому надо, а главное, нашей партии на местах поддерживать множество полезных инициатив… Ваши интересы здесь, это верно, но где ваши управленческие возможности буду выше… эффективнее?..

Падре Гатти. В Риме, ясно. Вы помните, как Петр, встретив Христа, спросил: куо вадис, домине, – хотя прекрасно знал, куда идет Господь, поскольку все дороги ведут в Рим.

Все трое смеются.

Фокс. Однако вы, сенатор Орси, сами не стали участвовать в выборах. Почему? Вас Рим больше не прельщает?

Сенатор Орси. Ах, что вы хотите, все эти слухи, что распространяются по моему поводу…

Фокс. Слухи? Какие слухи?

Сенатор Орси. Господи, вы что, не помните этот безобразный скандал с денежными переводами эмигрантов?

Фокс делает вид, что не помнит.

Я много лет занимался тем, что собирал франки, зарабатываемые в Швейцарии итальянскими рабочими, и выплачивал их родственникам в Италии в евро… У меня на это работала целая организация, «Единая Италия» называлась. А что в ответ? Одни упреки. И знаете, в чем меня обвиняли? В вывозе капиталов!. Не больше, не меньше! Может быть, практически… это похоже. Но теоретически это абсолютно не так! Посмотрите мне в глаза, синьоры! Грошовые заработки бедных рабочих – у кого язык повернется назвать это капиталами?

Фокс. Но если умножить эти так называемые гроши на тысячу, на две тысячи, на десять тысяч… В таком случае даже мизерные заработки одного рабочего оборачиваются для кого-то приличным капиталом.

Сенатор Орси. Нет, конечно, если мы захотим довести ситуацию до абсурда, то возможен любой вывод. Но я отказываюсь опускаться на этот уровень. В чем мне оправдываться? Доказывать корректность моих поступков? Но я даже в мыслях не допускаю, что она может быть поставлена под вопрос! Я давно собирался сказать вам об этом, дорогой доктор Фокс, с тех пор, как именно вы, насколько мне известно, начали распускать эти слухи…

Фокс. Не начни вы первым, пытаясь бросить тень на продвигаемый мною план региональной реконструкции…

Сенатор Орси. Да, но только после того, как вы, непонятно, с какой стати, потребовали начать расследование деятельности «Банка ди Комо»…

Фокс. Это был мой ответ на ваши махинации с лекарствами фонда Фармацевтического союза…

Сенатор Орси. Но какое отношение ко мне имели лекарства?

Фокс. Точно такое же, как и транспортные накладные автомобильной компании международных перевозок.

Сенатор Орси. Ну уж это, простите!..

Падре Гатти. Братья! Братья! Дети мои! Прекратите! Во имя любви к Господу! Так мы ни о чем не договоримся!..

Фокс прижимает руку к сердцу, морщится, закрывает глаза, глубоко дышит.

Видите? Вот что случается, когда дух общинного братства подменяется духом дьявольского материалистического антагонизма. Разве для того мы здесь, в столь радостный день? К чему нам копаться в старых недоразумениях, нелепых двусмысленностях и ядовитых сплетнях? Не лучше ли обсудить новые возможности, попытаться достичь согласия и гармонии в изменяющихся условиях? Мир, братья! Эт пакс ин терра хоминибус волунтатис. Помолимся, братья.

Все складывают руки в молитвенном жесте, склоняют головы на грудь.

Минута покаянной молитвы.

Сенатор Орси возвращается в наш город из Рима, сенатор Фокс оставляет его, чтобы отправиться в Рим. Здесь мелкие заботы об общих интересах, там огромные управленческие возможности. Правая рука забывает о том, что левая рука делала в прошлом, и обе руки сходятся в братском пожатии… Обменяйтесь знаками примирения, братья.

Фокс и Орси пожимают друг другу руки.

Падре Гатти кротко благословляет их.

Фокс. Мне нужны друзья, синьоры. Я собираюсь покинуть вас…

Сенатор Орси. Не говорите так!

Фокс. Нет, я имею в виду отъезд в Рим, сенатор! Но одна только мысль о том, что я оставляю здесь все наработанные связи, так долго создаваемые и культивируемые… в первую очередь, разумеется, во имя общественных интересов… зная, что им со всех сторон грозит опасность…

Сенатор Орси. Не с нашей, уверяю вас! Больше того, именно по этому поводу мы здесь. Не разделяя ваших опасений, что вы из Рима не сможете контролировать ваши здешние проекты, мы, тем не менее, явились сюда предложить вам участие и в наших проектах. Если вам интересно.

Фокс. Ну, конечно, дорогой, мне это было интересно! И даже очень. К сожалению, я понятия не имею, что вы имеете в виду, говоря о ваших проектах.

Падре Гатти. Мы и собирались рассказать вам об этом.

Фокс. Что-то я слышал краем уха об обществе Охраны материнства и младенчества…

Сенатор Орси. Вы намекаете на Дом беспризорных детей?

Падре Гатти. Это благотворительное учреждение, которое опекает более трехсот подкидышей по всей Италии…

Фокс. За сто евро чистыми в день на душу… за счет государства…

Сенатор Орси. Только не говорите мне, что ваша дочь обходится вам меньше, чем сто евро в день.

Фокс. Не скажу. (Кротко). Но я еще ее и кормлю.

Падре Гатти. У них высококалорийная и обильная еда, доктор Фокс, это я вам гарантирую.

Сенатор Орси. Падре Гатти – духовный отец Дома беспризорных детей. К тому же не стоит их перекармливать? Нас же потом съедят эти взрослые, помешанные на диетах, формах и лишних килограммах?

Падре Гатти. Братья, я боюсь, что так мы утонем в деталях. Сегодня в Риме стольким учреждениям подобным нашему, разные политиканы и демагоги угрожают закрытием… И мы здесь не гарантированы от такого… Поэтому, если бы сейчас вы порекомендовали кого-нибудь… а лучше самого себя… в административный совет Общества… Вы сможете сами сделать несколько шагов?

Фокс. Да.

Падре Гатти. Тогда пойдемте, я вам кое-что объясню.

Берет его под руку. Уходят.

Сенатор Орси (почувствовав свободу с заметным нетерпением, Коломбо). Вы, действительно, в этом уверены?

Джакомо. С его сердечными проблемами он не протянет и двух месяцев. Вы разве не видите, что он едва держится на ногах?

Сенатор Орси. Да, но когти и язык у него все еще в порядке!

Джакомо. Прошу вас, сенатор, только никому: вчера вечером у него был повторный приступ.

Сенатор Орси. Потому мы и следуем советам, которые вы нам дали: рассказываем о наших делах, втягиваем его, предлагаем ему доли в них, ключевые должности, даем ему…

Джакомо. Давайте, и вам воздастся.

Сенатор Орси. Да-да, вы правильно говорите. Но проблема в том, что он в ответ не открывает своих карт, не предлагает ничего взамен. А если он неожиданно умрет? Я в таком случае остаюсь с дохлой мухой в кулаке.

Джакомо. Но есть я. А я, уверяю вас, в курсе всех его дел.

Сенатор Орси (после паузы). Место в административном совете Дома беспризорных детей… вас устроило бы?

Джакомо. Только в качестве гарнира.

Сенатор Орси. Вот как? А… что бы вам было интереснее?

Джакомо. Мне нравятся банки.

На веранде появляется Мария Виттория, всем видом показывая, что было бы лучше, если присутствующие покинули сад.

Сенатор Орси (не замечая ее). Мои возможности в банках очень ограничены…

Джакомо. Не скромничайте, сенатор Орси. Мне, к примеру, достаточно известно о вашей роли в руководстве «Католического банка Ланге»… Пройдем в мой кабинет.

Сенатор Орси. А вы не боитесь? Стены имеют уши.

Джакомо. Не только стены. Деревья тоже.

Орси, с недоумением оглядев деревья, следует за Коломбо по лестнице на веранду и в дом.

Мария Виттория, дождавшись их ухода, спускается в сад. В руке у нее книга. Спустя некоторое время появляется Бьянка Мария.

Бьянка Мария. Почему ты ушла, Мария Виттория? Я ведь с тобой разговаривала…

Мария Виттория. Мама, я не хочу больше никаких разговоров!

Открывает книгу и делает вид, что читает.

Бьянка Мария. Что ты делаешь?

Мария Виттория (сухо). Я читаю, мама, не видишь?

Бьянка Мария. Почему ты говоришь со мной таким тоном?

Мария Виттория. Потому что ты задаешь бессмысленные вопросы. Очевидно же, что я читаю.

Бьянка Мария (мягко). Было бы очевидно, если б ты не держала книгу вверх ногами, Мария Виттория.

Мария Виттория нервно переворачивает книгу, с силой захлопывает ее и прекращает ломать комедию.

Ты даже не знаешь, что я хочу тебе сказать… Я много думала сегодня ночью… Вчера вечером события застали меня врасплох… Первая моя реакция была… она соответствовала той роли, которая… роли матери… Но сегодня ночью, пока твой отец читал, я притворилась спящей и размышляла… Мне так живо представилось, в какую трагедию может превратиться твоя любовная история… как разрушится твоя жизнь… Я спрашивала себя, не является ли это Божьим наказанием за мои грехи…

Мария Виттория (нервно перебивает ее). Какие у тебя грехи, мама! И что это за мелодраматический лексикон: трагедия любви, разрушенная жизнь! Как будто я должна умереть старой девой из-за того, что этот засранец… Только не падай в обморок, мама, прошу тебя!

Бьянка Мария. Можно, я продолжу?

Мария Виттория. Прости, я тебя слушаю.

Бьянка Мария. Еще я думала, что ты будешь счастлива, несмотря ни на что. Конечно, удар был очень сильным… но что поделать… все мужчины одинаковы! Чтобы убедиться в этом, не обязательно становиться несчастной. В том, что случилось, нет твоей вины. И его тоже. Никто не может отвечать за то, что случилось до его рождения. Думаю, даже в Евангелии можно найти что-нибудь в этом роде… В общем, вы поженитесь и будете счастливы.

Мария Виттория. Мама!..

Бьянка Мария. Я знаю, что ты хочешь сказать: позиция твоего отца. Я подумала и об этом. Он никогда не выступал против равенства между людьми, если только это не касалось экономических вопросов. Следовательно, и он, по сути, не может иметь ничего против доктора Коломбо, которого знает много лет и к которому прекрасно относится. Конечно, твой отец очень принципиален в вопросах, касающихся нашей семьи. Но я знаю, как можно снять проблему. Поскольку респектабельность семьи – это, прежде всего, внешние приличия, достаточно, чтобы… недоразумение с отцом доктора Коломбо сохранялось в абсолютной тайне… чтобы об этом ничего не узнала твоя тетя Анджела… ни она, ни кто другой…

Мария Виттория. Мама, но это самое обыкновенное лицемерие!

Бьянка Мария. Ты осмеливаешься считать лицемерами своих родителей? (Пауза). И почему самое обыкновенное? Мне, напротив, оно кажется резонным, хорошо продуманным. Это то, что иезуиты называют ложью во спасение… или притворством во спасение…

Мария Виттория. О Господи, мама!

Бьянка Мария (принимается вязать). Однажды, когда ты была совсем маленькая, твой отец привел адвоката Галли, убежденного атеиста, на заседание приходского комитета. Был ли он лицемерен, пытаясь приобщить своего друга к Церкви? Нет, он пытался выступить посредником в этом богоугодном деле… Что касается решения твоей судьбы, Мария Виттория… знаешь, я никогда ему не перечила… за исключением одного раза… Мы тогда только что поженились… и он все время ошибался в ударениях, он говорил «рубрИка» вместо «рУбрика», «выстУп» вместо «вЫступ» и еще кое-что. Я чувствовала свою правоту и потому была настойчива… И сегодня твой отец произносит эти слова правильно… Видишь, не такой уж он упрямец, каким может показаться с первого взгляда.

Мария Виттория. Какой первый взгляд, мама! Словно я его вчера узнала!

Бьянка Мария. Твоя ситуация серьезнее, чем ошибки в ударениях, Мария Виттория, поэтому я настроена решительно. Я поговорю с ним. Я брошу на весы нашего спора груз в двадцать шесть лет моего благочестия и послушания. И на этот раз я не уступлю. Ты выйдешь замуж, и вы будете счастливы.

Мария Виттория. Ох, мама, где ты всего этого начиталась! Ты никак не хочешь принять во внимание, что я не желаю иметь с этим человеком ничего общего! Он отвратительный бесхребетный потребитель, оппортунист, трус, предатель, лицемер, святоша, слизняк! После того, что он сделал… унизил меня…

Бьянка Мария. Дорогая, посмотри мне в глаза. Скажи, ты его любишь или не любишь?

Мария Виттория молчит.

Если есть любовь, какое значение могут иметь все эти подробности?

Мария Виттория (пафосно). Мама, как я могу жить с человеком, которого ненавижу!

Бьянка Мария. А ты, где вычитала эту фразу?

Мария Виттория. Святое небо, ты говоришь о семье и браке, словно мы в играем телесериале! «Если есть любовь!..»

Бьянка Мария. А вы? Что сделали вы, со всем вашим идиотским духовным протестом? Вы заменили слово «любовь» словом «расчет»! А брак – это…

Мария Виттория. Ну что это?

Бьянка Мария. Главным образом, привычка. Любовь, расчет, взаимный интерес… они могут быть только фитилем, начальным толчком… мотивом, вот!.. для тех, кто решил создать семью. Но чтобы оправдать брак… нет необходимости в больших страстях, нужды в глубоких и горячих чувствах… Брак держится на мелочах, на сотнях повседневных событий. Муж с дурным запахом изо рта, или ковыряющий в носу, или сыплющий пепел на пол, гораздо менее переносим, чем тот, о котором говорила ты… трус, слизняк или даже потенциальный убийца. Крайности в жизни проявляются редко, и кто знает, сколько потенциальных убийц доживают свой век, так и не став ими. Тогда как дурной запах может испортить всю жизнь, Мария Виттория… или если муж имеет скверную привычку сыпать пепел на пол сто раз на дню, а тебе, согнувшись в три погибели, приходится собирать подметать, чистить ковры, паркет… (Вздыхает). Я вышла замуж за твоего отца, когда умер мой. Потому что мне нужно было кому-то повиноваться. Твой отец, он ведь никогда не просил меня выйти за него замуж. Он мне это приказал.

Мария Виттория. Ты его не любила?

Бьянка Мария. О Боже, как я могу ответить? Прошло так много времени. Я забыла.

Мария Виттория. Но ты хотя бы уважала его, восхищалась им?..

Бьянка Мария. Не больше, чем другими мужчинами, за которых я не вышла замуж, но которых я рассматривала как кандидатов в мужья. Странное это понятие – брак, Мария Виттория!.. Привыкнув подчиняться, как это было принято у женщин моего поколения, я вышла замуж за первого мужчину, который настаивал на этом и у которого не пахло изо рта, и он не ковырял в носу, и не сыпал пепел на пол. Я сказала себе: это твой муж, он будет твоим мужем всю жизнь, он будет содержать, защищать и уважать тебя, а ты в ответ должна повиноваться ему, быть деликатной и ласковой. Постараемся исполнять в лучшем виде роли, которые нам предписаны. Это немного похоже на игру в театре! Если сегодня ты меня спросишь, что я думаю о твоем отце, и люблю ли я его, я с трудом найду, что тебе ответить. Мне понадобиться содрать коросту привычек, чтобы понять это. А пока я исполняю свою роль, он свою. У меня никогда ни в чем не было недостатка, он меня уважает, защищает и ценит. Одним словом, я его жена, а он мой муж.

Мария Виттория. Но это же ужасно, мама!

Бьянка Мария. Это семейная жизнь, дорогая!

Мария Виттория. Как ты можешь так жить?..

Бьянка Мария. Я живу так, как была воспитана. И ни дня не сожалела об этом! Не надо впадать в заблуждение. Наша семейная жизнь – это прекрасно удавшийся брак. (Пауза). И тебе не стоит тревожиться за свое будущее. Все у тебя будет в порядке. Ты выйдешь замуж за Джакомо… я ведь могу его так называть, правда?.. потому что твоих чувств к нему более чем достаточно для брака, и вы будете счастливы… настолько, насколько это возможно. И ты будешь сидеть дома по вечерам, зная, что папа и мама беспокоятся о тебе… А вот и он. Иди в дом. Я поговорю с ним.

Идут Фокс и сенатор Орси.

Мария Виттория после некоторых колебаний подчиняется и уходит в дом.

Бьянка Мария продолжает вязать.

Сенатор Орси. Операция с китайскими перчатками проста и остроумна. Мы закупаем их в народном Китае по бросовым ценам, учитывая что рабочим там платят сущие гроши. В Гонконге перчатки разделяют: правые в одну сторону, левые в другую. Правые перчатки посылаются в Триест, левые… следите за мыслью… в Палермо. Таможенные пошлины в этом случае не платятся, потому что партия перчаток на одну руку, является, что естественно, товаром без цены. В Палермо мы даже умудряемся получать дотации, как импортер товара, предназначенного для инвалидов… Это, благодаря Национальному комитету инвалидов, где у нас друзья. Обе партии перчаток встречаются в Витербо, где из них вновь составляют пару: к каждой правой своя левая. И выбрасываются на рынок. Как вам?!

Фокс. Гениально!

Сенатор Орси. Такая схема позволяет нам быть высоко конкурентными на рынке…

Фокс. К полной выгоде для потребителя.

Сенатор Орси. Вы сорвали эти слова у меня с языка. Именно: к полной выгоде для потребителя. (Бьянке Марии). Дорогая синьора! (Целует ей руку). Ваш муж выглядит молодцом!

Фокс. Инфаркт пошел мне на пользу…

Сенатор Орси. В некотором смысле, да, должен с вами согласиться! А теперь, мой вам совет. Забудьте о нем. Живите как все мы. Сядьте на диету… Я бы даже сказал, что не всякое зло во вред. (Помогает ему сесть). Усаживаетесь поудобнее… тихо-тихо… опля! А сейчас я вынужден вас покинуть, падре Гатти ждет меня в машине. Я полагаю, что сегодняшнее утро было взаимно полезным! К вечеру я пришлю вам все документы, о которых говорил… перчатки, оливки…

Фокс. Католический Банк…

Сенатор Орси. Банк… И еще кое-что поважнее.

Фокс. Спасибо, дорогой. Прощайте!

Орси уходит.

Короткая пауза.

Фокс спокойно вытирает пот со лба, улыбаясь жене, которая не прекращает вязать.

Фокс. Дорогая!

Бьянка Мария. Дорогой!

Фокс встает, подходит к ней, целует руку.

Ты закончил работать, любовь моя?

Фокс. Почти, дорогая.

Бьянка Мария. Ты постоянно в работе!..

Фокс. Труд облагораживает человека.

Бьянка Мария. Любовь моя!

Фокс. Сокровище! Как там моя девочка?

Бьянка Мария. Она в доме. Я отослала ее в дом.

Фокс. Ты, Бьянка Мария?! А тебе не кажется, что в такое прекрасное солнечное утро девочке лучше побыть на свежем воздухе?

Бьянка Мария. Ты прав, дорогой. Но дело в том, что… я хотела поговорить с тобой, Витторио Эммануэле!

Фокс. Осмелюсь надеяться, не о том, что случилось вчера вечером?

Бьянка Мария. Витторио Эммануэле, дай мне возможность высказаться. Двадцать шесть лет назад… ты не можешь этого не помнить… я обратила внимание на то, что делаешь неправильные ударения в словах, ты говорил «рубрИка» вместо «рУбрика»… мы гостили тогда у Альбергатти…

Фокс. Я прекрасно это помню, Бьянка Мария. И знаешь, что я по этому поводу думаю? Ты правильно поступила, сделав мне замечание только, когда мы остались одни… Хотя потом между нами завязалась долгая дискуссия, для меня крайне неприятная…

Бьянка Мария (мягко). Она могла быть намного короче, не упорствуй ты в своих заблуждениях… Но в то же время, мне очень понравилось, как ты защищаешь свои убеждения. Хотя меня и смущало упорство, с каким ты настаивал на предположении, что в словаре, где ясно написано «рУбрика», сделана опечатка…

Фокс. Только не говори, что такого не могло случиться в природе.

Бьянка Мария. Конечно, могло. Но три разных словаря с одной и той же опечаткой – статически маловероятный случай, любовь моя…

Фокс. Хорошо, сокровище, согласен. Но давай закроем эту тему! Я не понимаю, зачем тебе так внезапно понадобилось копаться в прошлом, тем более, что я уже давно простил тебе, Бьянка Мария, это твое замечание… лишенное такта.

Бьянка Мария. Я вспомнила это, Витторио Эммануэле, лишь для того, чтобы напомнить тебе, что и я могу иметь собственное мнение, и что оно может быть верным.

Фокс. Бьянк Мария, я никогда не сомневался в этом. Тем более, что ты всегда была согласна со мной.

Бьянка Мария. Я хотела сказать, что мое мнение может быть верным, даже если случится так, что я в чем-то не согласна с тобой.

Фокс, не ожидавший таких слов от жены, ошарашено смотрит на нее.

Пауза.

Фокс. Бьянка Мария, я тебя не понимаю!

Бьянка Мария. Сейчас поймешь. Я считаю, что для блага нашей дочери будет лучше, если она выйдет замуж за человека, которого любит.

Фокс (после паузы). Это невозможно.

Бьянка Мария. Витторио Эммануэле, прости, но я настаиваю!

Фокс. Тебе известно, Бьянка Мария, что святость нашей семьи для меня превыше всего!

Бьянка Мария. Но люди все одинаковы, Витторио Эммануэле!

Фокс. Перед Богом да, Бьянка Мария. А я (скромно) не Бог. Я жалкий грешник. Рожденный во прахе, во прах и вернусь… Как я могу дерзать быть мудрым и добрым, словно Бог? Не могу.

Бьянка Мария. А если бы мог? Если бы была возможность решить эту проблему? Скажем, она выходит замуж, а мы храним тайну доктора Коломбо. Так, что даже тетя Анджела ничего никогда не узнает.

Фокс. Бьянка Мария, ты требуешь от меня слишком многого.

Бьянка Мария. Были же случаи, когда ты жертвовал своими принципами в своих интересах…

Фокс (поправляя). Совмещал свои принципы с своими интересами. Но в этом случае…

Бьянка Мария. В этом случае на кону счастье нашей дочери, Витторио Эммануэле!

Фокс. Это невозможно! Я выслушал твое мнение настолько терпеливо, насколько мог… И повторяю, Бьянка Мария, это не-воз-мож-но!

Бьянка Мария. И все же, Витторио Эммануэле, как и двадцать шесть лет назад, в тот вечер, в доме Альбергатти, я чувствую, что сегодня здравый смысл на моей стороне! Если ты не дашь своего согласия, я, я буду делать все, чтобы содействовать их браку. Ценой того… не надейся, я не упаду в обморок… ценой того, что мы поставим тебя перед свершившимся фактом.

Фокс изумленно и с негодованием смотрит на нее, не веря своим ушам.

Из дома выходит Джакомо с большой кипой бумаг в руках. Улавливает напряжение в воздухе, в замешательстве останавливается.

Джакомо. Простите, я не помешал?

Фокс (мгновенно восстанавливая спокойствие). Прошу вас… дорогой…

Джакомо. Это документы, оставленные адвокатом Акуилой.

Фокс. Прекрасно. Интересные?

Джакомо. Очень! Кроме того, что нам было уже известно, в них все о махинациях с подрядами на строительство дешевых жилых домов, о взятках и тому подобное. А также предложение места в административном совете в контролируемой им строительной компании…

Фокс. Если вам это интересно… оно ваше.

Джакомо (с легким поклоном). Спасибо. По правде говоря, я на это и рассчитывал. (Кладет бумаги на стол, собираясь уйти).

Фокс (останавливя его). Джакомо!.. Доктор Коломбо!..

Джакомо останавливается.

Моя жена с утра пожелала продолжить неприятную дискуссию по поводу вчерашнего вечера. Она намекает на возможность похищения вами моей дочери, вашего бегства и тайной свадьбы…

Пауза. Бьянка Мария смотрит на Джакомо, ожидая его реакции.

Джакомо (поворачиваясь к ней). Это невозможно.

Фокс (отпуская его). Спасибо, Джакомо, можете идти.

Бьянка Мария. Доктор Коломбо!..

Джакомо (твердо). Нет, синьора.

Бьянка Мария. Но почему? Почему?!

Джакомо. Мне нечего добавить к тому, что вам уже сказал доктор Фокс.

Прошу прощения, мне надо идти. (Уходит).

Бьянка Мария. Что это значит, Витторио Эммануэле? Что ты ему сказал? Как ты заставил его изменить решение? Ты его купил? Ты его шантажировал? Что ты с ним сделал? И зачем? Не надо так со мной, предупреждаю! Не недооценивай любовь матери! Двадцать шесть лет смирения и покорности оправдают мой бунт во имя счастья дочери! Я устрою скандал!.. Я все расскажу тете Анджеле!!

Фокс. Тсс! Не кричи.

Бьянка Мария. Ты хочешь, чтобы я упала в обморок?

Фокс. Ради всего святого, только не это!

Бьянка Мария. Но скажи мне, почему? Я тебя хорошо знаю. Твои принципы никогда не были непоколебимы! И о докторе Коломбо ты всегда отзывался только положительно… мой преемник… во всем похож на меня… впереди прекрасная карьера… любимый ученик… непреклонный в сговорчивости и гибкий в строгости… совсем, как я!.. Чем же теперь он не устраивает тебя в качестве зятя? Только тем, что какой-то негодяй, тридцать лет назад отказался дать ему свою фамилию?

Фокс. Успокойся, дорогая. Успокойся. Не стоит говорить о вещах, которых мы не знаем.

Бьянка Мария. Открой мне причину! Почему? Убеди меня в твоей правоте, как ты сумел убедить его! (Пауза). Ну же, Витторио Эммануэле!

Пауза. Фокс колеблется.

Я жду!

Фокс явно смущен. Подходит к столу, берет с него книгу в черном переплете – это Библия, – проходит с ней к рампе и останавливается. Поднимает глаза к небу, открывает книгу на случайной странице, кладет на нее палец, опускает глаза и читает строчку, на которую палец указал.

Фокс. Авва Отче! Все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо Меня; но не чего Я хочу, а чего Ты… (Захлопывает книгу). И так далее. Прошу тебя, Бьянка Мария, постарайся падать в обморок реже, чем тебе хочется. Не усложняй мне и без того нелегкое признание…

Бьянка Мария. Ты хочешь в чем-то признаться, Витторио Эммануэле?

Фокс. Да. Наверное, будет правильно в день выборов освободиться от единственного темного пятна на моей совести, чтобы взойти на новую ступень моей жизни с чистой душой. (Пауза). Я тоже не без греха, Бьянка Мария, хотя ты всегда была уверена в обратном.

Бьянка Мария. Я знаю, Витторио Эммануэле.

Фокс (с удивлением). Что ты знаешь, прости?

Бьянка Мария. Я знаю то, что ты всегда мне говорил, Витторио Эммануэле. Что политика – грязное дело. Что, став политиком, очень трудно сохранить руки чистыми, а душу незапятнанной…

Фокс. При чем тут это?

Бьянка Мария. При том, что ты поступал точно так же, как все остальные.

Фокс. Исключительно для самозащиты, дорогая!

Бьянка Мария. Разумеется, сокровище.

Фокс. Не перебивай, прошу тебя!.. Мой грех совсем в другом, Бьянка Мария! Он касается самого дорогого, что у меня есть… нашей семьи… меня… тебя, Бьянка Мария… (Собирается с духом). Я тогда был совсем юн, и также, как все в Италии, только что освободившейся от ига фашизма, переживал время великих надежд. Я был активистом организации католической молодежи и дружил со студентами и студентками католических университетов. Одна из студенток особенно поразила меня своим целомудрием, сдержанностью, скромностью в одежде и здравым смыслом. Я занимался с ней чаще, чем с другими, обсуждая самые важные проблемы нашей жизни и планируя воскресные экскурсии молодежных групп в предгорья Альп. Между нами установилась некая мистическая атмосфера, но я даже и предположить не мог, что в этой атмосфере, почти монашеской, объявится дьявол, чтобы соблазнить меня. Да, Бьянка Мария, я могу сказать это, не стесняясь. Это было мистическое вдохновение. Гораздо больше, чем просто чувственная страсть. И она забеременела. Девять месяцев спустя у нее родился мальчик. Я же, только начинавший свою блестящую политическую карьеру, опасаясь бросить не нее тень скандалом, исчез за восемь с половиной месяцев до этого. (Пауза). Ребенку дали фамилию, какие даются сыновьям Святого Духа: Коломбо. А поскольку он родился в день Святого Джакомо, его и назвали Джакомо… Теперь ты знаешь все.

Пауза. Фокс закончил исповедь, стоя у рампы, спиной к Бьянке Марии. Не слыша реакции, он оборачивается.

Бьянка Мария, неподвижная, ошеломленная, застыла, словно соляной столб, уставившись в пустоту.

Бьянка Мария!.. Бьянка Мария! Скажи что-нибудь! Говори! Ответь мне!.. Ты в обмороке?.. (в панике подбегает к не подающей признаков жизни жене, не зная, что делать, зовет на помощь). Джакомо!.. Мария Виттория!.. Джакомо!.. Скорее сюда! Скорее!..

Из дома выбегает Джакомо и спешит к нему.

Джакомо. Что случилось?

Фокс. Моя жена!.. Скорее!.. Она даже не в обмороке!.. Позовите врача!..

Джакомо убегает в дом.

Бьянка Мария медленно приходит в себя и механически, не глядя, начинает распускать вязанье, которое держит в руках.

Фокс. Бьянка Мария, прошу тебя!.. Ты никогда меня не простишь! (Безутешно). А мы собирались вместе пойти голосовать!..

Действие третье

Несколько часов спустя.

Сцена пуста.

С противоположной от дома стороны появляется адвокат Акуила. Удостоверившись, что никого нет, подходит к столу и, скосив глаза, быстро просматривает лежащие на нем бумаги. Из-за кустов неожиданно выглядывает падре Гатти.

Адвокат Акуила (испуганно). Ах!

Падре Гатти. Да будет славен Господь наш Иисус Христос!

Адвокат Акуила. Во веки веков славен! Как вы меня напугали, падре Гати!..

Падре Гатти. Я случайно проходил мимо… Не знаю, почему, мне пришла мысль спрятаться…

Адвокат Акуила. Может… вы что-то услышали?

Падре Гатти. Я?!

Со стороны дома идет запыхавшийся сенатор Орси. Видит адвоката Акуилу и падре Гатти, на мгновение смущается и тут же переходит к решительным действиям.

Сенатор Орси. А, вы здесь! Значит это не выдумка? Вы тоже слышали?

Адвокат Акуила. Слышали что?

Сенатор Орси. «Скорую помощь».

Адвокат Акуила. «Скорую помощь»?

Сенатор Орси (теряя терпение). Ради Бога, синьоры! Сейчас не время ломать друг перед другом комедию… Не до глупых шуток! Требуется объединить наши силы, вы что, не понимаете этого? Мы прыгнули через яму с завязанными глазами, не зная в точности, где противоположный край. Мы подставились, рассказав и отдав все, надеясь на ответный ход. А что на эту минуту получили взамен? Ничего. А если ему взбредет в голову совсем другое? И он, зная все о нас, скажет нам: синьоры, спасибо и до встречи в Риме? Или, не дай Бог, возьмет и умрет? (Пауза). Его только что свалил второй инфаркт!.. Идиоты! Мы же видели, в каком он состоянии! Мы поступили опрометчиво, синьоры! Мы слишком легко поддались советам, на первый взгляд таким заманчивым, этого Коломбо!..

Остальные двое согласно кивают.

Падре Гатти. Полностью согласен с вами, сенатор.

Сенатор Орси. Итак, долой маски! Будем откровенны друг с другом. Что вам известно насчет «скорой помощи»? У вас ведь есть свои информаторы… как и у меня… Это они вас предупредили, раз вы здесь… «Скорая» примчалась сюда полчаса назад, завывая сиреной, а уехала спустя двадцать минут, тихо и неспеша. Почему?

Адвокат Акуила. Да, почему?

Падре Гатти. Вот в чем вопрос.

Сенатор Орси. Потому что все прошло или потому что уже ничего нельзя было сделать? Ложная тревога или запоздалая? Машина уехала пустой или увезла труп? Вот он, вопрос! И кто сможет сказать… посмотрим друг другу в глаза… мы в полной заднице или у нас еще есть шанс?..

Драматическая пауза.

Адвокат Акуила. А вот и он.

Падре Гатти. Его дофин.

Из дома выходит Джакомо. Падре Гатти спешит ему навстречу, не давая спуститься с лестницы.

Он?.. Не отрицайте! «Скорая помощь» примчалась полчаса назад, а уехала спустя двадцать минут тихо и неторопливо! Нас уже проинформировали… мы все поняли… а сейчас желаем знать, что это было? Последний инфаркт?

Джакомо. Да Бог с вами, падре!

Падре Гатти. Отвечайте!

Джакомо. Что-то я никогда прежде не видел вас в таком беспокойстве насчет состояния здоровья доктора Фокса.

Падре Гатти. Вам слишком много известно о нас. А нам слишком мало о вас. Тем не менее, мы следовали вашим советам, и сейчас у нас в руках… пусто…

Джакомо. Если бы доктор Фокс умирал, вы, падре, первым должны были быть возле него. По должности. Разве вы не примчались бы дать благословение умирающему?

Падре Гатти. Чтобы проводить его в рай?.. Вот вам! (показывает Джакомо кукиш). В ад его! К ворам, словоотступникам и предателям своих друзей!

Адвокат Акуила. К шлюхам!

Джакомо (после паузы). Отлично. Видя, как близко к сердцу вы принимаете состояние здоровья моего шефа, имею удовольствие сообщить вам, что он чувствует себя великолепно, и никакого сердечного приступа в последние… (смотрит на часы) двенадцать часов у него не было.

Пауза. Троица обменивается недоверчивыми взглядами.

Сенатор Орси. А «скорая помощь»?

Джакомо. Синьора Фокс.

Сенатор Орси. Синьора Фокс? А что с ней?

Джакомо. Небольшой шок.

Сенатор Орси. Вследствие?..

Джакомо. Личные проблемы.

Пауза. Вновь недоверчивые и растерянные взгляды.

Сенатор Орси. Личные проблемы?..

Адвокат Акуила. А что это за личные проблемы?

Джакомо жестом показывает, что не вправе добавить ничего к сказанному. Троица вновь переглядывается.

Джакомо. Могли бы спросить, как синьора Фокс себя чувствует. Или ее здоровье интересует вас меньше всего?

Сенатор Орси. Как синьора Фокс себя чувствует?

Джакомо. Спасибо, хорошо. Острая фаза позади. Теперь необходима пара дней отдыха.

Падре Гатти. Прекрасно.

Адвокат Акуила. Неплохо.

Сенатор Орси. Я рад.

Падре Гатти (от имени троих). Мы просим вас передать…

Джакомо. Обязательно передам.

Тема исчерпана. Пауза.

Адвокат Акуила. Тем не менее… будем откровенны… проблема остается… К вечеру, до того, как начнут приходить результаты голосования, мы должны быть уверены, что можем рассчитывать на щедроты, которые были нам обещаны доктором Фоксом. У него все наши бумаги. Да и вы, если не ошибаюсь, практически уже получили места в трех административных советах, победив конкурентов… пользовавшихся очень сильной поддержкой.

Джакомо. У вас ко мне есть претензии?..

Адвокат Акуила. Конечно. Разве не вы сказали, что он умирает… что вам придется искать другое место… и все такое…

Джакомо. Не отрицаю.

Адвокат Акуила. А он на самом деле в прекрасном здравии. А мы? А если Фокс все же умрет…

Джакомо. Остаюсь я. Наследник… естественный наследник.

Адвокат Акуила. Этого недостаточно, Коломбо. У вас все в будущем. А нас интересует настоящее. Сегодняшние рычаги, сегодняшние места, сегодняшние альянсы. В настоящем, плохо это или хорошо, доктор Фокс. И с этого настоящего мы желали бы собрать плоды… и как можно скорее, не теряя ни минуты, если не хотим увидеть, как стремительно настоящее превращается в прошлое.

Джакомо. Не преувеличивайте, синьор Акуила.

Сенатор Орси. То есть как не преувеличивайте? Достаточно посмотреть на него! Вы же сами нам сказали, что он скорее там, чем здесь! Еле ходит, и то с посторонней помощью, еле ворочает языком, почти не слышит и не понимает, все ему надо повторять по нескольку раз, он не отвечает, не реагирует… и слюни текут!..

На веранде возникает Фокс. Он слышит последние слова сенатора Орси и, к изумлению троицы, энергичным шагом спускается с лестницы.

Фокс. Добрый день, синьоры!

Троица замерает, ошарашено глядя на Фокса.

Адвокат Акуила. Но… (обращаясь к компаньонам). Вы видите то же самое, что и я? (Фоксу). Одну минутку… А как же инфаркт?

Фокс (спокойно). Не такой смертельный, как надеялись друзья.

Подходит к падре Гатти, который машинально достает из плетенки на столе грецкий орех, пытаясь вскрыть его щипцами для колки орехов.

Фокс берет орех из его руки и без усилий вскрывает его двумя пальцами. Протягивает падре Гатти.

Падре Гатти. К-как вы все это объясните?..

Фокс. Очень просто. Как вы, воспользовавшись моим временным недугом, оказавшимся легкой кардиопатией, чтобы избавиться от меня, так и я использовал ее же, чтобы избавиться от вас.

Троица «переваривает» сказанное Фоксом.

Падре Гатти. Избавиться! Что за выражение!

Сенатор Орси. Замолчите, падре! Время елея прошло! Сейчас я приведу ситуацию в порядок раз и навсегда. Он пытается нас надуть! Оказывается, у него была кардиопатия, а не инфаркт! Сейчас мы это проверим, был инфаркт или нет!

Выхватывает из кармана пистолет и целится в Фокса. Несмотря на протестующие жесты присутствующих, нажимает на курок. Громкий выстрел, облачко дыма. Но никакой крови.

Что вы перепугались? Это же простой пугач!.. Вы видели? Он даже не вздрогнул!

Адвокат Акуила хватается за сердце и, тяжело дыша, падает в кресло.

Адвокат, вы себя чувствуете хуже, чем он! (Фоксу). Как я вижу, ваше сердце в полном порядке! Мои поздравления, доктор Фокс! Вам и вашему кардиологу!

Падре Гатти. Вы что, с ума сошли? Что это еще за вестерн?

Сенатор Орси (пряча пистолет). А сейчас покончим со светскими любезностями. Нас обвели вокруг пальца. Бесполезно врать самим себе и притворяться, что мы контролируем ситуацию. Теперь надо только понять, что это, конец всего матча или только первого тайма. Вы не задумывались над этим, сенатор Фокс? Зарубите себе на носу, вы уезжаете в Рим, но мы-то остаемся здесь. Да, конечно, нам придется заплатить за то, что мы столь опрометчиво доверились вам. Зная о нас все, вы можете попытаться укоротить нам ноги. Но и мы, оставаясь здесь, имеем свои козыри. В наших силах создать вокруг вас пустоту. Ваше могущество, ваше лицемерие, ваш унитаризм маленького провинциального дуче отыграли свою музыку. Новые времена, с нашей помощью, настанут раньше, чем вы думаете. Уже поднимаются новые силы и заключаются новые союзы. А вы, хотя и позаботились о самозащите, являетесь рудиментом старой гвардии махинаторов, и легко можете оказаться в изоляции. Мы, будучи более современными, более открытыми, станем идеальными партнерами для новых продвинутых сил, бьющихся за свое место под солнцем!

Фокс. Исторический компромисс? Здесь, в моем…

Адвокат Акуила. В моем королевстве, он хочет сказать!

Падре Гатти. Ни капли стыда!

Сенатор Орси. Да, исторический компромисс. А почему бы нет?

Фокс (спокойно). Не вижу, как и в чем вы можете с ними договориться.

Сенатор Орси. О, достаточно вскочить на лошадь-фаворита, и она вывезет вас к нужному модус вивенди. Конечно, золотая эпоха закончилась… она, как любовь, была прекрасна до тех пор, пока длилась… Мы знаем, как продлить свой век. Вовремя напрячь извилины и теоретически обосновать тот факт, что левые силы созрели для прямого участия в местных правительствах и других органах власти, в том числе, в нашей области, в центре владений дуче Фокса. Недалек тот час, когда к власти придем мы, в союзе с левыми радикалами, социалистами и коммунистами…

Фокс. Ну и что случится?

Сенатор Орси. Что случится? Увидите, куда денется все ваше королевство, построенное на махинациях, блате, кумовстве и родственных связях! Мы-то продлим свой век, а вот вы… кроме того, что мы избавимся от вас, сослав в Сенат… маневр, который вы разгадали и на который среагировали… даже слишком!.. Так вот, вы потеряете все! Ничто не вечно под луной, дорогой Фокс! Всему когда-то приходит конец! Новый стиль руководства, при нашем участии, явится могильщиком вашего королевства!

Фокс (с подчеркнутой снисходительностью). Вы, и правда, верите в то, что новый стиль руководства в состоянии положить конец семейственности, махинациям, взяткам… иными словами, могуществу тайных правительств? (Качает головой). Да не будь всего этого, дорогой сенатор Орси, как бы мы тайно управляли страной? Государство, со всеми созданными нами за тридцать лет правительствами, подправительствами, надправительствами, было бы стерто в одночасье, как надпись на классной доске губкой! Но мы писали не мелом на ее поверхности. Мы вырезали, и глубоко! Мы создали нравы, образ жизни, мораль. Из этих цепей не вырвется никто, ни друзья, ни враги, ни те, кто извлекает из них выгоду, ни те, кто страдает от них!.. Коммунисты! Левые! Это давно уже не те оборванцы, кто провел десятилетия в изгнании, страдал от холода в Москве, сидел в тюрьмах Муссолини или Сталина, принимал участие в Сопротивлении, питался один раз в день, чтобы отдавать деньги партии, и знал, куда хочет придти, даже если никогда и не верил, что туда можно добраться. Эти уже давно вымерли, нынешние, в абсолютном большинстве, выросли при нас, формировались в атмосфере, которую навязали стране мы, с нашими привычками и нашими идеями. Эти коммунисты ездят на отличных машинах, проводят уикэнды за границей, носят шикарные костюмы и дорогие часы и ценят комфорт, который дают им деньги. Наша система развратила их, их моральная сила ослабла, и в этом главный итог нашего победного крестового похода.

Общее молчание.

Сенатор Орси. Это самый настоящий политический цинизм!

Адвокат Акуила. Еще какой! Даже коммунисты честнее вас…

Фокс. Успокойтесь, синьоры. Над нашим королевством солнце зайдет еще не скоро.

Сенатор Орси. Это провокация! Это объявление войны!

Падре Гатти. Друзья!.. Братья, я вновь призываю вас к миру, взаимопониманию и терпимости! К чему доводить все до крайности! Доктор Фокс прав. Зачем пытаться искать новых союзников, строить новые схемы политического равновесия, когда нам и так хорошо? И кто знает, к чему могут привести изменения в одном регионе, когда во всей Италии ничего не меняется? Надо договориться между собой. Почва для этого есть – взаимный интерес. Доктор Фокс немного напугал нас… пошутив так жестоко… но как иначе он мог удовлетворить свое законное желание… скажем так, надуть нас!.. Нам ведь прекрасно известно, что доктор Фокс слишком умен, слишком гибок, слишком реалистичен, чтобы, несмотря на удачную шутку, согласиться разделить с нами пирог, в котором есть кусок для каждого из нас, солидный кусок, обильный, словно манна небесная. (Фоксу). Ведь так, дорогой друг?

Фокс. Вы сорвали эти слова у меня с языка, падре Гатти!

На веранду выходит Мария Виттория.

Мария Виттория. Папа! Чай готов.

Фокс. Синьоры, могу я предложить вам чашку чая?

Сенатор Орси и адвокат Акуила обмениваются взглядами, в которых еще сквозит колебание.

Падре Гатти. Чай в доме Фокса славится на всю округу.

Фокс. За чашкой чая легче обсуждать дела, друзья.

Сенатор Орси. Вы очень любезны, доктор Фокс.

Адвокат Акуила. Не хотелось бы беспокоить вас.

Все встают и идут в дом.

Мария Виттория (Джакомо). А ты не хочешь выпить чаю?

Джакомо не отвечает.

Нам надо поговорить.

Джакомо (в замешательстве). Мария Виттория…

Мария Виттория. Это очень короткий разговор. Я уже ничего не понимаю, что происходит в этом доме. Но это неважно. Я знаю одно, что никогда не выйду замуж за беспозвоночного. У тебя есть двадцать четыре часа, чтобы продемонстрировать мне, что ты обладаешь хребтом. Или ты проявишь характер перед моим отцом, попросишь у меня прощения, признаешь, что вел себя как слизняк, и женишься на мне, или я раз и навсегда вычеркиваю тебя из своей жизни.

Джакомо. Мария Виттория…

На веранде появляется Бьянка Мария. Она выглядит слабой, но настроенной решительно.

Бьянка Мария. Мария Виттория, я желаю поговорить с доктором Коломбо. Ты не могла бы оставить нас наедине?

Мария Виттория. Я ухожу, мама. Я сказала все, что должна была сказать.

Уходит в дом. Бьянка Мария спускается в сад.

Бьянка Мария. Мой муж мне все рассказал.

Джакомо. Да что вы!

Бьянка Мария. Прошу вас, никаких комментариев. Если я и собираюсь поговорить с вами, исключительно потому, что меня заботит счастье моей дочери.

Жест отчаяния Джакомо.

Почему вы так поступаете?

Джакомо. Потому что содействовать счастью Марии Виктории я могу только… исчезнув… У меня нет соответствующих аргументов, которые я мог бы привести, чтобы убедить вас… Не заставляйте меня говорить большего, синьора Фокс, прошу вас!

Бьянка Мария. Хорошо, хорошо, дорогой. Я вас понимаю. (Вздыхает, качает головой, садится, меняет тон, улыбается, словно сбросив тяжесть с души.) Чего я не могу понять – это почему вы, молодые такие принципиальные! Скажите откровенно, ситуация, на самом деле, непоправима?

Джакомо. Непоправима.

Бьянка Мария. Почему вы так уверены?

Джакомо. Но, синьора… извините, что точно сказал вам ваш муж?

Бьянка Мария. Все.

Джакомо. Вряд ли. Иначе вы бы не затеяли весь этот разговор.

Бьянка Мария. Он сказал мне… что вы его..

Джакомо. Что я брат Марии Виктории по отцу?

Бьянка Мария (с улыбкой). Именно это! Но, как говорит пословица, сердце не видит, глаз не страдает.

Джакомо. Я удивлен!

Бьянка Мария. Нет, правда, самом деле, Бог знает, сколько людей создают семьи, не ведая, чьи они дети.

Джакомо. Это не мой случай. Я прекрасно знаю, чей я сын.

Бьянка Мария. Конечно. И все же я повторяю свой вопрос: это так непоправимо?.. А если… не обращать на это внимания?..

Джакомо (возмущенно). Инцест, синьора! Инцест! Этим грязным словом называется то, на что вы осмелились намекнуть. Даже у самых диких и примитивных племен Папуасии существует табу на такие вещи, потому что они знают, Бог накажет их рождением безобразных монстров…

Бьянка Мария. Прекратите, ради Бога! Я подумала… что в двадцать первом веке…

Джакомо. В двадцать первом веке природные и божеские законы те же самые…

Бьянка Мария. Ну да, ну да, я это знаю… Однако фараоны древнего Египта не только позволяли себе такое, но даже предписывали…

Джакомо. И тем самым передавали из поколения в поколение серьезные наследственные болезни…

Бьянка Мария. А как же Зигфрид? Он был сыном брата и сестры…

Джакомо. Это театр, синьора, лирическая опера!

Бьянка Мария (вновь меняя тон на решительный). Джакомо!

Джакомо (удивленный переменой тона). Да, синьора?

Мария Бьянка. Выслушайте меня! Я вижу, что должна испить горькую чашу до дна. И прошу вас, не перебивайте меня. (Пауза). Представьте себе… некую персону, которая… которая кажется вам более чем достойной… Эта персона, как никакая другая, как вы считаете, неспособна на вульгарные поступки, уступки плоти, соблазны греха. И вот эта персона… вы себе ее представляете?

Джакомо. Да.

Бьянка Мария. И вот эта персона, такая безупречная, такая возвышенная, такая честная… согрешил. Однажды в жизни. Преступила границы дозволенного…

Джакомо (побледнев). Моя мать?!

Бьянка Мария. Ваша мать?!

Джакомо. Но… вы же сами сказали о достойнейшей персоне!

Бьянка Мария. Это я, Джакомо!! Я!!!..

Джакомо (вежливо). Вы? Пардон, я не понял…

Бьянка Мария. Это я, я, я! Я, как и мой муж, которого я тоже считала честнейшим и достойнейшим, совершила… всего однажды!..

Джакомо (продолжая не понимать). Однажды… что?

Бьянка Мария. Ну, однажды… (Вздыхает). Боже, как трудно общаться с людьми в этом мире! Ах, Джакомо! Господь сказал: кто имеет уши, чтобы слышать, да услышит!

Джакомо. Хорошо. Я понял, что вы, однажды, совершили… что вы совершили?

Бьянка Мария. А вы не понимаете?… Речь идет о рождении Марии Виттории!..

Джакомо (пораженно). Не может быть!!! Мария Виттория не…?

Бьянка Мария. Да. Она не его дочь.

Джакомо. А чья?!

Бьянка Мария. Сейчас расскажу.

Джакомо (в ужасе). Нет! Нет, ради всего святого! Простите, но я не имею никакого права это знать… я не хочу знать! Мне это… неинтересно! (Понимает бестактность сказанного).. То есть интересно… но… (Видит, что это еще хуже). Просто меня это не касается… Я просто не верю вашим словам!

Бьянка Мария. Вы не верите мне?! Вы что, думаете, я решилась на такое признание от нечего делать? Когда мой муж сказал мне, что вы его сын, я остолбенела. Но не потому, о чем все подумали. Не из потрясения или разочарования. А потому что сразу поняла: лишь открыв свою тайну, я смогу помочь счастью моей дочери. Вы в чем-то еще сомневаетесь?..

Джакомо. Ради Бога, синьора… В конце концов, как говорит пословица, мать всегда уверена, что она мать, неуверен отец. То есть отцом может быть не только законный супруг, но и законный супруг тоже… (Утирает пот со лба). Иными словами…

Бьянка Мария. Иными словами, как я могу быть уверена, что отцом был не мой муж? Это вы хотите сказать? Но мой муж был в самом начале своей политической карьеры и был в это время очень занят. И у меня есть доказательства… я имею в виду даты… (Пауза). Вы так и не хотите узнать, кто отец Марии Виттории?

Джакомо. Нет. Мне даже неловко все это слушать…

Бьянка Мария. Но я бы хотела бы рассказать вам, как это случилось…

Джакомо. Не думаю, что вам стоит затруднять себя этим.

Бьянка Мария. Я просто не хочу, чтобы вы думали, что речь идет о банальной измене…

Джакомо. Я бы никогда не позволил себе даже подумать о таком!

Бьянка Мария. Тем более, что я ваша будущая теща.

Джакомо (смиряясь). Рассказывайте. Я не могу вам запретить.

Бьянка Мария. Вы когда-нибудь слышали о Бад-Дойч-Альтенбурге?

Джакомо. Это имя отца?

Бьянка Мария (словно рассказывая сказку). Это маленький уютный городок на Дунае, в Австрии, в нескольких шагах от венгерской границы. На его окраине дом, где родился Иосиф Гайдн. Но мы, я и мой муж, только что справившие свадьбу, находились там не из-за композитора. Шел ноябрь 1956 года, Венгрия восстала против коммунистической тирании, и советские танки топили восстание в крови. Мы, мой муж и я, вместе с собранной архиепископом Турина группой пожилых бойскаутов, профессоров католических университетов, членов мальтийского ордена пытались внести посильный вклад в борьбу против коммунистического проникновения в наш мир. В этом уголке Австрии на границе свободного мира, на последнем его рубеже, куда можно было добраться без особого риска, мы как могли облегчали страдания благородного венгерского народа, помогали патриотам, сумевшим убежать от русских орд и искавшим убежища на западе. Наши мужчины встречали их на границе с бутербродами и горячим питьем, мы, женщины, ждали их чуть подальше, в Бад-Дойч-Альтенбурге, где оказывали беженцам первую медицинскую помощь и расселяли их по небольшим белым палаткам, скромным, но чистым. Мы, в элегантных униформах Красного Креста, улыбались им и раздавали маленькие образки Святого Стефана, патрона Венгрии, а я по вечерам играла им на скрипке «Нинна-нанна» Брамса… В тот день… это была пятница… царило спокойствие. Попрощавшись с мужем, который отправлялся на границу, я уединилась, чтобы почитать книгу о житии святых, подаренную моим духовным отцом. Это были святые, которым молятся и над жизнями которых размышляют. Не знаю, почему, но читая описания экстаза, в который приходили Святая Маргарита Кашская или Святая Тереза Айяльская, проводя долгие часы коленопреклоненно в своих кельях и созерцая обнаженное кровоточащее тело Христа на кресте… не знаю, почему, но я, вместо того, чтобы проникнуться благочестивыми мыслями, испытывала сильное смятение чувств. Я ощущала необычайное возбуждение. Я мечтала, как вернусь к моему мужу, но иначе, не так, как обычно. Без вежливых поцелуев в лоб, без ритуальных вопросов о мигрени, которая тогда изводила меня… без его аккуратного обязательного похода в ванную до… до всего… Нет, мне вдруг представилось возвращение страстное, как показывают в кино или пишут в романах!.. Но когда я попыталась сконцентрироваться на подробностях, я должна была признать, что мужчина, к которому я мечтала вернуться, совсем не походил на моего мужа!.. У него скорее было лицо распятого Христа… со страницы сто восемьдесят второй!.. Белое окровавленное лицо, пронизывающий взгляд горящих глаз, длинные ниспадающие рыжие волосы… Несмотря на то, что день был холодным и холодной – палатка, я кожей чувствовала горячие языки тепла. Я вышла за порог. В небе, одна на другую, наползали огромные черные тучи. Но даже это зрелище, вместо того, чтобы навести меня на естественные размышления о красе мироздания, снова оживило только что прочитанные страницы, где рассказывалось о насилии язычников над мучеником Святым Орсолой и одиннадцатью девственницами. И вновь то же возбуждение овладело мной. В этот момент группа измученных венгерских беженцев добралась до нашего лагеря. Оборванные, усталые, голодные, терзаемые мыслями о потерянной родине… Один из них привлек мое особенное внимание. Бескровное лицо страдальца, вырвавшегося из-под коммунистического ига, горящие глаза гуманиста, сохранившего веру в свободу, рыжие ниспадающие волосы непреклонного рыцаря-путчиста. Он ничем не походил на моего мужа, но я не могла оторвать от него глаз. Он заметил мой взгляд. Со странной улыбкой покинул своих товарищей и направился к моей палатке, товарищи проводили его веселым напутствием. Робея, я отступила в палатку и укрылась внутри. Но полог открылся. Он возник на пороге. Бросив свою суму, он направился прямо ко мне. Я отступала все дальше к кровати. Я протянула ему образок Святого Стефана Венгерского, но он на него даже не посмотрел. Он что-то крикнул по-венгерски. Я не знаю, что это было, может, слова радости от обретения свободы или дружелюбный привет. Это была его первая встреча со свободным миром… И когда он уходил… глубокой ночью… чтобы никогда больше не вернуться, его лицо лучилось новой верой в человека… Это все, Джакомо. В венах Марии Виктории течет кровь гунна.

Длинная пауза. Джакомо подает ей стакан воды.

Спасибо.

Джакомо. А ваш муж? Что он?

Бьянка Мария. Не думаю, что бы он мог это понять. Я предпочла не ставить его в известность.

Джакомо. А сейчас?

Бьянка Мария. Я готова на все ради счастья дочери, но меньше всего мне хотелось бы рассказывать это мужу.

Джакомо. Но тогда, извините, зачем вы рассказали это мне?

Бьянка Мария. Чтобы вы поискали способ сообщить ему услышанное… А я должна отправиться за покупками.

Джакомо. Я поискал?!

Бьянка Мария. Учитывая ваши с ним отношения, вы, может быть, единственный, кто… И ни о чем не спрашивайте меня больше, Джакомо. Ни о чем.

Появляется Мария Виттория.

Мария Виттория. Мама, ты же собиралась пойти за покупками!

Бьянка Мария. Да, дорогая… но я себя еще неважно чувствую. Пойду полежу немного. Оставляю вас одних. И советую вам… доктор Коломбо!.. (Уходит в дом).

Джакомо. Любовь моя!

Мария Виттория (жестом останавливает его). Что с тобой? Ты сделал то, что я тебе сказала?

Джакомо. То есть?

Мария Виттория. Ты поговорил с моим отцом? Высказал ему свои резоны? Заставил его дать согласие?.. Нет? Тогда причем здесь «любовь моя»?

Джакомо. Любовь моя, я прошу у тебя прощения. За те сомнения, которые, не скрою, владели мной… У тебя могло сложиться впечатление, что я тебя недостаточно люблю, что я отказался от тебя без борьбы… Но теперь все позади. Я готов жениться на тебе, чего бы мне это ни стоило, против воли кого бы то ни было!

Мария Виттория (глядя на него с подозрением). Когда? Давай назначим дату.

Джакомо. Я не знаю… Когда хочешь… Как можно скорее… Но без спешки!..

Мария Виттория. А мой отец?

Джакомо. Мы ему скажем… в свое время…

Мария Виттория. Я все поняла! Я прочитала это в твоих глазах, Джакомо Коломбо!.. Ты говоришь «без спешки», «в свое время». На что ты рассчитываешь? Что после недавнего инфаркта он, глядишь, скоро умрет и все станет на место само собой? Нет! Я просила тебя о такой малости! Чтобы доказал мне, что ты мужчина, а не слизняк. Этого я хочу! Так же, как хочу выйти замуж с благословения моего отца!

Джакомо. Мария Виттория, зачем оно тебе? Да тебе же плевать на него!

Мария Виттория. Ты прав. Но все равно ты должен поговорить с ним, добиться его разрешения, чтобы доказать мне то, что я хочу.

Джакомо. Но это бесполезно. Я знаю.

Мария Виттория. Ты боишься порвать с ним, чтобы не остаться в подвешенном состоянии раньше, чем устаканится твоя карьера? Я угадала?

Джакомо. Мария Виттория, чего я меньше всего боюсь, так это порвать с твоим отцом. Я готов предложить тебе самое радикальное решение: мы убежим, сыграем свадьбу и поставим его перед свершившимся фактом.

Мария Виттория. Ты просто дешевый шут! Ты знаешь, что я на это никогда не соглашусь. А деньги? Я поэтому и хочу благословления моего отца, что его согласие означает квартиру в городе, загородный домик в Червинии, мебель, автомобиль и медовый месяц в Бангкоке!

Джакомо. В этом и заключается твоя любовь ко мне?

Мария Виттория. Ради всех святых, Джакомо, прекрати валять дурака! На деньги моего отца рассчитывали мы оба. Ведь мы же никогда не собирались жить в любви, но нищими. Так что давай, поторапливайся! Иначе все было бессмысленно. Включая траты на фотокопии.

Из дома доносятся веселые голоса. На веранде появляется сенатор Орси. Он спускается в сад, разведя руки и улыбаясь, словно готовый объявить об избрании нового Папы.

Сенатор Орси. Сорок три процента голосов наши! Это уже официально. Доктор Фокс – сенатор!

Из дома выходит Фокс, за ним следуют остальные.

Джакомо спешит им навстречу.

Джакомо. Это конечно чуть меньше того, что я ожидал, но все равно приятно, что наши надежды оправдались. Мои поздравления, сенатор!

Фокс (пожимает протянутую руку). Спасибо, Джакомо.

Мария Виттория (подходит к отцу). Поздравляю, папа.

Фокс. Спасибо, моя девочка. (Целует ее).

Падре Гатти. Примите и вы наши поздравления, доктор Коломбо. На следующей ассамблее вы станете членом административного совета Католического банка. (Переглядывается с сенатором Орси). И владельцем пакета его акций.

Джакомо (с легким поклоном). Благодарю вас и вашего друга!

Адвокат Акуила. А сейчас нам остается подождать результатов голосования в нижнюю палату, и если они окажутся не хуже верхних, мы разопьем шампанского!

Сенатор Орси. Я отправлюсь в Федерацию.

Адвокат Акуила. Я – в редакцию.

Падре Гатти. А я в церковь, прочту «Те Деум».

Сенатор Орси. Увидимся позже. Еще раз мои поздравления, сенатор.

Адвокат Акуила. Спасибо за чай. Он, действительно, великолепен!

Падре Гатти. Наша признательность синьоре.

Фокс. Я передам. До свидания, дорогие друзья. Спасибо. Жду вас вечером.

Троица покидает сад. Пауза. Фокс садится. Время расслабиться.

Джакомо. Устали?

Фокс. Напротив. Какие же они кретины! Все оказалось намного проще, чем я думал. Я бросил им несколько крошек, и они, сияя от счастья, бросились подбирать их, словно манну небесную… Я оставляю вам ситуацию всевластия, Джакомо… после того, как уеду в Рим.

Мария Виттория направляется к дому.

Мария Виттория, ты уходишь?.. Куда?

Мария Виттория. В дом. Джакомо собирался поговорить с тобой, папа. Не хочу мешать. (Уходит).

Фокс. Что она имела в виду? О чем еще вы собирались поговорить со мной, Джакомо? Я слушаю.

Джакомо. Мария Виттория хотела сказать… что я и она… что мы любим друг друга…

Фокс. Вы сами понимаете, о чем вы говорите?

Джакомо. Разумеется. (Пауза. Неожиданно легко). Дело в том, что я совершенно не чувствую голоса крови. Больше того, мой стихийный импульс остался прежним естественным импульсом мужчины, который любит женщину, и…

Фокс. Вы меня пугаете, Джакомо!

Джакомо. И тем не менее…

Фокс. Оставим в покое голос крови, он, и правда, может оказаться чистым литературным вымыслом. Но даже самые дикие и примитивные племена…

Джакомо. Да я знаю, знаю… Но с научной точки зрения нет достаточно мотивированных доказательств…

Фокс. Инцест, Джакомо! Инцест. Вот это грязное слово, которое…

Джакомо. Мне и оно известно. Тем не менее фараоны древнего Египта…

Фокс. Фараоны передавали из поколения в поколение наследственные болезни!

Джакомо. А Зигфрид?

Фокс. Я поражен! Джакомо, ради Бога! Существуют священные табу, которые даже самые «зеленые» из «зеленых» никогда не осмелятся путать с борьбой за гражданские права…

Джакомо. И все же…

Фокс. Все же что? (Пауза). Джакомо, ты… вы… достаточно умны, чтобы с таким упорством отставать абсурдные идеи!.. Или есть еще что-то, о чем я не знаю? Вам что-то стало известно?

Джакомо. А что бы могло стать мне известным?

Фокс. Ну, скажем, вы узнали, что ваша мать…

Джакомо. Что моя мать?

Фокс. Что ваша мать… допустим, имела… ну не знаю… другой опыт, который смог бы поставить под сомнение…

Джакомо (вспыхивает, всем видом показывая, что решительно отвергает любые подозрения подобного рода). Моя мать, сенатор, заплатила за свою единственную ошибку жизнью, проведенной в молитвах!..

Фокс (перебивая). Да-да, вы уже говорили. Но тогда что? К чему весь этот разговор?..

Джакомо не отвечает.

Почему вы молчите, Джакомо?..

Джакомо молчит.

Значит, я не ошибаюсь, вам, действительно, стало известно что-то, чего не знаю я. Ответь же, Джакомо, сын мой!

Джакомо (делая над собой усилие). Я скажу… скажу… скажу, как Кориолан у Шекспира… Папа!.. Ты обрел сына, но ты потерял дочь!

Пауза.

Фокс. Такого не может быть!.. Это правда?.. Это сказала… моя жена?.. (Не дожидаясь ответа). Ну, естественно, она. (Оглядывается по сторонам, с трудом произносит). Где она?

Джакомо. Должно быть, в доме.

Фокс с усилием встает и медленно направляется к дому.

Джакомо, не двигаясь с места, провожает его взглядом.

На сад опускается вечер.

С противоположной от дома стороны слышатся оживленные голоса. Это – сенатор Орси, падре Гатти и адвокат Акуила.

Адвокат Акуила. Дорогой Коломбо, прекрасные вести со всех фронтов! Наша партия прошла превосходно! Коммунисты потеряли кучу голосов!..

Сенатор Орси. Итальянский народ твердо высказал свою волю – продолжать в том же духе. Вперед, синьоры!.. Еще тридцать лет у руля государства!..

Адвокат Акуила. Что и требовалось доказать!

Падре Гатти. Мы, действительно, можем позволить себе отпраздновать это событие шампанским! (Оглядывая сад). А где сенатор?

Пауза. Отсутствие сенатора воспринимается троицей как некий тревожный знак. Все смотрят на Джакомо.

Джакомо не реагирует. И этим троица также встревожена.

Внезапно Джакомо срывается с места, взлетает по ступенькам наверх и исчезает в доме.

Троица недоуменно переглядывается.

Адвокат Акуила. Что происходит?

Сенатор Орси. Случилось что-то?

Падре Гатти. А что случилось?

Долгая, напряженная пауза.

Возникает Джакомо. На мгновение останавливается на верхней ступеньке, опираясь на поручень.

Адвокат Акуила (увидевший Джакомо первым). Сенатор?..

Джакомо (спускаясь с лестницы). У сенатора Фокса случился новый сердечный приступ. На этот раз, к сожалению, сердце не выдержало. Он умер.

Троица ошарашена.

Сенатор Орси. Как? Именно сейчас?!

Падре Гатти. Сейчас, когда мы обо всем договорились?!

Адвокат Акуила. Но ведь его только что избрали!!

Джакомо. У этого человека, казавшегося железным, имелось одно слабое место – человеческие чувства. Истинные политики умирают только от старости. Его сердце отказало там, где политики продолжают жить.

Сенатор Орси. Бросьте, Коломбо! Признайтесь, что это его очередная глупая шутка!

Адвокат Акуила. Комедия!

Падре Гатти. Фарс!

Джакомо. Все так и начиналось. Финал оказался непредвиденным. Слишком печальным и для шутки, и для комедии, и для фарса… Я хотел бы привнести немного радости… хотя понимаю, что это, может, и не самый подходящий момент… Я объявляю о нашей свадьбе с синьориной Марией Витторией Фокс, дочерью… сиротой… сенатора Фокса… Само собой разумеется, свадьба состоится, как только закончится должный период траура.

Сенатор Орси. Как вы можете говорить об этом в такую минуту?! Что, этот человек совсем ничего не значил для вас?!

Джакомо (спокойно). Вы правы, действительно, я, как и вы, ждал, что он освободит свое место для меня, и теперь, не скрою, испытываю некое смятение. Я надеюсь, это не те чувства, которые убили сенатора Фокса. Если мы собрались управлять страной следующие тридцать лет, мы должны избегать этой ошибки. Фатальной ошибки. Я принимаю на себя наследие и обязательства сенатора Фокса и перебираюсь в Рим, воодушевленный самими лучшими намерениями. Впрочем, скоро вы в этом убедитесь. (Пауза). Не хотите ли попрощаться с покойным?.. Вдове и сироте будет приятно услышать от вас слова утешения.

Механически переставляя ноги, троица направляется к дому.

На веранду выходит Виттория. Каждый, кто минует ее, пожимает ей руку и что-то говорит. Падре Гатти целует ее в щеку.

Мария Виттория спускается в сад.

Мария Виттория. Джакомо, что ты ему сказал? Что его убило?

Джакомо обнимает ее, оставляя вопрос без ответа.

Конец

Под мостом, вдоль реки

Действующие лица

Бомж

Женщина

Синьор

***

…И предал я сердце свое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость; узнал, что и это – томление духа: потому что во многое мудрости многое печали; и кто умножает познания, умножает скорбь.

Экклезиаст, 250 до РХ.

Все происходит на окраине города, у реки, под мостом.

Под металлической конструкцией моста пристроена лачуга из досок и картона. У входа в нее лежит мешок. В противоположной стороне – куча мусора – незаконная свалка.

Сзади крутой склон с редкой растительностью. Петляющая тропинка ведет на гребень склона, за которым, вероятно, шоссейная дорога.

1

БОМЖ, мужчина лет тридцати, не особенно грязный, не запущенный, не опустившийся. сидит, глядя на текущую воду. Одежда, поношенная и несвежая, но, судя по фасону и материалу, дорогая. В руке у мужчины палка, ею он задерживает различные предметы, которые течение тащит мимо него. Он рассматривает их и отпускает плыть дальше. Поворачиваясь в сторону лачуги, ведет репортаж.

Бомж (кричит). Подушка!.. Только вся рваная!.. Пакет из-под молока… Кукла… А знаешь, за несколько недель до того, как ты пришла сюда, здесь проплыл труп… Женщина, почти голая, с широко раскрытыми глазами… точнее, с тем, что осталось от глаз… Я не трогал ее, пусть плывет дальше, и никому ничего о ней не сказал… Мне хватило того одного раза, когда я вытащил раненого из разбитой машины и отвез его в госпиталь… Заработал кучу проблем… с клиникой, с полицией… Помнишь? Я тогда только-только получил права… Да еще все заднее сидение в моей машине насквозь пропиталось кровью…

Шум остановившейся на мосту мусоровоза. Бомж поднимает глаза, ждет.

Сверху на кучу мусора сыплется воз макулатуры, банок, тряпья и прочего.

Вот и манна небесная… (Подходит к свежему мусору, перебирает его палкой, проверяет пачку сигарет – пуста, пробует зажигалку – не работает. Поднимает обрывок журнальной обложки, разглядывает, читает). Святая Маргарита из Лимы… Ора про нобис… Ну да, нам здесь только святых не хватает, чтобы занялись нами. Молитесь, молитесь за тех, кто нуждается в милости Божией!.. (Комкает бумагу и бросает обратно в кучу мусора). Ничего интересного!

Звонит мобильный телефон.

Женский голос (из лачуги). Телефон!

Бомж. Это не мой! (Пауза). Я сказал, что это не мой!..

Из лачуги выходит ЖЕНЩИНА, лет шестидесяти. Ее одеяние тоже в неплохом состоянии, может, на ней даже вытертая шубка.

Женщина подходит к мешку, лежащему у входа, роется в нем, выуживает телефон, открывает его.

Женщина. Алло?.. Да, я… Здесь… Не знаю, может, отключил. Он всегда выключает телефон… Да, я поняла. (Отключается. Бомжу). Он пытался дозвониться на твой мобильный, но ты не ответил. Где он? Выключен?

Бомж. Я его выбросил.

Женщина. Почему?

Бомж. Потому что он мне ни к чему. У тебя же есть. Одного вполне достаточно.

Женщина. И куда ты его выбросил?

Бомж (зевнув). Не помню… Он там (показывает на кучу мусора) … или там (показывает на реку). Мне не нравится, что я доступен каждому, кому приспичит достать меня, когда ему вздумается… От этого у меня чувство, что за мной шпионят. И даже хуже. Что я заключенный с маячком на ноге.

Женщина. Если не хочешь ни с кем общаться, мог бы его не включать.

Бомж. Тогда какая разница, есть он или нет.

Женщина. Ты можешь включать его, когда захочешь.

Бомж. Поскольку я никогда не хочу, я его выбросил… Ладно, схожу за газетой.

Женщина. Подожди минуту. Сейчас он придет.

Бомж. Он поэтому звонил?

Женщина. Да.

Бомж. А почему ты мне сразу не сказала?

Женщина. Я тебе и говорю.

Бомж. Я пошел за газетой.

Женщина. А если он придет, когда тебя не будет?

Бомж. Ничего страшного. Подождет, пока вернусь. (Встает и идет к тропинке).

Женщина. Ты сегодня умывался?

Бомж. Да.

Женщина. И шею мыл?

Бомж. И шею тоже. И даже за ушами!

Женщина. Мне кажется, что ты грязный.

Бомж. Это потому, что вода грязная. Это же обычные промышленные стоки. Полно грязи. Ты должна сказать об этом. Знаешь, кому?

Женщина. Знаю, знаю.

Бомж (уходя). Хозяину фабрики!

Женщина провожает его взглядом, затем опускается на колени на картонную коробку или на что-то похожее, что может сойти за церковную скамейку для коленопреклонения, крестится и, шевеля губами, читает молитву.

Спустя несколько мгновений слышится звук подъехавшего автомобиля. Женщина уходит в лачугу и выходит с одеялом в руках, вешает на ферму моста и начинает выбивать его.

На вершине склона появляется СИНЬОР, он чуть постарше Бомжа, одет со скромной элегантностью: дорогой серый костюм, поверх которого пальто из верблюжьей шерсти.

Некоторое время смотрит на Женщину, затем спускается по тропинке. Подходит к ней, вопросительно смотрит, как бы спрашивая: ну и где он?

Женщина. Пошел за газетой.

Синьор. Когда вернется?

Женщина. Не знаю, зависит.

Синьор. Уфф! Обычно сколько это занимает?

Женщина. Пять… десять минут… Хотя однажды он пришел через два дня.

Синьор. Он тебе не говорит?

Женщина. Этого он сам не знает. Он так поступает не специально. Так у него получается, и все тут.

Синьор вздыхает и недовольно качает головой.

Хочешь сесть?

Синьор. Куда?

Женщина. У нас есть стул.

Скрывается в лачуге, выносит откуда что-то, напоминающее креслице, бывшее когда-то мягким, теперь нечистое и полуполоманное. Ставит рядом с Синьором, который с брезгливой гримасой усаживается в него, стараясь, насколько это возможно, не испачкать костюм и пальто.

Синьор (после паузы). Он должен подписать кое-какие бумаги…

Женщина. Опять?

Синьор. Думаю, что это последние… Если он, конечно, не передумал.

Женщина. Уверена, что он не передумал.

Синьор вздыхает. Женщина вновь принимается выбивать пыли из одеяла.

Долгая пауза.

Синьор. Знаешь… дела идут неплохо. Совсем неплохо. Я даже боюсь, как бы не сглазить. Мы вынуждены были ввести на фабрике третью смену… и на той, что в Румынии, тоже.

Женщина безучастна.

Тебе это не интересно?..

Женщина. Я очень рада за тебя.

Синьор. Почему только за меня? Я даю работу трем тысячам работников: пятнадцать тысяч человек имеют еду и кров, потому что я… потому что мы… Мне кажется, это немало. Я кормлю пятнадцать тысяч человек!

Женщина. То есть тех, кто кормит тебя.

Синьор (с горькой усмешкой). Чьи это слова?

Женщина. Ты сам знаешь, чьи.

Синьор (смотрит на Женщину долгим взглядом, качает головой). Ах, мама, мама!.. (Пауза). Мама!..

Женщина прекращает работу и поворачивается к нему.

Ну зачем, мама?..

Женщина. Зачем что?

Синьор (обводит рукой пространство, с печалью). Зачем… зачем все это! Что случилось?..

Женщина. Он идет. Замолчи.

Синьор (нервно). Замолчи… Почему я должен замолчать! Если он меня слышит, тем лучше. Может, он ответит на мой вопрос! Больше того, именно он и обязан ответить!

Бомж сходит по склону с газетой в руках. Он явно слышал последнюю фразу, но и виду не подал..

(Бомжу). Ты понял меня?

Бомж. Умер Вальтер Скотти.

Синьор. Кто?

Бомж. Вальтер Скотти.

Синьор. А кто это?

Бомж (поправляя). Кто это был.

Синьор. Кто это был?

Бомж. Не знаю. Знаю только, что он умер. Поскольку в газете напечатан некролог. (Разворачивает газету, читает). «Супруга, сын, племянник сообщают о смерти Вальтера Скотти… служащего муниципальной электрической компании».

Синьор. Ты был с ним знаком?

Бомж. Нет. Впервые о нем слышу. (Не отрывая глаз от газеты). Невероятно. Человек умирает, а его жена и сын не находят других слов, кроме того, что он был служащим муниципальной электрической компании!

Синьор (с раздражением). Не вижу ничего невероятного. Очевидно, это была его должность.

Бомж. Мне интересно, что за этим стоит. Возможно ли, чтобы жене или сыну нечего было сказать? Хотя бы какое-нибудь прилагательное об усопшем. Намек на их горе. Ничего! Умер – и все. Как ты себе это объясняешь?

Синьор. Абсолютно не считаю нужным чего-либо здесь объяснять.

Бомж. По-моему, проблема не в деньгах. Бедные семьи некрологов в газете не публикуют. Хотя то, что между сыном и племянником стоит запятая, а не союз «и», что было бы логичнее, заставляет думать, что они старались сэкономить на количестве слов. Но все же чем объяснить такой сухой текст? Может, усопший был одним из тех самодуров и тиранов, от смерти которых все испытывают чувство облегчения? А может, он сбежал лет тридцать назад, бросив жену и сына, а вчера отдал концы, и тем не остается ничего, как похоронить его с мыслью: ну и прекрасно, что умер, аминь. И никаких лишних слов? А?

Синьор. Послушай, я…

Бомж. А этот племянник? Супруга, сын, племянник… Кто он? Сын брата или сын сестры умершего? А где сами эти брат или сестра? Тоже умерли? Или так и не простили его за то, что он сбежал, бросив на них жену и сына? Этот племянник, наверное, единственный по христиански милосердный, поскольку один из родственников пришел на похороны всеми брошенного дяди!.. Я думаю, о жизни такого человека можно писать романы, но он умирает, а у жены и сына не находится ни одного теплого слова, только скупое извещение о кончине. И этот загадочный племянник, неожиданно появляющийся из-за колонны или из-за куста. Шикарный сценический эффект, если подумать! Что ты на это скажешь? Нет, можешь не спешить отвечать сразу. Я знаю, это нелегкий вопрос. Черт, эта история запала мне в башку, и неизвестно, как долго она будет морочить мне ее! Так бывает с музыкальным мотивчиком, ходишь и насвистываешь часами, и никак не можешь от него отвязаться. Остается надеяться, что в завтрашней газете появится какая-нибудь новость поинтереснее, которая избавит меня от этой. Клин клином вышибают. Как в тот раз, когда профсоюзы решили организовать марш протеста против дирекции нашей фабрики… ты помнишь, как мы перепугались?.. А днем раньше случилось нападение на башни-близнецы в Нью-Йорке, и на марш никто не пришел. Клин клином, это точно. (Неожиданно, Синьору). Тебе что-то от меня требуется?

Синьор (деловым тоном). Твоя подпись. (Достает из кармана несколько сложенных листков). Вот на этих бумагах.

Бомж. Тебе нужно прямо сейчас?

Синьор. Да, сейчас… Какие-то проблемы?

Бомж. А если у меня сейчас нет желания?

Синьор поворачивается и смотрит на Женщину.

Женщина (Бомжу). Сделай, что он просит.

Бомж. Сколько их?

Синьор. Пять или шесть.

Бомж. Так пять или шесть?

Синьор. Восемь.

Бомж (Женщине). Вот видишь, он все время старается обмануть.

Женщина. Подпиши.

Бомж шарит по карманам в поисках ручки, не находит. Синьор протягивает ему свою. Прежде чем взять ее, Бомж вытирает руку о рукав пиджака. Подписывает бумаги. Синьор и Женщина обмениваются взглядами. Подписав три или четыре документа, Бомж замирает.

Бомж. Эй, а это что такое? Доверенность на пять лет? Обязательно нужно было указывать пять лет?

Синьор (с легким раздражением). Таков закон. Доверенность должна иметь срок.

Бомж. Это значит, что через пять лет ты опять явишься сюда, чтобы заставить меня подписать новую доверенность?

Синьор не отвечает. Взглянув на Женщину, разводит руками, словно говоря: ты видишь?

Бомж (хмыкнув, подписывает остальное). Семь… Восемь… Забирай.

Синьор. Спасибо.

Бомж. Это все?

Синьор. Это все. (Встает, собираясь уходить). Как у вас с едой? У вас есть, что есть?

Бомж. С едой все в порядке, не беспокойся.

Синьор поворачивается к Женщине.

Женщина. Не беспокойся, с едой все в порядке.

Синьор. Может быть… вам точно ничего не нужно?..

Бомж отрицательно качает головой.

Синьор (мнется). Если что-то будет нужно, позвоните…

Уходит вверх по тропинке. Женщина провожает его взглядом.

Затемнение.

2

Утро следующего дня. Бомж читает газету. Женщина смотрит на восход солнца и на тропинку, по которой вчера ушел Синьор.

Женщина. Это еще не все.

Бомж. Ты о чем?

Женщина. Вчера, когда он ушел с подписанными бумагами, это было еще не все. У него было еще какое-то дело.

Бомж (не отрываясь от чтения). Тогда он придет опять. Сейчас как раз его время, не так ли?

Женщина. Но к кому он придет? К тебе или ко мне?

Бомж. Извини… что ты сказала?

Женщина. Он придет поговорить со мной или с тобой?

Бомж (продолжая читать газету). Или с нами обоими.

Женщина. С нами обоими нет.

Пауза.

Бомж (откладывая газету). Мама…

Женщина, не отвечая, по-прежнему смотрит на тропинку.

Мама… все-таки он странный тип… Это надо же! Спросить нас, не нужно ли нам что-нибудь!.. Знаешь, что мне это напомнило?… Историю с Диогеном. Ты знаешь, кто такой Диоген?

Женщина. Нет, я не знаю, кто такой Диоген.

Бомж. Древнегреческий философ. Жил в бочке. Бомж. Никогда не слышала?

Женщина. Ах, этот. Слышала.

Бомж. Однажды его пришел навестить Александр Македонский… Ты знаешь, кто был Александр Македонский?

Женщина. Слышала.

Бомж. Император. В те времена императоры еще ходили проведать философов. Совсем как Бог в Библии, который иногда спускался с небес, чтобы поговорить с людьми. Диоген сидел на земле перед своей бочкой. Как мы. Александр подошел, они побеседовали… не знаю, о чем, история об этом умалчивает. А в конце, когда пришла пора прощаться, Александр спросил, может ли он что-нибудь сделать для Диогена. И знаешь, что ему ответил Диоген?

Женщина. Отойди в сторону, ты мне заслоняешь солнце.

Бомж. Видишь, ты тоже знаешь. В первый раз, когда мне рассказали эту историю, я подумал, что это просто остроумная шутка. Однако, подумав получше, я понял… действительно, что мог сделать Александр Македонский для Диогена? Предложить ему пост, официальную должность? Дать ему денег? В чем мог нуждаться Диоген? Так что, единственное что мог сделать для него Александр, это не заслонять ему солнце. Кажется шуткой, а на самом деле, что более верное и глубокое мог бы сказать один человек другому? Самый мудрый выбор!.. Но его нелегко понять.

На площадку перед лачугой падают солнечные лучи.

А вот и солнце! Как красиво! (Счастливо улыбаясь, закрывает глаза, повернув к солнцу лицо. Потом встает, подходит к Женщине и нежно обнимает ее). Мама… я тоже не нуждаюсь ни в чем… Даже в тебе.

Женщина. Я это знаю.

Бомж (продолжает обнимать ее, с улыбкой). А вот и Александр Македонский. Ты была права.

По склону спускается Синьор. Он слышит последнюю фразу Бомжа.

Синьор. В чем? В чем права?

Бомж. Ты что-то забыл?

Синьор. Я ничего не забыл. Просто… нам надо поговорить.

Бомж. Со мной? Или с мамой?..

Синьор. С тобой.

Бомж. Сегодня? Именно сейчас?

Синьор. А когда, если не сейчас?

Бомж. Когда хочешь. Я всегда здесь.

Синьор. Тогда сейчас.

Бомж. Значит, сейчас. Я это знал.

Заметно, что Синьор едва сдерживается.

Синьор. Хочешь, поедем домой? Или в мой офис?

Бомж. Зачем?

Синьор. Чтобы поговорить в спокойной обстановке.

Бомж. Я думаю, здесь спокойствия больше, чем достаточно. К тому же, солнце…

Синьор. Здесь… (оглядывается по сторонам).

Женщина. Если я вам мешаю, я могу уйти.

Синьор (смущенно). Нет-нет, ты не мешаешь.

Женщина. У меня кое-какие дела в доме.

Исчезает в лачуге. Бомж, закрыв глаза, наслаждается солнцем. Синьор смотрит на него.

Синьор. Я думаю, ты догадываешься, о чем я хочу поговорить с тобой. В следующем месяце пятидесятилетие основания фабрики и компании. И кроме того, первая годовщина смерти папы. Я… то есть все мы, мы подумали отпра… отметить обе даты вместе. С большим размахом.

Бомж. Все мы – это кто?

Синьор. Все мы… это все. Административный совет, соответствующие службы, отдел печати, отдел паблик релейшн…

Бомж. Ясно. (Бормочет, цитируя Синьора). С большим размахом.

Синьор. Что ты сказал?

Бомж. Я сказал: с большим размахом…

Синьор (раздраженно). Да, все, как полагается в таких случаях. Обещал приехать замминистра промышленности. Может, будет и сам министр. Я пытаюсь договориться, чтобы приехал и министр внешней торговли. В конце концов, у нас авторитет на мировом рынке. Кстати, по случаю события я придумал построить детскую площадку, где служащие могли бы оставлять своих детей. В Соединенных Штатах и в Англии провели эксперимент: результаты превосходные, производительность выросла на шесть процентов! А расходы незначительные. Так что и мы откроем такую же. Торжественно. Ты знаешь, как это бывает, министр разрезает ленту и все такое! Будет присутствовать телевидение! Несколько каналов! Будет епископ, он хочет совершить мессу во дворе, напротив столовой, затем освятить площадки и статую папы, которую мы поставили во внутреннем дворике. Папа на себя не очень-то похож, но ничего не поделаешь, заказ скульптору сделал сам президент Торговой палаты, а ему я не мог отказать.

Бомж. Вижу, это дело тебя крепко забрало.

Синьор. Еще бы! Поставь себя на мое место. Результат может быть фантастический… Да, чуть не забыл! Будет кое-что для рабочих. Медаль ветеранам, подарочные наборы для остальных. Вечером бал, с живой музыкой. На двух площадках. Одна перед столовой, вторая за складом. Для молодежи рок-группа, для пожилых что-нибудь помелодичнее… Приедет также делегация нашего завода в Румынии. Премиальная поездка для каждого, кто заслужил. (Пытается пошутить). А все потому, что я дружу с профсоюзами. Они и носа не высунут из своих кабинетов. Представь себе, что для них значит поездка в Италию! После нас они проведут один день в Венеции и вернутся домой на автобусе. Согласись, неплохо задумано!

Бомж. Просто здорово.

Синьор. Коммуна решила присвоить имя папы площади перед зданием фабрики…

Бомж. Отлично.

Синьор. Будет куча народу… журналисты… телевидение… (Решившись, наконец). Что мне говорить о тебе?

Бомж. Обо мне?

Синьор. О тебе… И о маме.

Бомж. Оставь маму в покое.

Синьор. Ради Бога, Джанни, не делай вид, что не понимаешь, о чем я! По-твоему, в такой ситуации я могу позволить, чтобы люди узнали, что мой брат живет бомжом вместе с моей матерью?..

Бомж. Оставь маму в покое.

Синьор. Под мостом, в десяти километрах от семейного дома, от фабрики? В городе и так ходят слухи, а приедут журналисты, раскопают этот факт и раструбят на весь свет!.. Ты не понимаешь, как по-идиотски мы все будем выглядеть?

Бомж. Тебя только это заботит?

Синьор. Что?

Бомж. Как ты будешь выглядеть? То есть это проблема твоего имиджа?

Пауза.

Синьор (горько). Нет, Джанни, это не только проблема имиджа. И ты это знаешь! Об этом я и хотел бы с тобой поговорить. Но, кажется, сегодня неподходящий день.

Бомж. Да, ты прав.

Синьор. Неважно. Поговорим в другой раз. Как-нибудь сядем и поговорим обо всем… когда ты будешь не против. А то я прошу, прошу, а ты все тянешь и тянешь!.. Но однажды мы поговорим! Как в детстве!.. А, Джанни? Если такое еще возможно… А пока о важном. Да, это проблема имиджа! Я не могу позволить себе в такой момент, когда наш корабль идет под полными парусами, компания расширяется… мы уже не только в Румынии, мы в России, Украине, Белоруссии и даже в Азии! На прошлой неделе завершили переговоры об открытии заводов на Цейлоне и в Гонконге. Все законно, никаких заключенных, никаких детей-рабов, которые работали бы по десять часов в сутки… (Эйфория от перспектив охватывает его, но он берет себя в руки). И при всем при этом совладелец компании устраивает спектакль… строит себе лачугу на свалке под мостом и устраивается жить среди отбросов и дерьма, рядом со сточной трубой…

Бомж. С отравленной и грязной водой.

Синьор. Да еще тащит за собой свою мать…

Бомж. Я тебе сказал, оставь в покое маму.

Во время их разговора из лачуги вышла Женщина. Некоторое время стоит слушает.

Синьор (замечает ее). А вот и она! Она все слышала, я уверен.

Женщина. Я освободилась.

Синьор и Женщина уходят по склону.

3

Вечер. Бомж полулежит на склоне. Звонит мобильник. Бомж слышит, но не двигается с места. Мобильник звонит еще и замолкает. Бомж удовлетворенно улыбается. Какой-то звук привлекает его внимание. Он поднимается и идет к тропинке, на которой появляется Женщина. Бомж спешит к ней навстречу.

Бомж. Мама!.. Я уже начал думать черт знает что!

Женщина. Месса началась с небольшим опозданием. И я еще осталась немного, чтобы помолиться в одиночестве. А ты чем занимался?

Бомж. Наслаждался покоем. Размышлял. Потом навел порядок в доме. Почитал газету. Ты знаешь, ни слова больше о Вальтере Скотти, который вчера умер… Видимо, никому другому тоже нечего сказать о нем… Чай еще горячий, тебе налить?

Женщина. Да, спасибо.

Бомж (наливая чай). Ты помнишь некролог, который мы опубликовали, когда умер папа? «Неутомимый труженик, примерный муж и отец, хранитель трудовой традиции нашего города!»… Мы напрягали все извилины, чтобы ничего не забыть. Некролог занял целую колонку. В нем было о папе все! Все!.. Вот и в некрологе этого Скотти, очевидно, было все, что можно о нем написать!.. Ты скажешь, о чем ты молилась?

Женщина. Сама не знаю, о чем. Просто молилась.

Бомж. Обо мне?

Женщине. Нет. Сегодня нет.

Бомж. О моем брате?

Женщина. Может быть.

Бомж. Считаешь, что ему это нужно больше, чем мне?

Женщина. Не знаю, я об этом не думала.

Бомж. Наверное, ты права. (Пуаза). Мама, почему ты не возвращаешься к нему? Почему не возвращаешься домой?

Женщина молчит.

Мама, я же сказал тебе, что не нуждаюсь ни в чем. И не в ком. Даже в тебе. И мне больно видеть, как ты страдаешь…

Женщина. Я страдаю?

Бомж. Видеть тебя здесь… в этом… в этих условиях… живущей, как оборванка… уставшей… Скоро наступят холода…

Женщина. В моей жизни были моменты и потрудней.

Бомж. Я знаю, мама, знаю. Я это помню.

Женщина. Как ты можешь это помнить? Ты тогда даже еще не родился.

Бомж. И все же я помню! Может, это передалось мне от тебя и от папы…

Садится у ее ног.

Женщина (словно рассказывая сказку). Тогда для нас не существовало ни дня, ни ночи. Мы спали прямо у станков, среди ящиков с готовыми изделиями… боялись, что их украдут… и чтобы быть готовыми начать работу сразу, едва проснемся… И там же мгновенно засыпали, когда валились с ног от усталости… Даже когда у нас появились двое первых рабочих, мы спали там же, боясь, что они могут унести что-нибудь… В углу, рядом с входной дверью, у нас была кухня… и там печь… А дом… дом мы нашли только тогда, когда прибыл новый станок, и в мастерской для нас больше не оставалось места…

Бомж. Дом я помню. Помню его стены…

Женщина. А ничего другого и не было… только стены…

Бомж. А после?

Женщина. А после дела пошли лучше и лучше. Мастерская стала фабрикой, вместо двух рабочих стало десять, потом двадцать…

Бомж. Потом сто…

Женщина. Потом сто, потом двести… и скоро мы уже не могли запомнить имени каждого. Твоего отца это очень огорчало! Меня тоже. Хотя я не была такой сентиментальной, как он. Женщины, они, знаешь, более реалистичны. Иногда чересчур… А тем временем появились служащие…

Бомж (как ребенок). Расскажи мне о том, который ушел на пенсию и вы взяли на работу его сына…

Женщина (улыбается). Да, было такое. Первый из рабочих, кто, уходя на пенсию, попросил нас принять на работу его сына… Твой папа так и сделал, взяв его на место отца.

Бомж. А тем временем появились служащие…

Женщина. Мастера, управленцы…

Бомж. Отделы, мама, отделы!

Женщина. Да, и отделы. Вместо отдельных людей – отделы. Персонала, снабжения, коммерческий…

Бомж. … пресс-служба, паблик рэлейшн…

Женщина. Нет-нет, эти позже. Когда уже приехали вы, ты и Карл! Мы и понятия не имели о таких вещах! Это было для нас слишком… не знаю, как сказать… словно другой мир… Твой отец еще продолжал говорить: я иду в мастерскую… но ее уже не было, была фабрика… И это тоже был другой мир… Иногда… да, иногда… когда тоска его забирала, он прогуливался среди станков и сборочных конвейеров… Я глядела на него, и у меня болело сердце. Проходить мимо всех этих работяг в фирменных комбинезонах, с испачканными маслом руками, и никого не знать… не знать их имен, не знать, есть ли у них дети, какие у них проблемы… не знать ничего! Поэтому, особенно в последние годы, когда он уже мог доверить мне фабрику, он брал свои бумаги, чертежи и образцы, садился в самолет и отправлялся на другой конец света: Америка, Япония, Англия… а возвращался и вовсе с другой стороны… из Москвы или Бухареста…

Бомж. Исчезая на пять дней, с понедельника по пятницу…

Женщина. Да, но в субботу и воскресенье всегда был дома. И проводил их, работая с документами. Прямо на кухонном столе, как когда-то, когда мы еще жили в двух комнатках…

Бомж. Знаешь, а я помню это время. Хотя бы потому, что и тебя с понедельника по пятницу я почти никогда не видел.

Женщина. Я должна была замещать его. В мастерской, ты понимаешь, да? Пока он был в отъезде, с понедельника до пятницы. Выходные дома. Иногда только ходил в церковь…

Бомж. Это я тоже помню… Как он хотел, чтобы мы ходили вместе с ним. Однажды я спросил его: папа, но ты же коммунист? А он: даже Бог был коммунист.

Женщина. Да-да, он всегда говорил: Бог – он коммунист!

Бомж. А еще он говорил: проклятая фабрика!

Женщина. Проклятая фабрика и проклятые деньги!

Пауза.

Бомж. Как ты думаешь, если б папа был жив, он был бы доволен?

Женщина. Чем?

Бомж. Всем. Нами, компанией, деньгами, которые сделал… Почему ты не отвечаешь?

Женщина. Что?

Бомж. Я спросил тебя, если б он был жив, был бы он доволен?

Женщина. Да, конечно… Думаю, да.

Бомж (смеясь, словно поймал ее на ошибке). Неправда, мама, это ты выдумываешь.

Женщина. Вовсе нет. Он очень гордился тем, что создал. Как и твой брат. Это он перенял от отца. Конечно, не все ему нравилось, кое о чем он сожалел…

Бомж. О том, что не остался таким, каким был когда-то?

Женщина. Я помню… много лет назад… может, это был единственный раз, когда он вышел из дома в субботу вечером и пошел в тратторию, хотел поиграть в карты, как раньше. В траттории было много его рабочих. Он играл, но, как он мне потом рассказал, не получал от игры никакого удовольствия. Как раньше… Тогда-то он впервые и сказал: проклятые деньги!.

Бомж. А ты? Что ты ответила?

Женщина. Проклятые деньги, спросила я, благодари за них Бога!

Бомж. А он?

Женщина. Он промолчал. Но с тех пор в тратторию не ногой. Сказал: мне казалось, что играя со мной, они испытывают страх, они играли молча, с напряженными лицами, и никто не ругал меня, когда я делал неверный ход!.. Он очень переживал.

Пауза.

Бомж. Мама, если бы тебе выпала возможность подарить кому-нибудь тысячу евро… или миллион, неважно, кому бы ты их отдала, Диогену или Александру Македонскому?

Женщина. Скорее всего, Диогену… жившему в бочке.

Бомж. И ошиблась бы. Ты так ничего и не поняла из того, что я тебе рассказал. Тысяча евро, или миллион, для Диогена не значили ничего, мама! Для Александра Македонского, да, значили, на эти деньги он мог бы вооружить солдата, кормить его коня, купить паруса для корабля… Он знал, как их использовать! Это общее место, мама! Американским солдатам в Иране или Афганистане помощь нужна больше, чем афганским пастухам! Попробуй задуматься над этим. В чем нуждаются афганские пастухи? Во всем, скажешь ты. На самом деле, нет. Во всем или ни в чем – для них это одно и то же! Они никогда ничего не имели, поэтому ни в чем не нуждаются. Они даже не знают, чего им желать от этого мира. Это американские солдаты, которые находятся там, в пустыне или джунглях, без душа, без горячей воды, без кондиционеров, без холодильника с кубиками льда… Вот они да, они страдают… им всего нехватает… Что ты об этом скажешь, мама?

Женщина. Я не слежу за твоей мыслью, Джанни. Эта материя слишком сложна для моего ума.

Бомж. Это я к тому, мама, что тебе лучше было бы остаться с Карло, а не со мной.

Женщина. Я остаюсь с тобой.

Бомж. В этом твоя ошибка, мама. Ошибка.

Женщина. Я остаюсь с тобой.

Бомж. Но почему, мама?

Женщина. Я не знаю. И не хочу знать. Мне известно только одно: я должна быть с тобой.

Пауза.

Бомж. Мама, послушай меня… Я собираюсь идти до конца. И с этим ничего не поделать. Надо позволить мне идти… В этом нет никакой трагедии. Так бывает. Мир движется вперед, но иногда кто-то отрывается от него, отстает, останавливается… Его больше ничто не интересует… он устал, ему все надоело… Я говорю я о себе. Я чувствую себя поломанной игрушкой. Разбитым яйцом. Что ты делаешь с разбитым яйцом, мама? Что ты с ним делаешь? Ты выбрасываешь его, потому что оно может испортить остальные. (С болью в голосе). Дай мне идти до конца, мама! Не давай мне чувствовать угрызения совести за то, что я тащу за собой тебя! Уверяю тебя, я чувствую себя хорошо, мама! Я спокоен и ни в чем не нуждаюсь. Я в мире с самим собой. Знаешь, что значит быть в мире с самим собой? Мало кто может сказать о себе такое. Вернись домой, мама! Вернись к Карло! Останься с ним… прошу тебя!

Женщина (обнимает его). Я остаюсь с тобой, мой мальчик.

Бомж, кажется, сдается, затихая в объятьях Женщины.

На склоне появляется Синьор. Он останавливается на мгновение, потом спускается. Когда он доходит почти до края тропинки, Бомж и Женщина отрываются друг от друга.

Женщина уходит в лачугу.

4

Синьор кажется растерянным. Бомж, напротив, держится непринужденно. Или притворяется, что непринужден. Достает из кармана табак и бумагу, сворачивает сигарету, жестом просит у брата огня. Синьор подходит к нему, достает из кармана зажигалку, дает брату прикурить.

Синьор. Уезжай, Джанни, исчезни!.. Твоя ненависть ко мне приведет к тому, что погибнет всё. Я… компания… мама…

Бомж. Я не испытываю к тебе никакой ненависти, Карло.

Синьор. Тогда как назвать все это? Ответь! Безумством? Сумасбродством? Издевательством?.. Я прошу тебя, исчезни. Исчезни хотя бы на несколько дней из города… как ты исчез из компании и из нашего дома. Исчезни на пару недель, чтобы можно было сказать: его нет в городе, уехал отдохнуть. Или: он в клинике на обследовании… (Другим тоном). Джанни, мы здесь одни, я и ты, никого больше… Попробуем поговорить. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Поговорить. Как когда-то, когда мы были детьми и рассказывали друг другу все. Я твой брат. И я люблю тебя… Давай поговорим!.. Скажи, что с тобой происходит?..

Бомж. Это длинная история.

Синьор. У нас есть время. Вся ночь, Джанни. Вся ночь… и даже больше, почти вся жизнь… Ну попробуй… закрой глаза и говори… как если б ты разговаривал сам с собой.

Бомж. Я не знаю, что говорить.

Синьор. Неправда! Так не бывает! На такой шаг, какой сделал ты, не решаются, не подумав прежде, зачем! И если это ясно мне, то тебе уж подавно. Не может быть, чтобы ты над этим не подумал. Как говорили древние римляне: рэм тэне, вэрба сэквэнтэр.

Бомж (автоматически поправляет). Сэквэнтур.

Синьор. Брось, и так понятно: держись сути дела, а слова найдутся. Если тебе самому не все до конца ясно, если у тебя в голове каша… говори, как есть. Я постараюсь понять тебя. Я твой брат, Джанни.

Бомж. У меня нет никакого желания обсуждать это, Карло. Ты можешь сказать все, что угодно… Скажи: он сошел с ума… Мне все равно.

Синьор. А мне нет, Джанни! Ты не сумасшедший!

Бомж. Почему я должен обсуждать это с тобой? Я совсем не уверен, что ты способен понять меня.

Синьор (едва сдерживаясь). Ради Бога, оставь этот тон, Джанни! (Передразнивает). Я даже не уверен, что ты способен понять меня!.. За кого ты меня принимаешь, Джанни? Человеколюбие ниже твоих моральных терзаний? Я настолько невежествен, настолько глуп или в чем-то дефективен, что недостоин даже сесть рядом и послушать, что с тобой случилось?.. Ладно, если все так, если я, как ты считаешь, неспособен понять тебя, позволь мне, по крайней мере, защитить себя. Мне достаточно одного звонка, Джанни, и через полчаса здесь будет «скорая помощь» с врачом и парой санитаров, которые доставят тебя в психушку, где ты будешь в своей тарелке, общаясь с докторами, которые привыкли понимать таких, как ты.

Бомж (помолчав). Я не хотел сказать ничего обидного для тебя, Карло.

Синьор (успокаиваясь, или делая вид, что успокаивается). Хорошо, оставим эту тему.

Бомж. Только я не понял, от чего ты должен защищать себя.

Синьор, огорченно вздыхая, качает головой.

А, ты боишься, что люди могут подумать, что прав я? Зря боишься. Люди похожи на тебя, Карло, они все будут на твоей стороне.

Синьор. Кто это все?

Бомж. Все жертвы и пленники твоей машинерии, Карло! Все, заблудившиеся в созданном тобой лабиринте! Ты в этом нисколько не виноват. Ты и сам жертва. Сам пленник. Ты тоже отравлен.

Синьор (с сарказмом). Я да, а ты нет?

Бомж. Я нет, Карло. Я не хочу, чтобы сложилось впечатление, что я не такой, как все. Я не считаю себя лучше других только потому, что в какой-то момент мне показалось, что у меня открылись глаза, и я понял, что этот мир…

Синьор. Что этот мир? Давай, говори, что этот мир? Что он – сплошная ошибка? Что он несется к гибели?

Бомж. Слушай, оставь меня в покое. Что ты от меня хочешь? Если кто-то бросает карты и встает из-за стола, потому что больше не желает играть, вы что делаете? Силой усаживаете его за стол? Или везете в психушку?.. Я больше не играю, Карло. Я встал из-за стола. Я выбрал другой путь…

Синьор. Итак… ты тот, кому открылась истина, у кого открылись глаза. Ты Избранный, вышедший за пределы Мрака. В то время, как все мы, жалкие людишки, напротив…

Бомж (перебивает его). Не говори со мной таким тоном, Карло. Клянусь тебе, я не испытываю никакого чувства превосходства. Я даже не претендую на свою правоту. Не исключено, что правы вы и правильно все, что вы делаете. Я вовсе не виноват в том, что вдруг…

Синьор. И что случилось с тобой вдруг?..

Бомж. Ты знаешь, что происходит, когда проявляется фотография? То, что на негативе было белым, становится черным, а то, что было черным, становится белым. Все превращается в свою противоположность. Именно так случилось со мной. И именно вдруг. Неожиданно я почувствовал себя родившимся заново … или воскресшим… у меня будто пелена спала с глаз … все стало ясным, конкретным и очевидным. Небесный Бог, сказал я себе, что это за мир, в котором мы живем? И ради чего мы живем? И что мы творим во имя такой жизни? Работа, любовь, войны, все наши усилия, страдания… для чего все это?.. Деньги, власть, обложки журналов, свет юпитеров… Вспышка, пустяк… И ради чего? Человек, царь мирозданья, для чего он?

Синьор (возвращая его на землю). Ты сказал: вдруг. И когда это вдруг с тобой случилось?

Бомж. Я стоял в очереди на бензоколонке. В полночь цену на бензин должны были поднять вдвое, и я решил залить полный бак. Хотел сэкономить десять евро. Смешные деньги, правда? И тем не менее, я провел там полчаса, полчаса моей жизни в очереди, где стояли десятки других машин…

Синьор. И там на тебя снизошло озарение? Многим было достаточно меньшего. Ньютону – яблока, Архимеду – кольца…

Бомж. Очередь за бензином была лишь фоном. Главное заключалось в том, что в этот день… это был день, когда умирал папа…

Синьор. Замечательно! Это был день, когда умирал папа, а ты начинаешь с бензоколонки!..

Бомж. Вы мне позвонили, и я поспешил домой.

Синьор. Поспешил?… Сильно сказано!

Бомж. Ты прав. Я очень боялся увидеть папу умирающим. Возможно, я и встал в очередь еще и поэтому… чтобы как-то оттянуть… И вдруг… (Закрывает лицо руками).

Синьор. И вдруг что?..

Бомж. Вдруг я услышал голос папы. Он позвал меня… Я отчетливо расслышал сквозь уличный шум его голос… Я обернулся… Он был там, клянусь, я его видел! Всего на миг, но я его увидел, как вижу сейчас тебя. Он грустно улыбнулся и сказал: проклятые деньги!.. Как он часто говорил. Но сейчас это сказал умерший человек, понимаешь? И в этой фразе больше не было никакой двусмысленности! Она прозвучала как истина. Абсолютная истина! Проклятые деньги!.. Послание. Установка. Вот тогда у меня и открылись глаза…

Синьор (после паузы). Я не понимаю. Я могу, конечно, представить, или заставить себя представить, твое состояние. Но при всем моем добром желании, если ты мне не объяснишь, я не пойму, как это возможно, стоя в очереди, чтобы сэкономить десять евро, вдруг сделать открытие, что деньги – проклятая вещь!..

Бомж. Папа всегда так говорил.

Синьор. Да, говорил. Делая при этом миллионы!

Бомж (разочаровано). Ты не понимаешь…

Синьор. Я сам тебе сказал это первым. Я сразу же признался.

Бомж. Молодец.

Синьор (задумывается, словно ищет и, наконец, находит правильное решение). Послушай, Джанни, я знаю, что тебе со всем этим делать! Ты должен написать книгу. Возвращайся домой. Плюнь на дела компании… как, впрочем, ты и всегда делал… занимайся только собой. Пиши. Выложи на бумагу все, что накопилось у тебя внутри, все, что с тобой произошло, о чем ты думаешь, что испытываешь… Может получиться бестселлер!.. Как тебе идея?

Бомж. Идея неважная.

Синьор. Может, ты даже заработаешь кучу денег!.. Хотя, извини, этого я не должен говорить. Деньги – зло! Согласен. Однако они помогли бы объяснить кое-что себе самому…

Бомж. Мне себе не надо ничего объяснять.

Синьор. А другим? Забудь на минуту о том, какой ты сейчас. Вспомни, каким ты был год назад. Какими мы все тогда были. Нам, другим, хотелось бы понять: это твой естественный поступок – поставить крест на собственной жизни и сбежать жить на помойку? Да еще утащив за собой мать?..

Бомж. Оставь в покое маму.

Синьор. Это я должен оставить ее в покое? Не ты?

Бомж. Тебе хорошо известно, что она сама так решила. Я здесь не при чем.

Синьор. Ради Бога, не ври, что ты не при чем!

Бомж. Я все время прошу ее вернуться.

Синьор. Вранье!

Бомж. Она меня не слушает.

Синьор. Представляю, как ты ее просишь! Ты лицемер, Джанни!

Бомж. Да если бы мне удалось убедить ее вернуться жить с тобой, я бы чувствовал себя самым счастливым человеком!

Синьор. Ты лицемер, эгоист и врун!

Бомж. Я ни в чем не нуждаюсь…

Синьор. Только в маме!

Бомж. И ни в ком!..

Синьор. Ни в ком! Надо же! Еще один повод презирать тебя, Джанни! Да-да, презирать! Потому что очень удобно сидеть здесь, отгородившись от остального мира, как отшельник или индийский святой и ощущать себя абсолютным совершенством, с невозмутимым видом не замечая страданий, на которые обречены ради тебя другие… Я не верю тебе, Джанни! Я не верю в твои проблемы, в твои терзания! Я не верю ни одному твоему слову! Ты червяк! Посмотри на себя! Я тебя оскорбляю, а ты как себя ведешь? Безразлично пялишься в небо! Неужели тебе все равно? О чем ты думаешь? О своей сверхчеловеческой мудрости? О миссии, которая, как ты считаешь, тебе доверена? Тебе, единственному из людей, прозревшему и постигшему Истину! Вообразил себя равным Богу? Ты утверждаешь, что не нуждаешься ни в чем и ни в ком. А сам тем временем отравляешь жизнь маме, которая губит себя, мне, вынуждая ежедневно приходить сюда, чтобы умолять поговорить со мной, чтобы достучаться до тебя и заставить тебя образумиться. Ты благосклонно принимаешь эти жертвы, словно идол, к ногам которого их приносят! Ты монстр, Джанни! Понял? Монстр!.. Что ты на это ответишь?.. Молчишь! Среагируй как-то, ради Бога! Неужели тебе самому не надоела эта роль? (Кладет руки ему на плечи, трясет его). А если я сейчас сброшу тебя в воду? Если разобью тебе морду? Ты будешь доволен, правда? Как же! В таком случае ты еще и мученик!.. Отвечай же, черт тебя побери!!..

Синьор с ненавистью смотрит на невозмутимого, словно в отключке, сидящего на земле с закрытыми глазами брата.

Бомж (не открывая глаз, спокойно). Мама идет.

Синьор поворачивается к тропинке, по которой спускается Женщина. Она подходит к ним, садится в креслице.

Женщина (Синьору). Ты уже уходишь?

Синьор. Да.

Женщина. Так рано?

Синьор (чуть грубо). Да, так рано.

Помахав остальным рукой, уходит.

5

Бомж и Женщина одни.

Бомж. Дни стали намного длиннее. Замечательный вечер сегодня, ты не находишь?

Женщина. Пожалуй.

Бомж. А что ты сегодня без дела? У тебя что, нет… не знаю… что-нибудь заштопать?…

Женщина. Почему ты спрашиваешь?

Бомж. Потому что когда ты рядом и ничего не делаешь, у меня создается впечатление, что ты за мной наблюдаешь, исследуешь меня… И тогда я теряюсь, не могу ни думать, ни разговаривать… А у меня еще столько всего, о чем я хотел тебя спросить.

Женщина поднимается, молча уходит в лачугу, но скоро выходит, в руках у нее какая-то одежка. Начинает ее ремонтировать.

Знаешь, мама, Карло не верит, что я постоянно уговариваю тебя вернуться домой. По-твоему, я, действительно, хочу, чтобы ты оставалась со мной?

Женщина. Я этого не знаю.

Бомж. И ты никогда не задавала себе этот вопрос?

Женщина. Нет.

Бомж. Но ведь такое можно предположить.

Женщина. Зачем? Что ты хочешь сказать?

Бомж. Я хочу сказать, что раз ты здесь… ты, наверное, думаешь, что я в тебе нуждаюсь, или что это доставляет мне радость.

Женщина. Я об этом даже не задумывалась. Я сделала то, что чувствовала нужным сделать.

Бомж. Или что должна была сделать?

Женщина. Нет. Я не понимаю, о чем ты.

Бомж (смеясь). Ты у меня феномен, мама. Всякий раз, когда тебе трудно ответить или когда ты не хочешь отвечать, ты говоришь, что не понимаешь.

Женщина. Твой брат тоже, когда общается с тобой, говорит, что не понимает тебя.

Бомж. В его случае это правда, мама. Но не в твоем. Ты все понимаешь. Тебе все известно.

Женщина. Мне известно только одно: мое место здесь.

Бомж. Но почему? Почему?

Женщина. Я тебе уже сказала, что не знаю. Это как спросить у собаки, почему она защищает своих щенков.

Бомж. Или у тигра, почему он их съедает. А от чего ты меня защищаешь, мама? Или от кого? Ты ошиблась объектом. Если тебе кого и надо защищать, так это Карло. Ты поняла?

Женщина не отвечает.

И вот еще о чем я хотел спросить. Этот вопрос пришел мне в голову, когда я последний раз разговаривал с Карло. Только, пожалуйста, не отвечай мне: я этого не знаю. Ладно? Ты должна попытаться ответить, сделай над собой усилие, если на самом деле хочешь помочь мне разобраться в себе… (Помолчав). Что имеет в виду… что имел в виду папа, когда говорил: проклятые деньги? Он, действительно, так считал?

Женщина. А что тебе ответил Карло?

Бомж. Карло? Он ответил: да-да, он всегда говорил «проклятые деньги», а тем временем делал миллионы.

Женщина. Так оно и было.

Бомж. Мама, не делай вид, что ты не поняла! Мне тоже известно, что он тем временем делал миллионы. Но почему он говорил: проклятые деньги? Почему говорил: проклятая фабрика? Почему? Это было лицемерие? Или просто манера выражаться? Одна из тех дежурных фраз, которые говорятся другим, чтобы те думали, что и у богатых тоже свои неприятности, и жалели их?

Женщина. Твой отец очень переживал… Нет, конечно, он был доволен тем, как шли дела… И одновременно переживал, что так много хорошего осталось в прошлом…

Бомж. Возможность знать по имени каждого рабочего?

Женщина. Да… это перестало быть возможным, когда их стало больше трех тысяч…

Бомж. Чувствовать себя своим, играя с ними в карты в траттории?

Женщина. Это было одно из самых сильных его переживаний. Он показывал мне свои ладони. Смотри, говорил он, у меня еще не сошли мозоли, и у тебя руки в мозолях, видишь, почему же все так изменилось?!..

Бомж. Он хотел бы вернуться назад?

Женщина. Нет. Нет. Он очень много работал, чтобы стать таким, каким стал. Может, он представлял себе, что все это будет немного иначе… Да, верно. Он представлял себя другим. Растущим, богатеющим, да… но не теряющим других по дороге. Не рассчитывающим на то, что с ним будут вести как с чужаком… почти как с врагом… Я даже не могу сказать, что я коммунист, говорил он, потому что люди будут насмехаться надо мной, уверенные, что я лицемерю.

Бомж. А ты?

Женщина. Что я?

Бомж. Что ты ему отвечала?

Женщина. Я ему говорила: не обращай внимания, двигайся дальше.

Бомж. А тебе никогда не приходило в голову остановить его?

Женщина. Остановить?!..

Бомж. Да, остановить. В какой-то момент. Когда он еще знал по именам всех рабочих, когда мастерская еще не стала фабрикой, а вы… вы уже начали жить хорошо. Вам обязательно нужно было большое предприятие? Вам было так уж необходимо открывать фабрику на Сицилии, а потом еще одну в Тунисе?

Женщина. Что значит было необходимо? Какие вообще есть необходимость в этом мире? Необходимо было идти вперед, и баста!

Бомж. Вперед до какого предела, мама?

Женщина. Как то есть до какого предела?

Бомж. Вот ты и показала когти. А ты… ты не думала о том, чтобы самой остановиться?

Женщина. Я никогда не играла в карты, никогда не ходила в тратторию, я всегда работала, и когда твой отец падал духом, я работала еще больше, чтобы он видел, как я работаю… до тех пор, пока он опять не присоединялся к мне!

Бомж. (После паузы). Отвернись.

Женщина. Что?

Бомж. Отвернись. Смотри в другую сторону. Я не хочу, чтобы ты видела мое лицо, когда я задаю тебе свои вопросы.

Женщина. Тебе недостаточно, что я занята делом?

Бомж. Нет.

Женщина послушно переставляет креслице. Сейчас она сидит спиной к сыну и, вероятно, к публике.

Все время вперед, все время дальше и дальше! Как будто если остановишься, то, действительно, проиграешь! Но вперед – куда? Чтобы достигнуть чего? Если с каждым новым шагом перед тобой возникают новые финишные ленточки, маня и притягивая, словно магнитом? Я вспоминаю сказку, которую слышал в детстве. Бедный рыбак освободил доброго джинна из бутылки, его туда заключил злой волшебник, и в награду рыбак попросил красивый дом, вместо жалкой лачуги, где он жил с женой. Но потом пожалел, что попросил так мало, и потребовал дворец, чтобы жить синьором, а затем и королевство, где стать королем. Но и этого ему показалось недостаточно. И он позвал джинна и приказал ему, чтоб тот сделал его императором, а потом самим Папой римским. И всякий раз джинн давал ему то, что он требовал. И вот однажды рыбак замахнулся на то, чтобы сделаться ни больше ни меньше, как Богом. И на этот раз джинн исполнил его пожелание. Королевства и дворцы исчезли, а рыбак вновь очутился на берегу своей реки, нищим и голодным, как в тот первый день. Ты меня слушаешь?

Женщина. Да.

Бомж. И что ты на это скажешь?

Женщина. Ничего.

Бомж. Это то, что имел в виду папа?

Женщина. Я этого не знаю.

Бомж (улыбаясь). Неправда, мама, ты знаешь. Просто не можешь этого сказать. Или не хочешь. Потому что понимаешь, что правда на моей стороне, и что тебе было бы правильнее уйти к Карло и помогать ему, когда он карабкается изо всех сил к всемогуществу. Я знаю, что папа имел в виду именно это. И он мне это сказал. Или я каким-то иным образом унаследовал от него это знание. И я, скажем так, вовремя вышел из игры. Я увидел, что это постоянное движение вперед похоже на падение в водоворот, из которого нельзя выбраться и которое уже не остановить. Я признаю, что невозможно стоять на месте. Что вперед идти надо. Но только так, чтобы не получилось, как в случае с Вавилонской башней, когда люди уже не желали остановиться, а тянули ее выше и выше, к самому небу… до тех пор, пока не сошли с ума и не перестали понимать друг друга… Ты меня слушаешь?

Женщина. Да-да, продолжай.

Бомж. Видишь, ты опять говоришь: продолжай. Значит ты меня не слышишь. Сколько раз я заводил с тобой разговор на эту тему!.. Сегодня это последний. Мне больше нечего тебе сказать. Может, только… одну или две вещи. Или сто тысяч вещей. Потому что, ты видишь, мама, я начинаю думать и не могу остановиться… Это тоже водоворот… Другого типа, но по сути тот же самый. Начинаю с какой-нибудь глупости… например, принял ли я таблетку сегодня утром? Или – существует ли Бог? А потом пошло-поехало, одна мысль за другой. Пока не заболит голова… Хорошо ли мы сделали, покинув земной рай?.. А, мама?.. Шимпанзе, увидевший однажды, как мы встали на ноги, подняли голову и ушли, что он подумал о нас?… Нет, точнее, что он подумал бы, если бы мы вернулись? Да еще деформированными по вине какого-нибудь вируса, поглупевшими из-за озоновой дыры, дрожащими, словно желатиновые, лишенные костей… Что скажешь, мама?.. Ты где?

Пока он говорил, Женщина ушла в лачугу и теперь выходит с одеялом, которое набрасывает на плечи сына.

Женщина. Накинь, становится прохладно.

Бомж. Спасибо, мама. Ты всегда знаешь, что важнее всего. Я продолжаю философствовать, а ты замечаешь, что становится холодно… Я тебя очень люблю.

Женщина вновь садится в креслице и принимается за прежнее.

Интересно устроены женщины. Вы привязаны к вещам. Как в той истории, с рыбаком. Кстати, я упустил одну деталь. Это не рыбак был таким амбициозным. Это его жена. Это она его постоянно пилила: какой же ты дурак, что попросил так мало, зови джинна сюда, чтобы он сделал тебя королем, императором, Папой римским!.. И так было во все времена: Ева с яблоком, леди Макбет с отравой…

Женщина. Женщины здесь не при чем.

Бомж. Как это не при чем? Женщины определяют путь мужчины! Мужчины только затем идут по нему… вперед, вперед, дальше… до полной катастрофы!..

Женщина что-то пробормотала.

Что ты сказала?

Женщина. Что это не проблема мужчин или женщин.

Бомж. Может быть. Не знаю, почему мне пришла в голову эта история с женщиной. Она здесь совсем не при чем, ты права. Или, может быть, я чего-то не знаю?.. Чего?..

Смотрит на мать, ожидая ее реакции, но та молчит.

Разве не ты стояла за папиной спиной? Может, это не ты его подталкивала? Подгоняла вперед? Ответь что-нибудь, мама.

Женщина. Я ему помогала. Когда он приходил в уныние, я говорила ему: мужайся. Когда он уставал, я говорила ему: соберись с силами, подумай о Карло, подумай о Джанни.

Бомж. А он?

Женщина. Находил. И силы, и мужество.

Бомж. А тебе не приходило в голову, что думать о нас могло означать совсем другое? Наше сиротство с понедельника до пятницы… его нет… тебя нет…

Женщина. Я не задумывалась.

Бомж. Я понимаю. Думать – вообще нелегкое занятие. Порой оно причиняет боль. И не только, когда нужно выбирать, как поступить в том или ином случае. Но и когда… когда просто думаешь, и все. Как я. Это похоже на блуждание в лабиринте, в хаосе тропинок и дорог, которые открываются перед тобой. Ты поворачиваешь направо и оказываешься в глухом тупике, возвращаешься назад, идешь налево, и оказываешься там же, где только что был. Хотя и в разговоре существует верное направление, но в нем столько возможностей отвлечься, отвлекаешься на то и на это – и теряешь нить… На чем я остановился? Прежде чем… отвлечься?..

Женщина. Почему мы продолжали идти вперед.

Бомж. Вот именно. Почему вы продолжали идти вперед. Какой был в этом смысл? Вперед – куда? Зачем? Чтобы жить лучше? Нет! Что хорошего, когда люди постоянно заняты, делаются дерганными, нервными, у матерей больше нет времени сидеть с детьми, и все кончается тем, что ими вообще перестают заниматься! А все ради денег. Ради того, чтобы забить дом вещами, чтобы на всю катушку пользоваться плодами прогресса… путешествия, телевизор, автомобили, одежда!.. Кто остановился, тот проиграл. Вперед, дальше, выше, копить, делать карьеру, каждый шаг открывает перед тобой возможность следующих двух!.. Это водоворот, и он все быстрее тащит тебя на дно…

Женщина. Не накручивай себя. Тебе это вредно.

Бомж (несколько раз глубоко вдохнув, берет себя в руки). Тебе известно, каким был самый впечатляющий подарок, который в средние века рыцарь мог сделать своей даме? При виде него не могла устоять ни одна женщина. Он раздвигал ноги даже монашкам-затворницам… Не знаешь? Ножницы! И все потому, что это был авангардный продукт, продвинутая технология. Это ценилось больше, чем украшения. Скажи, кто сегодня не в состоянии подарить своей женщине ножницы? Дедушка, если помнишь, раз в год запрягал двуколку и ехал в город послушать оперу на открытом воздухе. А сегодня простым нажатием кнопки на пульте телевизора или, вставив си-ди в проигрыватель, можно увидеть все, что хочешь: оперу, фильм, футбол… А у кого сегодня нет шкафа, забитого одеждой, которая регулярно выбрасывается, потому что вышла из моды четыре месяца назад? Кто сегодня не ездит в горы кататься на лыжах? Не совершает заграничных путешествий? Не лечится, если заболеет? Книги дешевы. Дети ходят в школу. Не все пока, конечно, но спокойствие! Гонка только начинается!.. Пока еще есть различие между высоким и низким, богатым и бедным. Но чем шире прогресс, тем больше вещей для всех! Не одних ножниц! И если продолжать делать вещи, их будет столько, что в конце концов не хватит даже жизни воспользоваться ими! Их будут просто выбрасывать на свалку! У людей есть все, мама! Больше, чем все! Какой смысл завидовать тому, кто имеет много, если последний человек в нашей волшебной стране изобилия имеет в сто раз больше того, чем в состоянии употребить? Какая необходимость в революциях, отстаивании прав, социальных битвах?.. Подумай о коммунистах, мама! Если бы сто, двести лет назад им показали, как сегодня живет последний батрак… знаешь, что бы они сказали? «Как! Рабочий день всего восемь часов?! И есть те, кто предлагает работать еще меньше? И зарабатывают люди столько, что в состоянии купить себе автомобиль? И голосуют, и решают, и прекрасно одеваются, и посылают детей учиться в университеты? Но тогда, – сказали бы они, – тогда все сделано, тогда мы победили, это рай земной, это коммунизм!» Пришлось бы объяснять им их заблуждения. Но они, с их шестнадцатичасовым рабочим днем, с их детьми, обреченными на ту же беспросветную жизнь, с их болезнями, никогда бы нам не поверили!.. «У нас будет всего больше, чем мы можем мечтать!» Вместо: «У вас всего слишком много, поделитесь с бедными!» «А теперь у нас все права, и нет необходимости рассчитывать на милостыню или христианское милосердие! Мы победили! Карл Маркс послал в задницу Иисуса Христа!»… Как ты считаешь, мама, папе понравился бы такой разговор? А тебе? Тебе нравится, что я говорю? (Приближается к матери, обходит ее, чтобы увидеть лицо, без удивления). Ты плачешь? (Ласково). Да, ты права, тут нет ничего смешного. Бедные люди!.. (Отходит от нее и вновь поворачивается к ней спиной). Потому что этот механизм, который все время несет нас вперед и наверх, делающий нас все богаче… деньгами, вещами… позволяющий нам владеть, потреблять, бесконечно работая, чтобы производить больше и больше… этот механизм поражен вирусом, все разъедающим, все развращающим и, в конце концов, ведущим к гибели. Вперед, вперед, все время вперед… А что на финише, скажите, Бога ради, если у нас каждый – враг всем, каждый должен взять верх над другими, рискуя надорвать себе пупок! Кому нужна победа такой ценой? Мы вернулись в лес, мама! И кто победит, здесь, в лесу? Кто окажется более сильным, более способным выжить? Какой человеческий вид готов к этому? Только существа без памяти детства, безжалостные, не знающие нежности и любви! Внедренные словно шестерня в систему сцепления по имени жизнь, с заложенной в них программой производить, строить, зарабатывать, рваться вперед! Какими монстрами будут выглядеть те, кто окажется самыми приспособленными и кому удастся победить в этой гонке?.. Я очень испугался тогда, мама. Когда мне привиделся отец в очереди на бензоколонке. Ужас, который я испытал, отбил у меня желание жить этой жизнью. И я решил выйти за ее пределы. Хватит, довольно, сказал я себе. Жизнь – здесь, коль скоро она невозможна в другом месте. Здесь моя земля, река, эта ужасная манна, которая каждый день падает с неба… Я роюсь в ней, чтобы прочитать в этих никому не нужных газетах о том, что происходит там, у них… Там разрушают мир, мама, ради того, чтобы сделать еще один шажок вперед, единственный мир, который у нас есть… И когда мне удается в моих размышлениях придти к какому-то выводу, прежде чем моя голова начинает раскалываться от боли, я вижу такую финальную сцену: обезумевшая молекула, угасающий глаз, бессмысленные слова, вытекающие, словно слюна изо рта, уши, сплавляющие разрозненные звуки в одно мучительное беспрерывное мычание, и люди-призраки, бродящие среди руин… И при всем при том, мама, это все же не трагедия! Другие божьи твари продолжают свою отрегулированную мудрую жизнь. Растения и травы покрывают руины, пчелы таскают нектар в ульи, обезьяны ловят блох у своих малышей, дельфины танцуют в волнах, рыбы замечают, что вот уже некоторое время в морях живется лучше… И только человек, покинув рай земной, бросил вызов Богу и выиграл, но не сумев распорядиться победой, плохо кончил! Придется подождать другого раза! У жизни достаточно времени, правда, мама? Однажды, быть может, попытается кто-нибудь другой! Или нет. Что ты скажешь на это?

Поворачивается к матери. Но той уже нет. Она ушла в лачугу, оставив его в одиночестве.

Бомж качает головой, впрочем, без разочарования.

Как обычно, я разговаривал с ветром.

Встает и уходит по тропинке.

6

На сцене одна Женщина. С тазом в руках она подходит к воде, и начинает полоскать вещи.

По тропинке спускается Синьор. В руке у него смятая газета.

Синьор (сердито). Где он?

Женщина (вздрагивает). Сейчас вернется.

Синьор (подходит к ней, берет за руку). Мне обязательно видеть, чем ты занята? Ты нарочно? Скажи мне, ты делаешь это нарочно?

Женщина. Мне надо прополоскать…

Синьор. В этой воде? Ты что не видишь, какая она грязная? Тебе твой сын никогда не говорил, что фабрика ее загрязняет?.. Тогда почему ты в ней полощешь?

Женщина прекращает работу.

Молчишь? С тобой что-то случится, если ты скажешь хоть слово, мама? Ты всегда стараешься отмолчаться. Ты словно резиновая стена, мама! Вы сговорились, да? Чтобы заставить меня сойти с ума… чтобы разрушить… погубить все!.. (Трясет у нее перед носом газетой). Ты это видела?

По склону спускается Бомж.

(Агрессивным тоном, брату). Ты! Ты видел газету?

Бомж. Нет. Мне не досталась.

Синьор (с ехидством). Ну разумеется! Она закончилась сегодня в семь утра! Ее расхватали!

Бомж. Не можешь оставить мне? Или сделать фотокопию?

Синьор (с недоумением смотрит на него, поворачивается к Женщине). Ты слышала?

Но ее уже нет, ушла в лачугу.

Как всегда, как только слышит запах грозы, она уходит! (Зовет). Мама!.. Мама!..

Бомж. Оставь маму в покое.

Синьор. Это ты ее оставь!

Бомж спускается вниз. Синьор подходит к нему, потрясая газетой.

Ты добился того, что хотел! Доволен? Как ты это сделал? Устроил пресс-конференцию? Или дал эксклюзивное интервью? А? Сколько тебе за это заплатили? А почему не телевидению? Оно ведь тоже там было?

Бомж берет у брата газету, разворачивает и читает, не обращая внимания на эмоции Синьора.

Мама, выйди, пожалуйста! Я должен сказать вам одну вещь! Вам обоим!

Женщина появляется на пороге лачуги.

Сегодня утром, час назад, я дал поручение адвокату начать дело о лишении прав…

Бомж. Меня?

Синьор. А кого ж еще?

Бомж. Мне кажется, это бессмысленно. Разве я и так не подписываю все, что ты заставляешь меня подписывать?

Синьор. Да. А что делать с этим? Что? (Вырывает газету из его рук). По крайней мере, я смогу говорить: что вы от него хотите, он сумасшедший! Он сумасшедший и, к сожалению, гуляет на свободе, а не находится в дурдоме!

Бомж. Ты можешь это говорить и без заморочек с адвокатом. Уверяю тебя, я не стану ничего опровергать.

Синьор, не слушая его, ищет в газете и находит.

Синьор (читает). «Потому что этот механизм, который все время несет нас вперед и наверх, делающий нас все богаче… деньгами, вещами, позволяющий нам владеть, бесконечно работая… чтобы производить еще больше, чем можно было бы владеть… этот механизм поражен вирусом, все разъедающим, все развращающим и, в конце концов, ведущим к гибели. Вперед, вперед, все время дальше и выше… Но что на финише, скажите, Бога ради?.. Ведь в результате это движение вперед не больше, чем иллюзия, на самом деле мы пятимся назад… работая, ну не абсурд ли, по десять часов в день, двенадцать часов в день, в субботу, воскресенье…». Ты хоть знаешь, во сколько мне обошлось бы остановить конвейер в пятницу вечером и погасить печи, а потом запустить все заново в понедельник утром? Знаешь? (Продолжает читать). «Женщины не видят своих детей, а отцы – лишь по вечерам, когда те уже спят в своих кроватках…».

Бомж. А разве не так?

Синьор. А это? «Карл Маркс послал в задницу Иисуса Христа!». Что это такое? А заголовок? «Промышленник в Каноссе: покаяние или бред сумасшедшего?»

Долгая пауза.

Женщина. Я могу уйти?

Ей не отвечают.

Женщина уходит.

Синьор. Я не понимаю… Я не знаю, почему так долго терплю все это… Ведь это не в моем характере! Только потому, что ты мой брат? Но этого мало! Потому что надеюсь в конце концов понять тебя?.. Или что ты меня поймешь?.. Сколько раз я старался найти ответ. Может, потому, что ты учился, а я нет?.. Тебе повезло, ты появился на свет, когда у нас уже были деньги! Ты учился в лицее, в университете… философия и все такое… а я с тринадцати лет должен был вкалывать… Никто в этом не виноват, я знаю. И тем не менее, это так. А сейчас у меня есть прекрасный повод сказать: я благодарю Бога, что у меня не было возможности учиться, если учеба дает вот такие результаты! Хочу надеяться, что это не зависть. Потому что чем больше я размышляю над этим, тем больше убеждаюсь, что, в конце концов, я тебя презираю! Я не верю тебе, Джанни! Я не верю в твои проблемы! Ты просто-напросто трус! Ты дезертир! И только делаешь вид, что единственный из людей прозрел и все понял!..

Бомж (перебивая). По-моему, мы об этом уже говорили.

Синьор. Да, говорили. Я помню. Но это не все. Есть еще кое-что, что касается только нас двоих. Меня и тебя. О том, что мы говорим и что на самом деле из себя представляем. Мы двое. Ты и я. Давай посмотрим в лицо реальности. Думаю, ты не будешь спорить, что не ошибается тот, кто ничего не делает. Но вот ты, ты ничего не делаешь, и что, ты, действительно, считаешь, что не ошибаешься? Какую и кому ты приносишь пользу? Я могу ошибаться, это бесспорно, но каждое утро, когда я открываю ворота фабрик, тысячи мужчин и женщин входят в них и, засучив рукава, производят то, что делает жизнь сотен тысяч приятней и удобней. Где бы мы были, ни будь этого? Сидели бы на ветке, ловя блох и вшей у наших деток, вместо того, чтобы научить их жить так, чтобы не иметь вшей? Прятались бы по пещерам и землянкам, до сих пор голые или одетые в шкуры, и умирали бы в двадцать лет от чахотки или отравы, успев произвести на свет десяток себе подобных, восемь из которых померли в первый же день, а двое, может быть, дожили до наших двадцати? Ради этого стоит рождаться на свет? А не для того, чтобы следовать зову, который внутри каждого из нас? Чтобы учиться, создавать, развиваться, предвидя риски, избегая опасности, исправляя ошибки! Ты не веришь в людей, Джанни! Ты не веришь в людской здравый смысл! Выигрывают не бегством от жизни! Не в ожидании того, что кто-то явится и поможет тебе! Только участвовать! Искать! Стремиться! Учиться! Пробовать и опровергать! И создавать: дома, хлеб, одежду, вещи, машины, которые изменяют труд! Которые продлевают наши руки до бесконечности! Пока у каждого на этом свете, без исключения, будет все, что сделает его жизнь легкой и счастливой!.. Создавать, Джанни, трудиться!

Бомж (помолчав, спокойно, смиренно). А если созидание потеряет смысл, который ты в него вкладываешь?

Синьор. Когда? Завтра? Через месяц? Не потеряет. Может, через сто лет… Через тысячу… В таком случае тебе не все ли равно?

Бомж. Да уж… Тем более, что никто не сможет рассказать, как там будет через тысячу лет…

Синьор вытирает пот со лба.

Из лачуги выходит Женщина.

Женщина. Вы закончили?

Синьор. Да, закончили. Или только начали, не знаю. (Брату) Как ты думаешь, что сказал бы по этому поводу папа?.. Что молчишь? Скажи! Ты хвастался, что имеешь прямую связь с ним. А он всю жизнь созидал. Не получив образования, как и я.

Бомж. Что с тобой? В твоем возрасте и при твоих заслугах… индустриальный генерал, герой труда… ты все еще спрашиваешь, как малое дитя: что бы сказал папа?.. Ты помнишь, мама, когда я был маленьким, он и тогда все время говорил мне: что бы сказал папа? Если я делал что-нибудь не так, ломал какую-нибудь вещь…

Женщина (с неожиданной энергией). Прекратите говорить о вашем отце!

Синьор. О! Наконец-то, реакция! Наконец, что-то отличное от обычного, мама, а то всегда: не знаю, не слышала, не поняла!.. Молодец! Говори, раз начала!

Женщина. Я сказало только, чтобы вы прекратили упоминать отца. Всуе. Он не имеет никакого отношения к вашему спору. Когда он начал работать, для него это был единственно правильный выбор. Не было никакой нужды чем-то жертвовать. Людям не хватало всего, и мы, в меру наших сил, пытались сделать для них хоть что-то. Это сейчас все наоборот…

Синьор. То есть?

Женщина. Сейчас все иначе.

Синьор. В каком смысле, мама? Скажи, ради Бога!

Бомж. Она права. Сейчас изобретаются потребности, под которые надо производить вещи. Здесь начало водоворота. Все больше вещей – все больше новых потребностей. Все острее необходимость зарабатывать больше, чтобы покупать новые вещи, и все меньше времени для жизни… Мама права, папа остановился раньше, чем его окончательно затянуло.

Синьор. Папа не остановился! Он умер!

Бомж. Потому что все понял.

Синьор. Понял? Как ты? Тогда почему ж он не поступил, как ты? Не бросил работу, не отрекся от всего, не сбежал?

Бомж молчит.

Мама, скажи ему ты!

Женщина (резко). Прекратите! Никто не имеет никакого права говорить за него. (Помолчав). Раз уж вы дошли до жизни такой… разбежались в разные стороны, один туда, другой сюда… не вам осуждать других. Тем более, вашего отца. Меня. Вы ничего о нас не знаете! Ничего!.. А сейчас оставьте меня одну.

Братья, переглянувшись, уходят по тропинке.

Женщина остается одна.

7

Женщина внезапно кричит долгим, полным боли, безумным криком. Падает на колени, спрятав лицо в ладони. Долго молчит. Прислушивается. Снова кричит.

Женщина. Боже мой! Нет, нет, нет!.. (Закрывает глаза, крестится, молитвенно складывает руки, бормочет). Аве Мария… исполненная любви и сострадания… да пребудет с тобой Господь милосердный… да будет благословен плод лона твоего…

Молитву прерывает звук выстрела. За ним второй, третий.

При каждом выстреле Женщина вздрагивает, словно пули попадают в нее.

Делает глубокий вдох, похожий на вдох освобождения от кошмара.

По тропинке сбегает Синьор с пистолетом в руке. Он тяжело дышит, возбужден, но не расстроен.

Коленопреклоненная Женщина стоит спиной к нему. Она не видит, кто идет. Зажмуривается, чтобы не видеть.

Женщина. Кто?

Синьор. Я.

Женщина (кивает головой). Я так и знала.

Молчание.

Синьор. Я застрелил его. Он мертв. Мне очень жаль.

Женщина. Это все, что ты можешь сказать?

Синьор. Он собирался убить меня.

Женщина. У него не было оружия.

Синьор. Когда ты спросила: кто?… Кого ты предпочла бы видеть перед собой?..

Женщина. Я не знаю. Я не знаю, кого. Но раз уж такому суждено было случиться…

Синьор. Так случилось. Было что-то сильнее меня… сильнее его… сильнее всего…

Женщина встает и уходит по тропинке, оставив Синьора наедине со своими мыслями. Он в ярости бросает пистолет на землю.

Женщина возвращается.

Женщина. Я закрыла ему глаза. Теперь он упокоился. Может, для него так и лучше… Надеюсь, они скоро приедут.

Синьор. Мне очень жаль, что так случилось, мама. Это твоя вина. Это ты настроила нас друг против друга. И он оказался лишним… Мне очень жаль.

Женщина. Он больше не нуждается во мне. Он всегда говорил, что не ему, а тебе нужна моя помощь.

Синьор. Была нужна.

Женщина. А сейчас?

Синьор. Я не терял головы, мама. Ни на секунду. И сейчас я в порядке. Я сам отдамся в руки правосудия. Другого выхода нет. Смешно думать иначе.

Женщина. А компания?

Синьор. Компания? Я о ней забыл… О компании позаботишься ты, мама. Как когда-то… Ты самая сильная из нас. Ты потеряла двух сыновей и думаешь о компании!

Женщина. Я уже стара для того, чтобы заниматься компанией. Я устала, и на мне слишком много грехов.

Синьор. Какие грехи, мама!..

Женщина. Разве не ты сказал, что это я настроила вас друг против друга?

Синьор. Я сказал, просто чтобы что-то сказать.

Женщина. Боже мой, Боже мой, святая Мадонна, Господе Иисусе!.. До каких пор будет дозволено сваливать на детей грехи их родителей? Когда они, наконец, восстанут, чтобы убить своих отцов?..

Синьор. И матерей?..

Женщина (решительным тоном). Послушай. Сделай, как я советую. Подчинись мне, твоей матери, которая знает выход… Мы оба скажем, что это сделала я.

Синьор. Что?!..

Женщина. Мы скажем, что стреляла я.

Синьор. Мама, ты сошла с ума! Это невозможно. Я стрелял. Сегодня такие вещи легко доказуемы, даже если все отрицать. На пистолете мои отпечатки.

Не говоря ни слова, Женщина поднимает с земли пистолет и дважды стреляет в воздух.

Женщина. А теперь мои.

Синьор. Но, мама, это глупо! Тебе зададут кучу вопросов, поймают на противоречиях, и правда выйдет наружу!

Женщина. Наймешь мне хорошего адвоката. Не экономь на деньгах.

Синьор. Мама!..

Женщина (упрямо). Хватит! Прекрати ныть. Так будет правильнее. И лучше для всех. И для всего. Хватит! Я устала потакать твоему отцу, тебе, твоему брату!..

Синьор. Мама, я тебя не понимаю. О чем ты говоришь?!

Женщина. Хватит! Будет так, как сказала я! Найди мне хорошего адвоката. И позови полицию. Звони сейчас же. Нет, езжай за полицией. Уходи отсюда! (Голос ее задрожал). Я хочу… я хочу остаться одна…

Синьор. Боже, мама, из какого материала ты сделана?!.. Каин убил Авеля, а Ева, их мать…

Женщина (глухо, требовательно). Уходи. Ничего не говори больше. Уходи!

Синьор медленно пятится, затем поворачивается и бежит, спотыкаясь, по тропинке.

8

Женщина одна.

Женщина. Сколько лет прошло с того дня?.. Очень много! Тогда все прошло хорошо… Во всяком случае, как я задумала. Адвокат тем еще пройдохой… и никто, ни карабинеры, ни судьи, не задали мне много вопросов. Меня признали убийцей, как я и заявила. Дело почти моментально закрыли. В тюрьме я не пробыла и дня… Пара недель в клинике… под охраной, как положено… две, три, четыре экспертизы… и смешной вердикт… только чтобы напомнить, что нельзя убивать никого, даже собственного сына… смягчающие вину обстоятельства… условное наказание… и тут же на свободу. Мешок денег адвокату. И все!

Появляется, или уже появился, Бомж. Его рубашка в крови на уровне сердца.

После суда я чувствовала себя выжатой, как лимон. Мне не хотелось жить. На кладбище я ходила каждый день, иногда даже чаще, чем раз в день, и разговаривала с ним… Когда он был жив, всегда говорил он. А когда его не стало, разговорилась я. Мало-помалу. Потом…

Вошел, или войдет, Синьор. На шее у него петля, которую он носит как шарф или фуляр.

Потом я потеряла второго. Его нашли в ванной офиса… он оставил записку, где было всего одно слово: хватит!..

Синьор. Мне было достаточно.

Женщина. И ничего для матери: извини меня, или что-то подобное… Так я осталась одна. С компанией на моих плечах. (Короткий горький смешок). И сразу налетели мародеры. Со стороны и изнутри. И я сказала: да заберите вы все, и пропадите пропадом!.

Синьор. Ты ждала моего прости, мама? Но за что? Разве не ты должна просить у меня прощения?

Женщина тихо плачет.

Бомж. Не трогай ее. Даже сейчас ты не можешь оставить ее в покое. (Подходит к Женщине). Тихо, мама, успокойся. Все прошло. Теперь тебе ничего не нужно.

Синьор. Все прошло? А если, наоборот, все только начинается? (Другим тоном). Мама, я спрашивал тебя много раз, но ты мне так и не ответила: почему ты ушла с ним?

Женщина молчит.

Бомж. Скажи ему, мама. Заодно и я узнаю.

Женщина. Однажды, много лет назад, когда он был совсем маленьким, а я целыми днями пропадала на работе… я вернулась очень поздно… он уже лежал в кроватке. Я захотела его поцеловать, но он грубо оттолкнул меня и сказал: мне было так плохо без тебя, а тебя все не было и не было… а сейчас уйди, я хочу спать.

Синьор (не понимая). Это все?

Женщина. Это все.

Синьор (пораженно). Это и есть ответ?.. Мама, ты шутишь!

Женщина падает на колени и, тихо плача, молится.

(Брату). Ты что-нибудь понял?… Мама!..

Бомж. Оставь ее в покое.

Синьор. И так всегда! Когда она не знает, что ответить, начинает молиться!

Бомж. Вот и не мешай ей!

Женщина (не обращая на них внимания). Святая Мадонна… ты, видевшая сына своего распятым на кресте… скажи мне, чувствуешь ли ты свою вину?.. За то, что не смогла остановить его, твоего ребенка?.. За то, что не удержала его рядом с собой?.. Упрекала ли ты когда-нибудь себя?.. Не пыталась ли дать ему то, что он искал, лишь бы он не платил за это своей жизнью?.. Или ты тоже была плохая мать?.. (Замирает, бормочет слова молитвы себе под нос).

Синьор с недоумением смотрит на нее, делает жест, в котором читается: что она несет?…

Бомж, также жестом, просит брата не мешать матери.

Оба брата отходят и поворачиваются к ней спинами.

Женщина начинает говорить все громче и громче.

Женщина. В свободное время… а у меня теперь много свободного времени… я думаю о вас, дети мои… о вашем отце… о себе тоже, но это значит, опять о вас! Я стараюсь понять, в чем должна упрекать себя… могла ли я каким-то образом попытаться помешать… еще когда вы были детьми… или позже… и даже в последний момент… тому, что с вами случилось… А теперь мой старший сын спрашивает: разве не я должна просить у него прощения?.. Не знаю, что ему ответить… Может, и ему… уже взрослому, как и его брату в детстве, было очень плохо без меня, а меня не было с ним рядом… И если я ушла с младшим… об этом я тоже часто думала… то потому, что постепенно… словно куски кожи и мяса… с меня срывало наносное… скрывавшее правду жизни… мои глаза освобождались от пелены… все становилось простым и ясным… Я поняла, что эта мания бездумного труда, безоглядных замыслов, интриг и соперничества… повсюду… без сна и без отдыха… сродни капле воды, которую подхватывает поток, низвергаемый затем водопадом… Безумная суета из-за крохи богатства, из-за мгновения власти, видимости славы… до тех пор, пока укол булавки не выпустит воздух из этого пузыря гигантской лжи и не закроется занавес этой смехотворной комедии!.. И вдруг я почувствовала, что мне самой больше ничего не нужно, и на сердце у меня стало так легко!.. Но мои сыновья!.. (Опускает голову, плачет). Что мне осталось теперь?.. Надеяться, что я могу быть полезной другим… хотя не знаю, как… Порой мне просто хочется сесть на краю дороги и смотреть на людей, проезжающих на автомобилях, или, намного реже, идущих пешком… Смотреть на мужчин, которые всегда куда-то спешат, и на женщин, плетущихся за ними… Женщины! Я хотела бы остановить вас. Одну за другой. И сказать каждой: сядь рядом со мной, поговорим! Не ходи за ним, за этим мужчиной, пусть он идет один, пусть несется к своей Голгофе, к своим инфарктам, губя душу своими деньгами, своей карьерой, своими самоубийственными войнами… А ты останься здесь, со мной. Я расскажу тебе мою историю… и мы вместе подумаем над ней… Я закрываю глаза, я хотела бы вернуться назад…

Закрывает глаза.

Сыновья медленно оборачиваются к ней.

Бомж. Мама!..

Синьор. Мама!..

Женщина (как бы издалека). Я здесь, дети мои… Я с вами…

Медленно гаснет свет.

Конец

Последняя победа

Действующие лица

Марта

Алиса

Роберто

***

1

Открытое пространство сцены, воспринимаемое всякий раз в зависимости от потребности ситуации.

Сейчас оно представляет собой интерьер спортивного зала, на задней стене которого экран, на нем демонстрируются кадры награждения победителей Олимпийских игр в фехтовании.

Камера фиксируется на лице молодой женщины в костюме фехтовальщицы. Она со счастливой улыбкой поднимается на верхнюю ступеньку пьедестала, улыбается и поднятыми руками приветствует публику. За её спиной под звуки итальянского гимна на флагштоке поднимается флаг Италии.

Свет на сцене становится ярче, и на первом плане, чуть левее экрана видна сидящая молодая женщина. Она в обычной одежде, но рядом на полу лежит рапира и фехтовальные жилет и маска. Удобно устроившись в кресле, она смотрит на бегущие по экрану кадры. Это АЛИСА.

Такая же рапира и фехтовальная экипировка лежат в противоположной стороне сцены, словно в ожидании своего владельца.

Внезапно с той же стороны на сцене появляется МАРТА. На ней майка, бриджи и туфли для фехтования. Полотенцем она осушает волосы, видимо только что вымытые. По её лицу видно, что кадры на экране раздражают её.

Марта. Прекрати! Выключи это! Сделай мне одолжение, выключи. Зачем ты поставила эту кассету?

Алиса (извиняющимся тоном, почти оправдываясь). Но… это же твоя последняя Олимпиада.

Марта. Замечательно. Тем более, выключи. (Спешит к Алисе, чтобы выключить проигрыватель). Это действует мне на нервы!

Алиса. В чем дело? Приступ скромности? Тебе не нравится, когда тебе напоминают о твоих золотых медалях?

Марта. Нет, это как раз мне нравится. Мне на нравится… подожди, сейчас покажу тебе кое-что другое. (Достаёт из кармана маленький ди-ви-ди диск и протягивает Алисе.) Поставь это.

Алиса. А что это?

Марта. Поставь и увидишь.

Алиса возится с проигрывателем.

Конечно, я не против, чтобы о моих золотых медалях говорили все, кому не лень. Что мне действует на нервы, так это вся идиотская шумиха вокруг моих побед. Меня миллион раз показывали в теленовостях и спортивных программах… и везде, как мне кажется, я выгляжу полной идиоткой, и наверняка так кажется всем, кто это смотрел. Ты побеждаешь, скачешь от радости, как обезьяна, все тебя обнимают, потом ты у пьедестала, на самую низкую его ступеньку встаёт бронзовая медалистка, на среднюю – серебряная, а ты стоишь позади и как кретинка хлопаешь в ладоши, и, наконец, называют твоё имя и ты запрыгиваешь на верхнюю ступеньку, к тебе, шаркая ногами, подходит старикан, который выиграл олимпиаду лет шестьдесят назад, улыбается тебе, жмёт тебе руку, целует тебя в щеку и вешает на шею золотую медаль, путаясь в волосах – в моих, а не в собственных – а ты смеёшься, потом делаешь серьёзной свою физиономию, потому что приходит время твоего национального гимна и подъёма флага, на этом действе тебе полагается расчувствоваться, стереть слезинку мизинцем левой руки, потому что в правой у тебя тряпичный разноцветный попугай – твой очередной амулет… и ты чувствуешь себя…

Алиса. Полной идиоткой.

Марта. Это я так сказала?

Алиса. Да. Только что.

Алиса, наконец, справляется с проигрывателем, и на экран, сменяя один другой, проецируются черно-белые рисунки церемонии награждения победителей то ли Олимпийских игр, то ли чемпионатов мира в фехтовальных дисциплинах.

Рисунки выполнены в современной экспрессивной манере. чем-то напоминающей Дон Кихота у Пикассо. С той лишь разницей, что их главным действующим лицом является молодая женщина, победительница индивидуального зачёта у рапиристок. На одном из рисунков она срывает маску жестом триумфа после победного укола. И мы видим, что это Марта. На следующем рисунке она в объятьях и тренера и подруг по команде. Затем она же на самой верхней ступеньке пьедестала, получает медаль, прижимая к груди свой амулет. Потом крупным планом её взволнованное лицо во время ритуала исполнения гимна и подъёма национального флага. Хотя в эту минуту с экрана звучит вовсе не гимн Италии, а песня АББЫ «Мама миа»:

I’ve been cheated by you since I don’t know when

So I made up my mind, it must come to an end…

Mamma mia, here I go again…

Mamma mia! Mamma mia!..

Марта (закончив вытирать волосы или причёсывать их). Всё, можешь выключать. Дальше не интересно.

Алиса нажимает на кнопку пульта, экран гаснет. В помещении зажигается полный свет.

Что скажешь?

Алиса. Ну… неплохо. Но почему Абба, а не итальянский гимн?

Марта. Потому что «Мамма миа» мне нравится, а итальянский гимн – нет. А как тебе рисунки?

Алиса. Здорово. Кто это нарисовал?

Марта. Один мой друг-художник.

Алиса. Друг, или… друг?

Марта. Или друг.

Алиса (морщась). Ох, Марта!

Марта (с улыбкой). А что – Марта! Я спросила у него, что я ему должна за работу, а он ничего не хотел. А я… я не знала, как мне его отблагодарить, и…

Алиса. И ты залезла к нему в постель.

Марта. Скажем так, я позволила себе затащить меня в постель.

Алиса. Ну и как было?

Марта. В постели? (Хмыкает). Как художник – он лучше. (Подходит к Алисе, поднимает ногу и опирает на подлокотник её кресла). Будь добра, потрогай мышцу.

Алиса. Какую?

Марта. Икру.

Алиса. Что ты хочешь услышать?

Марта. Как она?

Алиса (мнёт мышцу). По-моему, все в норме.

Марта. Тебе не кажется, что она слишком напряжена?

Алиса. А сама-то, что чувствуешь?

Марта. Мне кажется, немного задеревенелая.

Алиса (пожимая плечами). Если у тебя что и задеревенело, так это голова.

Марта. А ступня?

Алиса. И с твоей ступней все в порядке, маньячка. И с латеральной, и медиальной мышцами, и со всем икроножным триплексом… Довольна?

Марта. Тебе бы только смеяться над этим! Ты же сама хорошо знаешь, что именно из-за судороги в икре я пропустила укол от венгерки на чемпионате Европы.

Алиса. Но ты все равно выиграла у неё пять-два!

Марта. И что? А если бы её укол оказался решающим!.. Слушай, давай немного поработаем в паре!

Алиса. Опять?! Сейчас? Нет… Я голодная… не выспалась…

Марта. Давай! Хочу проверить одну штуку. Я просмотрела съёмки моих боев с Радновской. У неё такая скоростная контратака, что я постоянно не успеваю адекватно среагировать. Мне надо что-то придумать, чтобы опережать её!

Алиса. Брось дёргаться. Тебе давно на дорожке нет равных.

Марта. В общем, не хочешь мне помочь?

Алиса. Нет. Сегодня я уже с тобой намахалась рапирой. По-моему, тебе уже пора избавиться от своей дурацкой маниакальности. Надо же, когда ты выиграла вторую Олимпиаду, я подумала: ну уж на этот раз, она успокоится и прекратит мандражировать по каждому пустяку!

Марта. Когда было успокаиваться? За Олимпиадой сразу же каждый год чемпионаты мира!..

Алиса. Ну, да! Ещё вспомни чемпионаты страны, чемпионаты вооружённых сил, Средиземноморские Игры…

Марта. А через четыре года новая Олимпиада!.. Я ни на минуту не могу прекратить тренироваться!

Алиса. Шесть часов в день тебе мало?!

Марта. Венгерки тренируются по восемь часов. А немки, так по десять!

Алиса. Ну да, а после Олимпийских игр начинают говорить басом и вынуждены бриться каждый день. А в России их берут на работу лодочниками на Волге.

Пауза.

Марта подходит к шкафу с одеждой и замирает, словно размышляя, что выбрать.

Марта. Что мне надеть?

Берет какое-то платье, прикладывает к себе и поворачивается к Алисе.

Алиса. А что, очень красивое. Новое?

Марта. Да, мне его подарил один мой друг.

Алиса. Друг или… друг?

Марта. Господи, да уймись же ты! Тем более, что этот – голубой. И метр шестьдесят с каблуками.

Алиса. Как будто тебя это остановило бы!

Марта. Ты же знаешь, мой идеал мужчины: не ниже метр восемьдесят, кудрявый, загорелый, мускулистый, волосатый, в распахнутой на груди белой рубашке, с золотой цепью на шее и перстнем на мизинце…

Алиса. И с будильником в носу.

Марта. Нет! «Ролекс» на запястье. И ещё он должен быть дерзким, неистовым, слегка брутальным, и в тоже время нежным и послушным… и вести себя подобно принцу-консорту… держаться в тени и ходить на шаг позади меня, потому что главное действующее лицо в нашем союзе – я.

Алиса. Рассчитываешь отыскать такого?

Марта. Нет. На самом деле, мне не нравятся прицы-консорты… Ладно, я переодеваюсь. (Переодевается прямо на сцене). Это ты у нас счастливица, нашла мужика по себе.

Алиса. Потому что не претендовала на луну с неба. Он добрый, нежный, заботливый, внимательный…

Марта. Ну, естественно, кто бы спорил! Прямо-таки Святой Луиджи Гонзаго! (Серьёзным тоном). Ты сделала свой выбор – пошла другим путём. У тебя будут дети… спокойная жизнь. А я… меня словно жжёт изнутри какой-то огонь, который не даёт мне остановиться ни на минуту. Жить, жить, жить… как будто я должна сделать ещё столько всего и боюсь, что не успею. Вот ты все упрекаешь меня в том, что я чересчур много тренируюсь, что у меня слишком много мужиков, что никак не уймусь… Но мне нравится такая жизнь! Я хочу вкладываться по полной и выжимать из жизни все, что она может мне дать… здесь и сейчас…

Алиса. А что будет завтра?

Марта. О завтра я не хочу думать. Только сегодня, сегодня, сегодня и немедленно, здесь и сейчас!

Алиса. А когда постареешь?

Марта. Об этом будет думать она.

Алиса. Она – кто?

Марта. Старуха.

Алиса. То есть ты!

Марта. То есть я, но другая!

Пауза.

Алиса. Пальто берёшь?

Марта. Наверное, брось его в чемодан. (Пауза). Подумать только, с самого первого дня, что я привела тебя с собой в спортзал, все настаивали, чтобы ты тоже занялась фехтованием. Тебе было двенадцать лет, а я уже выиграла чемпионат мира среди юниоров. Но ты в то время очень хотела стать монашкой, помнишь? Хотя все в один голос твердили: твоя сестра намного талантливей тебя… у Алисы фехтование в крови… у неё вместо пальцев рапира… и если бы она серьёзно тренировалась…

Алиса. В таких случаях, кроме задатков надо ещё иметь желание заниматься этим. Видимо, я уже тогда, как ты сама сказала: выбрала другой путь. Может быть, меня уже тогда напугала твоя рабская зависимость от того однообразия жизни, которую выбрала ты: спортзалы, диеты, физические нагрузки…

Марта. Ну, конечно, тебе больше нравилось другое: прибираться в доме, заправлять кровати, потом бегать по магазинам, готовить обеды, гладить… Говоря твоим языком, что это, если не рабская зависимость от однообразия выбранной тобою жизни?

Алиса. У меня будут дети…

Марта. У меня они тоже могут быть.

Алиса. Да, но ты ничего не делаешь для этого.

Марта (после короткой паузы). А ты?… А вы?

Алиса (вздохнув). У нас пока не получается.

Марта. И кто в этом виноват?

Алиса. Виноват?!

Марта. Ну… из-за кого? Ведь если дети не получаются, то причина в тебе или в нем.

Алиса. Мы даже не желаем знать этого. Мы единое целое. Это, прежде всего, вопрос веры. Бог сделал нас такими и Бог соединил нас.

Марта. И после этого, кто из нас маньячка, я?

Алиса. И потом… как говорится, ещё не вечер.

Марта (с иронией, но без сарказма). – Ну-ну… старайтесь, ребята. Вам хоть известно, как это делается!

Алиса (задумчиво). Да, конечно… (Вспыхивает). Засранка!

Марта (смеясь). Почему? Я совсем не против заиметь племянников.

Пауза.

Алиса. Когда твой самолёт?

Марта. Кажется, в десять. Но в аэропорту надо быть часа за три. Ты же знаешь, куча возни с регистрацией рапир, запасных клинков, масок… В последний раз, американские таможенники отказались пропускать все это… Рапиры такое же оружие, как мачете, а маски ещё хуже, чем паранджа… После этих башен-близнецов совсем свихнулись … А знаешь, мне иногда приходит в голову, как было бы здорово, если бы ты не бросила фехтование, и мы могли бы ездить по всему свету… я и ты – две непобедимые сестрички, подобно этим двум черным девчонкам-теннисисткам…

Алиса. Сестры Вилльямс. Серена и Венус…

Марта. В Париже одна первая, другая вторая, в Нью Йорке наоборот… А? Разве это не здорово, чтобы и мы вот так… Неужели, тебе бы не понравилось?

Алиса. Нет, не понравилось бы…

Марта. А жаль.

Алиса. Почему – жаль? Кого ты имеешь в виду? Кому жаль?

Марта. Нам обеим. Но прежде всего, тебе.

Алиса. Ты так говоришь, потому что думаешь, что мне чего-то не хватает, что я чего-то недополучила в этой жизни. Так вот, ты ошибаешься. Я выбрала другой путь, Марта: это ты сама сказала. Мои золотые медали я тоже получила, даже если они не те, о которых говорят газеты и ти-ви… А ты не задумывалась о том, что я не захотела пойти твоим путём, потому что уже тогда поняла, куда он ведёт? Может быть, это так, хотя этому нет явных доказательств…

Марта. Ты права. У меня свои медали, у тебя свои… лавровые венки… У тебя твоя вера, у меня моя свобода… Ты – добропорядочная домохозяйка и прихожанка, я… немного шлюха… (Смеётся). Ох, какие дела мы могли бы творить вместе… У тебя никогда не было любовника?

Алиса (возмущённо). Что?!

Марта. Ты никогда не наставляла рога своему мужу?

Алиса. Ты с ума сошла?

Марта. То есть… начиная с вашего знакомства в лицее, и дальше «до тех пор, пока смерть не разлучит нас». Что, правда так, Алиса?

Алиса (с вызовом). Правда, Марта.

Марта. Вот тоска-то! Ты никогда не задумывалась, может, ты фригидна?

Алиса. Спроси об этом у Роберто.

Марта. То есть ты видишь красивого мужика, очаровательного, неотразимого как голливудский мачо… и у тебя не возникает даже мысли о том, как было бы здорово переспать с ним? Неужели никогда? Что ты думаешь в этом случае?

Алиса. Я думаю, какой красивый мужчина!

Марта. И только?

Алиса. И только.

Марта. Н-да-а! А что касается спросить Роберто фригидна ли ты или нет… У меня другой вопрос, если принять во внимание, что он – полное твоё подобие… у него-то есть какие-то критерии для равнения?..

Алиса. То есть?

Марта. Ну… были ли у него другие женщины?

Алиса. Прекрати! Мы оба верующие, блюдём традиции…

Марта (подсказывает) …мы соединены Богом…

Алиса. Да, соединены Богом и прекрасно себя чувствуем! Так что перестань злить меня. Давай лучше выпьем по чашке чая?

Марта. Отличная идея! Только займись этим сама, а я пока сделаю пару упражнений на растяжку.

Алиса. Господи, ещё и растяжку?

Марта. Растяжка очень важное дело. Для этого нужно использовать каждую свободную минуту. Как-то раз я ехала в машине с Карлой Фраччи. Я сидела на переднем сидении, рядом с её мужем. Она – на заднем. И пока мы ехали, она только и делала, что бралась рукой за стопу, выпрямляла ногу и в такой позиции тянула её за спину… И я вспомнила, как мне говорили, что и у неё тоже была сестра, такая же талантливая балерина как она, но она… скажем так, не отличалась усердием… не стремилась добиться большего… и таким образом… тоже проиграла сестре…

Алиса. Ты все-таки считаешь, что я проиграла?

Марта. По крайней мере, в фехтовании, да.

Алиса. Но на этом свете существует не только фехтование.

Марта. Теоретически да, ты права. А практически, когда ты по уши в этом деле… и до тех пор, пока оно для тебя – самое главное, то существует только оно. И нельзя упускать из виду ни одной мелочи, потому что каждая может оказаться определяющей, и стать причиной сожалений и раскаяний. Все в твоём деле должно быть упорядочено.

Алиса. Ах, если бы хотя бы частицу того порядка, которого ты придерживаешься в своём фехтовании, ты могла бы привнести и в твою личную жизнь!

Марта. Вот она, молитва верной дочери Мадонны!

Алиса. Ну, сама посмотри, сегодня ты в постели с одним, завтра с другим. Каждый новый турнир – новые сплетни, пересуды, материал для жёлтых журнальчиков…

Марта. Ничего не поделаешь, это, в конце концов, такая же неотъемлемая часть моего дела. И, поверь, немаловажная. Помнишь того русского, с которым я крутила любовь в прошлом году на Европе? Здоровенный такой, два десять ростом? Он делал выпад кончиком клинка на три метра двадцать сантиметров! Я уговорила его потренировать меня, и он научил меня некоторым приёмам защиты от атак и уходам от уколов…

Алиса. И за это было необходимо ложиться с ним в постель?

Марта. Ну… не могла же я сказать ему, что он интересен мне только из-за выпада?

Алиса. Стало быть, ради фехтования дозволено все?

Марта. Ради совершенствования в моем деле, да.

Алиса. Но, разве не считается, что спортсмен не должен заниматься сексом во время соревнований?

Марта. О, господи, ерунда какая! Напротив, секс только помогает делу. Я перед самыми важными соревнованиями, особенно перед финалами, всегда стараюсь заняться сексом… Это снимает напряжение… как отвар ромашки… И сильно заряжает психологически… Хотя, когда я занимаюсь этим, я все время чувствую себя как-то… довольно отстранённо. Мне даже порой приходит в голову, уж не фригидна ли я? Ты что об этом скажешь?

Алиса. Ну уж, если ты сама этого не знаешь!..

Марта. Наверное, нет. Думаю, нет. Ладно, вот прекращу фехтовать, тогда посмотрим.

Алиса. Почему бы не сейчас?

Марта. Сейчас пусть все идёт как идёт…

Алиса. Этот купальник берёшь с собой?

Марта. Этот нет, в нем меня уже видели на Европе.

Пауза.

Какие у вас планы на вечер?

Алиса. Сходим в кино, потом вкусно поужинаем и выпьем у Сократа.

Марта. Мммм! Фейерверк!

Алиса пожимает плечами.

Пауза.

А знаешь, все-таки было бы очень здорово, если бы и у нас сложилось как у сестёр Вильямс… У меня была бы равносильная партнёрша, с какой я могла бы состязаться каждый день, каждую минуту… даже здесь, дома, а не только на чемпионатах и турнирах…

Алиса. Ну что это у тебя за блажь такая? Обязательно постоянно с кем-нибудь состязаться. Если у тебя так уж свербит, может лучше тебе посоревноваться в количестве университетских дипломов?

Марта. Зачем? Меня устраивает моё положение. (Пауза). Когда я выиграла первую Олимпиаду… ты защитила диплом по литературе. Помнишь?

Алиса. Спасибо, что напомнила.

Марта. Когда я выиграла Олимпиаду во второй раз, ты защитила диплом по психологии. Сейчас моя третья Олимпиада, но ты, как я понимаю, не собираешься защищать следующий…

Алиса. И что с того?

Марта. Ничего, меня это немного беспокоит. Была какая-то симметрия между моими медалями и твоими дипломами.

Алиса. Ты стала суеверной?

Марта. Нет, но предпочитаю… постучать по дереву, если что.

Алиса. А в чем разница?

Марта. Стучащий по дереву – это человек, принявший меры. (Пауза). Ты помнишь, чем мы занимались в день моего отъезда на пекинскую Олимпиаду?

Алиса.?..

Марта. А четыре года до этого и также в день отъезда на Олимпиаду в Афины?

Алиса. Н-н-нет.

Марта. Мы с тобой сразились…

Алиса. На рапирах?

Марта. Да. Здесь, дома.

Алиса. И что?

Марта. А то, что я хочу, чтобы мы и сейчас сделали это.

Алиса. Сейчас?! Ты с ума сошла? Ты что не видишь, какая я стала? Той Алисы больше нет! Нет ни сил, ни желания!

Марта. Ты должна это сделать! Должна вспомнить прошлое! Давай, одевайся.

(Бросает ей жилет). Пять минут энергичной разминки, и ты снова все вспомнишь! Сделай над собой усилие, навяжи мне бой и заставить меня отвечать, так как если бы речь шла о жизни и смерти…

Алиса (застегнув жилет и надевая маску). Ладно… если тебе так надо…

Марта. И вспомни, что говорили о тебе: ты сильнее меня!

Алиса. Хорошо… я постараюсь… Но, скажи, зачем тебе все это надо?

Марта. Для симметрии. Потому что дважды перед тем, как мне выиграть золото, мы с тобой сражались.

Алиса. И после этого ты утверждаешь, что не суеверна?

Марта. Думай, как хочешь, но если мы сейчас не сразимся, а после случится так, что я не выиграю… всю жизнь буду думать, что это случилось из-за этого. Повторяю, старайся делать все в полную силу и на полном серьёзе, ты должна вынудить и меня отвечать тебе так же. Заставь себя как можно сильнее разозлиться на меня, как делаю я на дорожке. Я ненавижу свою соперницу. И ты должна меня возненавидеть!

Алиса (подыгрывая ей). Будь спокойна, возненавижу, ещё как!

Марта. К барьеру!

После короткого ритуального приветствия, сестры скрещивают рапиры.

Короткая схватка, заканчивается уколом, который наносит Марта.

Марта. Один-ноль! Давай просыпайся! Где твоя злость?

Алиса. Я еще не настроилась. Сто лет не тренировалась…

Марта. Соберись! Ты должна быть агрессивной, повторяю, ты должна ненавидеть меня, проводя атаку, должна нагнать на меня страху! Так это делается!

Алиса (взмахивая руками). О святое небо!

Марта (подбадривает её). Ну же, за нас обеих!

Вновь скрещивают рапиры. Марта проводит атаку, Алиса отражает ее и атакует в свою очередь… Марта пропускает укол. Отступает, приподнимает маску.

Браво! Молодец! Вот так и продолжай! Давай!

Опускает маску, и схватка возобновляется. Слышатся хрипы и глухие гортанные вскрики.

Марта бросается в атаку… но поскальзывается, теряет равновесие и с подломившим коленями неловко падает лицом в пол, замирая в позе, в какой обычно молятся мусульмане.

За мгновение до этого Алиса отпрыгивает назад, и мы видим, что её рапира, которой она успела коснуться спины сестры, сломана, а её обломок валяется на полу рядом с Мартой.

Алиса (срывая маску и победно поднимая рапиру вверх). Туше! Один-один!

Алиса всматривается в неподвижную соперницу и радость на её лице сменяется растерянностью. Несколько раз она зовёт сестру по имени.

Все действие происходит на фоне музыкальная темы № 132 финала Пятой симфонии Шостаковича, которая прерывается на литаврах, чтобы нам стала слышна последняя реплика Алисы.

Марта! Марта!!..

Подскакивает к сестре, срывает с неё маску, трясёт за плечи, заставляя её поднять голову. Но та опрокидывается на бок, а затем на спину и неподвижно замирает.

Марта. Алиса… руки… Алиса… я не чувствую своих рук…

Вновь звучит заключительная часть финала Пятой симфонии Шестаковича.

Затем наступают полная темнота и тишина, прежде чем снова зазвучит музыка.

В полном контрасте с ритмизированным финалом Пятой, теперь звучит спокойная мирная райская музыка – начало четвертой части Четвертой симфонии Малера, которая сопровождает следующее действие.

2

Свет на сцене медленно разгорается, и мы видим Марту, сидящую в инвалидном кресле. Неподвижные руки лежат на подлокотниках, ноги на подножке. Затылок опирается на подголовник из кожи и металла. Поразивший её паралич пощадил только голову, но и она теперь тоже ограничена в движении. Подвижны только её глаза.

Марта. Алиса… Алиса!..

Сидящая на сцене с книгой в руках Алиса поворачивается.

Выключи радио, пожалуйста… Спасибо.

Алиса. А хочешь, я включу тебе телевизор?..

Марта. Нет.

Алиса. … или поставлю какую-нибудь музыку?

Марта. Нет, не надо.

Алиса. Может тебе что-нибудь почитать? Или поставлю книгу на подставку, и ты сама почитаешь…

Марта. Нет, нет, спасибо. Который час?

Алиса. Десять.

Марта. А день?

Алиса. Четверг.

Марта (поворачивая голову, оглядывается). А где календарь?

Алиса. Там, где всегда. Позади тебя.

Марта. Ты зачеркнула вчерашний день?

Алиса. Да.

Марта. Сколько уже прошло, четыреста?

Алиса. Еще немного, и будет четыреста.

Пауза.

Марта. Год назад… когда я после всего очутилась в клинике… Это, пожалуй, самый худший момент в моей жизни… если говорить о прошлом и не считать моего будущего… меня там даже ночами не оставляли кошмары. Мне снилось, что я приезжаю в аэропорт, а самолёт уже улетел… Вот гады, думала я, улетели, не подождав меня… А когда следующий рейс? Завтра? В какое время? Успею ли я к открытию Олимпиады? И потом я же приеду туда уставшая и растренированная… Врачи говорили, это вопрос нескольких дней, а сколько это несколько, так никто и не объяснил…

Алиса подходит, смотрит на сестру, берет полотенце со спинки кресла Марты.

Алиса. Ты вся вспотела, давай я тебя оботру.

Марта. Здесь жарко.

Алиса. Постарайся больше не думать об этом. Сейчас ты здесь, у себя дома…

Марта. И в чем разница?

Алиса. Ты проходишь реабилитацию…

Марта. Уже год, как я её прохожу, а толку? Никакого улучшения…

Алиса. Неправда! Неправда, Марта! К сожалению, это долгий процесс, но шаги вперёд уже заметны. Ты себя лучше чувствуешь, у тебя больше не преследуют кошмары…

Марта. Хочешь сказать, что я свыкаюсь со своим состоянием?

Алиса. Не надо придумывать того, чего я не говорила, Марта. Ты забыла какие проблемы с желудком у тебя были? А головные боли? А высокая температура каждый вечер?..

Марта. А руки? И ноги? И моё тело, где они, Алиса?

Алиса (терпеливо). У тебя был парез, Марта. Ты же знаешь.

Марта. Почему только парез? А не скажем полный паралич?

Алиса. Рапира повредила позвонок…

Марта (внезапно меняя тему). Скажи, ты чувствуешь себя виноватой, в том, что случилось?

Алиса. Н… нет.

Марта. Несмотря на то, что это сделала ты?

Алиса. Ты же знаешь, Марта, это была случайность. Нет, я не чувствую за собой никакой вины. И не трави меня, я и без того тысячу раз на дню как могу проклинаю тот момент, когда…

Марта (прерывая её). Странно, что ты считаешь это случаем. Ты же у нас верующая женщина. А Провидение? А твой бог?

Алиса (с отчаянием). Я не знаю, как объяснить тебе, Марта… Я ничего не знаю… Все это слишком сложно…

Марта (оставляет тему). Алиса, иди сюда, сядь рядом… Поближе ко мне.

Алиса слушается.

Вы уезжаете на выходные?

Алиса. Роберто уезжает.

Марта. А ты?

Алиса. Я нет. Он немного устал… слишком много работал.

Пауза.

Марта. Поезжай с ним, прошу тебя. У меня есть сиделка… Я не хочу, чтобы ты на столько жертвовала собой. Хватит меня одной. Зачем расплачиваться нам двоим?

Алиса. Марта, позволь мне делать то, что я считаю нужным.

Довольно долгая пауза.

Марта. Ты поступаешь так, потому что в какой-то мере считаешь себя… виновной…

Алиса (перебивая). Я тебе уже сказала, нет. Я не чувствую себя виновной!..

Марта. Хотя это дело твоих рук…

Эти слова звучат не как обвинение, а как мостик к переходу к просьбе, которая последует.

(Не оставляя Алисе времени на возражение). Взамен я прошу у тебя только об одном, Алиса… скажи мне правду. Забудь о том, что ты моя сестра, забудь о том проклятом дне, забудь о своём дипломе по психологии… и скажи мне правду, какой бы жестокой она не была… как если бы ты отвечала перед своим богом… Что со мной? И что меня ждёт?

Алиса. А что тебе говорят врачи?

Марта. Не отвечай вопросом на вопрос!.. Я прошу правды, Алиса. Как если б один незнакомец ответил бы другому…

Алиса явно колеблется.

Врачи делают своё дело. Я у одного спросила: смогу ли я поправиться к следующей Олимпиаде? Он мне ответил: будем надеяться. Понятно? Будем надеяться! Они приходят сюда, осматривают меня и уходят… а что у них в головах, неизвестно. Говорят мне, чтобы я не волновалась, что улучшение налицо, что медицина прогрессирует… А я тем временем?..

Алиса. Это правда, Марта. Я читала, что в Америке вот-вот начнут выпускать технику, которая позволит тем, кто… кто парализован, управлять вещами с помощью глаз. Только представь, тем, как ты смотришь, с какой силой напрягаешь взгляд, ты можешь управлять многим на расстоянии… скажем… включать свет, открывать дверь…

Марта. Не держи меня на дуру, Алиса. Я не настолько глупа, чтобы воспринимать всерьёз эту научную фантастику. Дело не в том, что я смогу делать, а в том, на что я должна надеяться. На то, чтобы неизвестно, когда получить возможность включать свет глазами и только?.. Я хочу знать, что со мной сегодня, и что со мной будет завтра…

Алиса (словно не слыша её). …А еще есть стволовые клетки! Это наука, Марта, а не научная фантастика. Испытания показывают, что с помощью стволовых клеток возможно привести в норму повреждённые участки позвоночника… и костного мозга.

Марта (явно теряя терпение, с возрастающим раздражением). Тогда почему они до сих пор этого не сделали?

Алиса. Чего?

Марта. Почему до сих пор не попробовали эти чёртовы стволовые клетки на мне? Почему бросили меня жить в таком состоянии, не делая ничего, чтобы привести в норму мой позвоночник? Разве подобное состояние можно назвать жизнью? Меня должны каждый день умывать, потому что сама я делать этого не могу, должны подстригать мне ногти, чистить зубы, причёсывать, кормить, ставить капельницы, поднимать и переворачивать, чтобы не было пролежней… вычищать мне задницу!

Алиса. Не заводись, прошу тебя! Успокойся! Ну вот, видишь, ты опять вся мокрая!

Марта. Знаешь, какого это, когда ежедневно, сиделка задирает мне юбку до пояса, поднимает мне ноги и… и… и лезет мне в задницу, чтобы вычистить то, что в ней накопилось, а потом моет её…

Алиса. Марта, умоляю тебя!..

Марта. Умоляешь – что?

Алиса. Умоляю, не заводиться, и не быть такой жестокой!

Марта (с горечью). Видишь, тебя корёжит от одних только моих слов, а что тогда говорить обо мне, живущей со всем этим?

Алиса. Ты необходимо запастись терпением, Марта! Если бы ты верила в бога, я посоветовала бы тебе молиться. Как молюсь я за тебя днём и ночью.

Марта. В твоего бога я не верю, а если бы верила, то возненавидела бы его за то, что он сделал со мной. Да и тебе стоило бы возненавидеть его, ведь это он направлял твою руку, чтобы со мной такое случилось!

Алиса. Прекрати богохульствовать!.. И успокойся. Возьми себя в руки. На выпей.

Марта. Это что, успокоительное? Не хочу!

Алиса. Это вода.

Марта. Поклянись.

Алиса. Клянусь.

Подносит к её губам стакан. Марта жадно пьёт.

Пауза.

Марта, кажется, успокоилась, на самом деле это только затишье перед новой бурей.

Марта. Алиса, ты помнишь Фернанду? Помнишь, когда она заболела, стала абсолютно невыносимой: капризничала, кричала на всех, не давала покою ни себе, ни людям… Она не знала, что у неё рак, и надеялась, что скоро выздоровеет… Надеялась до того дня, когда врачи сказали ей правду: рак поджелудочной железы, неизлечимый, неоперабельный, жить ей осталось месяца четыре… И она мгновенно успокоилась, смирившись с судьбой… Будущее открылось перед ней со всей ясностью, исчезла неопределённость, терзания неизвестностью… И однажды она закатила грандиозный праздник, на который пришли все её друзья, она поговорила с каждым, а потом, сославшись на усталость, ушла к себе в комнату. И четыре или пять дней спустя умерла.

Пауза.

Ты же знаешь, Алиса, как я не терплю неопределённости. И неизвестности! Я ненавижу себя за то, что вынуждена делать вид, что верю доктору, который говорит мне: надо надеяться. Я ненавижу тебя, когда ты убеждаешь меня потерпеть или еще хуже – молиться! Если ты хочешь, чтобы я простила тебя… тебя и твоего бога, если не хочешь, чтобы я, на самом деле, возненавидела и прокляла тебя… скажи мне правду. Ответь мне! Пусть твоим голосом говорит твоё Евангелие… да-да… нет-нет. Остальное от лукавого. Оставим это докторам.

Алиса. Марта…

Марта. Сделай это, Алиса. Ты моя сестра. Ты сильнее меня. Намного сильнее и намного везучей. Ты обязана сказать мне правду, Алиса. Соберись… отбрось все своё упрямство… свою безжалостность… набожность… всего один раз… сделай это ради меня!

Пауза. В Алисе мучительно зреет решение.

Отвечай. Хотя бы одним слогом, Алиса, всего одним!.. Я встану на ноги через три года… перед следующей Олимпиадой?

Пауза.

Алиса (через силу, с болью в голосе). Нет.

Марта. А стволовые клетки… они могут мне помочь?

Алиса (так же). Нет… Повреждение слишком…

С отчаянием на лице Алиса поворачивает в другую сторону голову Марты, не в силах видеть её глаза.

Марта. И я… останусь такой … навсегда?

Долгая, мучительная пауза.

Алиса. Да.

Пауза.

Марта. Спасибо… Не плачь.

Алиса. Марта…

Марта. Ты не сказал мне ничего такого, чего я не знала. Но теперь я хотя бы могу прекратить питать себя иллюзиями… и спокойно смотреть в будущее.

Затемнение.

3

Алиса ввозит кресло с сидящей в нем Мартой и устанавливает на его обычном месте. Снимает с колен Марты плед, а с плеч тёплую шаль. Cбрасывает с себя толстый кардиган или лёгкий плащ.

Алиса. Вот мы, наконец, и дома! Тебе понравилось, как все было? Хоть развлеклась немного… Не устала?.. Я думаю. Я сама была потрясена больше, чем ты. У меня дыхание перехватило, когда мы вошли, и ребята моментально прекратили схватки, а вся публика поднялась и зааплодировала…

Марта. Не преуменьшай, Алиса. Это было standing ovation, овация стоя!

Алиса. А после… не знаю, увидела ли ты, потому что ты уже повернула кресло, но все фехтовальщики, ребята и девчонки, вскочили на помост и с масками подмышкой салютовали тебе, подняв вверх сабли, рапиры, шпаги…

Марта. Я слышала только, как они кричали: виват!.. Как жаль, что я…

Алиса. А как тебе президент Федерации фехтования, который заявил, что Италия стала второй только потому, что тебя не было на Олимпиаде, а с тобойстала бы наверняка первой?

Марта. Это так, для красного словца, Алиса.

Алиса. Ну почему, для красного словца. Люди говорят это, потому что так думают. И потому что так оно и есть! Никто не заставлял его устраивать тебе такой приём!

Марта. Что-то не припомню, чтобы ко мне так же относились даже когда я выигрывала Олимпиады.

Алиса. Потому что тебя помнят, Марта. Потому что тебя любят!

Марта (с налётом горечи в голосе). Потому что меня больше не существует, Алиса. Потому что я не могу больше ни на кого нагонять страх. Мир спорта жесток… как, впрочем, и остальной мир. Тебя могут любить, но только если ты вне игры. Если ты больше никто… Для них я памятник, миф, если хочешь. Но не я в нынешнем своём состоянии.

Алиса. Не будь такой унылой, Марта.

Марта. А ты не будь такой прекраснодушной! Ты видела физиономию мэра, когда он протянул мне руку… как будто в ответ я могла протянуть ему свою? Ты заметила, как он смутился, когда понял свою ошибку, как он смутился… бедняга, не знал, как выйти из этой ситуации… пока не догадался положить руку мне на плечо… несуразный смешной жест, Алиса! Кадр точно для кинокомедии: он с рукой на моем плече, терзаемый вопросом, когда же можно её убрать… Если бы ты знала, как я переживала в ту минуту за него, горемыку несчастного. И как мне хотелось бы увидеть тебя на моем месте…

Алиса. Я понимаю тебя, Марта. Но зря ты так подумала, каждый из нас несёт свой крест… Не такой тяжкий, как твой, правда. Ведь и я тоже…

Марта. Что – ты тоже? О чем ты?

Алиса (с усилием). Подумай о моих переживаниях, моих и моего мужа из-за того, что у нас столько лет не получается с ребёнком. О том, что вся моя жизнь лишится смысла из-за того, что я могу оказаться… стерильной…

Марта. Но у вас хотя бы остаётся надежда, что рано или поздно проблема разрешится. И то, что не получается сегодня, может получиться завтра. Ведь тебе, так же, как и мне, врачи говорят: будем надеяться! Только в моем случае это все пустые слова, и они это знают. (Неожиданно). Алиса, я не хочу жить такой жизнью. Я хочу умереть.

Алиса молча смотрит на неё.

И ты должна мне помочь.

Алиса (после паузы). Я знала, что рано или поздно ты меня об этом попросишь. И у меня всегда был наготове ответ: нет, Марта, я не могу сделать этого.

Марта. Почему?

Алиса. Потому что…

Марта. Потому что жизнь – это бог, да? Эту старую песню я уже не раз слышала от тебя. Такие, как ты, вбили себе это в башку и предпочитают смотреть, как люди страдают, мучаются, стыдятся своего жалкого существования… вместо того, чтобы помочь им уйти, освободиться, прекратить…

Алиса. Каждая жизнь заслуживает того, чтобы быть прожитой, Марта.

Марта. И такая как моя тоже?

Алиса. Тебе не дано знать, что для тебя приберегло будущее!

Марта. Послушай, кончай лечить меня этими идиотскими фразами. (Передразнивает). «Каждая жизнь заслуживает того, чтобы быть прожитой». Кто тебе это сказал? Где это написано?.. А что касается будущего… что по-твоему будет со мной в тридцать лет?.. А в сорок? Высохшая, как мумия, или расплывшаяся квашней в кресле завистливая карга, ярмо на твоей шее!.. Ты поможешь мне, Алиса, ты сделаешь то, что я тебе скажу… когда придёт момент. А это случится скоро, я тебя уверяю. Очень скоро. Как только придумаю что-нибудь, что послужит тебе оправданием. Потому что моя жизнь – она моя, Алиса. И не бойся никаких последствий, за это можешь быть спокойна.

Алиса. Дело не в последствиях, не они меня пугают, Марта. Дело в том, что…

Марта. Алиса, окстись и вспомни: в том, что я такая, виновата ты!

Алиса. Ты же знаешь, что это неправда!

Марта. И ты станешь ещё больше виноватой, если не поможешь мне! Подумай об этом!

Алиса. Нет, Марта, нет! Я не могу заменить собой провидение!

Марта. Проведение! Где ты его видишь, это провидение? О каком провидении ты говоришь? Уж не о своём ли всемогущем и безгранично отзывчивом боге, который никогда ни во что не вмешивается, ни в спасение умирающего от голода ребёнка … ни в спасение человека от отчаяния, от безумия? Не вёл бы он себя так, будь он на самом деле отзывчив и всемогущественен перед лицом зла! Все это можно объяснить только одним, Алиса.

Алиса.?..

Марта. Тем, что Его нет! И точка.

Алиса. Это тяжёлый разговор, Марта, и очень сложная материя.

Марта. Брось ты! Все очень просто, проще не бывает! Достаточно взглянуть на это непредвзято.

Алиса. Если бы ты только знала, как истово я молю о том, чтобы он дал и тебе дар веры в Него!

Марта. А зачем мне вера в Него? Для того, чтобы убедить себя в том, что происходящее со мной – испытание, которое он мне посылает, и что мне воздастся за все мои страдания там, на небе? О чем ты, Алиса! Кому ты это рассказываешь, для кого эти сказки!

Алиса. Прекрати, Марта! Ты опять вся в поту. Постарайся успокоиться.

Марта. Я устала.

Алиса. Вот именно. Отдохни. Поговорим спокойно… попозже… завтра…

Марта (с сарказмом). Разумеется, у нас ведь полно времени, правда, сестричка?

Алиса. На, выпей.

Марта. Что это?

Алиса. Обычное успокоительное.

Марта. Я хочу полежать.

Алиса опускает спинку кресла.

Помни, о чем я тебе сказала: это была ты! Да, нечаянно, но ты!.. Ты и твой бог! Так что ты обязана помочь мне. Должна все исправить. Иначе я буду проклинать тебя каждую секунду своей жизни… Что ты делаешь?

Алиса ставит крестик на дате в календаре.

Алиса. Вычёркиваю день.

Марта. Тебе еще не надоело ломать комедию!.. Скажи лучше, который час?

Алиса. Почти пять.

Марта. А где сиделка?

Алиса. Недавно пришла. Прибирается в комнате.

Марта. Тогда ты можешь оставить меня, несчастная, святая Алиса, покровительница паралитиков и заступница за сестёр! Уходи, уходи!

Алиса. Роберто скоро заедет за мной. А ты постарайся успокоиться. Хочешь, я пока… почитаю тебе что-нибудь.

Марта. Я хочу спать.

Алиса. И замечательно. Спи.

Гасит верхний свет и садится у журнального столика, стоящего в противоположной стороне сцены в круге свете от зажжённого торшера, берет в руки книгу, открывает её. Пытается сосредоточиться на чтении, но захлопывает книгу, заложив страницу пальцем, как закладкой… Подносит руку ко лбу, закрывает глаза. Такое впечатление, что она молится. Открывает глаза, смотрит на сестру. Чуть слышно зовёт:

Марта… Спишь?.. Мне надо сказать тебе кое-что, Марта, так что хорошо, что ты спишь, потому что иначе я не найду ни сил, ни смелости сказать тебе это… Ты, правда, спишь? (Зовёт чуть громче). Марта!..

Марта не реагирует.

Алиса. Я должна сделать это. Я должна сказать тебе все. И я хотела бы, чтобы ты меня слышала… нет, наверное, лучше было бы, чтобы я могла тебе завтра сказать: я тебе это говорила, но ты не слышала, ты спала… (Подходит к сестре, всматривается в её лицо). Ты спишь?

Марта стонет во сне.

Чуть слышно начинает звучать музыка. Это 2-я часть Третьей симфонии Горецкого.

Алиса. Я расскажу тебе все, Марта. Я откроюсь тебе, как не открывалась никому и никогда, даже Ему, в которого верю… даже себе самой… Я разобью панцирь, в котором пребываю… Я не в миру с собой, Марта, я не нахожу покоя ни днём, ни ночью… словно какой-то червь точит меня изнутри, пожирая частичку за частичкой… словно рак иссушает мои вены, одну за другой… Я постоянно возвращаюсь в тот день, Марта… В тот день и к тому мигу, длящемуся бесконечно… Я хочу сказать тебе все, хотя не знаю, сумею ли. Я хочу суметь!.. Тот миг содержит в себе столько всего! Где одно противоречит другому… В общем, когда я увидела тебя на коленях у моих ног… да, поскользнувшуюся, но на коленях… у меня в голове промелькнули слова, которые часто повторяли все… да и ты сама не раз уверяла меня в этом: твоя сестра талантливей тебя, Марта! Если она возьмётся за дело всерьёз, если выпустит свои когти, если разозлится по-настоящему и настроится на победу… Так говорили все… И вот ты сейчас здесь, у моих ног… я оказалась сильнее тебя! Даже если я нанесла тебе укол, когда ты уже падала, и в этом не было моей заслуги… Да, ты поскользнулась, оступилась, упала… но разве и это не было частью игры? Ты упала! А я нет!.. Эта мысль была единственной, Марта! Но она длилась, тянулась как те получаса тишины, что в момент апокалипсиса следует за разрушением седьмой печати!.. Я могла бы протянуть тебе руку… помочь тебе подняться… но я этого не сделала… Это была настоящая схватка, разве нет? Матч, встреча… пьедестал, быть может, золотая медаль… или реванш в бою между сёстрами… младшая фехтует по-детски, каприз малолетки… Давай, велела мне ты, заведись, заведи меня! Выпусти когти! И я завелась и выпустила, меня аж всю затрясло… Но не поэтому я победила. Ты поскользнулась… оступилась… упала. Но если с соперником что-то случилось, разве это отменяет твою победу над ним? Ты упала, тем хуже для тебя. В схватке неуместно сострадание к противнику, разве не этому ты меня учила? И, знаешь, какой была следующая мысль? Законная ли это победа или нет! Хотя я и нанесла укол со стороны спины, он мне засчитывается или нет? Смешно, правда? Жилет – он же защищает корпус, и спину в том числе, это известно всем. Почему я должна была сомневаться, нанося укол?.. Зелёный свет! И я нанесла его! Туше! Я победила! И я верхней ступеньке пьедестала… я! И не моя вина, что в самый последний миг перед уколом у меня сломалась рапира! И ее гибкий, длинный, безопасный клинок превратил в твёрдый, словно стальной кинжал, обломок… который я, не заметив этого, вонзила в тебя… чуть выше края жилета… в самый центр шеи… будто тореро потерпевшему поражение быку… и бык падает к его ногам. Всего на один только миг, Марта, в моем мозгу промелькнуло пьянящее чувство, ослепляющее мозг… огромный стадион… верхняя ступенька пьедестала… и весь мир у моих ног! И нескончаемая овация… оглушающий рёв, жестокий зов возбуждённой распалённой толпы: распни её! Распни её!.. Что за осатанелость овладела мной, сконцентрировавшись в этой доле секунды, как приступ безумия, как экстаз от наркотика… Неужели это была я? Это все еще была я? Тогда кто или что заставило меня сделать то, что я сделала: вонзить ещё глубже то, что было у меня в руке!.. И еще эта беспощадная арена: распни её! Распни её!.. И побеждённый бык рухнул к моим ногам… В тот ужасный миг мне показалось, что мою руку направлял бог, который создал меня… Клянусь тебе, Марта, это была не я! Это была не я, та, которая не бросилась помочь тебе подняться, которая посчитала себя вправе нанести этот поразивший тебя удар… Это была не я! Я была далеко от всего этого! Но в таком случае… кто это был? Там же в тот момент не было никого другого, кроме меня и тебя. Ты лежала на полу неподвижная и беспомощная… Значит это я! Я сделала все это!! Если не я, то кто?.. Мне надо успокоиться, потому что я должна рассказать тебе все то, что я знаю… Знания, которых я набралась, книги, которые я прочла, вера, которая всегда меня поддерживала… Что мы такое? Что мы из себя представляем? Что творится в наших душах?.. Уверенные в нашей науке, в нашей вере, мы сидим королями на тронах нашей уверенности, защищённые стенами наших приличий, нашей воспитанностью, нашей моралью… Но достаточно малейшего пустяка, одного дуновения ветерка, лёгкого укола иглы… и прощай король! На тебя сваливается такое, чего ты даже вообразить себе не мог… Шевелит клешнями до того спавший краб, выскакивает сидевший в засаде злобное животное… И вот любящий папаша забывает в машине ребёнка а, вернувшись, застаёт его умершим от перегрева… Женщина бросается с балкона с ребёнком на руках, потому что больше не может и не хочет оставаться одна… Другой мужчина устраивает кровавую бойню на рынке, полном народа, обидевшись на весь мир за то, что ему не хватает пространства и воздуха… (С отчаянием). Марта! Марта!!.. Я не хочу сойти с ума! Мне необходимо верить, что такое может случиться в любой момент с каждым… Что эта потеря самого себя, это выход из себя, всего на один миг, этот вход в штопор без видимой причины, когда ты теряешь контроль над собой… Что это есть в каждом из нас, что это часть нас, как первородный грех… сокрытая в нас генетическая память… И если это так… тогда… так оно и есть! И это сделала я. Но виновата ли я в этом, Марта? Или нет? А если виновата, то до какой степени? До какой степени? Ведь если бог есть, значит есть и дьявол? Или все-таки это была случайность?.. Отныне всю мою жизнь это моё мучительное сомнение будет идти в ногу с твоим несчастьем… Когда мы сможем поговорить об этом, Марта? И сможем ли когда-нибудь поговорить? И кто кого утешит? Кто кому из нас придаст силы?

Пауза. Музыка стихает.

Алиса медленно успокаивается. Глубоко вздохнув, встаёт и подходит к сестре.

У тебя открыты глаза… Ты не спала?

Марта. Я проснулась.

Алиса. Когда?

Пауза.

Марта. Который час?

Алиса. Пять. Вечера.

Марта. Позови сиделку… пришло время очистить мне задницу.

Затемнение.

Интерлюдия

Недолгое сериальное возвращение в обстоятельства первой картины. Сценки следуют одна за другой без какой-либо логической связи между ними.

Начинается с последних рисунков награждения под сопровождение мелодии Аббы «Мамма миа»…

Марта. Как тебе рисунки?

Алиса. Здорово. Кто это нарисовал?

Марта. Один мой друг-художник.

Алиса. Друг, или… друг?

Марта. Или друг.

Алиса (морщась). Ох, Марта!

Марта (с улыбкой). А что – Марта! Я спросила у него, что я ему должна за работу, а он ничего не хотел. А я… я не знала, как мне его отблагодарить, и…

Алиса. И ты залезла к нему в постель.

Марта. Скажем так, я позволила себе затащить меня в постель.

***

Марта. А я… меня словно жжёт изнутри какой-то огонь, который не даёт мне остановиться ни на минуту. Жить, жить, жить… как будто я должна сделать еще столько всего и боюсь, что не успею. Вот ты все упрекаешь меня в том, что я чересчур много тренируюсь, что у меня слишком много мужиков, что никак не уймусь… Но мне нравится такая жизнь! Я хочу вкладываться по полной и выжимать из жизни все, что она может мне дать… здесь и сейчас…

Алиса. А что будет завтра?

Марта. О завтра я не хочу думать. Только сегодня, сегодня, сегодня и немедленно, здесь и сейчас!

Алиса. А когда постареешь?

Марта. Об этом будет думать она.

Алиса. Она – кто?

Марта. Старуха.

Алиса. То есть ты!

Марта. То есть я, но другая!

***

Марта. Подумать только, с самого первого дня, что я привела тебя с собой в спортзал, все настаивали, чтобы ты тоже занялась фехтованием. Тебе было двенадцать лет, а я уже выиграла чемпионат мира среди юниоров. Но ты в то время очень хотела стать монашкой, помнишь? Хотя все в один голос твердили: твоя сестра намного талантливей тебя… у Алисы фехтование в крови… у неё вместо пальцев рапира… и если бы она серьёзно тренировалась…

Алиса. В таких случаях, кроме задатков надо еще иметь желание заниматься этим. Видимо, я уже тогда, как ты сама сказала: выбрала другой путь. Может быть, меня уже тогда напугала твоя рабская зависимость от того однообразия жизни, которую выбрала ты: спортзалы, диеты, физические нагрузки…

Алиса. В таких случаях, кроме задатков надо еще иметь желание заниматься этим. Видимо, я уже тогда, как ты сама сказала: выбрала другой путь. Может быть, меня уже тогда напугала твоя рабская зависимость от того однообразия жизни, которую выбрала ты: спортзалы, диеты, физические нагрузки…

Марта. Ну, конечно, тебе больше нравилось другое: прибираться в доме, заправлять кровати, потом бегать по магазинам, готовить обеды, гладить… Говоря твоим языком, что это, если не рабская зависимость от однообразия выбранной тобою жизни?

Алиса. У меня будут дети…

Марта. У меня они тоже могут быть.

Алиса. Да, но ты ничего не делаешь для этого.

Марта (после короткой паузы). А ты?… А вы?

Алиса (вздохнув). У нас пока не получается.

Марта (с иронией, но без сарказма). – Ну-ну… старайтесь, ребята. Вам хоть известно, как это делается!

***

Марта. Ты – добропорядочная домохозяйка и прихожанка, я… немного шлюха… (Смеётся). Ох, какие дела мы могли бы творить вместе… У тебя никогда не было любовника?

Алиса (возмущённо). Что?!

Марта. Ты никогда не наставляла рога своему мужу?

Алиса. Ты с ума сошла?

***

Марта. Ты помнишь, чем мы занимались в день моего отъезда на пекинскую Олимпиаду?

Алиса.??..

Марта. А четыре года до этого и также в день отъезда на Олимпиаду в Афины?

Алиса. Н-н-нет.

Марта. Мы с тобой сразились…

Алиса. На рапирах?

Марта. Да. Здесь, дома.

Алиса. И что?

Марта. А то, что я хочу, чтобы мы и сейчас сделали это.

Алиса. Сейчас?! Ты с ума сошла? Ты что не видишь, какая я стала? Той Алисы больше нет! Нет ни физически, ни морально/Ни сил, ни желания!

Марта. Ты должна это сделать! Должна вспомнить прошлое! Давай, одевайся.

(Бросает ей жилет). Пять минут энергичной разминки, и ты снова встанешь на ноги! Сделай над собой усилие, навяжи мне бой и заставить меня отвечать, словно речь идёт о жизни и смерти…

Алиса (застегнув жилет и надевая маску). Ладно… если тебе так надо…

Марта. И вспомни, что говорили все: ты сильнее меня!

Алиса. Окей, хорошо… постараюсь…

Марта. К барьеру!

***

Сценка фатального исхода боя в режиме «замедленной съёмки». Марта поскальзывается и, согнувшись, опускается на колени перед Алисой, которая наносит сестре укол сзади в шею.

Алиса (восторженно срывает маску и победно поднимает рапиру вверх). Туше! Один-один!!

Всматривается в лежащую без движения сестру. Радость на ее лице сменяется растерянностью. Несколько раз она зовёт сестру по имени.

Все действие происходит на фоне музыкальной темы № 132 финала Пятой симфонии Шостаковича, которая прерывается на звуке литавр.

Затемнение.

4

Алиса занята привычным делом: вычёркивает очередной день в календаре, висящем за спиной Марты.

Звучит и медленно затихает начало 4 части Четвертой симфонии Малера.

Марта. Что ты делаешь?

Алиса. Отмечаю очередной день.

Марта. Я же тебя просила прекратить это делать. Все дни одинаковы.

Алиса. Но ты сама все время спрашиваешь меня, какой сегодня день.

Марта. По привычке. Мой врач сказал мне, что хуже мне уже не будет. Что я в прекрасном состоянии и все во мне сбалансировано… Как у тех насекомых, которые, как я где-то читала, не эволюционируют уже пятьсот миллионов лет, потому что в них все сбалансировано, и они достигли предела совершенства. Им некуда совершенствоваться дальше… Точно, как мне… Так что мне нет смысла жить дальше! Поэтому ты и должна помочь мне, Алиса. Считай это моим последним желанием…

Алиса. Послушай, Марта, помнишь однажды ты меня спросила, чья вина в том, что у нас нет детей, моя или моего мужа?

Марта. Да, и я даже помню, что ты мне ответила. Как всегда, абсолютную глупость, типа вы не хотите знать этого, потому что вы – единое целое, и все у вас общее…

Алиса. Так вот, вчера я отвела Роберто к врачу. Я была вынуждена настоять на этом и потащила его туда практически силой.

Марта. Еще бы! Он такой же ханжа, как и ты. Все делается по воле Бога, соединившего вас в радости и горе… Я знаю, знаю…

Алиса (не реагируя на ехидство сестры). Мы сдали анализы. Сегодня утром, по дороге сюда, я зашла за результатами. (Пауза). Вина моя, Марта. Причина во мне. Я стерильна. С ним все в порядке.

Марта. И что?

Алиса. И тогда… я подумала… что у тебя может появиться смысл продолжать жить. Лучший из всех, что существуют. Может быть, единственный, из-за которого жизнь становится долгом.

Марта.?..

Алиса. Ты должна родить ребёнка, Марта. Ребёнка, понимаешь? Сына. (Пауза). Что скажешь?

Марта (тихо, напряжённо) Замолчи… (Взрывается). Заткнись!!..

Долгая пауза.

Алиса. Тогда ты перестанешь думать о смерти…

Опять долгая пауза.

Марта. Кто тебе надоумил предложить мне такое?

Алиса. Никто, я сама… Бог подсказал мне. Только подумай, ребёнок, Марта. Ты сможешь его родить. Я разговаривала с врачами, твой организм в полном порядке, Марта, хотя и не поддаётся твоей воле, твоему контролю.

Марта. (задумчиво). Ребёнок…

Алиса (подходит к ней, салфеткой осушает ей глаза). Это единственное, что чего-то стоит в нашей жизни, Марта. Все твои золотые медали значат намного меньше… они просто ничто по сравнению с этим…

Марта. А как же ты?..

Алиса. А что я? Мне в этом отказано. А ты, которая никогда об этом даже не думала, будешь иметь ребёнка… он будет и моим ребенком тоже. Вот тебе и рука проведения. Это благодаря ему все так сложилось и повернулась к лучшему. Я отняла у тебя радости жизни, но я же т открываю перед тобой самое радостное в ней… Что ты об этом думаешь?

Марта. Что это безумие, Алиса! Я и ребёнок? И потом, когда, как и кто это будет?..

Алиса. Это будет мой Роберто, Марта. Я с ним уже говорила, он согласен стать его отцом. Тебе самой ничего не надо делать. Только безропотно принять его, как Святая Мария приняла сначала ангела, который принёс ей известие, потом святой дух…

Марта. Хватит! Кончай с этими глупостями! Ангелы, девственницы, мадонны, святой дух… Речь о тебе, о твоём муже… здесь и во плоти… Ты принесла мне весть, а он сделает все остальное… Здесь, Алиса, все здесь, на этой земле… Так что не привязывай к этому своего бога… тем более, что ему на нас наплевать!

Пауза.

Алиса. Ну так что?.. Ты согласна, Марта?..

Марта молчит.

Марта…

Марта. Это было бы чудесно…

Пауза.

Медленно гаснет свет.

В полумраке едва возможно разглядеть кресло-коляску Марты и то, что происходит в глубине сцены.

Алиса в углу у рампы.

Алиса. И это случилось так, как если бы впервые на свете. Роберто предпочёл, чтобы я сопровождала его… я рвалась уйти, но он попросил меня: ну, пожалуйста! Только это он сказал… И я осталась…

У кресла Марты какое-то движение, мы предполагаем приход Роберто.

Звучат два голоса, мужской и женский.

Роберто. Марта…

Марта. Роби…

Роберто. Привет…

Марта. Привет…

Роберто. Алиса сказала мне…

Марта. Да, я знаю…

Роберто. Мне очень жаль…

Марта. Почему?..

Роберто. Я не знаю, как сказать…

Марта. Тебе не надо ничего говорить…

Роберто. Хорошо, что ты погасила свет.

Марта. Да, я подумала…

Роберто. Да… так лучше.

Марта. Я сожалею, что…

Роберто. Что-что?..

Марта. Ладно, не будем об этом… Положи меня. Опусти мне голову.

Роберто. Сейчас…

Марта. И опусти ноги…

Роберто. Конечно… Так?

Марта. Да… наверное…

Пауза.

Алиса. Он стоял у её ног… Снял с неё туфли… брюки… Склонился к ней. Марта, он после рассказал мне была неподвижна… будто мёртвая. Затем он положил её поудобнее… раздвинул ей ноги… немного… сколько было достаточно… но тело никак не среагировало… я имею в виду его тело, тело моего мужа… словно оно отказывалось… Так он мне рассказывал … Его сердце бешено колотилось в груди и от его грохота у него даже заложило уши… Он едва не разрыдался от отчаяния, он подумал в этот момент: а если у меня не получится?… так он мне рассказывал потом.

Марта (нормальным голосом). Уже все?

Роберто. Нет… еще немного… извини… прости меня…

Алиса. После он со стыдом признаться мне… что он должен был возбуждать себя руками, яростью… а когда и это не помогло, он попробовал сделать это силой воображения: он представил на её месте меня… так он мне сказал, мой муж… в своих фантазиях он старался забыть, кто перед ним… это было невозможно… но он заставил себя думать только о нас, вообразить, что занимается любовью со мной… и в его теле, наконец, что-то откликнулось… оно ответило… и он поспешил… прежде чем его тело не опомнится и снова… не откажется…

Пауза.

Я физически ощущала состояние моего мужа в то время… когда… когда все происходило… Вложи в это всю свою душу! – молила я внутри себя моего мужа… Подумай об Адаме и Еве, подумай о мадонне, предложившей себя святому духу, а главное, подумай о нас двоих…. Так, так… прошу тебя, давай – давай!

Марта. Теперь все?

Роберто. Да.

Алиса. Все закончилось. Мой муж поднялся… и попросил у неё прощения. За что? – спросила она, словно ничего не случилось… Он разрыдался, он только старался, чтобы я ничего не услышала… А я… я ничего. Я выдржала… Ведь этот ребёнок… он был бы и моим тоже.

На сцене полная темнота.

5

Кресло Марты на своём обычном месте. За её спиной Алиса что-то отмечает в календаре.

Тихо звучит спокойная музыка: это может быть «Колыбельная Ричарда» оп.41 Рихарда Штрауса.

Марта. Чем ты там занимаешься?

Алиса. Посчитала дни. Пошёл шестой месяц.

Марта. Доктор говорит, что он может родиться точно в тот день, когда со мной случился… этот инцидент. Я бы не возражала, в этом было бы что-то символическое: я закончила… он начинает. Жаль, что это будет кесарево.

Алиса. Ничего не поделаешь, ты же не сможешь его вытолкнуть.

Марта. Странное ощущение: словно все происходит вне меня… Этот живот, который растёт будто сам по себе…

Алиса. Хочешь погуляем? На улице прекрасно, все залито солнцем…

Марта. Нет, спасибо. Мне и здесь хорошо. Порой мне приходит на ум, что солнце все время при мне, внутри меня.

Алиса. Вот видишь, ты больше не думаешь о смерти.

Марта. Сейчас у меня есть что-то поважнее.

Алиса. Жить дальше…

Марта. И это тоже. Хотя я заставляю себя не думать об этом. Мне до сих пор кажется, что это не жизнь, а игра, как бы не взаправду… И все чаще не даёт мне покоя один вопрос: что будет, когда все закончится?

Алиса. То есть?..

Марта. Когда он родится! В чем будет тогда для меня смысл жить?

Алиса. Как – в чем?.. У тебя будет ребёнок… ты будешь мамой…

Марта (с горечью). Какой? Такой, какая я есть?.. В таком состоянии? Мамой, которая не может приласкать своего ребёнка… не может баюкать его…

Алиса. Я буду рядом!

Марта. Да уж, ты будешь рядом… Помнишь тот день, когда ты отвезла меня на открытие чемпионата по фехтованию? Помнишь мэра, когда положил мне руку на плечо и его смущение, когда до него дошло?.. Мой ребёнок протянет мне руку, а я что?.. Он захочет, чтобы я взяла его на руки, чтобы погладила его… а я?. Алиса, а я что?

Алиса. Послушай…

Марта. А кормить его? Конечно, я в состоянии делать это? Я все могу делать, так же, как смогла забеременеть. Но как? Все будет невозможно! Не получится никакого кормить ребёнка! Я же буду чувствовать себя… бензоколонкой!

Алиса. Марта, не поддавайся настроению, гони от себя такие мысли. Будет так, как захочет бог!

Марта. Бог, бог, бог, все время эта жвачка! Нет, Алиса, будет так, как захочешь ТЫ!

Алиса (с тревогой в голосе). Как это понять?

Марта. Как это понять?.. Тут как-то…. когда я размышляла… это моя единственная грандиозная работа в свободное время… У меня теперь его с лихвой этого свободного времени, для того, чтобы размышлять, по крупицам восстанавливать в памяти всю свою жизнь… Так вот, Алиса, мне вдруг пришла в голову одна мысль… (Пауза). А что, если, сестричка, все, что случилось со мной – часть какого-то замысла? Остроумного, хорошо продуманного замысла… дьявольского или божественного, не важно – но исполненного с точностью во всех его деталях, совершенного замысла! Ты видишь основной смысл жизни в ребёнке. Однако ты стерильна и не способна реализовать предназначение стать матерью. Несмотря на это, ты не в состоянии подавить в себе материнский инстинкт, и тогда ты просто исполняешь то, что было в замысле, и превращаешь меня, твою старшую, полную жизни сестру, в беспомощную куклу… в призрак… Затем ты внушаешь мне мысль о том, что у меня есть единственный смысл оставшейся мне жизни – рождение ребёнка… ведь на это беспомощная кукла способна… да-да, способна забеременеть, произвести потомство в силу простого природного действа – вот оно, семя, а вот – готовая принять его яйцеклетка… О семени позаботишься ты… ты подаришь его мне, подаришь, поскольку оно принадлежит тебе, как принадлежит тебе твой муж. А потом ты, зная о том, что я не в состоянии ни вскормить, ни приласкать ребёнка, успокаиваешь меня, говоря, что всегда будешь рядом… планируя для себя роль второй матери, зная, что очень скоро станешь первой, потому что ты всегда будешь рядом с ребёнком, а я никогда! Не правда ли, великолепный, выверенный в каждой детали план, Алиса? В котором все реализуемо и реализуется, как и было задумано?.. Что ты на меня так смотришь?

Алиса, не в силах произнести ни слова, с ужасом смотрит на сестру.

Алиса. Ты… ты… ты монстр, Марта… (Зарыдав, закрывает лицо руками и отбегает так, чтобы Марта не могла видеть её слез).

Марта. Туше, сестрёнка!

Долгая пауза, за время которой Алиса c усилием берет себя в руки после пережитого потрясения.

Алиса. Ты чудовище, Марта! Как подобное могло прийти тебе в голову?.. Как ты могла подумать, что я… замыслила… пожелала… что я думала, хотела…

Марта. Где ты? Я тебя не вижу!.. (Пауза). Ты права! Ты здесь абсолютно не при чем, это судьба столкнула нас. Словно для победного укола, для последней победы… бросив меня лежать неподвижным грузом у твоих ног… В этом нет твоей вины, и я должна сказать за это тебе спасибо. Ни один судья, опираясь на факты, никогда не сможет ни в чем тебя обвинить. Ты образцово-показательная сестра, памятник альтруизму, святая, целыми днями ухаживаешь за мной… Но… но мне от этого не легче, Алиса. У тебя есть твой бог и его провидение, и на них ты опираешься, они тебя поддерживают… В какой-то священной легенде есть такое: благодаря богу и провидению, прикосновение палочки к каменным утёсам открывает путь потокам свежей воды. Так и ты заставила моё бесполезное и безжизненное тело дать новую жизнь новому существу. Какая прекрасная картина, Алиса! Сколько прекрасных образов она рождает! Но я… Мне этого мало, Алиса! А тебе? Неужели, ты действительно оставила все на волю твоего бога? Или ты на самом деле так лелеешь свою незапятнанную жертвенность? А может быть, ты, как в тот раз, не испытывая жалости ко мне, распростёртой у твоих ног, в темных глубинах своей души, не признаваясь себе самой, желаешь, чтобы твой план реализовался до самого последнего пункта? Каким будет счёт, который ты выставишь мне в финале, Алиса? И себе?

Алиса. Марта! Умоляю тебя… (Выбегает).

Марта (другим тоном, сдержанным и ироничным). Впрочем, мы скоро узнаем все это. Ты помнишь тот день, когда я попросила тебя помочь мне умереть? Тогда ты ответила мне отказом и приплела сюда, как обычно, бога… Хорошо! А когда все закончится… когда он родится… может быть, я… скорее всего… снова попрошу тебя об этом, что ты мне ответишь на этот раз, сестричка? Опять скажешь – нет? А, Алиса?

Алиса!.. Алиса!!.. (Изо всех сил старается насколько возможно повернуть голову). Ушла.

Затемнение, музыка обрывается.

6

Марта дремлет в своём кресле, накрытая до груди простыней или белым покрывалом. Входит Алиса, останавливается перед сестрой. Та открывает глаза.

Звучит музыка. Это может быть финал Kindertotenlieder Малера № 5, начиная с цифры № 10.

Алиса. Мальчик…

Марта. Как он?

Алиса. Хочешь, чтобы я тебе его принесла?

Марта. Нет

Алиса огорчённо качает головой.

Алиса. Вчера у него немного подскочила температура. Сегодня уже все в порядке.

Пауза.

Марта. Алиса, ты помнишь, что я тебе наговорила однажды, во время моей беременности?.. Я хочу попросить у тебя прощенья…

Алиса (перебивает). Тебе не за что просить прощенья.

Марта (продолжает) …по двум причинам. Во-первых, потому, что жизнь развивается по своей логике: непоколебимой и всепобеждающей… То, что случилось, со мной, с тобой… это самое справедливое, что могло бы случиться.

Алиса (недовольно морщась). А во-вторых?..

Марта. А во-вторых, потому что сейчас тебе ничто не мешает помочь мне, Алиса. Помоги мне раз и навсегда поставить точку в этой истории, которая больше не имеет никакого смысла, ни для меня, ни для остальных. (С улыбкой). Это будет моим вкладом в твой безукоризненный план. Ты ведь не боишься последствий?

Алиса. Нет.

Марта. Все, что я могла сделать, я сделала. Моё… как это лучше назвать… биологическое завещание – в соседней комнате. Моё желание ты знаешь, я вправе распорядиться собственной жизнью… Ну так, когда?

Алиса. Не знаю. Скоро… в полночь…

Марта. Надеюсь, будет не больно?.. Я не буду мучиться?

Алиса. Нет… Ты не хочешь посмотреть на ребёнка?

Пауза.

Почему, Марта? Почему?

Марта. Не хочу… Не хочу, чтобы он видел меня такую!

Алиса. Марта, ему всего несколько дней. Он еще ничего не видит!

Марта. Откуда ты это знаешь, Алиса.

Алиса. Так утверждает наука, Марта. В таком возрасте человеческий мозг еще ничего не запоминает…

Марта. Ни тебе, ни мне не дано этого знать. Поэтому я не хочу рисковать тем, что сохранюсь в его памяти такой…

Алиса. Но сама-то ты можешь посмотреть на него, Марта!

Марта. Мне это ненужно. Я его себе и так его прекрасно представляю. Вряд ли он чем-то отличается от других в этом возрасте. Разве нет?

Алиса. Как ты можешь быть такой … такой… бездушной, такой циничной?

Марта (прячась за иронию). Бездушной? Циничной? И это спрашивает человек с дипломом психолога?

Алиса. Прости…

Марта. Давай прекратим этот разговор. Я устала и… и мне надоела эта тема.

Доставь мне удовольствие завершить твой план, как хочу я. Моего сына я оставляю тебе. Это не ты у меня его берёшь, это я его оставляю тебе… из любви к вам обоим. Пусть это будет моей маленькой последней победой… Возьми меня за руку…

Алиса кладёт ладонь на руку сестры.

И давай посидим молча. (Закрывает глаза).

Свет медленно гаснет, на фоне последней фразы Пятой Шостаковича. Но на сей раз звук доносится издали, очень тих. Свет медленно гаснет.

7

Финал.

На экране любительский фильм, сопровождаемый мелодией последней части «Детских сценок» Шумана.

По лужайке или газончику, счастливо бегает прелестный ребёнок лет двух. Собирает цветочки, гоняется за собачонкой или за бабочкой… Внезапно останавливается, что-то отвлекает его… Смеясь, он поднимает глаза к солнечному спокойному небу. Потом кто-то зовёт его, он бежит на зов, и мы видим Алису. Она нагибается, обнимает его, затем, прижимая его к себе, поднимается и смотрит в объектив кинокамеры.

Кадр останавливается. Музыка, изображение и свет медленно гаснут.

Конец

Content

«Трое на качелях» и другие пьесы
итальянская пьеса ХХ-XXI века
Луиджи Лунари

Трое на качелях

Действие первое

Действие второе

Инцидент

Действие первое

Действие второе

Действие третье

История любви

Действие первое

Действие второе

Во имя отца

Сенатор Фокс

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Под мостом, вдоль реки

1

2

3

4

5

6

7

8

Последняя победа

1

2

3

4

5

6

7