Борис Евсеев

Офирский скворец

Офирский скворец

Роман-притча

Дело № 2630

– …а вчерашнего дня совершил тот Ванька прегрешение мерзопакостное!

– Убег, сквернавец?

– Из смирительного дома не убежишь. И решетки, и запоры – все чин по чину. Тут – иная печаль… Ученого скворца, что по добросердечию в смирительном доме содержать ему разрешили, на волю выпустил! Подговорил караульного: «Дескать, весна на дворе, птицу жаль. Для забавы, мол, держал ее. Так ты, сменившись, передай скворца – из полы в полу – верному человеку. Человек тот убогий: Левонтий-немтырь. Птица разговорами его и утешит…» Караульный, первогодок непоротый, Ваньке – возьми да и поверь! Но самое мучительное в другом: будучи после Петропавловки, по всемилостивейшему указу водворен в смирительный дом, Ванька Тревога послаблением этим дерзко воспользовался! Взял и подучил скворца нести околесицу про Тайную экспедицию, про Голкондское да про Офирское царство…

– Неужто царства такие существуют?

– Царства Голкондского точно нет. Ванька сам от него давно отказался. А насчет царства Офирского – еще разбираться надо…

Передразнивая Ваньку, Степан Иванович измучился, осерчал, досадливо смахнул слезу, на минуту смолк, откинулся в кресле. Стакан для перьев, нож для резки бумаги, пара подсвечников, чернильный прибор из лазурита – почтительно отдалились. Чувства, однако, были приведены в порядок, и сразу же нос обер-секретаря с прямоугольным кончиком, словно вылепленный из твердой белой глины, дрогнул крылышками, издал сопение, задвигался резче, мощней, будто хотел соскочить с лица, кинуться, подобно борзой, за лисой или зайцем!

За учуянной дичью последовал также и взгляд. Но тут же розыск прекратил, зарылся в хамаданский верблюжий ковер. Взгляд Степана Ивановича был послушен внутреннему голосу, который отчетливо произнес: надо оставить в покое зверье крупное, зверье мелкое и следовать только за зверьем опасным!

Шешковский прикрыл глаза прозрачной детской ладошкой.

– А только Бог с ними, с царствами. Не в них главный соблазн.

– В чем же он, ваше превосходительство?

– А вот в чем. Кто мне теперь в точности скажет, чему еще Тревога обучил скворца?

– Так расспросить его с пристрастием! Как на духу все и выложит.

– Кто выложит? Скворец?

– Ванька…

– Да вот же, пока не выложил. А расспросить – расспросили. Я сам на Васильевский, в смирительный дом ездил. А перед тем – на Пряжку, где Ванька одно время в гошпитале содержался. Только хитер Тревога! Рассказал многое, но не все. Сказки и прожекты его, вкривь и вкось накарябанные, сама государыня читать изволила. Про склонность его к обману и литью фальшивых монет ей тоже доложили. Равно как и про то, что призывал Тревога российских и иностранных подданных основать, как он сам написал, «с трудом и потом» – новое государство на острове Борнео. Выдумкам тревогинским матушка не поверила. Назвала их «сплетением вымышленных сказок». Но что-то в тех сказках государыню до слез тронуло. А посему вердикт ее был…

Шешковский откинул сукно, вынул плотный лист бумаги: «Оный Иван Тревогин все сии преступления совершил по молодости своей, от развращенной ветрености и гнусной привычки ко лжи… Других же злодеяний от него не произошло…»

– Не имел Тревогин жестоких умыслов, – изволила добавить матушка-государыня, – пожалеть его надобно и от тяжкого наказания избавить.

– Ну, ежели матушка-государыня так изволила говорить…

– Ты далее слушай. Тут дело ясное: брешет Тревога, как пес смердящий! Но брешет складно, иной раз высокоумно. А еще Ванька девичий характер имеет. Чувствительность его и пронзила государыню до слез!

– А я-то, ваше сиятельство, грешным делом, думал: к мужеским характерам матушка-государыня склонность питает.

– Цыц, пакостник! В мысли матушкины нюхальник не суй! Ишь, смелость взял узнавать тайное… И сиятельством меня не зови. Из мещан я, хоть по должности и выше многих князей буду. В московской конторе тайных разыскных дел подканцеляристом служил. Сам бит, сам порот бывал. А говорю это того ради, что двадцать лет мы с тобою, Игнатий, одну лямку тянем. Еще потому, что не всякий поротый злобу на порку держит. Таков и я… С Ванькой же Тревогой и его птицей деликатность требуется. Не каждому доверить могу. И матушка-государыня недовольна будет, коли что не так. Про Москву тоже вспомнил не зря: тайная часть нашей беседы Белокаменной коснется.

Шешковский встал, легонько охлопал себя по бедрам, щелкнул кистями рук.

Кабинет был затемнен. Узко сдавленное питерское утро в него почти не проникало. Рыжебровый Игнатий, в который раз уже, подивился мозглявости обер-секретаря Тайной экспедиции при Правительствующем Сенате. Посмеялся про себя и над мелким чмыханьем Степан Ивановича.

Чмыханье, однако, было делом привычным. А вот что оказалось новым, так это запах пачулей. Мшистый, женский, плывший из тайной комнаты, соединенной с домашним кабинетом Шешковского, запах встревожил Игнатия не на шутку!

– Слушай, что говорю, пакостник, – оторвал Игнатия от впечатлений обер-секретарь, – есть на Москве один овраг. Голосов овраг зовется… Слыхал про него, когда еще в подканцеляристах обретался. Одиннадцать лет назад, в году 1774-м, когда по делу Емельки Пугача в Москву послан был, ездил я тот овраг осматривать… Место сырое, и место странное. И хотя вблизи сельцо Коломенское, где блаженный Алексей Михайлович скучать любил, – все одно место дикое! Говорили про тот овраг – всякое. А середыш дела вот в чем. Есть в овраге расселина! В каковую, по секретным записям, и татарские конники, и стрельцы сотнями, и дворцовая стража десятками, и обычный люд не единожды и не дважды проваливались. А потом – когда через двадцать, а когда и через сто лет – провалившиеся живы-живехоньки в Голосовом овраге обнаруживались. Что с ними творилось далее – ни в сказке сказать, ни пером описать. И ведь не одни стрельцы или конники обратно из расселины выныривали! Некие особи в железных колпаках, с ружьями, пуляющими по сто раз в минуту, – являлись. Ни стрельцы, ни железные головы долго не жили: так с выпученными глазами через месяц-другой в московских узилищах Богу душу и отдавали.

– Диво дивное, Степан Иваныч!

– Врал про ту расселину один филосо́ф-головастик в застенке: будто век наш осьмнадцатый через нее с другими веками соединяться может – хоть с десятым, а хоть с двадцатым!

– Чудо, чудо!

– Не чудо. Обезьянщики немецкие безобразят. И наши академики им вослед. Недаром, ох недаром Михайлу Ломоносова сжечь хотели. И заметь: тогдашняя Тайная канцелярия к тому предполагаемому сожженью малейшего касательства не имела.

– Да я б тому Михайле!..

– Заглохни, тетерев… Далее. Делая вид, что изнемог под пыткой, Ванька все ж таки признал: дескать, скворца разным словам выучил и в Голосов овраг со своим подручным, Левонтием-немтырем, отправил. Чтоб там птицу для будущих времен сохранить. Дабы мог скворец в будущих временах против нынешнего правления свидетельствовать. Только брешет, авантюрыст! Взяли мы вчера Левонтия. И впрямь: нем и скрытен оказался. И хоть письму обучен, ничего про скворца письменно не сообщил. Самого скворца тоже при нем не обнаружилось. Написал же Левонтий всего несколько слов: мол, передал птицу человеку по имени Фрол. С тем чтобы, как и велел Ванька, скворца в Голосов овраг, к расселине доставить. Да боюсь, про Фрола тоже брешет. Может, скворец сам в Москву упорхнул, проверить надо.

– Нешто скворец голубь?

– Не голубь, а поумней голубя будет. Голубь что? Голубь птица скудоумная. Что к ноге прицепили, то и доставит. А скворцы связной людской речью владеют. Ум выказывают. Способны слова припоминать, мысли компонировать. Ежели скворец был некогда из Москвы сюда привезен – сам дорогу найдет. Только, нутром чую, не сам скворец в Москву упорхнул! Людишки низкие помогли!

За ресницу вновь зацепилась и в нерешительности – как намек на сложность обстоятельств, – повисла прозрачная, едва заметная слеза. Эту слезу Шешковский смахивать не стал.

– Ты вот что, Игнатий: надобно скворца того изловить. Надобно сюда его представить! Бери Савву да Акимку, бери из наших возков какой победнее: безоконный, крытый рогожей. И бурей – в Москву! Авось, у расселины скворца перехватите. Даже и в мыслях нельзя допустить, чтобы он в других временах очутился.

– А ежели мы сами в ту расселину ахнем?

– Значит, туда вам, телепням, и дорога! Только не чую я в той расселине достоверности… Да гляди, Игнатий. Помнишь, каким из Литвы прибыл?

Сухой перхающий голос Шешковского был неприятен. Великан Игнатий поморщился, однако послушливо, как дитя, склонил голову.

– А «рогатку» на шее у Арсения Мацеевича помнишь?

– У попа, што ль? Коего государыня повелела во всех бумагах сперва «Андрей Бродягин», а после – «некий мужик Андрей Враль» именовать?

– Цыц! Ты мне, Игнатий, подследственных бесчестить не смей. Всех их люблю, до шпыня последнего! В их же мучениях их и люблю. Уразумел?

– Как не уразуметь…

– А уразумел, так излагай по форме: мол, рогатку у епископа Мацеевича на шее помню. И знай: злоумышляющих на царство, будь то поп и весь его приход, будь то помещик и все его дворовые, Шешковский из-под земли выроет, из любой расселины достанет! И в тайную комнату, и на кресло!

Игнатий попятился. Про кресло для экзекуций, опускаемое и подымаемое через отверстие в полу тайной комнаты, соединенной с кабинетом Шешковского, было ему известно доподлинно.

– Ладно, не вешай носа. Грамоте знаешь?

– Чтению обучился. Письму – не сумел.

– Держи лист из дела. Прочитай сколько-нибудь вслух.

Шевельнув рыжими волохатыми бровями и не решаясь откашляться, Игнатий, сипя, прочитал:

– Дело за нумером 2630. «Об Иване Тревогине… распускавшем про себя в городе Париже нелепые слухи…»

– Париж – городишко французский. Сперва французы слухам тем не верили. А недавно – как взбеленились! Снаряжают отряд. Искать на острове Борнео указанное Ванькой Офирское царство. Чти далее.

– «…по делу Ивана Тревогина, доставленного из Парижа в Санкт-Петербург в сопровождении тайного агента господина Обрескова, а также инспектора французской полиции мосье Ланпре, и определенного в Петропавловскую крепость, прочитав все его гистории и сказки, государыня повелела: «Выпустить секретного арестанта Тревогина…» Тут пропуск!

– Так надо. Чти далее. – Голос Шешковского стал сух невыносимо.

– «…а как в смирительном доме вел себя Тревогин подобающе, то, продержав его там еще с полгода, отдать в Тобольский полк солдатом, под особый надзор».

– Сам я Ваньке про этот указ недавно и рассказал. Обрадовал подлеца. А он – возьми да и выпусти птицу!

– Тут дело ясное. Упекут Ваньку в Тобольск, навряд ли назад вернется. И скворец в Сибири пропадет. Вот Ванька и решил: дескать, сам сгину, так хоть птицу в Москву отправлю.

– Дурак! Ванька сгинет – записки его останутся. Матушка-государыня уничтожать их не велела. Для истории, сказала, сгодятся. А тут еще скворец ученый… Что он про наши времена и про государыню болтать станет, ежели Голосов овраг и расселина взаправду с иными временами соединяются? Так что ноги в руки – и в Москву! Листки эти сжуй и проглоти. Для тебя одного с дела копию сняли. Савве и Акимке про тайный смысл дела – ни словечка!

Степан Иванович бережно опустил себя в кресла.

Запах пачулей из тайной комнаты внезапно резко усилился.

«Снова бабу расспрашивать привезли. Она, дура, запахами играет, думает – поможет. Ух, мне б ее», – Игнатий хищно втянул в себя воздух.

– …сюда, сюда мне скворца ученого привезите! Да бережно под крылышки его принимайте, клюв ему, разбойники, не повредите! Сам истории про Офир слушать желаю! Сам…

«Ну, пустили савраску без узды», – просипел, откланиваясь, Игнатий.

* * *

На Москве были через четыре дня. Потоптались у Лобного места. Откушали пирогов московских: с кашей и зайчатиной. Не тратя времени зря, двинули возком в сельцо Коломенское.

В церкви Вознесения Господня кончали благовест. Уже свалившийся было под горку день – вдруг вернулся. Глянуло вечернее солнце.

– Троица скоро. Праздник взыскательный, праздник строгий. А мы тут баклуши, не помолясь, бьем. – Кучер Акимка размял ноги, перекрестился, почесал батогом спину.

– Вон он, Голосов овраг, – негромко вымолвил провожатый, – вперед и левей глядите. Только я туды не ходок.

Провожавший питерских Сенька Гуль, до скончания века обязанный Шешковскому сокрытием одного из темных дел своих, мимовольно попятился.

– Дальше – сами. А то, вишь? Зеленцой туман берется. Как бы худого не вышло. Ходят слухи – пропадают здесь. – Сенька жадно, по-звериному сглотнул слюну.

– Ладно, ступай себе с Богом. Слухи эти нам ведомы. Лошадей и возок постереги. Мы на птицу силки поставим, подождем до ночи – и назад. А не попадет в силки… – Игнатий один за другим выдернул из-за пояса пару двуствольных пистолетов… – Савва у нас птицу на лету сшибает. Так, закадыка? – подмигнул гололобому Савве Игнатий.

– А до утра не потерпит? – Костистый, обритый на турецкий манер, с усами обвислыми, Савва нехотя принял пистолеты.

– Услыхал я сейчас звоночки нежные. И покрикиванья из оврага доносятся. Слова в тех покрикиваньях вроде человеческие. Только, чую: птица кричит. Наставь ухо трубочкой, Савва, сам услышишь.

В щебете и гомоне майского вечера внезапно и впрямь услышалось: «Офир-р! Офир-р! Под-данные рады! Государ-рыня в гнев-ве!»

– Скворец! Скорей вниз!

На краешке одного из слюдяных камней сидел страхолюдный мужик. Скорей всего, это Фрол, указанный Левонтием-немтырем, и был.

По земле меж его огромных, черно-синих, раскинутых в стороны ступней, едва прикрытых изодранными в клочья опорками, ходил взад-вперед и покрикивал крупный желтоухий, с красным надклювьем скворец.

– Хватай их!

Фрол мигом вскочил, подхватил скворца, сделал два-три шага в сторону и внезапно исчез: точно сквозь землю провалился.

– Тут он, Игнатий, тут! Гляди, шапка за куст зацепилась!

– Как бы нам в расселину не угодить…

Зеленоватый вечерний туман стал внезапно сгущаться.

А когда туман рассеялся – ни Фрола со скворцом, ни Игнатия с Акимкой и Саввой близ громадных слюдяных камней видно уже не было.

Сенька Гуль ждал с лошадьми и возком день, ждал другой. Поговорил со знакомым трактирщиком. Тот присоветовал – ждать неделю.

– Только не вернутся они. Здесь так уже бывало. Полусотня стрельцов провалилась когда-то. А через сто лет выступили те стрельцы наружу. Да только вскорости все померли. Не выдержали перемены лет.

– Мать честная…

– Ты, Сенька, вот чего, ты на Дон беги. А лучше – в Новороссию. На тебя пропажу лошадей списать могут. В Новороссии сенатор Потемкин новые города, слыхал я, закладывает. Там Шешковский тебя ни в жизнь не сыщет. А лошадей я у тебя куплю. Возок – офеням сбагрим… Ну, по рукам?

– Прах с тобой, по рукам!

Неделя отшумела быстро. Сенька Гуль отдал трактирщику лошадей задешево. Но и того хватило с лихвой. Разложив на тряпице червонцы, Сенька глядел на них как на съестное: глотая слюну, жадно, пристально.

Грянула Троица. Однако ни в Троицын, ни в Духов день, ни позже Сеньку, равно и прибывших из Петербурга разыскателей Тайной экспедиции при Правительствующем Сенате, в сельце Коломенском больше никто не видел.

Зоос

– Гр-ром и с-стекла! Гр-р-ром грянет – стекла др-ребезгом! З-золото – прахом! Офир-р, Офир-р! Майна, корм!

Внезапно скворец замолчал и спрятал голову под крыло.

Приближался раздатчик корма. За ним двое вьетнамцев катили тележку с бидонами и эмалированными мисками. С краев мисок на кровянистых нитях свисали кусочки сырого мяса.

Скворец-майна, сидящий на жердочке в просторном вольере, разносчика ненавидел. Но крики его скворца не пугали. Наоборот! Весело было слушать и смотреть, как этот дурошлеп, плямкая сизыми губами, выталкивает из себя порциями пар и сор.

Петюня Раков, разносчик с четырехлетним стажем, сперва распределил пищу между царями природы: орлами и прочими сипами белоголовыми. А уж после вернулся к скворцу: показал майне кукиш, кинул в миску кусок окаменевшего сыру. Клевать сыр скворцу было неинтересно.

– Вы гляньте, какой гордый! Святым духом будешь сыт, долбак? Да я тебя…

– З-за Можай! З-загони майну з-за Можай!

– У, змей пернастый…

– Пок-к-кажи майне кук-к-киш! Зоос! Зоос!

– Молчи, балалайка!

* * *

В Москве, в зоопарке, объявилась диковинная птица. Разместили птицу в отдельном вольере, как раз напротив орлов. Те на пернатую мелочь внимания не обратили, и скворец-майна без особых тревог и нервных срывов зажил в просторном вольере один.

Как и полагается, первым делом вывесили табличку:

«Gracula religiosa religiosa.

С острова Борнео, питается… размножается…»

И все пошло своим чередом.

Однако вскоре по зоопарку разнеслось: скворец-то говорящий!

Скворец-майна был желтоух и синекрыл, а клювом обладал – багряно-красным. Говорил не так чтобы часто, иногда, словно через силу. Больше любил передразнивать гудки машин и велосипедные трели, которые издавал раздатчик Петюня, по утрам и в обед объезжавший свои владения на трехколесном итальянском драндулете марки Bianchi с латаными-перелатаными, но пока никем по-настоящему не исполосованными шинами.

Петюня ехал с распахнутым сердцем и, подражая московским рэперам, в полный голос скандировал: «Ах вы, звери, мои звери, звери сраные мои… Звери новые, хреновые, ус-сатые, полосатые…»

Никто Петюню особо не слушал. Но езда на драндулете воодушевляла его сильней и сильней: «Выходила молода за новые ворота, выпускала скворца, долбака и подлеца…»

В то мартовское утро скворец-майна на Петюнины дразнилки отвечать не стал: не дождется! Но когда скворец внезапно заговорил о своем, наболевшем, не только Петюня – даже федеральный судья Чмых, три-четыре старушки, плюс к ним третьеклассники брат и сестра Заштопины, которых без няньки в зоопарк отпускать попросту боялись, так гнусно они себя там вели, – в сладком ужасе застыли на месте.

– Пут-тину – слава! Нам, дур-ракам, – конец! Зоос, придурки, зоос!

Хорошо, скворец поговорил и сник. А иначе не дожить бы ему до того дня, с которого и начинается наша история: так на скворца обиделся Петюня!

* * *

Денек мартовский, денек пока еще не весенний, тающая льдинкой на губе долгая московская зима, крики гусей, пар над водой… Радость, радость!

– Видишь того скворца? Пальцем не тычь – а? Заказ на него поступил. Так ты вечером на грудь не принимай: будем выдергивать из скворушки перушки.

– И че потом?

– Суп с котом.

Двое охламонов небольшого росточка, оба, как те грибы-крепыши, крепко притиснутые ошляпленными головами к закругленным плечам, – толкнув друг друга выпяченными животами, разошлись в разные стороны.

Тихо взвизгнули, стукнувшись лбами, слабонервные дети, заокала привезенная откуда-то с Северов нянька в охристом платке: «Ой, лишенько мое лихо, лихо мое поморское…» – день подрос, сухо хрустнул костьми и побежал по Москве, сперва на четырех лапах, затем, как белый медведь, встал на две, дорос до неба, выпустил изо рта несколько круглых, прозрачных туч и лишь затем стал опадать, гаснуть.

Уже после заката, трижды прозвенев мелодичной велосипедной трелью, снова заговорил скворец:

– Р-р-раздатчик сволочь. Дайте спирту! И з-занюхать. Скор-рей! Мне дур-рно. Пут-тин – эт-то верняк! Царство Офир-р! Офир-рская земля!

Никто скворца не понял, и он, захлебнувшись руганью, стих.

* * *

Офирская земля после некоторых умственных запуток была признана Россией: образца XXI века, 014 года, марта месяца. Крики скворца напомнили о чем-то важном, стронули с места сырой и необмерный пласт памяти, а откуда этот пласт взялся – шут его знает!

Володя Человеев, представитель московской богемы и один из последних в тот полузимний вечер посетителей зоопарка, задумался.

Постояв, нехотя тронулся к выходу.

Володя шел к выходу в лаковых, с фиолетовым отливом штиблетах и словно под сурдинку бормотал: «Офирская земля… Царство Офир… Что бы это по-настоящему значило? Конечно, если майна кричит про Офир по-русски, то это – что-то близлежащее, птичьим умом вполне осягаемое…»

Мимо Володи прошмыгнули два упыренка, тесно накачанных спертым воздухом страсти. Упыренками Володя звал всех не богемных жителей столицы старше сорока. Упыренки сгинули, и Человееву захотелось углубиться в свои, а потом в чужие мысли. Но ничего своего в голове в тот час не отыскалось. А из чужого вспомнилось одно лишь: «Не сеют, в житницы не собирают, а сыты бывают…»

«У кого бы про Офирское царство спросить?»

Ответа не было.

Тогда Володя стал думать про желанное и утешительное: про вечерний ресторан, про то, что молодость – ужористая штука, что ему только тридцать с хвостиком, что он не бедняк, а, скорей, богач, что кроме лаковых штиблет на ногах – на плечах у него кашемировое, легкое, как пух, но и теплое пальто, а на голове четырехклинная, ловко скроенная и до помутнения ума прикидистая конфедератка.

Тут Володя снова вздохнул, а потом даже упрекнул себя стихами, вылившимися в длинную, слегка горячечную строчку: «Средь людей я дружбы не имею, я другому покорился царству, каждому здесь кобелю на шею я готов отдать свой лучший галстук…»

Галстука у Володи не было, и он решил завтра же зеленый в косую полоску ошейник прикупить.

* * *

Сорокалетние Мазловы были только на вид туповаты. На самом же деле – себе на уме. Скромный росточек их ничуть не томил. Томило близнецов другое: на них, как говорится, едун напал! Братья ели ночью, ели утром и в обед, перед ужином и сразу после него. Сейчас, в зоопарке, оба дружно хрумтели хорошо обжаренным московским картофелем, доставая негнущимися пальцами из шуршащей пачки пять-шесть ломтиков зараз.

Братья Мазловы прятались за широкими плакатами и оголенными растениями, дожидаясь полного остекленения вечернего воздуха и хотя бы частичного онемения гусей-уток на пресненских прудах.

Вскоре такой миг – миг вечернего онемения и сытой плотности – настал. Братья умело отключили сигнализацию, взломали дверцу вольера, запихнули священную майну в мешок, перемахнули в заранее приготовленном месте через забор… Только их и видали!

За оградой, в Зоологическом переулке, братьев никто не ловил, под белы руки не брал, в каталажку не сажал. Всяк был занят своим: кто Крымом, кто Римом. Близнецы расслабились, закурили, влезли в машину. Чуть погодя старший вышел закрепить дворники, за ним – продышаться – выбрался младший. Украденного скворца старший вместе с мешком пристегнул к поясу и так вокруг машины и ходил. Выглядело смешно.

– Как жнец с картинки! – хохотнул младший.

Старший отстегнул мешок, развязал веревки, глянул свысока на скворца:

– Повтори, змей пернастый: как жнец с картинки!

Украденный скворец молчал.

Старший Мазлов – двадцатиминутным своим первородством что было сил гордившийся – туго затянул мешок веревкой, но потом опять ее расслабил, выдернул скворца за крыло из мешка, щелкнул по клюву.

Скворец стерпел. Этим он Мазлова-старшего к себе сразу расположил.

Зато надулся младший:

– Дай ему в клюв еще раз!

– А если он говорить перестанет? Ты за него трындеть, что ли, будешь?

– Подпали ему хотя б перья на заднице. Я из-за него штаны об забор порвал. Или давай его научим нашему, мазловскому… Ну, скажи: «Все петушары, все уроды!»

– Тихо ты! Раскукарекался, – оборвал старший, – не видишь? Идет кто-то.

* * *

За десять минут до этого, входя во второй раз за день в закрывающийся уже зоопарк, Володя Человеев услыхал заполошные крики скворца и тревожно замер. Крик повторился. Володя понял: что-то не так – и припустил что есть мочи к вольеру. Добежавши, вольер осмотрел: священной майны – как не бывало! Минуты через полторы две абсолютно одинаковые фигурки сиганули вдалеке через высоченный забор, отгораживавший зоопарк от Зоологического переулка.

В тот устало мерцающий вечер в зоопарке уже никого не было: только пар от прудов и внезапно хлынувший ледяной дождь.

– Уперли, охламоны!

Лезть в лаковых штиблетах через забор оказалось неудобно.

Через семь-восемь минут, оббежав зоопарк со стороны Большой Грузинской и очутившись в Зоологическом переулке, Человеев огляделся. Злоумышленников нигде видно не было. Слышалось лишь мяуканье молоденькой писклявой кошки.

Вдруг крайняя из теснившихся в переулке иномарок рванула с места. Мелькнуло лицо одного из упырят, и день, до той поры еще цеплявшийся за изгибы водостоков и скаты крыш, тихо рухнул в негасимую вечность.

Голосов овраг

– Чуете?

– Галдеж, свист, вой звероподобный… Господи, что с нами было? И что теперь станет? Пропадем ни за понюшку табаку, Игнатий!

– В расселине не пропали и тут сдюжим.

– Чуете, говорю, криков про Офир не слыхать! Стало быть, нету здесь птицы.

– Сдеру-ка я с себя одежонку эту поганую.

– Ят-те сдеру! Хорошо такая нашлась. Покуда туман – дело обмозгуем.

Подернутый зеленцой, проеденный по краям хитрыми полевками снежный туман поднимался из Голосова оврага и полз выше, выше, на Дьяково городище, на только что отстроенный дворец Алексея Михайловича, а потом вдруг волокло его совсем в другую сторону: на торцы и башни музея-заповедника «Коломенское», на южный клин Нагатинской поймы…

Полночи и всю темную часть утра томились разыскатели Тайной экспедиции при Правительствующем Сенате в Голосовом овраге. Дважды пролетала громадная желтая стрекоза с винтом. От страха падали ниц.

Приходили за родниковой водой двое бродяг. Промеж себя называли друг друга бомжарами. Одеты были во все пятнистое. В руках – двуручная корзина, из нее свешивался еще один пятнистый рукав.

У бродяг отняли одежду, запеленав их кое-как в свое, затолкали в расселину. Там бомжары затихли.

Когда посветлело, на вершок оврага выдрались двое: парень и девка. В розовых дутых телогрейках, волосы на висках и выше коротко острижены, остатки волос выкрашены сиренью, взбиты петушиными гребнями.

– Гляди, прикол! – крикнула девка. – И здесь маскарад! – Она пыхнула огоньком и, оглушая себя, запустила музыку в коробочке на всю мощь.

Взятые словно бы обезьяньей лапкой, понеслись неловкие, варнякающие звуки струн, потом кто-то, хрипя, запел: «Я – тер-рорист! Я – Иван Пом-м-мидоров! Хватит тр-репаться – наш козырь террор!»

– Выруби это старье! – крикнул, перекрывая музыку, парень.

– А не вырублю! Террорчик, террориз-зьм! – взвизгнула девка.

– Ох ты, горюшко, – забормотал безбородый Акимка.

Трое в музейных кафтанах и поверх них в отнятых у бомжей камуфляжных куртках, в давно забытых малахаях и мадьярских сапожках с чуть загнутыми кверху носами медленно выступили из расселины, уставились на сиреневые хохолки ирокезов.

Девка приветливо махнула рукой:

– А по коктейлю, френды? Здесь рядом и принять можно…

– Тьфу, пропасть, – плюнул себе под ноги Савва.

– Тише ты, – ухватил его за рукав Игнатий, – говорил же: как выйдем из расселины, всякое случиться может. Молчи!

Девчонка кинула недокурок в снежный овраг, весело запрыгнула парню на спину, засмеялась, завизжала, стала нахлестывать его, как коня, тонкими ремешками от сумочки…

Розовые телогрейки исчезли.

Слегка пошатываясь – один впереди, двое сзади, – выступившие из расселины разыскатели Тайной экспедиции при Правительствующем Сенате чуть продвинулись вверх по оврагу и у неолитических камней застыли.

Вид у всех троих был ошалелый. Как в полусне, дотронулись они по очереди до одного, потом до другого камня.

И Гусь-камень, и Девин-камень были холодней могильного холода.

– А камни-то, как тебе и было, Игнатий, сказано, лежат на месте!

– Куда ж им деваться. Небось по три тыщи пудов каждый.

Литвин Игнатий наступил сапогом на лежащий рядом с камнем глянцевый женский журнал. Потом наклонился, гадливо, как мышь, двумя пальцами журнал поднял, глянул на картинку, отбросил в сторону.

– Ассигнации здесь в ходу какие, узнать бы. Есть у меня запас, да мал.

– Забьют в колодки, как пить дать, забьют! Было бы нам сразу, Игнатий, вернуться, было бы вообще в расселину не вступать. Повинились бы: поплутали по оврагу, да и не нашли скворца!

– Ладно, не боись. Что сделано, то сделано. Может, все, что видим, – одна мара косматая…

– Ага, мара! Ты вон побродягу сам лупцевал. Тело-то у него настоящее… Забьют, как есть забьют!

– Авось не забьют, горло оловом не зальют.

– Што олово! Мишке-таратую, делателю фальшивых денег, годков двадцать назад, так же вот жидким оловом нутро залили. А олово возьми да и прорви ему горло, возьми и выплеснись на землю! Жив таратуй остался, хрипел и свистел аж до осьмидесяти лет!

– По мне – так одно только гишпанское щекотало, и страшно.

– Это кошачья лапа, што ль?

– Ну! Алешку Кикина, что царевича Алексея в город Вену бежать подучил, надвое такой лапой разодрали когда-то. Растянули на лавке, и ну щекоталом этим, двойными этими грабельками, ему тело рвать.

– Непростой ты человек, Акимка. Откуда сокрытое знаешь? Молчишь? Ладно. Только страху на нас не нагоняй, не испужаешь. Да и пытки с казнями тут, в невещественном царстве, небось, в ходу другие. И вообще: казни бояться – с чужою бабой не спознаться. Сполним поручение – в своем царстве заживем припеваючи. Ты вон, Аким, давненько Маньку присмотрел. Так ведь она за тебя без полста червонцев ни в жизнь не пойдет!

– А это мы поглядим ишшо… Ты другое, Игнатий Филиппыч, скажи. В голову мне вдруг встало. Раз времена так сильно вперед шатнулись и мы в них очутились… Значит, новые времена – они взаправдашние и есть! А тогда выходит, это наше с тобой царство – неживое! Это наше с тобой царство невещественное!.. Времечко-то вон куда заскочило. А наш Петербург с Тайной его экспедицией, с господами-князьями, да с людишками попроще – как те твари в Кунсткамере: навек заспиртованными остались.

– Умен стал?

– И впрямь: молчи, Акимка! Кака те разница во временах? Москва – она к любому веку подходит.

– Верно! Стояла и будет стоять. Сказано тебе: Москва вечный город!

– А нам в Питере твердили: на Москве – морок один! Выходит, противоположно: в Питере – морок! Мга, марь, туман!

– Цыц, сквернавец! Царство государыни – не морок, не мга!

– Молчи, Акимка, пока не переломлена спинка. Сними малахай лучше.

– Это ты верно, Савва. Весна на носу. Одевай, Аким, косынку, что у бомжар отобрали. Вишь? Как на этой картинке. – Игнатий пошевелил носком сапога лежащий на земле журнал. – А малахай в мешок спрячь… Ну, с Богом, братия! Покуда народцу маловато, глядишь, до Дворца царского добежим. Он от расселины недалече. Там в подземельях схоронимся. А дальше одежонку справную достанем – и айда на Пресню. Там скворец, там! На пресненских прудах, скорей всего, обретается. Это уж в последнюю минуту Ванька Тревога под пыткой показал!..

Утренний, снежный туман лег гуще, плотней. Крестясь, поднялись по крепкой, лакованой, полыхнувшей над снегами янтарем новенькой лесенке.

Через короткое время разыскники Тайной экспедиции при Правительствующем Сенате меж дубов музея-заповедника затерялись.

Священная майна

Осанна Осиповна была дама вальяжная, но вперекор вальяжности и острой гордости – страшно любопытная. Ей было интересно узнавать про посторонних мужчин дурное, чтобы потом без устали руководить ими. К дородной Осанне тянулись мужичонки незаметные, даже плюгавые. И сама она к таким плюгавеньким сердцем прирастала сильней. Когда-то давно, случайно опустив в своем имечке букву «к», Осанна и вести себя стала созвучно имени: ежеминутно вскидывала глаза к потолку, гремела басом.

– Принесли?

– А то!

– Развязывай.

Старший Мазлов, радостно поплескав себя ладонью по черепу, наклонился к мешку. Мешок резко вскрикнул:

– Петушар-ры! Ур-роды!

– Ах ты, змей пернастый! – Младший Мазлов, тоже лысостриженый, но зато с черными густыми волосами, торчащими из ушей и ноздрей, решил скворца за дерзость проучить, схватил со стола вилку.

– А ну, кыш оба отседа!

Два веских подзатыльника быстро успокоили братьев.

Разобравшись с Мазловыми, Осанна Осиповна уже меньше чем через час сидела все в той же гостиной, пила чай с бергамотом. По столу мимо ее чашки и мимо блюдца (туда-обратно, туда-обратно), задрав голову и заложив крылья, как те руки за распрямленную спинку, ходил скворец.

На одни вопросы скворец не отвечал, на другие отвечал, но как-то заковыристо. От таинственности птичьих слов у Осиповны захватило дух:

– Себе тебя, что ль, оставить? Так дорог ты больно. Ладно, покумекаю. А тогда ты вот что, скворушка, мне вдруг скажи: как жизнь моя в дальнейшем сложится? Не таи, скворушка, ответь, – мягко увещевала Осанна.

– Ур-рки, все ур-рки, – звонко щелкал клювом у Осанны над ухом скворец, – петуш-шары, в кон-нце кон-нцов!

– Твоя правда, скворушка, ну просто спасу нет, какие уркаганы вокруг. А ты сам-то кто будешь?

– Кр-рутой я, кр-рутой…

* * *

Володя Человеев прочитал в поисковиках про Офирское царство и пригорюнился. Но потом снова взбодрился. Сказано про Офир было мало, но сказано трепетно. Тут же захотелось скинуть лаковые штиблеты, зашвырнуть их далеко-далеко за Битцевский лес, срочно обуть лапоточки, сдернуть с крюка не крохотную сумку-«пидораску» – подхватить тяжелую котомку и, выйдя за МКАД, громко пригласить в сотоварищи какого-нибудь серого волка на японской «Хонде».

И хотя призрачное Офирское царство ни с какого боку к сегодняшнему дню прилепить было нельзя, сделать это Володе захотелось нестерпимо.

Вот только московская богема, приобретшая в последние годы внятно-паразитический оттенок и пряный устричный вкус, звала, не отпускала его!

Звал ресторан «Метрополь», с хрустом всасывал исторический отель «Советский», выл и пиликал в ушах грубо водвинутый в этот же отель ресторан «Яръ», ночной клуб «Григорий Распутин» манил неотступно.

Но в тот вечер, отринув приманки, Володя остался дома, стал по крохам выискивать в личной библиотеке все, что еще можно было найти про Офир и Офирское царство.

– «Сделаю то, что люди будут дороже чистого золота, и мужи – дороже злата офирского…» – увлеченно читал Володя.

Правда, дойдя до слов про золото, Человеев усомнился. Где это слыхано, чтоб человек был дороже благородного металла? Нынешний человек – пыль, грязь и скотские помыслы, ложное оппозиционерство и ни на грамм чистого искусства! А золото, оно беспримесное, оно по-человечески теплое. Берешь в руки – почти живое. «Вот и надо было спервоначалу золотых людей отлить, а уж потом дымить на весь белый свет глиной! Или, в крайнем разе, сорок лет подряд заставить удрученные народы глотать золотой порошок. Только нет! Сколько не заставляй глотать – не поможет. Разве, где-то изначально золотой народ существует…»

Тут Человеев почувствовал легкий депрессняк и упадок духа. Удручаловку и телесный прогиб он почувствовал внезапно!

«Что это я все про золото? Вот – птица. Она ведь золота дороже!»

Тут же до рези в носу захотелось послушать говорящего скворца, чинно поговорить с ним. Вот только находился сейчас скворец в недоступном месте, у некой дамы по имени Оксана Осиповна, а по фамилии Крышталль. Это Володя знал наверняка. Удачно поймав такси, проследил-таки вчера за упырятами!

Госпожа Крышталль – так говорилось в ее парадной биографии на сайте «Все девочки Тверской» – была дамой не столько богемной, сколько, на взгляд беспристрастных биографов, панельно-бандосовской.

Кое-что о даме узнав, идти к ней напрямую Володя поостерегся. Купить скворца? Могут и не продать. Украсть? Ни в какие ворота не лезет.

– Обменять! Икченьдж! – От радости Володя вскочил на стул, потом, застыдившись, спрыгнул вниз и, ловко взбив очень тонкие, но при этом крепкие и слегка даже завивающиеся русые волосы, кинулся в гараж.

* * *

– Слышь, Осиповна? Пусти на минуту! Разговор есть.

– Ты, Плюгаш?

– Плюгаш почку лечит. Это я, Киша Мазлик. Серьезные люди перекупить у твоего клиента птичку хотят, – заварнякал в домофон Мазлов-старший и подмигнул младшему, Тише, прятавшемуся невдалеке за деревом.

– Ну, не знаю… Надоел ты мне, Киша. Опять лясы да балясы плести будешь!

– Пусти. Не жеманствуй. Я ненадолго.

– А брательник твой, он где? Ушел куда или как?

– Ушел, милка, ушел…

* * *

Думать священный скворец не умел. Но когда произносил слова или отдельные звуки, некий упреждающий мысль восторг, некое тихое, сходное с умственным, воодушевление посещало его. Но ведь кроме мыслей есть еще и чувства! Чувствовал скворец остро и чувствовал многое.

Когда подражал трубному крику слонов – чувствовал в себе неодолимую силу. Когда тренькал велосипедным звонком Петюни Ракова – ощущал кислородную емкость крови и пьяную синь в глазах. А когда передразнивал Осиповну – хотелось ему иметь скворчиху: теперь и сразу, сразу и всегда! Но по-настоящему одно только слово «Офир» повергало птицу в священный трепет. Скворец колотился в судорогах и выкрикивал слова непонятные, никогда ранее им не слышанные, в общем, становился священным и великим, пугающе прекрасным и до крайности загадочным.

– Офир-р-р, оф-фирон!.. Офир-рское цар-рство!

Что-то за этими звуками стояло высокое и плескучее, полное пшена и прозрачной воды без всякой химии! Это высокое обещало скворцу нескончаемую влагу в гортани, обещало ирей, вырей и другие сказочные края. Иногда скворец после долгих отрывочных выкриков, словно бы затуманившись мыслью, повторял чьи-то далекие и грозные слова:

– И будешь вменять в пр-р-рах золото Офир-ра!..

Третий день жил скворец у Осиповны, а за ним все не приходили.

В конце концов, крики про Офир ей надоели. Скворцу, в свой черед, надоели вопросы гражданки Крышталль про ее мутное будущее.

– Пшла вон, дур-ра, – внезапно отрезал скворец.

Дородная Осиповна заплакала, потом в сердцах швырнула в скворца каминной кочергой.

– Отдам тебя, далалай, Кише Мазлику! Вон он, внизу мается. Сейчас сюда пущу. Уж он тебе…

* * *

Володя Человеев отыскал в гараже старую, плотно набитую спортивную сумку и пошел к Осиповне меняться. Содержимое сумки было дорогим и прекрасным: три металлических у́гольницы XVII века, полученные в наследство от деда-священника! Угольницы эти, кадильницы эти, давно пора было перенести в дом: руки не доходили.

По дороге повеса Человеев встречал знакомых. Иным – кланялся. Встречные удивлялись Володиной богемной одежде. Илья Тюйчев, весовщик и проказник, а кроме того, сосед Володи по гаражу, такую одежду порицал.

Еще один сосед, Бобылев, тоже порицающий, даже выразился в том духе, что пора бы Володю на Колыму или лучше на остров Врангеля.

– Там ему медведи лишнее быстро отъедят. Даже прикрывать конфедераткой ничего не надо будет. А то – ишь, приобрел замашку! Художество в одежде он, видишь ли, ценит… А остров Врангеля в советские времена просто переименовать забыли. Теперь и подавно предательское название оставят, – продолжал жаловаться Бобылев.

Тюйчев, пряча глаза, с ним соглашался.

* * *

Снова чиликнул домофон. Осанна, всхлипывая, нажала на кнопку.

Через минуту раздался звонок в дверь. Мадам Крышталль установила клетку со скворцом в своей спальне, на тахте, на том месте, где обычно высились подушки, однако вдруг, повинуясь безотчетному порыву, накрыла клетку покрывалом: Кише Мазлику она доверяла, но не всецело.

* * *

Весть о пропаже говорящего скворца дошла до дирекции зоопарка, обогнула дугой Пресненскую управу и, не теряя скорости, влетела в правоохранительные органы. Будучи оттуда изгнана как малоприбыльная, весть мигом долетела до газеты «В охотку». Из «Охотки» – в гламур-журнал «Бедра», а уж после, как и положено, в Администрацию Президента.

– Уху-ху, – качнуло несколькими головами сразу белое и пушистое чинодральское пугалище, – уху-ху и, опять-таки, блин! Только о скворцах нам сегодня и осталось беспокоиться, одни скворечники – спим и видим. В общем, так: скворец ваш – просто спам, мусор из беззаконного пространства. Как с мусором с ним надо и поступать!

* * *

Плюгаш и двое Мазловых шныряли по комнатам. Скворца нигде видно не было. Мадам Крышталль немо рыдала в спальне: слезы текли по щекам и падали на кляп, который был засунут второпях, без знания дела, и поэтому закляпленную Осиповну сильно мучил.

– Куда ж она его дела?

– Ну, ведь не сожрала же ты враля этого? Показывай где!

– Может, в камине?

– Где скворец, мымра полоротая?

– Мммыа…

Клетку Плюгаш и братья нашли быстро. Но скворца там не было: Осиповна забыла опустить щеколду на дверце.

– Куда дела, говори!

– Мммыа…

– Стоп. Ты табличку читал?

– Ну.

– Баранки гну! – Плюгаш осерчал не на шутку. – Вы с брательником и правда петушары. На табличке в зоопарке было ясно написано: гракула религиоза и еще раз религиоза.

– И че?

– А то, что дважды религиозная птица вам попалась! А вы ей в клюв сигаретку, опять же табак на перья крошили. Вот скворец и упорхнул. Гляди, у Осиповны окно нараспашку… Верно говорят: недомерки вы!

Скворец выступил из-за портьеры, обогнул платяной шкаф, не спеша прошелся по спальне. То, что скворец не летел, а шел, причем уверенной и четкой, почти людской походкой – выпрямив спину, чуть наклонив голову и при этом слегка поигрывая крылышком, – взбудоражило Осанну и налетчиков не на шутку.

– Мммыа, – опять замычала мадам Крышталль.

– Да заглохни ты!

Скворец пересек спальню наискосок, постоял у открытой стеклянной двери и все той же раздумчивой, но и полной достоинства походкой дзюдоиста третьего уровня, слегка покачивая торсом и к тому ж клоня лысоватую голову чуть влево, направился в сторону кухни.

– Как прынц шествует, – зареготал Мазлов-младший.

– Тихо ты! Не видишь? Прототипам подражает!

– Че? Каким таким типам?

– Пасть закрой, петушара. Серьезным людям, говорю тебе, подражает… Только где ж это скворушка нашего ВВП мог видеть? Ну не по ящику же?

– А вдруг это евонный, ну, я хотел сказать, вдруг это – «вэвэпэшный» скворец? – холодея от ужаса, спросил умный Киша, чье сиро-халдейское имя многих отвращало, но и привлекало кой-кого.

От вспышек истины, сулившей долгий тюремный срок, Плюгаш сел на пол. Скворец вернулся, не торопясь обошел вокруг Плюгаша и, не тратя чувств на растопыривших пальцы Кишу и Тишу, а также думать не думая про заплаканную свою хозяйку, скрылся в кухонном чаду.

Такое невнимание скворца к людям вмиг довело мадам Крышталль до нервного срыва. Она стала метаться по тахте, биться затылком о стенной, толстый ковер.

Первым опомнился Мазлов-младший. С криками: «Да ему просто лень по́рхать! Вот он и подражает важным лицам!» Тиша ринулся за скворцом на кухню.

– Щас он ему «Общество защиты животных на кухне» устроит, – забеспокоился умный Киша.

* * *

К Осиповне Володя опоздал. Встретил по дороге Дашутку Дрееву из журнала «Бедра» и, как раненный электропулей, замер. Дашутка манила его давно. Но сама на Володю – ноль внимания, фунт презрения.

– Гламуризация информационного поля… – пропела вместо приветствия Дашутка, – во как она меня достала, – интимно провела девушка по своему горлу острым ноготком.

– А чего это она тебя достала? – заморгал светленькими ресницами Володя.

– А не знаю. Достала – и все. Ну ладно, пока, – тряхнула золотистыми прядями Дашутка.

Володя долго смотрел Дашутке вслед, пытаясь определить, можно ее пригласить в ночной клуб «Распутин» или об этом нельзя и мечтать?

Наверное, как раз поэтому, увидав через несколько минут сквозь полуоткрытую дверь распростертую на полу Оксану Осиповну, Володя, еще оглушенный встречей с Дашуткой, сообразил не все и не сразу.

Ханадей, Ханадей, пташечка…

В течение дня, пройдя еще через три пары рук, скворец-майна – четырех лет, русскоговорящий, звукоподражающий – предстал перед финансовым воротилой, а в просторечии плутократом Вавилой Ханадеем.

Число души Вавилы было равно цифре 4. Этим числом Ханадей со страшной силой гордился и на летних праздниках часто появлялся в футболке с четвертым номером на спине.

В тот день Вавила Ильич был весел и на скворца глянул дружески.

– Какими языками, кроме русского, владеете? – огорошил он священную птицу неожиданным вопросом.

Скворец спрятал голову под крыло.

– Так… В молчанку играть будем? – Ханадей ударил по столу резиновой дубинкой, а потом трижды зажег и выключил настольную лампу.

– Ты гля, как он с ним чутко, по-людски как… А мог бы сразу на кухню, – восхищенно шептались у приоткрытой двери две хорошенькие, разгоряченные паром и варом и поэтому полуголые кухарки.

– От чоловiк, от работяга, нам бы такого у рiдний Хуст!

– Та там своïх з резиновыми дрючками до бiса!..

Не особо советуясь с мыслями, Вавила расстегнул малиновую рубаху, почесал рыжеватую грудь и снова заговорил со скворцом:

– Вот ты, к примеру, птица. А я, если разобраться, человек. Ну и чем ты лучше меня? Не жнешь, не сеешь, а жратву свою каждодневно трескаешь. Выходит – ты сачок и бузила. Таких на принудработы надо! Ну, отвечай, – не унимался Вавила, – чем ты лучше? Скажешь – дам клюквы в сахаре.

Скворец выпростал голову из-под крыла, глянул устало в дымно-зеленые ханадеевские очи.

– Задумался? Или говорить со мной не желаешь? – вдруг до корней волос покраснел Вавила. – Так это мы проходили. Я – Ханадей! Не можешь – научу. Не хочешь – заставлю. Будешь у меня не скворец, а сквор! Эй, засони! Несите сюда говорящего попку, пусть научит этого сквора конкретному базару!

При виде серого жако скворец рассвирепел. Он скакнул со стола на пол, потом ловко вспорхнул и долбанул попку, разнеженно сидевшего на руках у ханадеевского лакея, прямо в голову. А напоследок выщипнул из пышного попкиного зада пучок перьев.

Раненого жако несли назад как умирающего воина: на бархатной алой подушечке. Ханадею сцена птичьей схватки понравилась.

Он позвонил дворецкому:

– Сквора энтого не трогать, а попку долбанутого отдайте на кухню, вечером угощу гостей новым блюдом: попуганом шинкованным…

Прохаживаясь по кабинету, Ханадей продолжал размышлять:

– Ты, говорят, походке важных лиц подражаешь. А изобрази-ка ты мне походку товарища Сталина. Жуть как я по нему теперь соскучился. Крылышко, как ручку сохлую, – этак к груди. Усы тебе, знамо дело, привесим. Голову набычь – и пошел косой косить, пошел крылышком подрезать!.. Или нет. Изобрази-ка мне подлеца Андропова… Очки золотые тебе мигом доставят. Опять не желаешь? Тогда последнее творческое задание: Борис Николаевич Ельцин у трапа самолета. У меня и запаска в кабинете есть. Омочи, как говорится, колесо росой!

Возмущению священной майны не было предела.

– Не жру, не сру, вам, дур-ракам, подр-ражаю. А клюв – он не железный. И ноги! Они – устали. Ты Ханадей – кос-сая р-ряха! И ц… ц… цкоморох!

* * *

Володя Человеев принадлежал к полуинтеллигентам. Так произошло потому, что отец его не учился прикладной лингвистике, мать не бегала в МХТ к Табакову, да и жил Володя до поры в Ногинске и лишь к двадцати пяти годам переехал в Москву. Но при этом запас совести им истрачен не был, краешки души от гнильцы не почернели!

В силу этих внутренних качеств Володя сам от себя сурово потребовал срочно углубиться в словосочетание «Офирское царство». Может, после такого углубления станет ясно, кто и зачем заказал скворца.

При этом Володя, раньше посвящавший богеме все свои труды и дни, стал вдруг слово «богема» передразнивать, а саму богему, сосредоточенную в умопомрачительных местах Москвы, слегка презирать. Словом, Человеев занялся науками. Для начала он ознакомился с одним из трудов князя Щербатова. Труд назывался «Путешествие в землю Офирскую господина С., шведского дворянина».

Сильного впечатления этот памятник русско-шведской мысли на Володю не произвел. Князь Щербатов оказался умен, речист. Однако про саму Офирскую землю интересного сообщил мало. Конечно, князь не мог все высказать прямо, оттого и придумал шведского дворянина. Кое-какие мысли князю приходилось, еще до нанесения их на бумагу, то есть в себе самом, извращать. Это делало книгу двуличной, неприцельной.

* * *

Стал искать правды у князя Щербатова и Вавила Ханадей. Натолкнул его на это советник по кадрам, ученый сукин сын кандидат Перетякин.

– Щербатов хотел военных поселений и полицейского порядка. Но при этом вовсе не Третий Рим, а Офирское царство представлял себе как образец будущей России, – нашептывал на ухо Вавиле ученый сукин сын.

Возражения Вавилы были тверды и монументальны.

– Третий Рим – ересь. И четвертый тоже. В крайнем разе согласен на Четвертый Крым. О поселениях – надо подумать. А про Офирское царство – жду не от тебя, морда перетякинская, жду от скво́ра!

Беседа двух интересующихся историей людей протекала в ханадеевской оранжерее. Она и дальше продолжилась в том же абсурдно-велеречивом ключе.

Вавила обламывал головки мака и любовался густым соком стеблей. Перетякин любовался Вавилой. Вдали скучал скворец.

* * *

На третий день пребывания у Вавилы скворец как бы нехотя произнес:

– Офир-р – есть оп-пережающее от-тражение действительности.

– Кто тебя научил, дурак? – взвился Ханадей.

Слова про опережающее отражение упали словно бы откуда-то сверху, царапнули коготком стеклянную дверь и за этой дверью пропали.

– Ты лучше вот что выучи: откаты в России, тире, миф.

– Тир-ре – мифф. Тир-ре – мифф.

– Да не само тире. Тире для наглядности! Ладно, кончили про миф. Выучи так: Четвертый Крым! Авось, нам с тобой пригодится.

– Кр-рым – сила Р-россии.

– Ух ты, складно. Это запомню. Только что мы все о политике, птица? Давай песню. Вот про меня в Счетной палате сочинили: «Ханадей, Ханадей пташечка, канареечка жалобно поет! Раз пером, два пером, три пером…»

Царапанье коготком по стеклу возобновилось.

– Кто тут? – по-серьезному взволновался Вавила.

Из-за дверей никто не отвечал. Ханадей подошел на цыпочках.

– Я – от-тклонение Офир-ра… Конец концов близ-зок, петушар-ры!.. – защелкал в спину Вавиле хамоватый скворец.

Не дойдя до дверей, Ханадей вернулся, набросил на скворца футболку № 4. Дверь отворилась сама. На пороге стояла синевласая Дицея.

– Фу-у, Дичка… Ты?

– Как муштра птиц?

– Хуже некуда. Ну его на фиг, этого сквора. Для большого человека хотел нескольким штукам выучить. Так он, дурак, дрессуры не понимает… А пойдем к тебе на массаж?

– А пойдем.

Скворец склонил голову набок, сделал вид, что заснул.

И свалился за горизонт мысли рыжеватый Вавила, искрошился мир человеческий, терзавший непонятными запахами, но и увлекавший делами и поступками. Налег птичий, ни с чем не сравнимый, рваный и путаный сон!

Птичьи сны были на удивление бессюжетны и пустоваты: то земля вдруг делалась блюдцем, и это блюдце опрокидывалось кверху дном. То небо всем своим голубоватым оперением ложилось на землю. Но всякий раз пернатые сны заканчивались одним и тем же: птичьими чертогами, птичьим престолом и птичьим царством.

В царстве птиц людей не было ни души. Были похожие на людей существа, но они не ходили – летали. При этом разговоров не говорили: все время пели. Но, опять-таки, не стихами, а звучной короткой прозой.

* * *

Вечер подступил незаметно. Скворец заговорил снова.

– Пут-тину – р-решпект! Импер-ратрица – в Тавр-рическом! Конец концов – близок! – Как отголосок славы былых времен и перекличка с временами нынешними прозвучали эти неожиданные слова.

Все разом притихли. Первым опомнился Вавила:

– Да накинь ты на этого балабона платок! Кому говорю, Дичка!

Но синевласой Дицеи в те минуты в ломберной уже не было.

Игра продолжилась. В ломберной предпочитали буру и сику.

Таксидермист (а по-простому – чучельник) Голев, раздувая ноздри, голосом сушеной воблы трескуче наставлял:

– Ты, Ханадей, не шустри. Сам Дицею отослал, а делаешь вид, что забыл. А отослал ты ее, чтоб в карты не продуть. Я слышал. И правильно, и молоток! А тогда давай мы на твою птичку сыгранем. Ты, я вижу, от слов птичьих вздрагиваешь, даже до того дошел, что правителю нашему здоровья и славы пожелать не хочешь. А мы все это бесплатно терпи?

Таксидермист обвел игроков в сику цепким миротворческим взглядом.

– Вот назло тебе крикну: ура и слава! – приподнялся со стула Вавила.

Лысостриженый Пленкин, припомаженный, с женскими, загнутыми кверху ресницами Сучьев – ему вдогон сверкнули улыбками.

– Так ты ставишь скворца на кон или нет?

– Майна религиоза, – заважничал Вавила. – Тут большими деньгами пахнет. Отвечать вам по полной, скоты, придется.

– Пять тонн зеленых – устроит?

– Маловато, но разве уж для почину…

Священную майну выиграл Голев.

В ту же ночь, ближе к утру (подарив выигранную вслед за птицей Дицею назад Ханадею), таксидермист спрашивал скворца:

– Вот сидишь ты здесь, а сам – чепушило и чмошник! Битый час я тебя пытаю. Ни словечка в ответ. А тогда какой тебе смысл вообще существовать? Какой смысл, говорю, тебе живой птицей оставаться? Лучше, уж ты поверь мне, чучелом тебе стать. Выставлю тебя в театре Маяковского, пищик внутрь вставлю, будешь красным клювом клацать, народ коммунизмом суровить. И этим, как его… Офирским царством!

В голове у таксидермиста было – шаром покати. В доме тоже пустовато. Не любил Голев лишнего. Только барсучья шерсть и мороженые лапки, только полированные подставки с каллиграфическими табличками и сладко подванивающие молодым пометом птичьи перья.

– Ну, отвечай, как оно там, в Офире? Говори! Распотрошу вмиг! – Воблистый голос треску посбавил, появились в нем напор и сила.

– Хор-рошо в Офире!

– Значит, это страна такая? Ну, скажи: Офир – дурацкая страна!

– В Офир-ре – душетела!

– Ладно, пускай. Чучела́м ведь все равно: что в царстве, что в душетелесном анархо-государстве. Деньги, деньги, главное, там какие? А то окажутся драхмы или гривны, мучайся тогда с ними, как с хохлами.

– Денег – нет-ту.

– Ну, тогда я тебя правильно в красный театр определил. Опять коммуняками пахнуло. Денег нет – счастье сдохло! А за твое чучело я с Вавилы и его слезоточивой Дицеи хорошие бабки сниму. Они будут квакать – я смеяться. Ну и напоследок: тещи в Офире, они какие?

– Нет-ту тещ-щ.

– Быть того не может! Если так – срочно туда! Как проехать?

– Н-нельзя – пр-роехать.

– Дура, бестолочь! Да я завтра же там буду!

– Через тыщщ… Через тыщу лет будешь.

– Врешь, дурошлеп. Не я, так наследники мои скоро там окажутся.

– Не будет наследников. Не будд…

– Да я тебе за них!

Голев хотел ударить скворца, ходившего по краешку стола, березовым пеньком, но передумал, накинул на птицу замшевый пиджак. Пиджак взбугрило шатром. Таксидермист послушал тишину и пиджак с птицы сдернул.

– Как это: не будет наследников? Отвечай, стервец!

– Нет – л-любви, нет – нас-следства…

– Врешь! Есть же это… как его? Духовное наследство!

– Петушар-ры дух не наслед-д-д…

Воблистый Голев решил дать скворцу передышку. Он и сам подустал чуток. Пустая комната вдруг показалась дурной приметой. Чтобы освежить восприятие жизни, таксидермист сходил в мастерскую, приволок оттуда чучело белой собаки.

– Видишь – чучело? Как раз напротив этой собачки скоро стоять будешь.

Скворец собаки не испугался.

– Чуч-чел – не б-будет.

– Заладила сорока Якова одно про всякого! Завтра проиграю тебя взад.

– Не проиграешь. Не проигр-ра…

Пиджак из оленьей замши укрыл птицу надолго.

* * *

Вечером офонаревший от птичьих словес Голев понес скворца назад: возвращать с поклоном Ханадею. Борода его красная, борода узкоконечная, с вплетенными в нее прозрачными шариками, при этом резко вздрагивала.

Но скворца по дороге уперли.

Было так: не успел таксидермист выпить рюмку-другую в ресторане Центрального дома литераторов, не успел зажечь спичку на ступенях этого чертога мысли и грез, куда его как творца зверских образов приглашали на бесплатные ужины со знаменитостями, как вдруг, откуда ни возьмись, – цыганка! Да не одна, с выводком ребятенков…

Пока цыганка сорила ужимками и турусила околесицу, клетку со скворцом, мешавшую отмахиваться от этой дуры и поставленную меж ног на ступеньки, кто-то одним пыхом упер.

Nuda veritas. Колоброд и скворец

Что есть русский повеса, русский колоброд – сегодня?

Узоры на ногтях и печаль в глазах? Ценные бумаги Газпрома и смутные связи в Лондон-сити? Не только. Нынешний колоброд – это невыводимая тоска по настоящему делу и безделье на всю катушку. Это мимолетные девушки и постоянные, сующие пачки кредиток в задние карманы брюк белозубые старухи. Это вяловатая речь и острые поступки, это протест против экономической политики тех, других и третьих, но в то же время и наплевательское отношение к любым действиям любых властей.

Нескончаемое, сладчайшее колобродство! В нем – тяга к утонченной разухабистости и пьяному философствованию, вспышки первобытного веселья при виде ползущего по Москве питона и презрение к российским горестям, мохнатая печаль, царапающая висок лапой белого медведя, и свинцовый ужас, связанный с возможной потерей золотовалютных домашних резервов!..

Человеев искал скворца и думал: не будь он повесой, искать было бы куда паскудней. Без навыков и сметки, ежесекундно учась сыскному делу, обламывая полированные ногти и прижимая к вискам все новые и новые носовые платки, беспричинно смеясь и заламывая оглушительную радость, как ту конфедератку, на ухо, бродил он по Москве, преодолевая вытянутые в длину, подобно изумительным строкам лермонтовской прозы, переулки: от Брюсова до Калашного, от Петроверигского до Старопанского.

Дурашливость и лень хорошо освежали ум, делали его быстрым, радостным. Развязывая переулочную путаницу и кривизну, Володя не раз и не два повторял давнюю поговорку: «Повесничанье не промысел, а жить научит!»

* * *

Дома у цыганки Стюхи ветвился тропический сад. Священный скворец попал к Стюхе случайно, и она, быстро уяснив никчемность птицы, отказавшейся клевать садовых гусениц и тарабарившей про будущее одну голую правду, сказала:

– Про будущее нужно сказки сладкие складывать! Дай русскому сказку – ему и жены не надо. А Офир – что за сказка? Деньги не каплют, дрязг никаких, сиськи едва прощупываются. Кому такое царство на хрен нужно?

Скворец обиженно молчал.

– В том шатре давно потолок отцвел, – спела равнодушная к птицам цыганка, и скворец был продан в Институт искусствознания.

– Там тебя, дуралея, быстро голодом уморят, – крикнула птице вслед тропическая Стюха, остро поцыкивая слюной на рубашки новеньких карт…

Институт искусствознания скворца напугал. Он теперь вообще пугался многого: озоновых дыр во тьме ночей, хищного разреза ноздрей и жадности двуногих, продажности женщин и, особенно, продажности мужчин.

– В Офир-ре – не то. В Офир-ре – не так!

Институт искусствознания недавно закрыли, тепло отключили.

Искусствоведы тупели и мерзли. Правда, свет в помещении еще горел. Это радовало, и научные сотрудники под слабенькие электровспышки продолжали разыгрывать друг перед другом истории из жизни падших теней.

На скворца ведуны искусства внимания особо не тратили: отчитывали министров, превозносили, а потом «опускали» вiльну Украину, пили осветленный чай, призывали назад ими же самими тысячу раз охаянную советскую эпоху.

Из холодающего института скворец был продан в Союз креативщиков: за две тысячи рублей, плюс три пачки цейлонского чая и альбом художника новых реальностей Валентина Окорокова.

В СК было тепло, как в духовке! Тихими фонтанами звенело стоцветное электричество, сладко шевелились черви в цветочных вазонах. Вопреки гадкому имени «креативщик», сильно пятнавшему славу Союза, а по звуку напоминавшему удар молотка по черепу, тут плавал аромат натурального колумбийского кофе.

Первым приветствовал скворца Лазарь Подхомутников, секретарь по международным вопросам.

– Люди – те же птицы, только без крыльев, – режущим уши голосом высказался Лазарь, – поэтому никаких скворцов нам даром не надо. Мы сами госпросо клевать умеем, сами поем-щебечем. Расчухал, звяга?

– Сам-м зв-вяга! Сам-м-м!

– Ну, верещага. Вообще молчи, удод! – обиделся Подхомутников и внезапно поежился от страха.

С какого-то бодуна влетела в голову Лазарю история про метущего захаращенный двор писателя, которого ему напомнил говорящий скворец.

«Чем? Носом-клювом? Метлой? Наклоном головы? Укором глаз? Черт его знает! А только напоминает, стервец пернатый, этого дворника, и все!»

Тут память и подкинула: молодой Лазарь, еще студент, идет собственной персоной мимо памятника Герцену-перцену и вдруг видит, и вдруг слышит! Безбашенный этот писака, тряся в углу сквера метлой и по временам задирая ее выше головы, грозит вымести из Москвы всю ненужную писанину, всю хроно– и хренофрению: как сор, как листоблошек и мертвоедов, как двухвосток и гессенских мух, как журчалок и красноклопов бескрылых, как древогрызок и короедов, насквозь прогрызающих тела осенних, пахучих, с приятной желтинкой листьев!

Этого, с метлой, Лазарь из своей памяти вмиг удалил. И тут же услыхал заполошный перелив: как та юная велосипедистка, летящая под грузовик на дачном проселке, дикой трелью залился скворец!

Трелей Подхомутников не любил. И потому с легким сердцем продал скворца первому попавшемуся дуралею, отметив про себя шелковый шарф и невиданные фиолетовые штиблеты свалившегося, как снег на голову, покупателя.

* * *

Скворец был куплен Человеевым втридорога и за пазухой унесен домой, во 2-й Неопалимовский переулок.

Жизнь со скворцом внезапно увлекла холостого Человеева больше, чем попеременная жизнь с Таней, Яной-Изольдой и Павлой Кузьминишной, а также с госпожой Мумджиян, заместителем директора одного из лучших магазинов развесного чая в Москве на Мясницкой улице!

Володя ходил со скворцом на плече по застекленному портику старинного дома, где владел нехилой квартиркой с двумя эркерами, и наслаждался глинистым птичьим запахом, а также легкой плотностью скворцовых крыльев, когда тот их неожиданно раскрывал.

Иногда Человеев со скворцом дружелюбно беседовал. Особенно после тихо-запойных чтений в Российской исторической библиотеке.

– Да, я повеса, – говорил Володя, – прожига я, бульвардье, шалыган и голошмыга к тому ж. Но вообще-то – я книжный пьяница.

Скворец неопределенно отводил взгляд в сторону, но потом, словно бы спохватившись, красноклювой с желтыми заушьями головой согласно кивал.

– А скажи-ка ты мне, Христа ради, правда это, что скворцы – и мужики, и бабы одновременно?

– Непр-р-рафф… Непр-р-рафф… – захлебывался от горечи скворец.

– Так ты у нас мужик?

– Муж-жик, муж-жик… Не вер-рещага, не звяга…

– Значит, пули льют про скворцов, косые ряхи? А ты просто выбрал, что ты мужик, и ты стал мужиком?

– Стал-л, стал-л! Кос-сые р-ряхи, в конце концов…

– У меня характер странный, – жаловался Володя скворцу. – Русский-то он русский, но чего-то истинно русского ему вроде недостает. И главное, чую, не воспитать мне в себе это недостающее! Вот бы кого рядом для восполнения качеств поставить. Понимаешь ли ты меня, душа моя?

Скворец соскакивал на пол, шаркал лапкой, густо встряхивал крыльями.

– В общем, второй Володя мне нужен. Аlter ego. Ну, ты в латыни слабак… Словом сказать, нужен мне близнец духовный. Похожий на меня, но не я!

По временам, говоря со скворцом, Человеев, неукротимо любивший женщин, останавливался и задумывался. Нет, он не переставал обожать прекрасные, недостающие до создания идеального тела половинки! Но когда в бокалах страсти оседала ночная муть, вдруг наплывало на него чувство восторга и осязание какой-то сверхлюбви: то ли к нереально возвышенным женщинам, то ли – вообще без них…

– Ух, – говорил, возобновляя ходьбу, растревоженный мыслями повеса, – ух, Святик! Как бы это так сделать, чтобы любовь была не по расчету – чего в Москве теперь хоть отбавляй – и не так чтоб беспорядочно свободная. А была бы, как это?.. Истинной, святой и в то же время кипучей. Дико плотской, но и безумно духовной. Вот любишь ты бабу, одновременно любишь Космос и вечную жизнь, и в те же секунды стараешься доставить бабе неслыханное наслаждение. Словом, как говорили древние, – nuda veritas!

– Ой, да ну, да ну, да ну… – вдруг поволокло скворца в цыганщину.

– Нет, не так. Ты не понимаешь. И то и другое!

– Крутой лямур-р, гр-руповуха…

– Но тут я с тобой, Святик, не согласен! Едкую нежность цинизма – обожаю. Но, Святик, не настолько же!

– Я не Свят-тик, я майна. Майна, майна, кор-рм!

– Ты спой лучше. Или дразнилку скажи.

– Пут-тину слава. Пор-рох – дур-рак! Веч-чер. Засада. Дым и тр-рупак.

– Брось эти лозунги! Кто тебе только их в голову вбил? Креативщики, что ли? Лучше спой стихом. Как я тебя учил… Ну, не хочешь, я сам спою.

Человеев зашагал по галерее стремительней. Тело его наполнилось сотнями неболезненных иголок, и он, подобно скучающей без полетов птице, едва не взлетал над землей. То глядя на собственные, и до́ма не снимаемые штиблеты, то любуясь синью застекленного портика, замурлыкал он под нос любимое: «Каждая задрипанная лошадь головой кивает мне навстречу, для зверей приятель я хороший, каждый стих мой душу зверя ле…»

Звон разбитого стекла прервал песенку Человеева.

– Опять эти придурки! Ну, я им…

Дзета

После обеда, кое-как залепив разбитое окно армированной пленкой, Володя стал собираться в банк. Затем он решил отправиться в ночной клуб «Распутин». Сперва Человеев хотел взять священную майну с собой и так и пройти через весь Зубовский бульвар со скворцом на плече. Но передумал, оставил птицу дома: до вечера было далеко, и просто так таскать скворца по Москве не хотелось.

А вечером, на Зубовском, у входа в ночной клуб, Володю ждала неожиданность, или, как писали в исторических сочинениях, – реприманд.

– Человеев Владимигг Виктоггович? У меня к вам паггочка вопггосов. Я стаггший дознаватель Осадчая. Действую по поггучению межггайонной пггокуггатугы.

– Как вас зовут, мисс Осадчая?

– Это неважно. Пггосто – госпожа Осадчая.

– А все-таки?

– Ну, если так интеггесно – Дзета Львовна.

– Пойдемте в клуб, Дзетуля… Там пощебечем.

В ночном заведении народу было – не так чтобы. Если честно, до неприличия мало. Человеев уже с месяц клуб имени Григория Ефимовича не посещал, был малолюдством смущен, если не сказать раздосадован.

«Эротику, что ли, все скопом разлюбили?»

Блюдоносы были прежние, старший вышибала Ахирамов – до дрожи тот же: и кулачищи, и заклеенная пластырем переносица, и щеки буграми. Только вот улыбка у тайца Ахирамова была другая: не гаденькая, не изничтожающая, – сладкая, молодая!

Двигалась обслуга тоже как-то странно: приставным шагом и часто кланяясь. При этом услужающие вели себя намного сдержанней: на сцену, высившуюся в правом углу заведения, ломая шеи, не зазирали, матерщиной не сорили.

Володя огляделся: девочек – тоже пока ни одной.

«Это хорошо. А то вдруг дознавателю девочки не понравятся?»

– Ну, хватит по стоггонам глазеть! Отвечайте на вопггос, когда вас стаггший дознаватель спггашивает!

– А был вопрос?

– Ты чем слушаешь, Филя? Тебя спггосили: где птица?

Внезапно на высокий просцениум выперся бородатый парень в холщовой свитке, в аптечных слепо-синих очочках.

– Наш Распутин – не love mаshin! – крикнул козьим голосом бородатый. – Он есть о-отшень, о-отшень святой. Скоро вы услышите рэп-оперу. Етто будет действо из жизни велики русски старца, а не велики русски распутник!

Володя едва заметно скривил губы. Клуб «Распутин» ему нравился, но не слишком. Потому и дорогу сюда он стал потихоньку забывать. А тут – слепенькие очочки, обещание «священного действа» и вполне вероятное переписывание биографии старца Григория, о чем любивший историю Володя сразу же догадался. Для ночного клуба переписывание истории было делом неподъемным и, если уж правду сказать, – ни в какие ворота не лезло!

Человеев про себя чертыхнулся, потом неожиданно на весь зал крикнул:

– Черного кобеля – не отмоют и дембеля!

– А мы будем пробовать его отмывать! Ви должны узнать исторический правда, через нашу рэп-оперу. Ви… эээ… не должны верить в исторический ложь! – заблеял в ответ бородатый юноша.

– Знаешь что, бундес? Подслащать историю – это беспредел!

– Сейчас ви будете все как на духу узнавать! – раскрыл перед собой руки немецкий сторонник выправления биографий, а потом вдруг, словно изгоняя надоедливых ос, кипуче затряс бородой.

– Так вы имеете отношение к похищению священной майны? – звякнула голосом, как стальным браслетом, дознаватель Осадчая. – Или меня навели на ложный след? – уже тише, наклоняясь к Володе, спросила она.

– К похищению – нет, не имею.

– Пггедупггеждаю вас о даче ложных показаний.

– Вы хотели сказать, об ответственности за нее?

– Ну, об ответственности. Какой щепетильный! Так я повтоггю вопггос: что вам известно о похищении из зоопаггка птицы под научным названием, – дознаватель заглянула в бумажку, – «гггакула ггелигиоза»? Есть у вас пггедположения, где тепеггь может находиться эта птица?

– Вы будете смеяться, но я эту религиозную гракулу позавчера как раз купил. И теперь птица наверняка орет что есть мочи у меня дома.

– Вот как? – не веря в такую скорую удачу, Дзета подозрительно отстранилась. – Вот как? Значит, купили птицу у похитителей и пгги этом…

– Не думаю, что это были похитители. Продал мне скворчагу секретарь одного тихоумного Союза. И слупил, жаброног, втридорога. Но думаю, и к нему скворушка попал случайно.

– И вы утвеггждаете, что сквоггец тепеггь у вас дома?

– Утверждаю, детка, утверждаю.

– Тогда немедленно к вам!

– Не мог и мечтать, Дзетуля! Вы такая сдобная, такая миниатюрная, вы… Словом, вы мечта одинокого вечера!

– Подлец уголовный, – вполголоса огрызнулась Дзета и, позванивая драгоценностями, упругим танцевальным шагом пошла в гардеробную.

Уже покидая клуб, Володя услыхал новые рэп-откровения из жизни бесподобного старца:

– И явился ф туманни Петербурх сфятой старец. Дру-ту-ту-ту! Но не все етто сразу поняли. Друмс! Многие отшень опоздали етто понимать! И тогда старец, друмс-друмс, пошел на поклон к царю-батюшке и царице-матушке. Долго стоял он перед их покоями, согнувшись в поклоне. Начало уже светать, друмс-друмс, как внезапно мелкий отрок вышел к старцу.

– Йдем со мной, – сказал отрок, – я проведу тебя, дру-ту-ту, в царски покои.

– В покои? В царски? – отшень-отшень, до слез испугался сфятой старец… – Не могу я, друм-диди-рум, в покои. Не чист еще сердцем и телом!

– Так очищайся сей же час, – повелел отрок, и старец, винужденный бил снять рубаху, а затем и порты. И тогда, друмс-друмс, и тогда…

Рэп-сказочка про белого бычка взбурлила круче, сильней.

Дознаватель и повеса стремглав выбежали вон. Призрачным лошадиным потом и вдогон бледно-эротической гуашью сбрызнула их удаляющиеся фигурки мартовская московская ночь.

* * *

Володя умышленно водил госпожу Осадчую кругами.

По дороге он декламировал, пел, припадал на одно колено и подарил Дзете бережно вынутый из кармана складной фиолетовый цветок.

В Неопалимовском, в прихожей, заботливо раздевая дознавателя, Володя мурлыкал: «Я тебя обманывать не стану, залегла тревога в сердце мглистом…»

– Молчи, шагглатан, – прикладывала душистый пальчик к Володиным устам увлекаемая внезапным чувством Дзета, – и хватит мне тут блатной лиггики! Иначе я тебе статью за хулиганку пггипаяю…

– Ну и пусть…

– Где сквоггец? – выпутываясь из остатков одежды, ласково пытала Володю старший дознаватель.

– Да здесь он, здесь… Сейчас позову. Майна, майна, корм, – усадив дознавателя на себя верхом, поманил пустоту Человеев.

Скворец не отозвался.

– Ладно… Потом… Еще подсматггивать будет…

Через двадцать минут, туго затягивая пояс на белой навыпуск блузке, Дзета хозяйственно осмотрелась.

– Да на кухне он. Любит, знаешь, туда наведываться.

– Он у тебя что – летать ггазучился?

– А почему это? Летает. Но больше ему пешедралом нравится. Походкам важных лиц – но это между нами – он подражает. Еще птичьим и звериным походкам. То воробьиным шагом просеменит, то по-медвежьи прокосолапит, то вороной проковыляет. Но чаще – Путиным выступает. А один раз как Горбачев ноги в стороны здесь раскидывал. Сейчас увидишь!

Володя сходил на кухню. Ни там, ни в ванной скворца не было. Человеев влез под шкаф, сунул голову в стиральную машину. Пропал скворец с концами! Володя повернул голову, заметил в окне разодранную пленку…

– Надувала, хлюздун! – истерически крикнула Дзета. – Я тебя спггашиваю, где сквоггец! Паскудник, какой паскудник! Ты не знаешь, кого обманул, не знаешь, кого на дуггняк использовал…

Звончатая пощечина прозвучала едва ли не на весь Неопалимовский.

– Собиггайся, живо! Я тебя задеггживаю на тггое суток, – продолжала нахлестывать Володю по щекам любвеобильная Дзета, – у меня дома будешь аггест отбывать.

Володя сел на тахту, смахнул со щеки слезу. (Не от боли, не от стыда, от неожиданной разлуки со скворцом слеза набежала!)

– Украли… Через форточку… Ты это дело расследуй поскорей!

– Хватит тут вггать мне!

– Да пойми ты, Дзетуль! Никому я скворца не отдал бы. Мне не Гришка свято-беспутный нужен, – выходя из квартиры, убеждал дознавателя Володя, – скворец священный необходим! Понимаешь? Только птица по-настоящему священна. А человек – что? Человек – дрянцо…

Тлин

Священный скворец, в десятый раз украденный и перепроданный, угодил в театр случайно. И ведь не в какой-то театр погорелый, в театр Ионы Толстодухова, в «Театр Ласки и Насилия» угодил он!

Сами актеры называли детище Ионы по-другому: ТСТ. Полностью – «Театр смертной тени». И это при том, что во всех бумагах толстодуховский монстр значился как «Театр Клоунады и Перформанса».

А до попадания в театр со скворцом произошло вот что.

Братья Мазловы – Киша и Тиша – выследили-таки Володю с птицей! И после обеда, пользуясь безлюдьем 2-го Неопалимовского переулка, вытащили скворца через окно. Однако тут же, на месте, жутко разодрались, и скворец ушел гулять по Москве один.

Скворец шел на своих двоих и заливался велосипедной трелью.

Правда, вскоре трель оборвал: стал подражать игре тромбонов. Потом изобразил крики слонов.

Остерегаясь в людных местах кричать «Ура правителю!» и не желая в ответ на свое «Слава имперским вольностям!» услышать «Конец имперским мерзостям!», он дразнил народ соловьиным щекотом, переливал тихой иволгой, как из стакана в стакан, московский мартовский воздух.

На шее у скворца смешно болтался слюдяной новогодний пакетик с торчащим из него краешком розовой канцелярской бумаги. Пакетик прицепили птицелюбы-искусствоведы. Умеющему говорить, но, ясен пень, не умеющему читать скворцу этот пакетик добавлял отваги и стойкости.

В боковом скверике, у краснокирпичного, старой постройки здания скворец остановился: перевести дух, счистить с перьев грязь. Он прошел долгий путь и сильнее грязи был облеплен равнодушием обывателей, которые на идущую пешком и рычащую тромбонами птицу поглядывали косвенно или не глядели вовсе.

– И не такое видали! – словно бы хотели сказать, но отчего-то не говорили уставшие от всякой порхающей ерунды жители Москвы. – У нас тут каждый день родное правительство кенарями выщелкивает, биржа вороньим карком душу рвет, ЖКХ в печные трубы филином ухает…

Поразило скворца и почти полное отсутствие собак и вражески настроенных кошек. Хотя другие хвостатые близ складов и сосисочных отвратными красными глазками и мерцали. Но эти хвостатые скворца жутко боялись: стоило ему зашипеть змеюкой, как они замертво, с разорванными внутренностями, падали в канализацию и другие сточно-помойные места.

Отдохнув в скверике, вросшем в стену старинного купеческого здания, священный скворец уже хотел было перелететь ближе к окраинам – туда, где народ грубей, но и добрей, девушки бедней, но и сильно ласковей, где меньше суеты и больше простора для пения, неостановимо рвущегося наружу из нежной полости, именуемой нижней гортанью, в которой расположены птичьи голосовые связки, вместившие в себя тысячу беспокойств, тысячу ударов крови в минуту!

Тут Иона Толстодух – смелый перформатор и постановщик игр смертной тени, добавлявший к своей фамилии окончание «ов» только на афишах и в научных статьях, – скворца и заприметил.

Он бережно подхватил оторопевшую птицу под брюшко, бегом кинулся в здание театра, собрал всех находившихся в тот час актеров-дольщиков в зрительном зале, выперся на сцену и, хлопотливо ощупав скворца, как ощупывает хозяйка домашнюю курицу, перед тем как хохлатка снесет бледно-синюшное городское яйцо, произнес:

– К вам. С птицей! Непростая. Не какая-то – ptiza.ru. Птица-перформанс! «Жизнь и несвобода одинокой птицы в Москве, с шутовскими персонами, клоунадой и школьным гаерством», – так будет называться наш новый перформанс. Теперь-то наша комедийная храмина зазвучит на всю Москву! Стопудово! Хватайте и действуйте, челядинцы. – Иона выпустил скворца из рук, и тот, отряхнувшись, пошел в глубину пустой сцены.

– Мы не челядин-н-н-н… – загудели колоколами в темноватом зале, подсвеченном одним тощим рабочим фонарем, который горел высоко, под самой крышей и не высветлял ничего, кроме редкой и острой пыли, недовольные Ионой актеры.

– А как же перформанс по Сухово-Кобылину?

– Вместо Кобылина запускаем скворца, – отрезал Толстодухов, – я на секунду… – И удрал, хамло, за кулисы.

– Ком-медийная хр-р-рамина… Х-хватайте и д-действуйте, – повторила из глубин сцены ошеломленная птица.

– Ты глянь, говорящий!

– На Птичий бы рынок его сейчас.

– Думаешь, дадут цену?

– А то…

– У нас, прошу заметить, – ТЛИН, а не «Садовод» вьетнамский!

– Так-то оно так. Только театрик у нас какой-то зауженный, одни перформансы, а клоунад – раз-два и обчелся. И сцену зачем-то в фойе переместили. А фойе – на сцену. Неудобно же…

– Теперь полагается говорить не «фойе», а «променуар».

– Про что, про что?

– Ну, это прогулочный зал, Егорушка. Променуар – по-французски.

– А я вот не понимаю: чем зрителю до спектакля на голой сцене развлекаться? В фойе – кукуруза и кола, а здесь – щели в полу и опилки!

– Сказано вам: репетиция – на сцене, представление – в фойе. В этом новизна, в этом резкая неожиданность.

– Так-то оно так, но все же неудобно, душечка!

– Душечка – чеховское старье.

– Верно! Она – подушечка! Для Иониной собачки. Это поновей будет!

– Не сметь актрису так называть! Ей Ольга Леонардовна – мать родная… Чехов прабабку на коленях нянчил!

– Цыц, терпилы! Хватит лаяться. Толстодух знает, что делает!

Чуть повременив, скворец выступил из глубин сцены, подойдя к рампе, остановился, выхватил клювом из пакетика, надетого на его собственную шею, розовый листок. Листок у скворца отобрали, изучили.

Травести Суходольская произнесла бумажку вслух.

На одной стороне кем-то сердобольным было начертано: «Скворец священный, говорящий. Несъедобен!»

На другой: «Продажа бегемотов. Пишите: lopushnia.ru»

Труппа замерла в размышлении.

С кошкой в руках возвратился Иона. Та, простуженно мяукая, пыталась вырваться. Но перформатор держал зверя цепко. Он победно обвел взглядом тех немногих, кто еще не переметнулся в «Сатирикон» имени Райкина.

– Говорил ведь, найду жемчужное зерно. Утверждал ведь! – Иона величественно швырнул кошку на пол.

Мигом вспорхнул скворец, долбанул кошку в череп. Кошка, заорав, кинулась наутек.

– А вот и пролог к перформансу! Он фактически готов. Победил сильнейший. Но это только пролог прологов, челядинцы!

– Мы не челядин-н-н-н…

– Цыц!

Иона цыкнул вовремя. Как раз в это время снова заговорил скворец:

– Пролог пролог-гов! Конец концов-в! Они рядом! Майна, корм!

Иона бережно подхватил скворца под грудку, прижал к сердцу, потом, как папуас, потерся носом о птичий клюв и с криками «я сейчас!» снова побежал со сцены вон.

Дольщики-актеры почти разом звучно выдохнули и уже потянулись было к своим уборным, когда Иона, весело маша маленькой черной сумкой, вернулся. Вслед за ним, конфузливо поглаживая плешку, брел 1-й сценариус Митя Жоделет.

– Образ оброс скворцом! Пером и пухом оброс образ! Таким будет первое действие нашего мирового перформанса, – загудел Иона густо-шмелиным баском, – позвать сюда плотника и костюмеров. И цветоустановщика. Живо! Всех, кто не притворяется актером, кого сама жизнь в нашем государстве им сделала, – сюда!

Импровизация началась с тяжкой паузы, продолжилась чьим-то неприятным «охо-хо» и Митиным детским сопеньем. После двухминутного молчания Жоделет крупно, навзрыд, сморкнулся.

– Плачь, иудей, плачь! – стал подталкивать Митю к перформальной импровизации Иона. – Плачь, Жоделет, на реках вавилонских, плачь на Яузе, плачь на Лихоборке и на Чечере-реке! Плачь, Жоделет, в трубе вонючей и на подземных берегах укакашенной Неглинки!

– Я не иудей, – вдруг насупился Митя.

– А сегодня им станешь. Гей, кто там! Цирульника на сцену! Лишнее отсекать! Кудри завивать! Мировую скорбь выколупывать!

– Так цирульница уволилась.

– Добре… Если нету цирульника – это меняет направление нашей импровизации, – перформатор слегка запнулся, – я тут покумекаю, а вы пока темку ищите, – добавил он и присел на корточки.

Грузноватому Ионе на корточках было неудобно. Но он, упорствуя, продолжал сидеть, опираясь одной рукой о дощатый пол, а другой – почесывая острый пасторский нос, над которым нависла узкая прядь до синевы черных волос.

– Думай, не думай, а импровизнуть придется! – крикнул оживившийся после неудавшегося посвящения в иудеи Митя Жоделет. – Пьес-то сто́ящих нет как нет! Кто, кроме нас, режиссеров и актеров, сможет свежо, по-новому представить ласку и насилие современной Москвы?

– Свежоп-по! Свежоп-по!

– Да завяжите вы ему клюв веревкой! – Толстодух резво поднялся. – Быстро, без раздумий! Чему я вас три года учил? Делайте не думая! Делайте – в диалоге! – завертел он, как пропеллером, маленькой сумкой.

Артист Чадов, давно мечтавший о звании народного, а пока суд да дело, в бумагах пред фамилией ставивший простое и сильное – «артист из народа», – молча расстегнул ремень, стал, кряхтя, спускать узкие вельветовые штаны.

– Не та тема! Не так делать! – крикнул, сатанея, Толстодухов. – Федор Кузьмич, штаны позже! Штаны – в уборной!

– А вот я вот импровизировать отказываюсь. Лучше уж в Малый театр! Там отродясь никаких импровизаций дамам не предлагали.

– И с Богом, Валентина Васильевна, и с Богом!

– Иона! Голубь ты наш сизопузый…

– …и сизожопый.

– Я ж говорю: голубь ты наш, Иона! Так ты всех актеров на хрен разгонишь.

– И разгоню. И ни капли не жалко! Один останусь. Вот с ним и с ним!

Иона поочередно ткнул пальцем в сторону скворца и сценариуса.

– Дайте же нам тему, Иона Игоревич, – капризно выкривила губку травести Суходольская, в течение двадцати лет неостановимо переодевавшаяся на сцене и в других людных местах и теперь глазами и жестами сладко манившая к совместному переодеванию Митю Жоделета.

– Как же это так можно, чтобы самим выбирать темы? – заиграла баритоном гранд-кокет Пугина. – Я вне себя от восторга! Я тут, помимо карманов, должна еще душу задаром выворачивать? А фиг тебе, Иона! Заказ твой – импровиз мой!

– Даю тему: «Майдан в Москве».

– Мы не турки…

– Верно! Хватит нас тут словами турецкими стращать. У нас своего болота выше крыши!

– Добре, челядинцы. Даю другую тему: «Скворец в блокаду».

В зале что-то надломилось и мерзко хрустнуло. Повисла зловещая пауза.

– Мы на такую тему импровизировать несогласные. Ты, Иона, хлюст и мордоплюй!

– Ну просто – гусь лапчатый!

– Доставала.

– Жох…

– А пускай тебе канал «Слякоть» на такую темку импровизирует!

– Цыц, челядинцы! Фигурально выражаясь… Песни скворцов – подбадривали бойцов! Понимаете? Под-бад-ри-ва-ли! И вообще, вернемся к исходнику: образ оброс скворцом! Это главная находка на сегодня. А блокада – она потом, позже….

– Хватит здесь темнить! Вы просто нацист, Иона Игоревич!

– Побойтесь Бога, Элиночка! Вы такая молоденькая… Это же просто невероятно, чтобы вы хоть что-то в нацизме волокли. И потом. В искусстве все позволено! И как раз потому, что в жизни нашей нельзя ничего! Добре. Забыли войну, забыли блокаду. Другая тема, Элиночка…

– Ага. Он тебе сейчас такую темку меж ног всунет, хоть стой, хоть падай, – глухо протрубил из-за спин актеров кто-то невидимый. – «Однополый брак на передовой украинской армии» будет темка называться. Иона-то наш бжезикнутый!

– И однополый!

– Кто крикнул: однополый? Кто смел упомянуть про однополый фашизм? Дать немедленно свет!

Свет не включился. Грузноватый, коротко стриженный сзади, длинноволосый спереди Иона ловко сбежал со сцены в зал, стал стучать откидными сиденьями, шарить ногой под креслами.

– Убежал, мерзавец. Запеканкин это! Измененным голосом, ера, кричал. Но мы к нему еще вернемся на худсовете!

– Не маши звездой, Иона! Тебе про однополый фашизм послышалось.

– З-з-запекан! З-з-запекан! Не маши звез-здой!

Иона не спеша возвратился на сцену.

– Добре. Вы, я вижу, мало чего можете. Тогда… – Толстодухов крутнул разок-другой сумочку на пальце, – тогда… Нашел! Расселина! Давно пора окунуться в нее! Звукач: шорох шин и трамвайный звон! И сразу же – потаенный ропот у стен Кремля. А потом – треск земли, вой расселины…

– Звукач – уехамши. За дисками, грят, уехал. Кончились у него, грят, совсем диски. А еще – батареек семнадцать штук ему, грят, надо…

– Тогда начинает Жоделет. Стиховой всплеск про выдуманную мещанами расселину. За Жоделетом – грасьосо. Потом – серветта. Спиной, спиной ко мне разворачивайтесь, кривляки! Задо-ом – марш!

Повинуясь воле перформатора, актеры и 1-й сценариус пошли по кругу задом наперед. Не дожидаясь, пока вступит Жоделет, Иона сам загудел густым шмельком:

– Над расселиной слухи гадкие, мол, внизу там звери опасные. Мол, в расселине наши помыслы, наши замыслы и все прочее. Весь наш дрызг сердец, весь наш сор мозгов, треск штанов, трусов и прозрачных блуз там зачем-то, блин, сберегается…

– Большевизмом к нам устремляется!

– Путинизмом в причмок увлекается!

– С ельцинизмом раненько прощается!..

Середина сценического пола внезапно хрустнула, разломилась, частью встала ребром, частью ушла вниз. Из театральных глубин полыхнул белый, с лягушачьим отливом огонь. Некоторых актеров шатнуло назад, Тучкин и Белобокин рухнули вниз и там подозрительно затихли.

И почти сразу выставилось из разлома зеленое мурло с буйно колосящимися, словно бы обсыпанными муко́й, бакенбардами.

Многие ахнули, но Иона не растерялся:

– Тебе нас не развалить! Ты хэппенинг с перформансом до сих пор путаешь, Запеканкин! Слышали, как ты вчера орал: «Я покажу вам, кто тут главный перформист! Любую сцену провалю мигом…» Решил уесть нас машиной?

– Там мь… й… ертвые… – тихо екнул измазанный зеленкой машинист.

– Где мертвые? Никаких мертвецов у нас на театре не было и нет. Везде свежак, все живо, все в меру солоно! Брось, Запеканка, свои иллитераты!

– Они как умерли… – зеленое мурло с бурдастыми щеками скривилось до слез, – или умрут сейчас. Вроде дышат, а вроде мертвые! Может, кончину чуют…

– Ты мне тут Генрика Наибсена из себя корчить брось. Изыди, Запекан!

Бурдастое мурло исчезло.

Предварительная импровизация, необходимая для перехода к вечернему перформансу – то есть к преодолению барьеров между актером и зрителем, – продолжилась. Но как-то вяло. Артисты ТЛИНа перестали ходить задом наперед, часть из них подступила к разломившемуся театральному полу. Глотнув подпольной сырости и осмотрев двух сидящих внизу с закрытыми глазами товарищей по цеху, а также улегшегося на живот Запеканкина, актеры нехотя продолжили импровизацию:

– Говорят, в Москве овраг

Всех раззяв глотает, враг!

–  И бомжей в щелях прессует,

Растирая души в прах!

– Не жалеет даже птиц,

Их потомства, их яиц…

–  А посетив один дворец,

А петухом запел скворец!

–  Причем бурдастый тот петух

Ионе был первейший друг!

–  Запеканкин, Запеканкин,

Глянуть бы на твой изнанкин!

–  Что за байки, что за бред?

Вы актеры или нет?

–  Мы актеры, мы вахтеры,

Костюмеры, гвоздодеры,

Петушары, пердуны!

–  Дятлы, цапли, каплуны!..

–  Я придумал, все, ура!

Всем в расселину пора!

–  Не в расселине, а здесь,

Будем спать, глотая взвесь…

–  Спим, спим, спим.

–  Спам, спам, спам.

–  Бим. Бом.

–  Бам…

Убаюканные собственной импровизацией, актеры прямо на сцене, которая была им все-таки родней, чем грязноватый толстодуховский променуар, стали засыпать. Лица спящих заметно побелели, потом стали как белый с зеленцою гипс, веки схлопнулись, подбородки косо обвисли.

Захрапел тучный Чадов, засвистел носоглоткой, как будто туда вставили две крохотные дудочки, Митя Жоделет, ляснул себя по шее и звучно зевнул суфлер Булкин, даже инженю Суходольская, распрямив под щечкой крохотную ладошку, сладко выдохнула: «Ах!»

Один скворец не поддался всеобщему засору мозгов. Скрыто негодуя, он сперва тихо, а потом все громче стал покрикивать, стал будить гипсоголовое царство:

– Вставать пор-ра! Давно пор-ра! На траве дрова! На двор-ре – война!

Недовольные досрочным пробуждением, отряхивая мелкие частицы реквизита, резко сверкнувшие в пламени только сейчас зажженных ламп, морщась и припоминая сонную расселину, актеры начали подниматься.

– П… прогон состоялся! Свето-звуко-спектакль «Расселина сна» принят! – заикаясь от счастья, крикнул Иона. – Свято клянусь вам: завтра же мы этот звуковой клип двинем по максимальной таксе!..

Парад иллитератов. Велодриммер и незнакомцы

После предварительного перформанса, увенчанного кратким сном и досрочным пробуждением, скворца взял в оборот Митя Жоделет.

Толстодух к тому времени из театра отбыл, и мозгляковатый Митя, помогавший перформатору носить черную изящную сумочку и заведовавший выходом актеров на сцену, а кроме того, обожавший давать всем встречным-поперечным нелепые имена и прозвища, за что бывал нещадно лупцован, мигом почувствовал ширь в ушах.

– Масленая неделя через три дня кончается. Чего тут рассусоливать? Нужно наскоро клепануть клоунаду, – сладко взбурлил Жоделет, – и соединить ее с перформансом! Даже сюжетец есть: снег, Масленица, горелые блины и тонна мороженой клюквы, которую вываливают прямо на Триумфальной площади, к подножию… ммм… Идиота Полифемовича. И тут же, у подножия памятника, – парад иллитератов! Пройдут мимо товарища Маяковского вздохи и свисты, хрюки и пуки! Все иллитераты в подходящих костюмах, кое-кто – в париках! Свист – в костюме Жирика. Пук и хрюк в костюмах Порошенко и Тимошенко. Не хуже, чем у Ионы, получится. И не заругают: неделя ведь просто чудо, каждый день праздник! Сегодня – какой?

Митю слушал лишь один человек. И был этот человек очаровашкой!

Нежно-золотая завлит Слуквина, которую Витя запросто звал то Кириешкой, то Кирюлькой и которая на самом деле носила сладко-влажное имя Кирилла, чуть покривила вспухшие от толстодуховских речевок губки:

– Широкий четверг, – нехотя подсказала она, – потом тещины вечерки, потом золовкины посиделки. А в конце – Прощеное воскресенье… Вот возьму и прощу через три дня Иону! Или, к примеру, тебя, Митя.

– Меня-то зачем? Я тебя в темных углах не мял. Ладно, не отвлекайся. Стало быть, четверг. И притом – широкий… Вот! Все дело в ширине! Люди хотят разгула. Но одного разгула им мало. Все хотят к разгулу добавить что-нибудь еще, все чего-то ищут. Ну, положим, ищут они вечное счастье. Тут мы всем театром к зрителю и подступим, тут косное пространство меж ними и нами – разрушим! И скворец с нами. Его в клоунаду-перформанс обязательно вставить надо. А пока будет билеты перед спектаклем выдергивать. Из шапки. Золотой, золотой скворец нам достался!

Не вполне разделявшая страсть Жоделета к новациям, сладкоголосая Кирюленция, а по временам – Кирюндук и Кирлюндия, откинулась в кресле:

– Он же с пухоедами. Или блохастый.

Митя осмотрел скворца на предмет блох.

– Ничего я такого не вижу. Птица как птица.

– А укусит кого? Кого сто́ящего пухоед, спрашиваю, укусит? – Золотоволосая и златокожая, с округло-бархатистым личиком и тонким, чуть видимым, голубоватым изломом чудесно вздернутого носа, на том месте, где должна быть горбинка, Кирюленция от испуга даже зажмурилась. – Тогда пиши пропало! Тут уж не про пухоедов, про собственную задницу думать придется.

– Да не укусит, Кирюль. А пухоедов и блох – мы в коробочку и на выставку. Священные пухоеды под стеклом! Серебренникову – не снилось!

– Лучше штаны скворцу подобрать. Раз он на двух ногах и притом не летает, а ходит.

– Это, положим, верно. В полете штаны не нужны, а вот при ходьбе, – Митя поддернул серенькие свои брючки, – а вот при ходьбе… В общем, займись. Возьмешь из наших, кукольных. И давай мы этого скворца как-нибудь назовем… Ммм… Пусть будет – Рюрик!

– Смело как! Неожиданно! – Нежная Кирлюндия захлопала в ладоши.

– Или не так. Рюрик – старообразно. Пусть будет – Влад.

– Нет, не годится. Сразу Дракулой пахнуло.

– А как Дракула пахнет?

– Ну, не знаю. Наверное, сахарной кровью… Трупно и приторно пахнет, вот!

– Трупно и приторно? – удивился Митя. – Ладно, тогда сама придумай.

– А пускай будет – Велодриммер!

Удачно названного скворца решили сегодня же показать в променуаре, перед основным спектаклем. Вопросы скворцу по ходу показа должна была сквозь щелку задавать Кирилла. Суфлировать вызвался сам Жоделет…

Кончался широкий четверг.

Часа за полтора до спектакля всем вдруг стало тягостно. Гулкая пустота заполнила «Театр Ласки и Насилия» до краев! И хотя спектакль был еще далеко, за горами, – в прогулочный зал, по двое, по трое, стали выбегать актеры. Балаганными жестами они старались приободрить друг друга.

Ждали первого зрителя. Скворца держали на задней половине, в костюмерной, чтобы не расходовал силы зря.

Наконец Митя не выдержал, скакнул на улицу. Сперва Жоделет хотел прихватить с собой священную майну, но передумал, оставил в костюмерной: «А то и простудить скворца недолго. И тогда не дожить майне до кончика Масленицы, до сладостного Прощеного воскресенья!» – завертелось в голове у Жоделета что-то похожее на слова из будущей пьесы.

Тут – удача! В переулке безлюдном, в переулке изогнутом, сквозь бусенец дождя и снега, – внезапно три фигуры. Двое в камуфляже, один в плащ-палатке и бутафорской немецкой каске.

«Вот тебе, бабушка, и променуар с клоунадой! Актеры Театра Российской армии к нам пожаловали. И этот… заслуженный Пяткин с ними. Как выступают, как идут! Находчивей нас они оказались. Тут тебе и деловая прогулка, и натурный перформанс. А может, скрытой камерой их снимают?»

Потирая руки от предвкушения плодотворного сотрудничества, Митя двинул братьям-актерам навстречу.

Первый удар в лицо оказался хрустким, страшным. Второго Митя ждать не стал, кинулся наутек, но был пойман за хвост парадного фрака, только что, по случаю представления скворца публике, напяленного.

– Где птица, р-разбойник? – спросил, рокоча, заслуженный Пяткин.

– Как-кая птица?

– Скворец ученый где, спрашиваю? Мы за ним пол-Москвы по цыганской наводке оттопали. Здесь где-то он…

Митя был высоко поднят и болезненно обрушен наземь.

– Точно не знаю… В костюмерной или в гримерке у Чадова!

– Што за гримерка такая?

– Да ладно вам, товарищ Пяткин… Гримуборная же!

– Так, стало быть, тут вертеп, позорище?

– У нас – никаких позорищ! У нас театр – будь-будь. Умереть и не встать театр! Это только Иона его «Театром Ласки и Насилия» называет. А по бумагам – «Театр Клоунады и Перформанса»…

– Што за Иона такой? Ваньки Тревогина приятель? Отвечай, сквернавец!

– Никакого Тревогина у нас в труппе нет. Даже фамилии такой не слыхал, ей-бо…

– А птицу, птицу евонную кто сюда приманил?

– Скворца, я извиняюсь, Иона принес. Я ни при чем, непр-р-р…

– Ни при чем, говоришь? Как кличут?

– Митя Жоделет…

– Димитрий, плод земной… – Великан с клокастыми бровями, похожий на заслуженного Пяткина, сложил губы колечком, словно хотел выпустить изо рта дым или пламя, снова Митю поднял, подержал на весу сколько надо.

– Хы-а, – вдруг ни с того ни с сего осклабился другой артист, гололобый, похожий на турка, – а Поп, Грек, Чернавка и Гаер – они у вас тоже имеются?

– Веди в гримуборную, сквернавец…

Широкий четверг, вдруг страшно – до кровоподтека, до заплывших фиолетовой синевою глаз – вспух, а затем беззвучно лопнул.

Царство Тревогина

Володя Человеев пронзительно затосковал. Он сидел у Дзеты на дому, ничего не читал, ничего не смотрел, даже о русском характере и о его усилении перестал задумываться.

Так прошел день. Вечером, шелестя вискозными крыльями, прилетела Дзета. Рассказала о возмутительной пропаже удостоверения, о потерянных, а потом вновь обнаруженных следах говорящей птицы.

Ласки старшего дознавателя Володя принимал равнодушно. Дзета сердилась и плакала, но потом, сцепив зубы, снова и снова подступала к помутневшему от скорбей Человееву.

Но только в те минуты Володя дознавателя не видел, даже на ощупь не чувствовал! Тогда Дзета, смахнув слезу, сказала:

– А я тебе, подлец, обещанные копии пггинесла.

– Чего ж ты молчала? Давай их сюда!

– Фигушки. Только утггом. Утггом, как на таггелочке, пггиподнесу тебе еще одного истоггического уголовника: Ивана Тггевогина! А пока…

– Пока поесть бы.

– А ты пггиготовил? Ладно, пойдем, сожггешь ваггеники с вишнями. Я их в пггокугатуге, в буфете купила.

– В прокуратуре? Что-то есть перехотелось, – сглотнул слюну Володя и стал с омерзением раздеваться.

Утро настало не скоро. Дзета отбыла в свое грозно-пампушечное учреждение. Оставшись один, Человеев стал разбирать перепечатки, которые старший дознаватель приволокла из РГАДА.

Ярость и ненависть вдруг разом упали Человееву на плечи: Тревога, Тревогин! Вот кто был теперь важен, вот кто был теперь необходим!..

Час спустя Володя решил встряхнуться. Он начал ходить по Дзетиной квартире на руках, бросил, встал на ноги, крепко задумался. Еще раз вспоминал то, что вычитал про Офирское царство у князя Щербатова. Теперь княжеская книга показалась ему близорукой и прихлебательской.

– Военные поселения на манер Аракчеева, то, другое… А вот скворец не про княжеский, про иной Офир кричит! Про тот, который Ванька Тревога описал!

Человеев снова стал тасовать перепечатку следственного дела за номером 2630, сделанную Дзетой в Российском архиве древних актов.

Что это было за наслаждение – царство Тревогина! Чем-то близкое к современности, но намного более радостное, несказанное! Все больше воодушевляясь, Володя снова и снова перечитывал заголовок дела: «О малороссиянине Иване Тревогине, распускавшем о себе в Париже нелепые слухи и за то отданном в солдаты. При том бумаги его, из коих ясно, что он хотел основать Офирское царство на острове Борнео».

Воткнувшись в листки, Человеев стал выборочно, с короткими паузами, читать вслух: «…и переменил тот Ванька прозвище свое Тревога на Тревогин. Переехав из Харькова в Воронеж, а оттуда Санкт-Петербург, стал подавать прожекты. Издавая журнал «Парнасские ведомости», влез в долги. Не желая платить по долгам, покинул пределы империи. За кордоном сказками своими и трактатами стал смущать народец голландский, потом французский. За это и за ограбление ювелира мосье Вальмонта был заключен в тюремный замок, именуемый Бастилия. Пребывал в башне Базоньер, в камере за нумером 2…»

* * *

Башня слыла необитаемой. В ней, если не считать единственного узника, и впрямь никого не было.

В камере было душно. Однако из каменной щели тянуло свежестью дубрав. За рвами был сад! По тому саду-вертограду заключенный мысленно путешествовал. Отрадно и весело было глядеть на стриженых парижских собак, на господ с дамами. Сил оторвать мысленный взор от сада – не было.

А пришлось! Единственный находившийся в камере стул тягуче скрипнул. Следственный судья поморщился, устроился поудобней. Переводчик, переступая с ноги на ногу, повторил заданный судьей вопрос:

– …и продолжаете утверждать, что вы принц Иоаннийский?

– Утверждаю и награжу вас по-королевски, когда час подойдет.

Последние слова переводчик тлумачить не стал. Однако следственный судья по характерному жесту заключенного – пальцы, пересыпающие золотые луидоры, – их понял. Гримаса отвращения исказила тонкие, с чернинкой, губы судьи. Он получил королевский патент, он имеет достойное жалованье, обладает важными полномочиями! А этот русский самозванец, объявляющий себя то королем, то принцем, смеет ему здесь что-то обещать! Судья брезгливо приложил к губам кружевной платок, подарок премилой Зизи.

Переводчик, спеша загладить неприятную паузу, задал новый вопрос:

– Серебро в лавке мсье Вальмонта зачем же брали, коли средствами располагаете?

– Гонца снарядить в мое собственное королевство спешную надобность имел.

Следственный судья встал. Пустая болтовня томила его. Порожняя башня – наполняла гневом. Припомнился гуляющий по праздникам близ ворот Сент-Антуанского предместья, грозящий кулаками башням Бертодьер, Базоньер и шести прочим парижский люд. Следовало немедля передать государственного преступника Российской империи! Пускай там возятся.

– Merde, мerde. – Мясистой ладонью судья отстранил от лица спертый воздух и королевской поступью прошествовал к выходу из камеры № 2.

Переводчик на ходу оглянулся. Этот русский, которого, конечно же, следовало немедленно повесить на Гревской площади, интересовал его все больше. Неужто и впрямь есть на земле место, где каждый подданный свободней французского короля?

Большеголовый узник с розоватым лицом и сахарными, обметанными мельчайшей белой сыпью татарскими, вывернутыми наружу губами отрешенно улыбался. Не успели судья и переводчик выйти, как он стал мерно произносить только что пришедшие в голову строки:

Пою гониму жизнь нещастного Тревоги,

Который, проходя судьбы своей пороги,

Неоднократно был бедами окружен,

В темницу брошен и чуть жизни не лишен…

* * *

Володя Человеев взбил кончиками пальцев льняные волосы и продолжил чтение.

«…через некоторый промежуток времени, в сопровождении тайного агента господина Обрескова и французского инспектора полиции мосье Ланпре, доставлен был самозванец в Санкт-Петербург…»

«…а всеми вольностями и свободами, предоставляемыми Российской империей, тот Ванька Тревога продолжал пользоваться сполна. Перевели его из Петропавловской крепости в смирительный дом, где содержали строго, но с подобающим к его учености уважением…»

«Из трактатов, писанных Тревогиным, не все разделы имеют одинаковый вес, и лишь некоторые – настоящее обоснование… Писал Тревогин, между прочим, следующее: «Царство Офир учреждается для собрания в одно место всех наук, художеств и ремесел, для приведения оных в совершенство и для просвещения народов. Признается сменяемость правителей всех рангов…»

– Так у нас эту сменяемость и признали. По сорок девять лет сидят на теплых насестах в Москве и в Питере, ни годом меньше!

«Офирский кавалер не что иное есть, как только ученая особа, вступившая в Офирское царство из одного только к человеческому роду усердия и любви… А вольности офирские должны быть такие…»

Здесь Володя насторожился: как сумел Ванька угадать его собственные, человеевские, мысли? Но потом расслабился: «Эка невидаль. В определенные периоды истории всегда схожие мысли у людей возникают!..»

– Так, Володя, так, Ваня! – подбадривал Человеев себя и давно почившего летателя и фантазера Тревогина. – Из одной любви к роду человеческому нужно найти нам Офирское царство. Или лучше образовать его заново в пределах России. Именно царство! Только нового типа, что ли… Где не только по национальному признаку – в первую очередь по признаку личной обученности ремеслу и наукам соединялись бы! Где не было бы одного царя, а каждый – сам себе царь! Или даже Бог! Может ведь Бог по-серьезному, а не на словах, войти в каждого? И царь может. Каждый искусник – царь. Каждый творящий – маленький Бог. Федерация искусств! Республика царей! Не фотошоповцев, не выискивателей распродаж! Вот Новороссия не знает куда повернуть. Там бы для начала Офир и устроить!»

Здесь Володя понял: зарапортовался, наговорил лишнего.

«Эк куда хватил. Про Бога – сей же миг брось. И республикам не твое дело указывать. Вообще: конец утопиям! И антиутопиям тоже. Что-то новое в поворотах истории назревает! Неслыханное, небывалое… Эфиросфера, что ли, грядет?»

– Каждый сам себе царь! Искусство выше политики! Поэтический повеса сильней царя! – повторял уже вслух Человеев. – Это что ж за общество такое будет? Как его создавать? Трудненько? Еще как! Заманчиво? Нет слов! Выполнимо? Здесь – сорока по воде хвостом писала! Эх, перестать бы Ваньку госпреступником называть, простить бы навсегда. Заодно и Льва Николаевича! Только не простят, обсмеют, исказят, обгадят.

«Хорошо бы вслушаться в скворцовы бредни внимательней. Нехилые он чьи-то мысли повторяет, – снова увел голос внутрь себя Человеев, – но только где ты этого скворца возьмешь, если скворца украли?»

Володя набрал старшего дознавателя.

– Дзета, пас-скуда, ищи скворца! – брызнул он злостью. – Иначе съеду от тебя!

– Так я тебя на замок запеггла. Он, между пггочим, изнутгги не откггывается.

– Я через форточку, вниз по канату съеду!

Вертеп Ионы

Воблистый Голев был не просто чучельник, а чучельник «с левой резьбой», с прибабахом. Изготовляя чучела, он потом обрызгивал их слезами, мечтал оживить вновь.

– Из чучел в дальнейшем безупречные звери получиться могут, – говорил не однажды Голев пузенистому Ханадею, – смирные, ненадоедливые. А когда звери и птицы сразу живые – как-то норову в них многовато!

Ближе к вечеру, подвигав ушами-локаторами и подергав себя за красную, с вплетенными в нее жемчужными шариками бороду, Голев задумался о скелете и перьях скворца. Запах перьев с обеда витал близ его ноздрей: сладко-говняный, но и приятно-глинистый. Узнав от инженю Суходольской о том, что скворец попал в театр к Толстодухову, Голев разволновался.

– Ведь и косточек после Ионы не соберешь! Перышка малого, живоглот, не оставит! Сам живоглот, и театр его живоглотский! А я чучелку набью. Для утехи старшеклассникам. И назвать птицу можно будет как-то призывно: «чудесный рыловорот» или «священный страхоидол»…

Таксидермист позвонил в театр. Оттуда внаглую не ответили.

Мобилки Суходольской и Толстодухова тоже вдруг оказались вне зоны доступа. Тогда Голев самолично двинул в «Театр Клоунады и Перформанса», называемый промеж своих «Театром Ласки и Насилия».

Он зашел в ТЛИН со служебного входа, поднялся на второй этаж, раскрыл дверь бухгалтерии… То, что Голев увидел, превзошло его – надо сказать, весьма изощренные, – заглючки.

На полу лежали полтора трупа. На высоких стульях, рядом с трупом Чадова и полутрупом симпатичной бухгалтерши Гали, у которой была, по первому впечатлению, отнята нога, сидели актеры и заунывно твердили роли.

– Мы московский, мы школьный феатр! – завывали актеры на старинный лад. – Мы вам представим сейчас, кто мы есть, а пули лить не бу-удем…

– Я – Бомелий.

– Я – есть Девка-Чернавка.

– Я – Гаер.

– Я – Грек.

– И все мы в вертепе Ионы Толстодуха больше играть не станем!..

Школьный театр и полутрупы сладкой своей отвратностью Голева к себе на миг притянули. Но тут же, пятясь, он стал отступать к выходу.

– Куда, удавленник? Отвечай: для какой надобности сюды прибыл?

Обритый наголо, похожий на турка, с вислыми усами актер, в камзоле и в камуфляжной куртке поверх него, больно ухватил Голева за плечо.

– Да я тут…

– Говори, зачем явился, ухляк!

– И верно, Савва. Соглядатай, ухляк он! Кем-то, видать, послан…

– Да как вы сме… Я такс… Таксидермер я! – негодуя, приделал к своей профессии дурацкое окончание Голев.

– Говори ясней: кто ты есть? Или кончу тебя здесь, межеумок!

– Ну, это… Чучельник я.

– А по зубам, чучельник, не хо-хо? Ты как с разыскателями Тайной экспедиции при Правительствующем Сенате разговариваешь?

– «Рогатку» б ему на шею, Савва. Жаль, в расселине осталась.

– Так, говоришь, чучельник?

– Ну.

– А вот мы тебя сейчас выпотрошим и чучелой на позорище выставим!

– Ага, ага. Ну, я просто уделался. Чмошник и чепушило серьезного человека пугать вздумали. Резать я и сам умею. Надо чего – спрашивайте. А пугалки свои – в гузно себе засуньте!..

Тем временем за сценой (ни один зритель на новый перформанс так и не явился, покрутились студенты соседнего ГИТИСа, но и они быстро сгинули) Игнатий допрашивал раненого Жоделета.

– В Сад Зверей – ты за птицей ловцов посылал?

– Не я-я…

– Что еще говорил скворец? Государыню Екатерину бесчестил? Обер-секретаря господина Шешковского поминал?

– Про этих ни слова. Все про Путина кричал. Хвалил его. Видно, сдуру.

– Ты не ответил: откуда в захудалом позорище дорогая птица? Кто приманил?

– Иона у кого-то выиграл, – неожиданно сморозил Митя.

– Брехня, сердцем вижу.

– Да правду я говорю! В нарды он его и выиграл.

– Што за нарды такие?.. А ну покаж.

Зажимая платком рану на бедре, Митя с трудом поднялся.

Занялись нардами. Игнатий учился быстро. Только брови волохатые взлетали и опускались! Жоделет проиграл собственную, не бог весть какую, одежонку. Потом кружевную, просторную, давно вышедшую из моды рубаху отыграл назад. Проиграл, а потом снова отыграл синий, бархатный, в звездах и лунах, занавес «Театра Клоунады».

Игнатий проиграл камзол. Отыгрывать его не стал. Послал вернувшихся из бухгалтерии Савву и Акимку в костюмерную, в сторону, указанную Митей.

– Одежонку мне подберите сегодняшнюю. Да птицу, птицу ищите!

В пустом позорище Савва с Акимкой морщили носы и плевались. Висевшие по стенам изображения ласк, сопряженных с насилием, мытарили душу. Негодованию разыскателей не было конца. Раздражало их теперь все: повадка и разговор московитов, быстрота людских поступков и медлительность мыслей. Непрестанные звонки и песни, летевшие со всех концов Москвы. Полыхающие голубым пламечком говорящие ящики. Бабы, накрашенные так, что кожи не видно. Сюсюкающие и вертящие задами мужики, которых было множество и на улицах, и здесь, в вертепе…

А радовало одно: пока удавалось выдавать себя то за ряженых, то за актеришек погорелого театра. Но был и некий испуг: вдруг незримая стража дознается? Вдруг за самовольное вторжение в призрачное царство забьют в колодки?

В костюмерной было – не продохнуть: хоть топор вешай! Запах людского пота густо мешался с духом каменноугольной смолы. За рядами висящего на распялках тряпья Савва обнаружил мужика в кожаной шкуре…

Вернувшись в ТЛИН десять минут назад и лишь чуть разминувшись на входе с чучельником Голевым, пустой человек и бжезикнутый чмошник Иона так и не успел скинуть кожаный плащ. Не до плаща было. Следовало довершить неотложные дела! Толстодухов, не мешкая, ущипнул за плотный бочок Кирлюндию, затем наклонился и стукнул по клюву скворца, ужинавшего на полу мороженой клюквой.

– Ты понимаешь, что перформанс – это в первую очередь преодоление расстояния между телом и телом? – спросил он, чуть не падая на Кириллу.

– Здесь костюмерная, Иона Игоревич, а не общественный туалет!

– Вот и начнем с тобой костюмы мерить: я – Адамов, ты – Евин!

– Там, там! – Кирилла испуганно мотнула рукой в сторону променуара.

– Или лучше так: я в костюме, ты без костюма. Свежо, свежо будет!

– Да вы прислушайтесь, Иона Игоревич!

Иона нехотя прислушался. До костюмерной долетали одиночные вскрики.

– Опять жалкий хэппенинг вместо настоящего перформанса? Да я тебя за это… – Иона мигом расслабил ремень.

– Там бандиты старинные! Убивают, режут… – пролепетала Кирилла.

Иона вслушался внимательней. Гвалт из променуара долетел ясней. Вдруг, почти рядом с дверями костюмерной, зазвучали жесткие проволочные голоса. Кирилла, забыв про Иону и про скворца, влезла с ногами в продолговатый ящик, где были приготовлены костюмы для ломбарда, накрылась ими с головой. Иона спрятался в ряду занафталиненных, висевших до полу женских платьев.

Вошли двое. Толстодухов, одной рукой ухватившись за белый шелковый шарф, а другой пытаясь застегнуть ремень, отступил глубже.

Но его заметили сразу.

– Вот, шкурами с тобой желаю поменяться, – мечтательно сказал обритый наголо бандит, – шкуру свою давай сюда. Да прозвище скажи, небога…

– Толстодух, – впервые с гадливостью произнес собственную фамилию Иона, послушно скидывая кожаный, роскошный, отнюдь не турецкой выделки, плащ.

– А я – Савва Матвеич. Надо бы и твою собственную шкуру с тебя содрать. Жалобы тут на тебя приносят. Сказывают: довел вертеп до ручки! Но уж больно долго шкуру с тебя снимать. Ишь, шерстью зарос, кабан!

Савва подступил ближе, пошевелил негнущимся пальцем густую волосню, торчавшую из толстодуховского расстегнутого ворота.

Как те волнуемые ветром гибкие и молодые ветви осенних черных лесов, дрогнули волосы Ионы!

Толстодухов вжал голову в плечи. В кармане его трепыхнулся айфон.

Савва влез к Ионе в карман, покрутил блескучую игрушку в руках.

– Гляди, Акимка! Зеркальце для подглядывания, што ль? Так ты вертепщик или тоже соглядатай? – негромко спросил Савва. – Носопырку свою в чужие дела совать вздумал? А она, носопырка твоя, мне, к слову сказать, неприятное на память приводит: у Шешковского такая ж!

И взмахнул висельник выхваченным из кармана ножом.

Широкое лезвие резануло глаза смертельной стылостью. Иона похолодел. Неистраченные в суете жизни, немалые, а верней сказать, большие деньги, мертво лежащие в Сбербанке, враз сбили дыхание, вымотали нутро. Все, что он сделал как перформатор, – представилось мутным, жлобским. А вот мелкие дела – копание огорода в дачном поселке Хрипуново, прибивание скворечников к березам в глиняном, на куски растрескавшемся детстве, – наоборот, показались главнейшими.

Иона ткнулся головой в театральные платья. Они были солеными от актерских всхлипов и насморков, пахли дешевым мылом. Толстодухов даже попенял себе: «Загонял ты актрисок, Иона, как есть загонял…»

– Ассигнации давай, ежели есть. И подпояску кожаную выдергивай.

Иона вынул еврашки, вытащил из брюк ремень.

– А чтоб нюхальник свой в чужие дела не совал, мы его укоротим!

Нож сверкнул во второй раз, кончик Ионина носа, трепыхнув ноздрей, в невыносимой тишине смачно шлепнулся на линолеум. Савва вытер нож о полу куртки, спрятал в карман. Затем ухватил живой, шевелящийся кончик длинными узкогубыми щипцами, вынутыми из-за пазухи, придирчиво его осмотрел, зачем-то понюхал, откинул в сторону.

Кончик упал рядом, Иона, умываясь кровью, заурчал и сел на пол.

Савва и Акимка, сдернув с распялки мужской костюм громадного размера, брезгуя обрубленным кончиком, ушли.

Кирилла тихо выбралась из ящика, вздрагивая всем телом, отряхнулась, подхватила скворца, который, распластавшись на полу, вовремя изобразил из себя тряпку, а потому замечен бандитами не был, на бегу набрала «03» и, увернув птицу в первый попавшийся под руку платок, стремглав кинулась вон…

Савва с Акимкой вернулись к Игнатию.

Жоделет был теперь полугол, Игнатий – в какой-то рванине.

Доложили: скворца в костюмерной нет.

– Так на чердаке, так в подвалах ищите, ироды! – крикнул в сердцах Игнатий и неловко бросил кости.

Одна из костей вылетела за край доски.

– Повторить! – обрадовался неверному ходу, несмотря на рану, что-то сильно раздухарившийся Жоделет.

– Сказал – на горище лезьте! – Игнатий грозно привстал.

– На горе-горище лежит голенище, в том голенище деготь, леготь и смерть недалече, – вполголоса произнес Савва, но ослушаться Игнатия не посмел.

Савва и Акимка ушли. Игра в нарды продолжилась.

* * *

Златокожая Кирилла бежала со скворцом, укутанным в серый, изукрашенный рябиновыми бусинами павловопосадский платок, уже минут двадцать пять, если не все тридцать.

Справа осталась консерватория с притаившимся на крыше громадным пулеметом (так представлял себе архитектурное обновление старинного здания живший в стороне от музыкальных новаций Жоделет).

Мелькнул желто-конюшенный Манеж. Оборвался, как сердце, до краев наполненное грустной лаской, Китайгородский проезд. Вдалеке, сквозь дымку, заструились места любимейшие: Замоскворечье, Нагатинская пойма, Коломенское… Правда, до родной Каширки было еще ох как далеко.

Да и не пускало туда что-то! Кирилла резко развернулась, сдала назад, нырнула в метро, решила ехать к деду, в Черниговский неближний скит.

Настоящее пыточное, а не сладенькое театральное насилие толкало Кириллу на север и на север, в дальнее Подмосковье, на пространную равнину, изрезанную узкими реками, изрытую глубокими пещерами, где можно было укрыться от Ионы с его грузным пузом, от Саввы с Акимкой с их ножами и пыточными узкогубыми щипцами!

То, что произошло полчаса назад в «Театре Клоунады и Перформанса», было страшно вспоминать и невозможно забыть.

Никак не получалось выдернуть из сознания проволочные голоса людей, загримированных под актеров, долетавшие до костюмерной, где Кирилла кормила скворца, а Иона приставал и щипался. Донимало также чуть более раннее бормотание двух среднеприятных костюмерш, ворковавших за дверью, пока не явились Савва с Акимкой:

– Сизые, сизые кишки у сердешного были! И обмотали ведь, урки, вокруг языка! Как ухитрились – не пойму! Это я про Чадова…

– Да видела я! Жоделету ногу проткнули, нос помидоркой расквасили!

Голоса, бубнившие близ двери, вдруг смолкли. Раздались другие: резкие, заржавленные. Немея от страха в ящике, набитом рваными камзолами и вытертыми до дыр фраками, Кирилла прильнула глазом к щели: искала забытого в спешке скворца, но того нигде видно не было.

Через минуту двое в камуфляже, которых все сперва приняли за актеров Театра Российской армии, вошли в костюмерную. И сразу подступили к Ионе.

– Ты глянь на него, Савва! – крикнул один из бандитов.

– Вижу, Акимка! Ну, мы этому штопальщику позорищ, мы этому херу моржовому…

Кирилла тут же заткнула уши пальчиками.

Как только уши были заткнуты – обострились запахи. Безбородый Акимка, пахнущий речной, илистой рыбой, противно скалился, делал Савве знаки, и пакостный этот Савва, от которого густо несло дегтярным мылом, ни секунды не думая, обрубил Ионе, так не вовремя вернувшемуся в театр, кончик носа. Кончик шлепнулся на линолеум, и тонкий запах вовсе не сахарной, как у Дракулы, а живой, соленой крови невидимыми струйками разбрызнулся по костюмерной. Савва, нагнувшись, подхватил кончик за дрогнувшую ноздрю узкогубыми щипцами, понюхал его.

Запах Савве не понравился, и ноздря снова шлепнулась на пол.

Кончик носа и на полу продолжал противно трепыхаться, запах его становился солоней, горше, кровь на крылышке ноздри – темней и темней!

Иону, еще пять минут назад глубоко презираемого, стало жаль…

Уже в метро Кирилла внезапно остановилась: ей показалось, скворец тихо пискнул. Подойдя к подземной скульптуре и обернувшись к вестибюлю спиной, Кирилла развязала узел на сером павловопосадском платке:

– Ц-ц-ц… Не отдавай р-р-реям!

– Каким реям, – растерялась Кирилла… – Может, евреям?

– Не евр-реям, не евр-реям! – забеспокоился, даже забился в легких судорогах скворец. – Канцеляреям на перья! Канцеляр секретар-реям!

– Господи, что за муть! Какие канцеляре́и? Даже птица от нашей жизни ума рехнулась. – Кирилла, охнув, бережно затянула платок узлом.

Имперские вольности

Имперские вольности представлялись теперь Человееву по-иному.

То виделись они ему сахарной горой, которую обтекает молочная река, а в реке – кораблик, и на парусе задиристый профиль императора Павла. То, мнилось, хранятся вольности в подземелье, в огромном сейфе, под семью замками. Иногда вольности, без всяких причин, представлялись сброшенным сарафаном и женской пробежкой нагишом по краю теплого моря…

Совсем по-иному представлялись имперские вольности условно-виртуальному человеевскому приятелю Ивану Тревогину.

Тревога наблюдал вольности только в земле Офир! Иногда – в Голкондском царстве. Гористые эти земли были расположены частью в Российской империи, частью на острове Борнео, а частью незнамо где.

Виделась Тревоге возня павлинов и пав, слышались радостные крики скворцов-хитрецов. Рисовались цари, бьющие поклоны перед подданными, и подданные, одетые на лейденский университетский манер, да к тому ж выученные алгебре и философским наукам.

Подданные двигались угловато, руками-ногами сучили дергано, как те набитые древесным опилом, умышленно состаренные и оттого приязненные еще не умершему тревогинскому сердцу «чердачные» куклы.

– А цари ничего себе, справные. Особенно этот, в бараньей шапке. Ну, который «государь над казаками», – добавлял за Ваньку чутко вслушивавшийся в чужие мысли повеса с льняными волосами.

Чем больше Володя читал документов, тем сильней хотелось ему поговорить с Тревогой, минуя трактаты и следственные дела, просто так, по-приятельски. Общение затруднялось тем, что условный человеевский собеседник был лишен объема и веса. И хотя Дзета приволокла из РГАДА еще и перекопированный тревогинский автопортрет, Володе страшно хотелось скульптурного вида и телесного наполнения!

«Не верю я этому автопортрету. Ванька был выдумщик и себя, без сомнения, приукрасил. Хотя полностью переменить облик на листе, разумеется, не мог. Вот и вышел автопортрет с чудинкой: несоразмерно большая голова, взбитый по-моцартовски парик. От неумения рисовать – слишком маленький левый глаз, руки коротковаты, плечи по-детски узкие. И ноги Ванька упрятал. А вот пуговицы – те прямо в глаза лезут!»

Пуговицы, это Володя знал точно, говорят о человеке куда больше, чем глаза!

– Большие пуговицы – большие амбиции. Мелкие пуговицы – и потребности души мелкие, – распределял носителей пуговиц Человеев.

Пуговицы тревогинские были огромны!..

Сонными вечерами Володя выскакивал на лестничную клетку и, таясь от жителей Дзетиного подъезда, рисовал цветными мелками на стене профиль уроженца Изюмской провинции, а позже питерского издателя и прожектера Ивана Тревоги. Только вот профиль тревогинский всегда выходил похожим на профиль Зиновия Богдана Хмельницкого: нос острился, кончик его чуть загибался, отрастали усы, губы делались уже, строже!

Исправлять этого Володя не хотел.

После мелков переходил он к созданию словесно-пластического образа. Найдя в запасниках у Дзеты четыре коробки пластилина и вынув из визитницы с десяток карточек, Володя вылеплял части тела и клал рядом с ними – как в музее – таблички с надписями. Завершив изготовление тела, таблички располагал в ряд, чтобы связался текст.

Образ «Тревоги в таблицах» выходил вполне историческим, но сам пластилиновый индивид ни правдивого облика, ни людского запаха не имел.

Это беспокоило.

Была и другая незадача: Володя на Ваньку негодовал, гнал его от себя, называл то прощелыгой, то несуразным малороссом. Но и любил Тревогу с каждым часом сильней, и высвобождал ему рядом с собой все больше места!

– Мысли тревогинские – есть отблеск тайной действительности. Той, которую я себе и вообразить боюсь, – жаловался вслух Володя, – но теперь я с этой тягой к уловлению тайных отблесков не расстанусь. Хватит того, что предки мои влечение к ним утратили!

Володя резко сминал куски пластилина в один ком, потом руки-ноги бережно разъединял и продолжал удивляться собственным мыслям.

– Жалко, скворца нет! Он бы своими повторялками куда надо направил. Потому как сбился я. А сбился – возник вопрос: что ж это, русский без малоросса теперь и шагу ступить не может?

– Получается, что так, – отвечал за Володю пластилиновый Тревогин.

– Но ведь малороссияне, теперешние украинцы, они разные бывают?

– Еще какие разные. – Пластилиновый Тревогин резко, как в обморок, случившийся от помрачения ума, падал в коробочку.

Однако, вмиг Володей подхваченный, снова вставал на ноги, вел свое:

– Ты, Человеев, всем этим украм, всем этим лемкам и бойкам, которые когда-то породнились с оттесненными в Карпаты германцами, не верь!

– Я и не верю, – смущался Володя, – правда, выхвалял дней пять назад в корчме «Тарас Бульба» один усач вольности украинские…

Но вот про то, как, дивясь самому себе, соглашался он с обходительным жителем Коломыи, который говорил со швабским акцентом и превозносил новые украинские вольности до небес, Володя не сказал ни слова.

– Ты не германским верховинцам, ты слобожанам и запорожцам, а также тем, кто южнее их, верь! И не смей думать: раз Тревога на скорую руку тобой вылеплен, так он никуда не годен, – возмущался Ванька, – я тебе и пластилиновый сгожусь. Уж точно помехой не стану, лучше, ярче тебя сделаю. А ты как образ мой из пластилина до последнего ноготка вылепишь – повтори его из сахара! Крупную сахарную голову найди и фигурку мою выточи. А потом фигурку схрумкай! И не запивай ничем. Сразу в инобытие впадешь, воздушным и прозрачным станешь. Бедней станешь, а свободней!

– Какое там инобытие! Сахарную голову схрумкаю – гипергликемия случится… И про бедность со свободой ты чушь городишь! – серчал Человеев. – Смотри, какая Россия богатая. И сам я тоже не бедный.

– Кто ж спорит, Россия богатая, Россия широкая. Но что-то ею словно бы утеряно! Ширь есть, сила есть, даже ум наблюдается. Только вот усредниловки много. И грубиянства. Великая и страшная теперь Россия!

– Великая – да. А страх украи́н – проще говоря, окраин, – он скоро кончится. Страх ведь всегда сменяется надеждой. Правда, некоторые одним только страхом и живут, его одного и жаждут… Но ты мне подозрителен становишься. Как человек наших дней говоришь. Я не дознаватель, но ты ведь помер давно, Тревогин!

– Тело умерло, дух жив. Ты вот что пойми: дух тревогинский, он сильно дополняет дух человеевский! Дух мой в тебя влетел, с твоим духом сроднился, и растет, и крепнет. И хорошо этому духу в тебе! Только два бугорка неприятных у тебя внутри наблюдаются: гроболепие и раболюбие.

– Врешь! Именно дух нераболепия уже три столетия во мне бушует!

– Ты не расслышал: я про гроболепие и раболюбие говорил. Но все одно: если б не укокошил русский человек немилосердием и покорностью всему чужеземному часть собственной души, подобно тому, как укокошил императора Павла его сын, – стал бы крепче, радостней!

– Выдумщик ты, Тревогин.

– А ничуть. И потому возьмусь-ка я тебя в Офирскую землю доставить. – Ванька внезапно, как та изнервленная или утратившая тонус шейных мышц ночная птица, закинул голову вверх.

– Уничтожить меня в этой земле собрался?

– Думай как знаешь.

– Как же ты меня в Офир доставишь, когда весу в тебе тридцать грамм?

– Сила незримого – мощней силы зримого. Власть сокрытого – могущественней власти явленного! Я тебя в походе в призрачном состоянии сопровождать буду, надо – в спину подтолкну, надо – под зад коленом наподдам.

– Ага. Загонишь меня за Можай, а сам сахарком малоросским истаешь.

– Чем препираться, лучше найди скворца. Слишком долго он в расселине обретался. И только на день-другой в Офирское царство слетал. Я истаю – скворец останется. Триста раз, что надо повторит. Птица священная, врать не станет. Шешковский Степан Иванович за скворца этого теперь всю свою Тайную экспедицию отдал бы!

– Шешковского, поди, давно и косточки истлели…

– Так-то оно так, а только дух Шешковского у вас и поныне обретается. Ты листки из моего дела внимательно читал?

– Листки серьезные.

– Серьезные, да не во всем. Я и приврать, и пошутковать был мастер. Карикатуры на сановников малевал, пасквили сочинял, бывало. Я шутник, но не остолоп! Ты думаешь, я по-настоящему выложил, где земля Офир простирается? Сказал первое попавшееся – про остров Борнео, про Голкондское, да про Иоаннийское царство, все и поверили. И матушка-государыня, и докучные французы, что в башне Базиньер держали… Один Степан Иванович не поверил. Шешковский – не куль с мякиной! Понял: Офирское царство не там, где я его в записках обозначил. А там, где оно и возникло: во мне самом! Шешковский – катюга, палач, но голова у него хорошо ворочала. Других истязал – сам умнел. И дело вершил нужное…

– Это ты про что?

– А это я про пытки. Не каждый человек сам себя с пристрастием пытать станет. Вот Шешковский и помогал многим спросить с себя как следует. Без нешуточного спросу – пути настоящего нет!

– Изуверство, средневековье.

– Согласен. А только разнежился в комфортах человек. И тогда был разнежен, а сейчас – подавно. Себе потакает. С себя не спрашивает. Скоро весь мир изведет под корень. И при этом будет приговаривать: «Все хорошо, все путем! Какой я есть – такой хорош, не сметь меня улучшать!»

– Как же нам с тобой теперь существовать, Тревога? Без тебя скучно, с тобой страшновато…

– А как я и сказал: рядом, по принципу дополнительности характеров. Они, наши характеры, русский и малоросский, и порознь – не обсевки в поле! А сложить вместе – горы перевернут.

– Ты, Тревога, из неустройств моих выскочил. Птица любимая пропала. Дзета – до бескрайности утомила. Вот ты и явился их заменить. Как теперь говорят: восполнить и компенсировать. Я чего-то не догоняю – вот ты мозгом моим мне и послан. Чтоб не повесничал, не колобродил!

– А колобродь ты себе на здоровье! Колоброды нас, прожектеров, ох как понимают. Не то что чинодралы всякие. Не будь русского колобродства, я б из Европ в Россию ни за какие коврижки не вернулся.

– Тебя насильно в Питер вывезли! В Петропавловке и в смирительном доме держали, потом в Тобольск запроторили!

– Не пожелай я того сам – не привезли б. Я, может, хотел мученья претерпеть, чтоб дух укрепить, и укрепленным духом к тебе как к человеку, а не как к собаке, явиться. Мне в юности на псарне, зарывшись в солому, спать доводилось. Собак человечьих – нюхом чую. И тебя нюхом вынюхал: ты не собака, Человеев!

– Что-то ты подозрительно в пользу России заговорил.

– Так ведь Россия любого, кто в ней достаточно пожил, на свою сторону перетянет. Так было и так всегда будет.

– Найду-ка я лучше скворца, с ним поговорю. Скворец – он живой, сегодняшний. Не то что ты: пердеж и плесень! Да еще, наверное, провокатор, на современных укров втихаря работаешь…

– Зря себя заводишь. А скворец – он и впрямь живой, теперешний. Но ведь скворец мною выучен. Может, и не этот самый, а другой, который научил третьего, третий – четвертого, четвертый – пятого. Так линия говорящих скворцов до вас без всяких проводов и дотянулась. Ты другое смекни: скворец обучен как надо. Ни историческое прошлое, ни историческое будущее, как это у них и у вас повсеместно принято, не перевирает!

– История – Бог с ней. Характеры меня волнуют! В первую голову твой и мой. Из чисто русского и чисто украинского сделались они разноперыми, пестрят вкрапленьями. Я не против чужого, когда оно усваивается как родное. А тут… Англосаксонские камни в печени. Геморрой швабский сам знаешь где. Польская шелуха все губы порвала. C чужим-то как?

– Чужое – оно и правда лишнее. Так ты – прочисти характер. Только бережно. Все чужое подряд не выкидывай. От него, попутно замечу, полные кладовые прибытка.

– Ты сам, Тревога, в конечном счете, чего хочешь?

– Новых вольностей имперских!

– Ну, учудил…

– Сам час назад про них думал, сам теперь отказываешься.

– Я думал про вольности царские. Про то, что – всяк сам себе царь. Думал, кстати, про себя, не вслух. Ну а помыслы, сам знаешь, к делу не пришьешь.

– На безмене вечности внутренние помыслы – весомей высказанного будут. А новые имперские вольности, они Россию еще ждут впереди!

– А Украйну?

– Этого не знаю. При мне там все по-другому было.

– Зато я знаю! Там думают: империя и вольность – несовместимы! А я думаю – империя и царство противоположны!

– Все это тонкости. Лишние они сегодня…

– Ну, ты же сам если не умом, то на слух должен чувствовать: одно дело царь между царями! Другое – император, то есть – повелевающий всеми.

– Я и сам одно время так думал. Но по дороге из Франции мнение свое изменил. И царь между царями, и император – подданные Великого Простора! Вся суть в громадных пространствах. Простор – есть воля! Воля – есть простор! Вольность России – в просторе великом. И свобода там же. Простор уничтожает любую несвободу… А еще новая вольность имперская в том, чтобы, свободно перемещаясь в пределах великого пространства, забывать про время. Помнишь про время – и ты раб, ты не ощущаешь пространства. Ощущаешь пространство – и время тебе ни к чему! Да они и сами по себе скоро не нужны будут – времена. Есть пространство – оно перемелет время, сделает хронологию маловажной! Вот я время забыл и чувствую: я теперь не Роланд Инфортьюне, не Роланд Несчастливый, каким когда-то назвался, – чувствую себя уединенным и вечным мечтателем Сибири!

– Ишь, куда тебя занесло. Песни о пространстве поешь, а где в этом пространстве Офир спрятан – тут молчок.

– Тебе скажи – так ты не поверишь.

– Говори, шпек, говори, засланец, где царство Офир? Сомну в комок!

– Тут, недалече. По границе расположено…

– Это где же? В Крыму? Может, в Святых Горах?

– Может, и близ Святых Гор Офир когда-нибудь вспыхнет. Может, от Слобожанщины до самого Азова протянется. Но я хотел другое сказать: по границе разума царство Офир расположено! Однако, – спохватился Тревога, – кто прежде срока много узнает, раньше помрет, чем состарится. Ты сахарную голову крупную купи и болвана сахарного успей выточить, пока Дзета тебя не упекла куда подальше!

Ванька Тревога истаял.

Вместе с ним исчез и тревогинский автопортрет. Но пластилиновый человек тот остался. Еще остался сладко-пекучий вкус колотого сахара во рту…

Сахарный Тревога сильно менял дело!

Вдруг увиделось: стоит Ванька в музее Московского Кремля, на подставочке – сахарная голова отсвечивает, губы томно сверкают. И подходит к нему воробьиным шагом – до смешного мелким, предательским – средневысокий чин в синеньком блейзере и как бы про себя гундосит:

– Голову – вижу. Большая голова, мозговитая. Ясен пень, из сахара ведь! Таким образом, и мозг услажден, и душа, как говорят, искрится. А вот ручки и ножки… Что ж это вы, господин Человеев, ручки такие крохотные вырезали? Сахару, что ль, пожалели? И ножки – совсем не в дугу. Вы законы искусства вообще-то осознаете? А табличка? Что за табличка под болваном сахарным, я вас спрашиваю? «Искал правду, нашел Тобольск». Ну, написали хотя б: «Искал иное царство, попал в Тобольское наместничество!»

Глянул Володя и ахнул.

Стоит Ванька Тревога на возвышенном и почетном месте. Только ножки у него и впрямь малокрошечные. А ручки – одни кисти: ни локтя, ни предплечья. И в голове что-то мягко бурлит, будто сироп варится.

– Искаженным у вас образ Тревогина вышел. И учение тревогинское про Офир зря вы здесь пропагандируете. Не творческое воображение – чинопочитание и сословность все вокруг выправят. Так вы или немедля преобразите болвана сахарного, или тащите его отсюда вон!

Тут Володя сахарного Тревогу подхватил, кинулся вниз, в точильные мастерские. Но по дороге уронил Ваньку! Сахарная голова откололась, запрыгала, грохоча, по музейным ступеням вниз, вниз…

И сразу – смех. Смеялся Тревогин: не сахарный, тонкотелесный!

– Теперь понял? Я ведь с умыслом тебя заставил кумира из сахара вырезать. Знал: кумир сахарный расколется – ты прозреешь. И соображать начнешь, в чем причина нынешнего интереса к летателю Тревогину!..

Человеев встряхнулся, вскочил со стула, кинулся на Дзетин балкон.

Прикидывая возможности, глянул с четвертого вниз. Спуститься, не переломав ног, в общем, было можно. Вернувшись в комнаты, проверил ключи, кредитку и, обув свои знаменитые сиреневые штиблеты, теперь уже медленно и осторожно ступил на балкон.

Говорящие птицы, мычащие люди

Вавила Ханадей ехал в Дом Правительства жаловаться на жизнь. Порицать чужие пороки и выхвалять собственные достоинства, напоминать о разнице между людьми и птицами, а главное – о болезненном состоянии нетрудовой части российского населения говорить он ехал!

В Доме Правительства, в финансово-экономическом секторе, или, как втихаря его звал Вавила, в Исправдоме – с ним поговорили любезно, но и по всей строгости закона.

– Как же ты это так мог, Вавилон Ильич?

– А что я? Я ничего…

– Так ведь ты у себя, сообщают, скворца говорящего прячешь. Птицу дорогую, птицу финансово подотчетную. И птица эта, нам докладывают, всякие дерзости произносит! К примеру, про Офирское царство. Словом, околесицу турусит… Тупому ясно: говорит птица именно то, чего не смеют публично высказать люди, которые ей потихоньку все это внушают. Теперь понимаешь, как ты не прав, Вавилон?

– Понимаю. Осознаю. Только нет у меня больше скворца. Нету-у!

– Куда ж это он подевался?

– В карты его продул.

– Так-так-так.

– Простите! Не повторится! Помогите найти, сам дико мучаюсь! – Пузенистый Ханадей промокнул рыжеватые залысины всеми десятью пальцами, потом стряхнул оставшиеся капли пота на пол. Однако пот на ханадеевских пальцах все равно остался, и Вавила по-тихому обтер пальцы о полосатый пиджак. – Только один вопрос птице задам и сразу возвращу на пользу государству! Дворец для священной майны в зоопарке выстрою!

– Зачем же в зоопарке дворцы строить? Там и без того с метрами туго. Дворцы для птиц в других местах строить нужно. И чтоб в тех дворцах, в щебете и звоне, совместно с птицами серьезные финансовые личности могли отдыхать! Особенно те, кто потерпел по службе. А то ведь даже голову таким потерпевшим негде преклонить бывает. Ты об этом, Вавилон, подумал? Ну а в новом дворце и сады висячие могут появиться, и священному скворцу – ореол славы. Пускай себе про Офир в наших садах поет!

– Пока сады отрастут – век наш кончится, – вырвалось у Ханадея.

– А не тоскуй ты так безмерно, Вавилон.

– Что это вы все – Вавилон да Вавилон… Вавила я!

– Что Вавилон, что Вавила – одна пустая сила. А насчет нового сада вот что: мы деревья из Аптекарского огорода повыдергаем – и в новую почву! Там, в Аптекарском, их многовато на пятачке. А у нас будет еще одно крутое Сколково, только ботаническое… Так что не унывай!

– Я и не унываю, только мучаюсь страшно.

– Мучиться не стоит. И ерундить – тоже. А то мы можем подумать: не смыслит Вавила в строительстве дворцов ни уха, ни рыла.

– Да вы лучше послушайте, что скворец говорит! Может, и во дворцы свои брать его не захотите. Я запись принес.

– А не нужна нам твоя запись, мы и так все знаем.

– Знаете, да не все! Хоть на минуту, да включу!

И залился велосипедной трелью, а потом заговорил священный скворец: «Правит-тель медлит. Конец концов – близок! Имперских вольностей – всем! Каждый – цар-рь! Финансовых кровососов – на мус-сорку! Ип-потека! Расселина! Р-реституция! Петушар-ры, все петушар-ры!»

– Ты что за пленку приволок, дурак! Это же полный нафталин, лихие 90-е! Сам пропах и кабинет нам провонял! У нас теперь все другое, без всякой упырятины. А ну, вали отсэда со своими трелями!

* * *

Говорящие птицы были страстью ученого Торубарова. Поэтому как только он узнал про интерес к скворцу чучельника Голева, сразу же согласился помочь. План ученого был прост и по-своему живописен: выписать с острова Борнео подходящую самочку и приманить ею скрывающегося в дебрях Москвы священного скворца.

– Понимаете? Говорящие птицы они…

Здесь Торубаров стал, волнуясь и часто дыша, рассказывать про говорящих птиц. Про то, какие они покладистые, и про то, откуда у них в зобу разговор берется. Про птиц подражающих и птиц, говорящих самостоятельно, безо всякого подражания. А еще про таинственность возникновения в птичьей гортани человечьего звука.

– Тайна это тысячелетняя, тайна необъяснимая, – никак не мог успокоиться Никита Фомич.

Разузнав у Торубарова подробности, объявили сбор говорящих птиц.

Говорящих в России оказалось на тот день и час не так уж много.

Дальних тревожить не стали, решили заняться ими позже и лишь в случае резкой необходимости. А вот московских говорящих – тех скоренько собрали, стали внимательно прослушивать.

Птицы рассуждали о разном. Одним – вслед за их разборчивыми хозяевами – нравились иены и юани.

Другие сетовали на шкурников и подхалимов, плотно окруживших (некоторые птицы высвистывали еще не слишком четко: «нассего», «нассего») нынешнего правителя. Большую часть пернатых болтунов сразу отправили восвояси. А говоря откровенно, просто стали хватать охапками и выкидывать вместе с хозяевами всех этих переимчивых кенаров, чижиков-пыжиков и долдонистых попугаев!

А вот скворцов – тех оставили. Скворцы говорили о наболевшем.

– Мал-ло кор-рму.

– Сбербанк – жиреет!

– Нич-чего не ясно!

– Мир тр-реснул…

Ученые, с интересом птиц разглядывавшие, были значительно прозорливей и в своих мыслях последовательней:

– Академия – тю-тю.

– Передел собственности…

– Похороны Академии – что тут нового? А вот, говорят, в Новосибирске – четыре новеньких Нобеля на сиротских койках ржавеют.

– Зарплат жалеют и смотрят косо!

Правоохранители, находившиеся тут же для контроля за птицами и особо говорливыми учеными, больше молчали, в научные споры не встревали.

Наконец, птицеведы дали правоохранителям доступные пояснения.

Главный птицевед Вострилов произнес «компактную речуху» (так он сам выразился) о мозге и безмозглости птиц, об их ограниченных умственных способностях и о гордыне хозяев, пытающихся выдать тупые выкрики за острый птичий ум.

Тут вмешался Никита Торубаров: да, мозг скворцов не представляет собой ничего сверхценного. Но вот гортань! Это же неисследованное чудо, коллеги! И механизм зарождения звука, и принцип возникновения слов в птичьей гортани так до сих пор и не изучен. Вот и будем изучать! А упрекать птиц за безмозглость опять-таки не будем. В дикой безмозглости можно скорей упрекнуть людей. Кстати, некоторые из присутствующих яйцеведов сами словно бы из пингвиньих яиц вылупились: ни аза в глаза не знают!

Речи и ответы на них были изумительно хороши. Но тратились, к сожалению, впустую: ни одной майны-самочки средь московских говорящих скворцов найдено не было! Не было, конечно, промеж временно интернированных птиц и скворца-говоруна из зоопарка.

Это и ученый Вострилов, и ученый Торубаров определили сразу.

– Ну а раз так, об чем разговор, уважаемые деятели науки? Будем сами искать, а вас поздней побеспокоим.

Стали искать дальше. Правоохранители, в меру сил и со скидкой на орнитологическую безграмотность, проявляли усердие…

И все же первым отличился ученый Торубаров: в «Театре Клоунады и Перформанса» вроде бы обнаружился тот самый скворец!

Кирилла и Человеев

Кирилла нежная, Кирилла солнечная – опять передумала. Решила ехать не на Каширку, не в Черниговский скит – отсидеться денек-другой у подруги решила. И уже от нее звонить по телефону, который был записан на обратной стороне пакетика, болтавшегося на шее у скворца. При этом отдавать скворца, так удачно названного Велодриммером, в чужие руки Кирилле ужасно не хотелось.

Бывший повеса, а теперь исследователь земли Офир и собеседник авантюриста Тревогина Володя Человеев напал на след скворца не враз. Однако все через того же ученого Торубарова, а позже через секретаря креативщиков Лазаря Подхомутникова, кивавшего на таксидермиста Голева, путь священной майны до «Театра Клоунады» прослежен им был.

Театр на звонки не отзывался. Тогда еще через одного знакомого была найдена мобилка Суходольской. Инженю сквозь слезы предположила: скворца унесла Кирюленция, иными словами – завлит Слуквина.

Тут разговор наполнился диким рыком, горестными мольбами, урчанием и треском. Труба Суходольской заглохла. Однако теперь найти номер завлита было делом нехитрым.

Первый звонок ничего не дал. Не было Слуквиной в сети – и баста!

Вдруг через час – дозвон. Чуть капризный, но, как опытному Человееву сразу же показалось, безобманный женский голос.

Потолковали. Встретиться с Кириллой Юрьевной договорились через два часа у ворот рынка «Каширский двор».

У входа было людно, и Володя не сразу уцепил взглядом миловидную, в песочном плаще золотоволосую женщину со вздутым кулем в руках.

– Там дальше – доски и садовые домики… Зайдем поглубже, спрячемся. Они нас там точно не найдут!

– Кто они-то?

– Ну те самые… Не знаю даже, как назвать их.

– Это вы чучельника так испугались?

– Что вы! Никакого чучельника я не знаю. Там артисты утырочные! Сами вроде из Театра Российской армии, а сами убивать пришли. Какой-то «Правый сектор», ей-богу. Актеру Чадову кишки выпустили! Митю Жоделета, нашего сценариуса, колесовать обещали. Я-то убежала, а Митя, он, может, уже и колесован…

* * *

– В какой улице эта лахудра живет? – допрашивал зачем-то вернувшегося в ТЛИН чучельника Игнатий.

– Да я почем знаю? Вы у театральных спросите!

– Жить хочешь? Тогда узнай. До восхода луны даю тебе сроку. Заодно вину свою перед зверьми искупишь! Иначе мы тебя самого тырсой набьем! Сколько чучел сотворил, аспид? Не считал?

– Не аспид я. Таксидермистом быть, если хотите знать, высокое искусство. И тяжкий крест, между прочим. Я им – внутренности вынимай, я им – проволоки в хвосты вставляй… А до потрошения? Я их корми, я их пои, мне тяжко, мне невыносимо горько, а они – урчат и гадят.

– Так ты еще и зверильницу содержишь?

– А то. У меня полный кругооборот зверей и птиц: от леса и клетки до охотничьего магазина и Дарвиновского музея. Сейчас подходящий товар по своей цене ни за что не купишь. Вот и содержу, вот и кормлю их, и режу!

– Молчи, аспид. А за поругание честно́го креста – отдельно ответишь.

* * *

В квартире на Каширке – квадратной, уютной – Кирилла и Володя наконец отдышались. Скворец пил воду и молчал. Лишь изредка с шумом раскрывал крылья. Чуть позже недовольной походкой прошел на кухню и там затих.

Кирилла слушала рассказ Человеева про страну Офир. Знакомы они были всего ничего, а казалось – целый год. Было приятно, было радостно. Вот только Иван Тревогин, про которого Володя полузнакомой девушке сразу же рассказал, вызвал у Кириллы чувства смешанные.

– Какой-то характер у этого Тревоги надувательский. Может, он, как говорил бедолага Чадов, обычный темнила!

– Кирилла, светлая вы моя! Так ведь часто одни только пролазы и темнилы подмогой русскому духу были. Двигали они наш дух вперед, воздымали его ввысь, наполняли авантюрной и творческой энергией. А сами потом в сторонке отдыхали. Хорошо, если все ими сделанное доставалось святым. А то ведь чинушам! Ну а честные дурильщики и веселые прощелыги… На них только указывали пальцем или в лицо им плевали!

– И про вольности имперские – как-то странно. Все вокруг империю почем зря костерят, тюрьмой этносов зовут. А вы говорите – вольности.

– Да, златокожая, да! Но ведь империя нужна новая, небесная! И вообще правильней называть империю – Царством Простора!

Кирилле неудобно было сходить переодеться, и она слушала Володю в уличной, грязновато-пыльной одежде. «А могла бы в новеньком халатике сидеть», – недовольно передернула она плечами.

Тут застрекотала мобилка. Кирилла провела пальчиком по экрану.

И нарисовался в окошке актер неизвестного театра: страшный, в камуфляже, с бровями рыжими-волохатыми! Актер что-то немо орал. Кирилла, глядя на картинку, вздрогнула, непроизвольно включила звук.

– …скворца отдашь – живи себе с Богом! Через два часа, как луна взойдет, – у Голосова оврага, на спуске… Не принесешь скворца – всему вашему позорищу конец. И тебе тоже. Мы из Тайной экспедиции, с нами, девка, шутить – на дыбе очнешься!

* * *

Через два часа Игнатий, Акимка и Савва, не дождавшись у оврага лахудры со скворцом, все в том же камуфляже, правда, заткнув за пояса придурочные свои малахаи, стучали ногами в дверь Кириллиной квартиры.

Взломав шкворнем замок, проникли внутрь. Искали скворца и его новую хозяйку тщательно, с неослабным рвением.

Ни скворец, ни лахудра найдены не были. Но вот перышко скворцово – оно Акимкой обнаружено было. И парсуна лахудры (саму лахудру мельком видели на театре) висела здесь же, отблескивая стеклами.

Стекла были мигом расколоты, бокалы из шкапчика рассыпаны мелким дребезгом, стул разломан, цветы выброшены в окно.

Игнатий ушел на кухню. Савва ухватил зубами лежавшую на полу парсуну, выпавшую из стекол. Грызанул раз, другой. Картон был крепок.

– Отдай. – Акимка схватился за намалеванную лахудру, вырвал ее у Саввы.

– А как же Машка? – рассмеялся турок. – Или ты здесь собрался остаться, за лахудрой приударить решил? Не боишься Игнатия?

– Здесь не здесь, а хватит красоту пыточным делом мерить!

Акимка бережно согнул картонную парсуну вдвое, спрятал за пазухой.

Вернулся Игнатий. На губе его повисла колбасная кожурка, из волос торчал рыжий зонтик укропа.

– Упредил, чучельник! Настучал по мобилке. Кабы в живых его не оставили, наш был бы скворец!

– Поймаем – в чучельный вертеп его. Пузо древесным опилом набьем и помереть не дадим сразу…

Овраг, туман, расселина

Голосов овраг пользовался на Москве славой аховой, славой мутной. Не то чтобы слава эта была совсем ни к черту – скорей, была она завлекательно-отталкивающей.

Простой народец дудел, как в одну дуду: в овраге без следа исчезают ни в чем не повинные люди! И вовсе не по чьей-то злой воле или преступному умыслу – от необъяснимых явлений.

Продвинутая публика, ясен перец, твердила иное: в овраге исчезают не только мужчины и женщины – туда скатываются и там пропадают уродливые общественные явления, неразрубленные узлы истории, пустые промежутки культуры и отсохшие ветви технического прогресса!

Прогоревшие биржевики и проигравшиеся прокуроры – те выражались куда конкретней: якобы сгинула навсегда в Голосовом ельциниада 90-х, а вместе с ней – далекая коллективизация, провалилась глубоко под землю партия коммунистов (ее самая боевая часть), а за нею партия ПАРНАС, пропало страх сколько рэп-поэтов, без счету рок-див и до хрена плохо распетых ромал из отеля «Советский». Вкупе с ними якобы давно отошел в небытие тихоумный Михаил Горбачев и уволок с собой вниз всеми теперь позабытый, а когда-то превозносимый до небес унисон флейтисток Большого театра под управлением маэстро Реабилитанского.

Слышались и слегка диссонирующие, даже горько-надрывные нотки: будто бы все нанотехнологии господина Чубайса не стоят и грамма земли, которую можно добывать из глубин Голосова оврага. Упорно судачили и про то, что главное в Голосовом не он сам, а таинственная расселина, в которую некие горячие сердца давно пытаются проникнуть пытливыми умами.

Саму расселину рисовали красками макабрическими и скверно пахнущими: вроде бы там, на глубине (но уже восточней, не под благословенным Коломенским, под загазованной Капотней), отвисалось на распялках и отстаивалось в каменных сосудах все наихудшее, чему ни в Москве, ни в Московской области, ни даже на тысячу верст вокруг места решительно не было. Все «испанские сапоги», все плети и батоги, все железные кляпы и колодки, а также горы доносов и громады обманов, все обезьяньи ужимки чинуш, державших на весу зубами, как мелкоячеистые авоськи, свое дикое чванство, все бараньи почесывания и визги олигократов – хранились, по словам пытливых умов (они же – «черные археологи»), в предметно-вещественном виде именно там, в расселине. Говорили так:

– В расселине складируются только характерные вещи и последствия совершенных дел. И все это в сжатом, спрессованном виде. А людей там – ни души!

– Как без людей? Люди есть. Только они в стиснутом виде под землей обретаются. Их, как пивные банки, плющат и дисками в щели вставляют!

Расселина обрастала пословицами, топорщилась поговорками:

– Молодо-зелено, ждет тебя расселина.

– Наша жизнь рассельная, а у них – кисельная!

– Баба моя – как та расселина: что в щель ни опусти – все примет.

Но были, конечно, и чисто научные высказывания.

– Ваша расселина – просто столбняк Вселенной! – утверждал доктор орнитологии Вострилов, который после неудач с птичьим вопросом стал яростно вгрызаться в природу оврагов и круч.

Правда, существовали в расселине, по утверждению пытливых «черных», и светлые, праздничные уголки. Достойный, не отягощенный дурными делами «провальник» бывал в таком светлом уголке окружаем именно теми временами российской истории, которые ему до безумия нравились. Был в расселине угол Елизаветы Петровны и угол Лавра Корнилова, был детсадовский уголок Егора Гайдара и угол канцлера Горчакова, зеленел клин Руси Черноморской и шумело ветрами побережье Руси Поморской. А для желающих взблескивал никелированными фарами, свинченными с иностранных авто, угол Ильича Брежнева…

Но утверждения утверждениями, а случались в Голосовом и пропажи, зафиксированные документально!

К примеру, еще в 1571 году пропала в овраге сотня крымско-османских всадников, состоявших на службе у хана Девлет-Гирея. В аккурат перед петровскими казнями пропало три десятка стрельцов. Позже, уже в 30-х годах XX века, пропали сразу несколько милиционеров: но эти не все вместе, а поодиночке, и на протяжении трех лет.

И если относительно всадников Гирея и антипетровских стрельцов существовали только отголоски дознаний, проведенных по приказу царя Алексея Михайловича, и более поздние устные предания, то пропажи милиционеров были закреплены протокольно.

Никуда нельзя было спрятать и заметку в «Московских ведомостях» от 9 июля 1832 года. В ней сообщалось про двух крестьян, еще в 1811 году пустившихся в путь из деревни Дьяково в деревню Садовники и присевших отдохнуть на край Девина-камня. Накрытые зеленоватым туманом крестьяне исчезли и только летом 1832 года объявились в Дьякове вновь.

Именно в 1832 году были впервые увязаны меж собой два явления: исчезновение людей и зеленоватый туман, неожиданно поднимавшийся из глубин Голосова оврага. Было также ясно осознано явление третье: близ расселины случаются не только исчезновения, но и неожиданные возвращения…

Овраг, туман, расселина! Нерушимостью и железным своим порядком эта триада больше всего и терзала.

Но была и еще одна напасть. По временам из оврага, который многие века так и звался – Голос-овраг, доносились бормотания, крики. Их прозвали голосами земли. Голоса эти слышали и запомнили многие: земля под оврагом иногда словно шелестела сухими губами, а потом бормотала грубовато-отрывистыми голосами, в которых угадывалась немецкая или голландская речь. Иногда – с изящными польско-литовскими вкраплениями. Причем, как настаивали те, кто склонялся над самым родником или прикладывал ухо к Девину-камню, голосов было много, и звучали они всем скопом, отчего фразы наслаивались одна на другую.

Голоса тревожили не так, как исчезновения. Исчезновения – не так, как возвращения. По мысли диакона Кантюжного, который не только профессорствовал, но и был секретарем Археографического собрания, в этих-то возвращениях, в этих, как он выражался, рекуперациях, и состоял главный соблазн!

– Ну пропали они себе и пропали, – говаривал отец-археограф, – так нет же, возвращаются. А ты не возвращайся, коли под землю провалился, а ты не возвращайся совсем!

Случаи возвращения – как с сотней Девлет-Гирея и крестьянами села Дьякова – были редкими. Чаще пропадали бесследно.

Не так давно, в 1958-м, четверо сотрудников госбезопасности растворились в Голосовом без следа. Их-то нельзя было выкинуть из истории, потому что связаны они были с секретным делом Павки Дрозда, предателя из зондеркоманды: его, его близ оврага ловили!

Случались безвозвратные пропажи и среди высшего состава МВД. Те пропадали странно: в сопровождении пьяного варняканья и разгульных воплей. Сперва думали, в овраге – малина. Но все оказалось сложней и хуже.

Мертвая пустота и скупая паутина обнаруживались при поверхностных осмотрах расселины! А опускавшихся глубже и уходивших восточней ждали тяжкие обмороки и помрачения ума.

Одним из «черных археологов» было оставлено описание расселины. Настоящую фамилию его до сих пор скрывают в клинике неврозов имени Соловьева, а псевдоним он выбрал необычный: Рулет Штрудель.

Штрудель писал: «Паутина странного, мшисто-коричневого цвета. Висит узкими клоками и пучками. Как грязные сталактиты. В пучках – крохотные вещи: пузырьки, прищепки, булавки для галстуков. Часто попадаются наперстки в крохотных дырочках. Все эти вещи тихо и явно размножаются. Но ме́ста занимают мало. Однако главней дырочных наперстков – кристаллы! Кристаллы ненависти и любви, кристаллы пороков и счастья. Они растут, не уничтожаются! Среди этих кристаллов возникают захватывающие сюжеты: свадьбы, погребения, защиты докторских диссертаций. И вот когда вихрь кристаллов достигает плотности жгута или столба – вдруг надвигается тень. Живая, великая тень! Это в тех местах большая неожиданность. Кстати, в расселине не холодно, скорее жарко. Вот Тень и обволакивает своей прохладой все выросшие кристаллы, вбирает их в себя… Вобрав – уносится. Все начинается по новой.

В расселине всю дорогу кажется: сор и мелкотня жизни – это все, что от человека остается. Остальное пожирается временем. Все, да не все! И это тоже становится в Расселине явным! Есть, оказывается, Большое время и есть время Малое. Здесь как раз Малое, ничтожное время и закреплено! Многие из нас, те, кто попал в Расселину и кто там уже давно находится, – угодили в Малое время. Словно в капкан! Внизу становится ясно и другое: в это Малое время, в эту Расселину, иногда чуть не пол-России проваливалось! А Большое время, равное и тождественное Пространству, где-то вдали о ту пору путешествовало!

Еще кое-что. Здесь становится ясно: каждый человек в этой общей Расселине попадает в расселину личную, узко-крохотную. Сам человек уходит, рассыпается в прах. А вот мысли его – какой-то прозрачной смолой, вроде канифоли, отвердевают. Правда, за все время в Расселине я одну только крупную, ворочавшуюся мамонтом, мысль и наблюдал: принадлежала она Большому времени и Большому (у нас наверху – Великому) Петру. А о чем та мысль – этого выдавать нельзя».

Мысли Штруделя были названы бредом.

В расселину стали спускаться в космических скафандрах. Не помогало: те же обмороки, те же сумеречные состояния ума. Спускаться прекратили. Правда, кое-кто все еще заполошно вскрикивал: «Зовите зеленых! Они помогут. Они покажут этой живоглотской расселине кузькину мать!» Боевой клич «Зови зеленых!» близ Голосова оврага, говорят, впервые и родился.

Что защитники нетронутой природы настроены решительно, испытали той весной на собственной шкуре многие. Правда, тут случился казус: с десяток московских зеленых, вкупе со своей предводительницей Тиной Подцероб, слетевшись в один из мартовских дней к Голосову оврагу, попытались в расселину проникнуть. Но тут – облом. Не приняла зеленых расселина! С шипением и криками вытолкнула всю группу назад! А госпожа Подцероб, которую многие за глаза звали Тиной Болотной и которая без всякого оврага красила ногти зеленой краской, приобрела после неудачной попытки еще и несмываемый цвет лица: изумрудно-экстазный, а на скулах – почечно-хвойный! И это уж навсегда: ну не соскребалась зелень с мраморных щечек!

Дела об исчезновениях под разными предлогами (времена-то были разными, и предлоги, ясен пень, тоже) стали прекращать.

Об одном из таких дел Человееву, смеясь, рассказала Дзета, когда он невзначай спросил ее, не было ли в истории криминалистики дела под названием «Веня Офирский». Дзета неожиданно подтвердила: да, было. И о пропавших милиционерах, вошедших в «Криминальную историю России», рассказала доходчиво. И про то, что некоторых из растаявших в зеленоватом тумане искали очень плотно, потому как одним из таких дел в 1952 году заинтересовался тиран Сталин, который, правда, почти тут же и умер.

– Офирская земля ему, видите ли, в расселине почудилась! За метрополитен он, видите ли, беспокоился!..

Холодно молчали неолитические чудища – Девин-камень и Гусь-камень, тихо тремолировал узкий ручей, застенчиво улыбались православные священники, в горячей мольбе воздымали глаза к небу служители ислама, посмеивались в завитые бороды мудрые раввины.

Все напрасно! Происшествия в Голосовом происходили, а разгадки им не было. Лишь зеленца тумана, испокон веку предварявшая исчезновения, по временам слоилась над оврагом. Вопреки правилам природы, зеленца эта не оседала вниз: шатучими пластами поднималась вверх и, минуя стоящую на горбу церковь Иоанна Предтечи, уходила к древнему Дьякову городищу.

Но вот когда зеленца уходила – зажигало над Голосовым купола и устремляло колокольни ввысь непостижимое в своей красе Коломенское, рядом, близ Дьякова городища, разрасталась роща черной ольхи, проступали на дне оврага древние юрские глины, и подземные надъюрские воды слетали с крутых спусков маленькими дерзкими падунцами!

* * *

Два часа назад, сразу после видеозвонка, Кирилла без слов побежала переодеваться. А вот Человеев – тот медлил. Отдавать скворца он не хотел и уже знал: несмотря на угрозы – не отдаст! При этом чувствовал и другое: прошло только два часа, а уже стала прикипать к нему сердцем Кирилла!

«Поднаторел я с женщинами, это верно. Правда, и надоедают уже. Не они сами. Надоедает для каждой новой пассии особую историю выдумывать… Так ведь только выдумками их и беру!»

Мысли эти Володю смущали: «Куда мне сейчас с ними двумя: с птицей и бабой? В театр? Там дураков гуще, чем грибов на опушке. К тетке Михайлине в город Чехов? А ну как не доберемся, разыскники по дороге перехватят? Пытать будут, оборотни… Вот интересно, какие пытки были в ходу в восемнадцатом веке? Некоторые ведь запретили. И запрет неукоснительно, как пишут, соблюдался. Даже Шешковский больше стращал, чем пытал…»

Тут Володя пожалел, что они с Кириллой не у него дома и не могут вместе пролистать, а потом облегченно вздохнув, отодвинуть в сторону редкую книгу «Дела Тайного приказа»…

«Нет, кое-где еще и в конце века восемнадцатого пытали. Не от звериной жестокости, а так… от куража справедливости! Правда, такой кураж далеко завести мог. Императрица Екатерина была веселой, просвещение вокруг цвело, а сапожки испанские на ноги все надевали. И главное, «рогатку» с шипами острыми на шее замком застегивали!»

Володя нашел на столе ручку, какой-то конверт и стал рисовать поразившую его «рогатку» с острыми, длинными шипами-иглами. Сбоку пририсовал железный кляп. В комнате запахло остывающим железом…

Кириллы все не было. До указанного Тайной экспедицией времени оставалось часа полтора, не больше. Володя отбросил ручку, задумался.

«…Но тогда где только пыточных «рогаток» с шипами и железных кляпов не было? Европа, она с виду чинная, а копни поглубже… В восемнадцатом веке еретиков все еще жгли! И снова, как когда-то, благочестивые европейские старушки хворост в костры подбрасывали…»

Кирилла, переодетая в мужской костюм – легкий расстегнутый пиджак, приятные серые брючки на подтяжках, – вернулась. Человеев первым делом уставился на ее шею: глубокая ранка от «рогатки» с запекшейся черной кровью почудилась ему чуть ниже золотого завитка, под самым ухом! «Отдам скворца, отдам заразу!» – крикнул про себя Володя.

– …так я готова.

* * *

Кирилла нежная, Кирилла златокожая чуть капризно, с печалинкой улыбается, и Володя Человеев, бывший повеса, а теперь пытливый исследователь земли Офир, поступает наперекор собственным мыслям и обстоятельствам: вместо того чтобы завернуть скворца в павловопосадский платок и бежать с ним к оврагу, по привычке говорит:

– А готова, так и начнем…

Кирилла сразу все понимает и внутренне со всем соглашается, но на всяк про всяк вскидывает бровку и смущенно сует пальчик в петельку пиджака. Пальчик вздрагивает, бывший повеса пиджак с Кириллы снимает, скидывает вниз лямки подтяжек и, мурлыча: «Так ты у нас мальчик? Мальчик ты у нас?» – переносит собравшуюся в овраг на оттоманку.

Володя так увлечен шеей и нежной филейной частью – вовсе не мальчиковой, кругло-упругой, – что забывает все остальное.

Кирилла осторожно помогает ему. И почти тут же бывший повеса вскрикивает от наслаждения, впервые почувствовав в плотской любви не одну только забаву и липкий блудняк, а мощное стволовое движение и могучий рывок, переводящий жизнь в состояние вертикального взлета с мгновенной потерей собственного веса и всей тяжести земных забот.

Скворец сзади легонько долбит клювом Володины икры, покрикивает:

– Кр-рой ее, тюха-матюх-ха! Кр-рой!..

Комната Кириллы переворачивается перед глазами раз и другой, потолок сменяется полом, оттоманка – напольным ковром. Замолкает скворец, выпускающий из себя теперь одно тихое велосипедное журчание.

Но журчание лишь усиливает страсть!..

Узкий беловатый ручей, бегущий по дну Голосова оврага, уже настиг, уже несет их. Воды становится больше, но вода при этом сужается, делается синей, глубже. Утопают в ручье, а затем выныривают сперва одно, за ним другое тело, слабо ойкает одна, за ней другая душа. Любовь запирает дух! Зависают на краях оттоманки, замирают на выступах кресел, а чуть позже мягко шлепаются в травы изрисованного молниями хамаданского ковра слившиеся в новую сущность душетела. Надвигается полусон…

– Р-раз, два, встали! Тр-ри, четыр-ре, впер-ред! – бережно рвет тишину скворец, и Человеев, блаженно улыбаясь, подносит к лицу подхваченные с ночного столика часы, но Кирилла качает головой, закрывает глаза и лишь через полчаса, кое-как покидав вещи в пакеты и усадив скворца в неплотно завязанный сидор, выскакивают они на улицу, сразу замечая: стемнело!

Голоса земли

– Обдурили, бесовы дети! Час указанный не соблюли. В доме их не застали, и тут нет!.. Ты, Савва, и ты, Акимка, вы оба в Питер через расселину вертайтесь. Не выдержать вам здесь более.

– Страшновато, Игнатий Филиппыч. Вдруг заплутаем?

– Ничего вам не станется. Захотите в жизнь всамделишную вернуться – так небось дорогу найдете.

– Может, нам по-теперешнему, на ыкспрессе?

– Он вас куда надо и завезет! Только не в наш Питер благословенный! А в Питер нонешний. Видал я по дороге картинку: башней уродской всю небесную красоту изрыли, Петропавловки не видать, и стены вокруг похабенью измалевали. Близ Адмиралтейства – Жоделет калякал – отхожее место устроили. Так что – вихрем в расселину!.. Да кланяйтесь господину обер-секретарю в ноги, умоляйте, чтоб Степан Иванович государыне передал: иные вольности теперь на Москве! Из старинных устоев почти ничего не осталось. Ни тебе смертной казни, ни строгих отческих взысканий. А все вольности призрачного царства – суета и тлен, булга и бахвальство!.. Да про Ваньку Тревогу не забудьте господину обер-секретарю доложить: многому он, подлец, научил скворца. Тот, ясен пень, и болтает. Так вы проситесь вслед за Ванькой в Тобольск! Чтоб присмотр неослабный за ним иметь, других птиц не давать учить ему. А скворца, Тревогой подученного, я все одно выслежу и поймаю. А не поймаю – голову ему отстрелю…

– Я, други, про иное хочу спросить. – Акимка смял, а потом выпустил из кулака клок белой, так и не отросшей по-настоящему бородки. – Никак я в толк не возьму: как случилось, что мы в расселине этой больше чем на два века застряли? Она, расселина, в поощрение или за грехи нам дана?

– Тут не сомневайся: за грехи. Сам посуди. Все в расселине идет как и прежде шло. Старое время там торжествует. Оно, конечно, старое время – время законное. Но только все в том времени сжато, все в оковах! Сами помните: в расселине одно движение сделать – год проходит. Одну мысль десять лет обдумываешь. Извела меня та медлительность! Я муж быстрый: посадил кого на мушку, полголовы снес – и был таков. А чихнуть? А до ветру сходить? День, ночь и еще день мы на это тратили. Капля по руке часами долгими ползла! Мучительной и скупой расселина времен оказалось! Иное дело здесь в недостоверном царстве: все вьется и ввысь закручивается. А в расселине – все каменное, ужимающее тисками, на дно времен опускающее! Все кишки мне расселина вымотала, жилы на сто верст растянула. Да еще голоса в ней! Людей нет, а голоса есть. Што за голоса без тел, я вас спрошу?

– Голоса земли, сказывают.

– Ну, пускай голоса земли. Што меняется? Все одно гадко, пусто там. А поверх расселины порядки новые, приманчивые. Правда, голова от них колесом, виски шкворнем пробило и язык свербит! Но ведь приманили…

– Кого приманят – того непременно убьют, – плюнул со зла себе под ноги Игнатий.

– Ты не серчай на нас, Игнатий. Туго тебе одному тут придется. Народ, гляди ты, какой шкуродерский! Ирод на ироде сидит, иродом погоняет. Но я про другое. Говорили знающие люди: есть еще одно царство! Сокрытое! Меж Российской империей, расселиной и теперешним призрачным царством. Там скупердяйской медленности нет. Там дела радостные! Помыслы высокие и тела тонкие! Только где оно, это сокрытое царство?

– И ты туда ж! И тебя баснями про Офир сманил кто-то! Не Фрол ли?

– Фрол не Фрол, а прокатился камешком по расселине слух такой. А мы что ж? Любопытны мы ко всему сокрытому. Но про здешнее московское призрачное царство мне, Игнатий, еще любопытней!

– А вот тут скажу тебе, Савва: не призрачное оно. Отраженное! Люди сведующие сказывали: перед войной либо перед большими несчастьями то, что после нас будет, имеет способ в воде либо в воздухе отражаться! Царство это в водах Невы, а затем в Москве-реке и отразилось. Ваньку Тревогу вместе со скворцом к себе и притянуло.

– То-то и оно. Приманчиво годок-другой в отраженном царстве пожить. В далекие воды глянуть. Может, и назад не захочется…

– А чего тут интересного? – долго молчавший Акимка вдруг заговорил без остановки. – Слова по-русски не скажут, угостить как надо не угостят, Бога смиренно не помянут. Один дикий спех да телеги железные. И народ показушничает без меры. Взять хоть Иону Толстодуха, коему ты, Савва, кончик носа отсек. Неужто при матушке-государыне дали б ему таким большим делом начальствовать? Да ни в жизнь!

Акимка перевел дух, скинул камуфляжную плащ-палатку, остался в кафтане, в тесных портах и сразу продолжил:

– А отец диакон, коего здесь, в Коломенском, вчера встретили? Не про Господа Бога, про зад свой широкий он помышляет!

– Так ведь тот диакон – расстрига. Потому про зад и помышляет.

– Молчи, Савва, хоть и расстрига, а не можно так! – Акимка замахал на Савву руками.

– У Бога всего много, должен быть и такой диакон, – заметил Игнатий и округлил губы, словно готовясь, как в балагане, выпустить изо рта огонь.

– Мож оно и так, а мож и нет. – Савва набычился. – Ты, Игнатий, уговаривай нас, да знай же меру. Нам, когда вернемся, кару принять придется. Скворца-то священного Шешковский не простит. А до государыни не достучаться. Вот ты нас поперед себя в Питер и посылаешь.

– Государыня добра, может, и нас, и Ваньку Тревогу простила б… Словом, ты, Савва, как знаешь. Хочешь здесь, с Игнатием, за скворцом бегай. А я всю расселину пройду, господину обер-секретарю в ноги бухнусь!

– Не решил я покуда. Выдам тебе тайное: лучше здесь пытанным быть, чем там в раболепии коснеть, лучше благодеяния и вольности имперские самим измысливать, чем у Шешковского их вымаливать!

– Вольнодумец ты, Савва!

– Молкните вы оба. – Рыжебровый Игнатий пошевелил плечом, вслед за Акимкой скинул армейский камуфляж.

В голевской треснувшей по швам замшевой курточке, в полосатых штанах, с рыжими бровями и черной, театральными ножницами неровно остриженной бородкой, стал он внезапно походить на лекаря Бомелия, каким того выставляли на картинке перед входом в балаган. Только, в отличие от Бомелия, был литвин огромен, был свиреп…

Игнатий ступил вперед, хрустнул костьми. Савва и Аким попятились.

– Все, умолкаем. А только, – костистый Савва краем губ улыбнулся, – гляди ты, как одежонка чучельника к тебе приросла. Как бы в нашу расселину, в наше царство низших тебе, Игнатий, вход не закрыли!

– Умные люди царство низших расселиной времен зовут. Ну, словно бы все царства-государства дальше проехали, а те, что в расселину упали, подлинную старину хранят. Ну хватит. Заболтался я. Снова туман зеленцой берется. Оба бегом к расселине! Да глядите мне: никаких слухов про нынешнюю Москву там не распускать! Особливо ты, Савва, остерегайся.

Игнатий резко выдохнул, повязал вокруг головы цветастую бандану, накинул поверх чучельниковой одежонки камуфляжную куртку, быстро взбежал по лесенке, зашагал в сторону подземки.

Пробравшись меж двух неолитических камней, Савва и Акимка вошли в пласт чуть колыхавшегося бледно-лиственного тумана.

Игнатий оглянулся: волосы стражников тоже слегка позеленели, мягко волнуясь, как под водой, поднялись кверху, кафтаны взялись лазурью. Шаг, другой – оба исчезли в расселине, обозначившей себя на миг, подобно зигзагу лиловой молнии. Игнатий двинулся дальше…

– Стой, падалище! Назад!

Минуты через три послышались скрежет, шум борьбы, и угрюмо лыбящийся Савва, чуть пошатываясь, снова вступил в овраг. На миг выставилась из расселины голова Акимки.

Он крикнул: «За все на правилке ответишь!», кинул в Савву камнем, попал, Савва споткнулся, но все ж таки, скрежетнув зубами и держась за бок, побежал от расселины прочь.

Зеленца накрыла Акимку с головой, а Савва кинулся совсем не в ту сторону, в которую двинул Игнатий: по дну оврага вдоль ручья, лишь недавно проломившего ледяную корку, заспешил он в сторону Москвы-реки!

Игнатий борьбы и криков не слыхал, бегства Саввы тоже видеть не мог: слишком далеко от неолитических камней был уже. Приостановившись, он вынул мобилку, с омерзением провел пальцем по черному экрану.

Высветилось личико Кириллы. Рядом с ней мелькнул какой-то мужик.

– Ты что ж это, лахудра, обманным делом занимаешься? С полюбовником спозналась, думаешь, он защитит? Зачем не пришли? Скворец с вами или как?

– С нами… Разминулись мы, – еле вымолвила Кирилла.

– Ждите дома. Скоро буду. Ослушаетесь – обоих кончу!

Кирилла в страхе отключилась.

Жирно плюя, в гневе срывая и никак не изловчась содрать туго повязанную красно-зеленую бандану, громадный Игнатий в несколько прыжков скакнул на проспект Андропова, выбросил руку вперед.

Старый, с прогнившими боками «мерин» тормознул, сдал чуть назад…

У лахудры ждала Игнатия неожиданность: седая, но еще молодящаяся соседка подошла на лестнице, ужатым шепотом спросила:

– Кирюльницу ищете?

– А хотя б ее.

– Так она со своим хахалем на Курский только что ускакала. На Украину они собрались. И птицу краденую с собой забрали. Быстрей! Еще успеете! Да прижмите их там хорошенько! Поезд номер…

Игнатий стремглав кинулся вниз.

По границе разума

За час до перепугавшего насмерть звонка и за двадцать минут до последнего посещения Игнатия, не добравшись до Голосова оврага и решив не ждать, пока стражники перережут горло, Кирилла, крепко ухватив Человеева за руку, снова вернулась на Каширку. На выходе из метро Володя оглянулся: недавно отстроенный дворец Алексея Михайловича темнел зеленью крыш, манил островерхими башенками. «Чудо, а не дворец! Хорошо, что отстроили. Одно дело воображать восьмое чудо света, другое – увидеть!»

В квартире, не обращая внимания на оставленный непрошеными гостями бедлам, еще раз перебрали вещи в пакетах, напоили скворца, дали ему мороженой клюквы, размочили сухарь.

– Куда теперь? – Кирилла обреченно глянула на Володю. – Через двадцать минут сюда рыжебровый заявится.

– Не знаю. Может, за границу, может, в глубинку нашу…

Володя плюхнулся в кресло, прикрыл глаза.

Тут сознание Человеева было опять потревожено: Ванька!

Тревога заговорил тихо, заговорил вкрадчиво. Губы его блестели, как сахарные.

– Не боишься – в Офир?

– Ничуть.

– А ты, может, в расселину хочешь? Петровский либо елизаветинский уклад тебя манит?

– В Офир! В Офирское царство отведи, Тревога.

– Не знаю, получится ли. Время на дворе сам видишь какое…

– Ты же по границе разума звал пройти!

– По границе разума в Офир только и можно добраться… И хорошо б повесть про такое наше совместное путешествие написать. Пойми, Человеев! Судьба есть сюжет. Исполнение судьбы – повесть. Замысел судьбы принадлежит Богу. Исполнение – человеку. Вот и надо, чтоб из нашей совместной повести стало ясно: с отнятием у русских и у малороссов-украинцев их сходства и братства навсегда будет отнята у тех и у других часть души. Не усекновение главы! Усекновение души, если не опомнитесь, ждет их и вас!

– Ты иллюзия, Тревога. И слова твои лишние. У нас сейчас обо всем об этом по-другому лучшие умы судят. Исчезни! А дорогу скворец подскажет.

– Гонишь меньшака кровного? Смотри, жалеть будешь.

– Тут еще разобраться надо, кто ты мне. Но на сегодняшний день меня больше другое беспокоит: как лихо вы, украинцы, нас и нашу империю громите!

– На сегодняшний день меня больше всего беспокоит, как вы сами себя и свою империю изничтожаете!

Тая на языке колким сахарным леденцом, Тревога исчез.

Человеев дал скворцу мороженой клюквы, вспушил ему перья.

– Ну, скворушка, как нам жить дальше? Вот и масленица кончается…

Скворец, наклевавшийся мерзлых ягод, молчал.

– Все, конец! – тихо выкрикнула Кирилла. – Тут остаюсь я. Пускай зарежут. Надоело! Бери скворца, вали вон…

– Не горячись, Кирюль.

– Как мне не горячиться, когда сейчас этот рыжий-волохатый сюда заявится? И с ним еще двое. Кишки выпустят, скворца котам скормят…

– Не скор-рм! Не скор-рм! Петушар-ры! Все петушар-ры!

– О. Заговорил немой. Куда нам теперь, птица?

– На Курс-с… На Курс-ский!

– А там чего? На «Винзавод», что ли, пешком топать?

Кирилла в сердцах швырнула на оттоманку павловопосадский, с красными бусинами платок.

– Н-не Вин-нз! На Курррсс! В Кор-рсунь! В Крым-м!..

Вмиг обесточив разоренную квартиру, через чердак перебежали в другой подъезд, поймали такси до Курского. Поспели вовремя.

– Я этот поезд с детства знаю, – еще в такси покрикивал Володя, – хотя лет двадцать на нем уже не ездил. Правда, он через Украину…

– Нам-то чего бояться?

– Даже по касательной русскому человеку теперь через укров ехать опасно. Но, может, проскочим.

– А дальше-то что?

– Через Краснодар в Керчь, на паром и в Херсонес, в Корсунь. А там скворец укажет. Карточка кредитная в кармане. Денег года на два хватит!

Поезд оказался тем самым, южным. Кирилла забралась с ногами на лежак: купе было пустым, вагон тоже. Пустыми были и мартовские поля, страшноватыми, ничем не наполненными казались стволы деревьев. Пустело и разваливалось на куски городское и пригородное пространство, мутная тревога заливала поля, огороды…

Война еще только готовилась, зрела. Но кое-какие ее признаки уже явно проступали в природе. Трещали кирпичные стены, рушились без чьих-либо прикосновений трехметровые заборы. Синий продолговатый глаз одного из мелькнувших озер почти целиком затянуло кровавое веко. Тявкали на холмах отощавшие за зиму лисицы, плодоносные, наполненные водой и снегом тучи рвались в клочки, теряли напор, силу. Две луны, промерзшие по краям, побелевшие от гнева и позванивающие от злости, выступив с правой стороны, поплыли, не пропадая, рядом с поездом…

Скворец притих. Глядя в окно, притихла и Кирилла. Легонько щелкнув птицу по клюву, она скинула пиджак, прижалась спиной к Человееву.

Священный скворец тоже почуял перемену в нынешних своих хозяевах, стал покрикивать, сперва невнятно, потом ясней, ясней. Чувствовалось: скворец силится что-то понять и выговорить. Наконец, подпустив велосипедных трелей, крикнул певуче:

– Все с-спокойно. Правитель – др-ремлет! Адский огонь спит-т!

Плотно нависла ночь. Ближе к утру поезд оставил за собой станцию Грязи, затем Сапожок и Козлов-Тамбовский. Здесь, в Козлове, на одной из стрелок состав поменял направление, взял восточней, затем снова западней.

Поезд летел по Дикому Полю. Желтые томящие душу огоньки на выставлявшихся из тьмы курганах нехотя сопровождали его. Проследовали две таможни. Колеса – лихорадочней, прерывистей – застучали по чужой территории. Не дойдя до одного из полустанков, поезд остановился.

Молчание было полным, все спали. Вдруг скворец тихо гаркнул:

– Офиртутт! Офир-р – тут! Сходим-м!

– Здесь же Украина, дурак. Через три часа опять граница, снова Россия.

– По гр-ранице разума… По границе разума н-надо! Скор-рей!

Прячась от проводников, сошли. Было еще темно.

Никого на крохотном полустанке не оказалось, в единственном станционном окне горел вполнакала красноватый свет, где-то запевали и никак не могли кончить вечернюю песню: «Ой, у лузi червона калина…»

Суеты времен вдруг не стало, разлилось спокойствие.

– Где ж Офир? – Кирилла близоруко сощурилась. – Чужая страна, и людей ни души… И впрямь: по границе разума идти придется!

Кинотеатр помыслов. Морана и Жи́ва

Помаленьку стало светать. Насыпью спустились в овраг, добежали перелеском до небольшой возвышенности. Тут – неожиданность.

Засияли колотым сахаром невысокие горы, загудели в сотни стволов леса, зазвенел по камням синий, с буроватой глубью ручей.

– Цар-рству – мир-р! – заорал в четверть крика скворец.

Остановились. Вокруг – зацвело. Март здесь уже кончился. Сразу настали апрель и май. Даже июнь выгоревшим на солнце цветастым рукавом, казалось, вдали махнул.

Шевеля зубцами верхушек, выступила гребнем молодая, насквозь проглядываемая лесопосадка. За посадкой блеснул рассветными стеклами небольшой городок, а может, это было заново отстроенное село.

Тихо ступая, подтянулись ближе.

У околицы, выстроившись в ряд, стояли коровы. На бурых шеях медленно болтались серебряные колокольцы. Некоторые из коров, примостясь бочком, ерзали в громадных, надетых на пни кавалерийских седлах.

В самом селе по магазинам ходили лошади. Бережно и высоко поднимали они копыта, опускали их бесшумно и без всякого стука.

Слоны передвигали хоботами фарфоровую посуду в раскрытых настежь просторных лавках. Посуда не гремела, не билась.

Пятиногие собаки восседали на широких, изукрашенных резьбой французских стульях. Стулья при этом оставались сухими, чистыми.

Кошки качались в гамаках. Хвосты их сквозь ячейки свисали вниз, как у обезьян. Из ворот крестьянского рая то и дело выезжали джипы, перевитые колосьями. Крестьянки издалека кланялись кошкам.

Громадные, выше человеческого роста головы сахарной свеклы истекали тягучим соком. Краснобокие абрикосы мясисто шлепались на землю, катились к ногам легко одетых людей, вставших позади зверья.

Чуть левей, в небольшой ложбинке, горел костер из денег: гривны, евро, рубли, доллары, перуанские песо и латышские латы – нежно-весело вздымало их пламя, обкручивал чуть горчащий дым.

Невдалеке от костра люди с бородами гладили и сжимали узловатыми, крестьянскими, но при этом добела отмытыми пальцами живой пузырчатый воздух. Что воздух жив, было ясно благодаря летевшим из-под пальцев смешкам и звоночкам: то ли женским, то ли детским.

А вот домашних животных – всех этих тупо-печальных кур, индюков и баранов, предназначенных для еды, – нигде видно не было.

Вообще люди и звери в этой обители блаженных были связаны как-то необычно: не любовь к поеданию и не ожидание быть употребленными в пищу их соединяло – ожидание чего-то нового, небывалого.

– Балаган идиллий какой-то. Киносъемки, Володь?

– Не киносъемки и не балаган, Кирюк! Скорей всего, осуществление наших тайных желаний и чаяний. Связь меж биообъектами и явлениями, лишенная принудиловки и привычной кормежной цепочки, тут наблюдается. Ты это… Замри, дивись!

– Ага. Сейчас.

Подошел лесной слон. Он оказался невелик. Нежно обхватив Кириллу за талию, слон приподнял, а потом поставил ее на место. Почесав хоботом Володину спину, отошел в сторону.

Тут же выскочил прятавшийся за горбочком некто лысо-чернявый. Волосы на голове у него росли пучками: черный пучок – прогалина, еще один пучок – прогалина снова.

– Икченьдж, икченьдж, – не заговорил, прямо-таки запел обернутый в цветное рядно лысо-чернявый, – все, что у вас есть, меняю на камешки!

– Нечего нам менять. Не видишь? Пустые мы…

Чем-то с утра раздраженная Кирилла развернулась, чтобы балаган идиллий навсегда покинуть. Не тут-то было! Упав на четвереньки, лысо-чернявый обежал, вскидывая ногу, как собака, вокруг нее, запричитал сильней:

– Есть-есть-есть! Я, африкантроп, я хорошую цену дам!

– Вам-то самому что необходимо?

– Мисли-мисли-мисли! Все худшее, все гаденькое, что в мозгу у вас хранится – мне! И побыстрей, пока вас тут до нитки не обобрали.

– Как же я тебе мысли отдам, чудак-человек? – Володя развел руками.

– С частичками! С частичками рвоты! Вот и рвотный корень. Вы за кустик, дорогой мой, сходите. Наложите там кучу покруче, а потом, глядя на нее, слегка поблюйте. Я рвоту вашу бесценную соберу и, протестировав, на современных носителях информации представлю. А за это, вот вам! – Африкантроп скинул ботинок, встряхнул его. Из ботинка выкатился громадный, тускло сверкнувший желтоватый камень в оправе.

Кирилла ахнула и, как показалось Володе, даже стала осторожно подносить два пальца ко рту. Вдруг из молодой лесопосадки выскочил босой мужик в розовом спортивном костюме и в широком черном цилиндре, какие носили в девятнадцатом веке московские степенные трубочисты.

– Вон оно, где он, наш юдольник! Вот он, африкантроп бесовский!

– А где я? Нет меня, нет!

Лысый юдольник все так же на четвереньках сиганул в подрост.

– Кулон бы оставил! – крикнула ему вслед Кирилла. – Я тебе за него такие помыслы отворю – хоть стой, хоть падай!

– Фу… Кирибеич, – забоялся открытия тайных помыслов Володя.

– А ничего, ничего. Дурных помыслов стыдиться – ни в жисть от них не отворотиться. Ты люби, детуня, свои помыслы гаденькими, люби их тошными! Глядь – посветлеют, глядь – меняться станут.

– Что ж получается? Если я хочу этого лысо-чернявого, эту цыганскую морду изничтожить, я должна такой помысел любить?

– Про цыганскую морду – это зря. Цыгане – мастевые люди. И помысел твой другим был. Вот зверя позову – враз на скрытый помысел укажет!

– Не надо звать. Лучше объясни, почему ты босой, а в цилиндре? И говоришь странно. Вы что здесь – духоборы? Или как это… молокане? Так наш Володя – не Лев Толстой. Денег у него в загашнике – ого-го. И отдавать он их никому не собирается.

– Не духоборы мы, детуня. Служители обмена. Только обмен у нас не такой, как у этого змееныша черно-лысого. Обмен – кристально чистый! Ты нам дурной помысел, мы тебе – неистрепанную мыслишку о вечном.

– Ну так вот тебе мой помысел, получи! Я вчера хотела забить на все…

– Опять врешь, детуня.

– У тебя детектор лжи, что ли, в кармане? Может, покажешь на досуге? – перешла на полушепот Кирилла.

– Брось, Кирюль…

– Я, Володя, помыслы дурные из себя выдергиваю, мысль неистрепанную взамен получить желаю. Не мешай мне!

– Будешь ерничать – вообще ни черта не получишь. Сейчас главное, детуня, тебе от злой иронии отказаться.

– Чем же я тогда жить буду, босопляс ты бабахнутый! У нас на театре, если не ерничать, не перемывать кости, не паскудить, – дня просуществовать невозможно! И в Москве великой, в Москве златоглавой многие думают: без ерничанья – и жить незачем. Вот я дрянную мысль тебе сообщу, пустой помысел отдам – тогда с чем останусь? Чем на рынке бытия – как вопит наша элита – расчет вести буду? Одной голой правдой с миром не расквитаться! А за неуплату – порвут!

– С прозрачной пустотой, с шумом берез в голове останешься.

– А ты, значит, учитель. Ты, значит, учить меня будешь…

– Духолюб я и духоделатель. Не переиначиваю дух – доделываю его. В общем: не духоборы мы, не плотники! Но сожалений горьких нет. Мы, детуня, духомонтажники! По-киношному, монтажеры духовных кадров. Ненужные куски пленки изымаем, нужные в мозги ваши вклеиваем.

– Так здесь все-таки киношку снимают! Как в 90-е? Кооперативную?

– Ну считай, что киношку, считай, что кооперативную. Режиссер у нас – ого-го! Дает сыграть на фоне вечной тени! – Розовый угольщик засмеялся.

– Что за режиссер? Кто вы вообще такие? Кому территориально принадлежите: России, Украине? – насторожился Володя.

– Про режиссера тебе знать ни к чему. А кто мы такие… У нас тут кинодеревня была, для совместного производства. Мировая! Только кинули нас. Сами по себе теперь существуем. Такой вот у нас киностресс… А в смысле принадлежности – межгосударственное пограничье у нас.

В слух заползла далекая, со странным набором слов, песенка.

«Цыпленки, good nice, мусять жить!» – упоенно повторил из подроста африкантроп.

– А песенка с исковерканными словами тут зачем?

– Гимн это наш, – потупился мужик в цилиндре.

– Что ж, получше гимномузыки не могли для села своего найти? Гимн-то ваш анархо-босяцкий!

– Анархия есть переход к истинной свободе. Анархия – есть…

– Кто звал меня? Я здеся!

Рослая девка с торчащими в стороны грудями и жмаканой тряпкой, влипшей в бедра, чем-то напомнившая Человееву Оксану Осиповну Крышталль, выскочила вперед.

– Так вот вы чем тут занимаетесь! – крикнула в сердцах Кирилла. – Философию разводите, а сами баб за деревьями прячете! Стоит отвернуться, баба на колени – скок!

– Умри, профура! Издохни, тварь! Я Анархия, что хочу, то и творю.

– Да у вас тут хуже, чем у Ионы Толстодухова. Я думала, здесь незримое царство. А у вас…

– А у нас – Кинотеатр помыслов. С кинопрокатом замыслов, между прочим! И деревня наша новенькая, но всеми властями забытая, в документах похоже названа: Напрасные Помыслы. Но сейчас тут не киносъемки! Переход от Напрасных Помыслов к обнаружению Тайных Замыслов сейчас тут осуществляется! Нас бросили, вот мы киношку в жизнь и переместили! Хотите – участвуйте. Вот, глядите: помысел, сгинь!

Анархия, ойкнув, шмякнулась в подрост.

– Как же это так удается? Кинообразы в реальность перемещать?

– Новые технологии, лазерные штучки и все такое прочее. Умельцы-то остались. Но вы, я вижу, не готовы обменять дурные помыслы на помыслы высокие. Хватаетесь сдуру за какое-то незримое царство. Ладно, пускай вас всякая дрянь пока утешает. Как разрушать начнет – сразу откинете. Идите лучше по киноселу прошвырнитесь. Как с экскурсией, что ли…

– Киносело! Экскур-рс-с! – Все это время молчавший скворец спорхнул с Володиного плеча на землю, двинул спиной вперед на экскурсию.

Но прежде чем успели ступить за скворцом, вышла из перелеска орловская лошадь в проплешинах, догнала Кириллу, лизнула в бедро.

– Помысел указала! – хохотнул в подросте африкантроп.

– И правда, киностресс какой-то, – проглотила слезу Кирилла.

– Да уж, киностресс, – согласилась лошадь, роняя дымящиеся яблоки.

– Бр-рось людей обижать, коб-была! – крикнул скворец.

Двинулись в село, лошадь – следом. Тут прорвало Володю:

– Я понял, Кирюль! Здесь через новые кинотехнологии отработанные помыслы показывают. Кинолечение здесь! Золото, власть над миром, всю тысячелетнюю ветошь и рвань, которую мы в себе сладко лелеем, здесь собирают. Но эту ветошь многовековую здесь же и уничтожают. Для этого духообмен организовали.

– А может, здесь тоже что-то вроде расселины?

– Р-рассселина – отстой! Р-расселина – не Офир-р!

– А скворец-то прав, Кирюль. Только здесь про Офир и расселину никто ничего не знает. Хотя дело делают правильное. Лишь бы их тут не разгромили наши или укры. А насчет расселины я только сейчас понял: она отстойник истории! Там один кто-то эволюционирует, а остальные спят мертвым сном. Сжатость пустоты там и лжеиерархия. А тут – киноочищение и, вполне возможно, преддверие Офира. Начали с киношки, а проявилась целокупность мира, каким он был Всевышним задуман, – перешел на шепот Человеев. – Люди, звери, птицы – все здесь неразъемно!

– Ну, прямо «Мосголливуньхарьковфильм» какой-то. Ладно, идем…

Золото древнего Офира сияло в слитках и высилось столбцами, устилало полы и подвалы села. На золотых пеньках сидели совы с закрытыми глазами. На платиновых сундуках раскрывали крылья трехсотлетние во́роны.

Золота было много. Но уже притрушивали его соломой и посыпали серым речным песком чьи-то заботливые руки: чтоб не дурило мозги, не мутило глаз!

Между золотом и деревьями шатались проявленные сны. Один из них вдруг обернулся явью. Вышел из лесопосадки чучельник с вплетенными в красную бороду жемчужными шариками, потирая руки, сказал:

– Второй день вас догоняю. Догнал и не жалею. Кино тут – зашибись! Лошадку за сколько уступите? Шкура-то, шкура какая! И скворца приобрету. Человек я со средствами, не поскуплюсь. Ну, вспомнил меня, скворчина?

– Такс-сидермист хр-ренов! Петушар-ра!

– Ты вот как со мной? Думаешь, не продадут тебя? Ошибочка! Я вам сейчас тут царство чучел устрою!.. Мне мама в детстве птичку подарила и ножичек в придачу к ней дала, – пропел чучельник и, вынув из кармана скальпель, шагнул к скворцу.

Скворец заполошно крикнул, скальпель блеснул, блеск этот, как луч от лазерной указки, попал чучельнику в глаз, тот вскинул руки, рыча от боли и ненависти, шатнулся в противоположную от скворца сторону.

Двинулись в киносело. Сбоку и сзади, едва уследимо – это Кирилла увидела, обернувшись, – маленькими смерчами вздымались столбцы прогретой солнцем пыли. А может, это вздымались помыслы…

Чуть в стороне от столбцов, то прячась в посадке, то припадая близ кустов к земле, крались две женщины. Они были очень разными и когда не прятались – тихо дрались.

Одна – худая, в померанцевом платье, с черным серпом луны на животе и кривым жатвенным ножом в руках, – всю дорогу нападала на другую. Та, белолицая, дородная, с колосьями волос до пояса, пока уступала, но чувствовалось: это ненадолго.

Идти и оглядываться было неудобно. Кирилла даже хотела попросить Человеева пронести ее чуток на руках, чтобы пристальней смотреть назад.

Вдруг крикнула кукушка. Скворец встрепенулся. Кирилла обернулась.

Женщина с черной луной на померанцевом платье будто только этого и ждала: она жутко осклабилась, медленно, всей пятерней, не боясь крови и сукровицы, потянула за щеки и вмиг содрала желтоватое свое лицо.

Оголился серый безглазый череп. Чуть повременив, женщина швырнула лицо в пыль. Солнце зашло за тучу, враз потемнело, померанцевая взмахнула жатвенным ножом с зазубринами…

Посыпались стеклышки и кристаллы, раздался смех. Смеялась белолицая со спелыми колосьями волос.

От ее смеха женщина-череп скривилась, выронила жатвенный нож, тот упал в пыль, глубоко в нее зарылся, затерялся. Череп, сухо хрустнув, обломился с шейного позвонка, тоже упал на проселок. Померанцевая села прямо в пыль, подгребла к себе череп, попыталась приладить его к торчащему косо шейному позвонку…

«Это не кино! Это… Морана и Жи́ва!» – ахнула про себя Кирилла.

Тут вспомнилось: с месяц назад Митя Жоделет притащил в ТЛИН старинные офорты для очередной клоунады. Две картинки прочно врезались в память: на них были изображены языческие существа. Одно из женских существ, злое и доставучее, держало под мышкой собственную патлатую голову, другой рукой вздымая со свистом жутко искривленный жатвенный нож. Второе существо – подобрей, посговорчивей, с волосьями-колосьями – сладко улыбалось.

Под одним офортом значилось – «Морана». Под другим – «Жи́ва». Тогда же подумалось: вот такую бы Морану на Толстодуха напустить!

Женские существа несколько дней кряду терзали воображение, потом рассыпались в прах. «И – на́ тебе! Где уцепили, где насели! К войне они, что ли, привиделись?» Кирилла на ходу прижалась плечом к Человееву и тут же про себя вскрикнула: «Эти бабы – не я! Не хочу воевать! Не буду никого жатвенным ножом резать-сечь!.. А может… Может, хочется мне войны?»

Не выдержав, снова обернулась: Мораны и Живы – след простыл!

Вместо них уплотнилось нечто иное. На двух молоденьких дубах, качая своей тяжестью их неокрепшие ветви, сидели две птицы – Птица-Тревогин и Птица-Человеев. Головы птиц, их лицевые диски были сильно схожи с человеческими. Тревогин слегка напоминал филина. Человеев – скворца-альбиноса. Но особенно поразили Кириллу пальцы рук, отросшие у птиц вместо кончиков перьев. А еще – розовые коготки ног, терзавшие кору. Птица-Тревогин и Птица-Человеев слов не говорили, они, казалось, собрались перелететь на одно громадное дерево и усесться рядом на его могучих ветвях. Но никак не могли решить, кто полетит первый…

Кричавшая все это время кукушка смолкла. Кирилла зажмурилась.

Открыв глаза, увидела: ни Ваньки, ни Володи на молоденьких дубах нет. Морана и Жива тоже исчезли, бегут следом лишь две собаки – белая и черная.

Кукушка внезапно крикнула снова.

«Покрестить бы тебя, дуру», – с нежданным восторгом подумала про кукушку Кирилла.

Помыслы и голоса постепенно сгинули, проклюнулась в небе первая звезда, блеснули в глазах коров слезы, серебристой изнанкой затрепетали тихошумные березовые листы.

– Как в раю…

– Кр-раше, кр-раше, – заорал священный скворец. – Не р-рай, не ад! Преддверие Нового Офир-ра! Простор-р есть воля! Воля есть простор-р!

– Я такому покоряюсь царству, – проговорил Человеев.

– Зачем все произошло, зачем все это было, Володь?

– Наверное, чтобы ты ТЛИН свой поганый забыла.

– И скворец говорит странно: Ветхий Офир, Новый Офир. Не расселина, а преддверие… В книгах ничего этого нет.

– Ты его особо не слушай, Кирюль. Скворец, – он читать не умеет, в школах не учился, ЕГЭ не сдавал.

– В книгах вр-р-ранье! ЕГЭ – от-тстой! Чинодралы – бжезикалы!

– И не вранье вовсе. Это у тебя в голове мешанина. Понял, дурак?

Скворец обиженно смолк.

– Может, отсюда до самого Херсонеса незримое царство тянется?

– Эх, Кирюш! Тысячу лет это царство ищем! То Рюриков, то Романовых, то Лениных-Троцких нам на царство сажают. А того не знают: нужно такое царство, где каждый сам себе царь. А и всего-то для обретения этого царства нужно от властных помыслов отказаться, легкими не только душой, но и телом стать. Такое птичье-человечье, летучее царство самое приманчивое для русского человека и есть! Вот только где оно – пока никто не толком понял. Ни князь Щербатов, ни Ванька Тревогин.

* * *

Возвращались из Напрасных Помыслов ночью, нашли частника. До границы с Россией оставалось всего ничего. Вспоминали мелькнувшие час назад Святые Горы.

Выостренный четырьмя контурами белокаменный Успенский мужской монастырь приманил к себе. Хотели заехать, водитель отсоветовал.

– Бiля лавры неспокiйно… Можуть захопыты вас.

Неспокойствие Святых Гор Володя объяснил неожиданно:

– Тут недалеко, в Северском Донце утонул когда-то отец Ваньки Тревогина. И самого Тревогу я здесь, пожалуй, оставлю. Все нутро мне истерзал своими историйками. Пора мне и с ним, и с веком восемнадцатым прощаться. Отец его, между прочим, иконописец был, а сам Ванька – фантазер и летатель. Вот оба и пропали не за понюшку табаку… Останови на минуту, выйду.

Кругом сладко мерцала, шевелилась, рвалась и опять соединялась в дрожащее месиво мартовско-апрельская предрассветная мгла. Своими сутолочными движениями она навевала мысли о где-то давно идущей тихой и скрытой войне. Но и явная, открытая война была близко, рядом! Она осыпалась комьями только что вырытых противотанковых рвов, на юг и на восток пробегали единичные пока бэтээры.

Война еще только набирала обороты и потому казалась быстрой, нестрашной, по временам – справедливой и даже благодатной.

«Война, войнушка… Иссохнет она или, наоборот, распустит свой чертополох?»

Володя почувствовал: мышцы лица его стала неожиданно раздвигать блаженная, не к месту явившаяся улыбка. Сладко втянув в себя воздух, он тихохонько в черно-зеленые поля гаркнул:

– Прощай, Иван! Прощай, Тревога!

– Поехали быстрей! – крикнула, опуская стекло, Кирилла.

Но прежде чем Володя сел в машину, Кирилла еще раз оглянулась на Северский Донец. Реки почти не было видно.

Зато близ берега, под тридцатиметровым, вывернувшим корни наружу осокорем сквозь утреннюю мглу угадывался человек: большеголовый, узкоплечий, со взбитыми кверху, словно бы скрепленными лаком густыми волосами.

Кирилла беззвучно отворила дверь, вышла в сторону, противоположную той, где стоял Человеев, сделала несколько шагов по направлению к черному тополю: страшно захотелось втянуть в себя запах муравьиного меда, потрогать жесткую, с глубокими бороздками, наверняка уже чуть прогретую кору. Однако вместо муравьиного меда резанул по глазам острый смрад плывущего на юг весеннего речного сора, вобравшего в себя запахи всех опрелостей, еще какой-то бродильный уксусный душок…

Человека, задиравшего голову вверх, из-за которого Кирилла во мглу утреннюю и окунулась, теперь видно не было, наверное, пересел ближе к берегу. Но бормотания его были слышны хорошо: «Тяжко мне, муторно… И после смерти не уймусь никак! Здесь я – предатель, на севере – чужой! Хотел Офирского царства – получил раскуроченную Новороссию: отвергаемую друзьями, теснимую врагами…»

Кирилла вернулась к машине. Володя сидящего у реки не заметил. Поэтому про последнее явление Тревоги и его непонятные речи Кирилла Человееву рассказывать не стала. Усевшись рядом с водителем, Володя еще сильней повеселел, сказал всем и никому:

– Где-то война, и тут же, рядом, – иконопись, лавра, пещеры. В общем, стукнулись лбами противоположности, аж искры летят! Потом опять разбегутся в стороны. И встанет, ясень пень, вопрос: либо на войну, либо в пещеры. На войну оно, конечно, поосанистей будет. Но и в пещерах существовать можно.

– Ты сперва на мне женись, полную жизнь отживи, а после на войну собирайся, – надула губки Кирилла. – А пещеры – они и в Черниговском скиту есть.

– И то верно. Так, скворчина?

Скворец промолчал.

Казачья Лопань и Красный Хутор

Перед самой границей, когда отпускали частника, пропал скворец.

Кирилла занервничала. Володя успокоил:

– Вернется. Подождем его на нашей стороне. Он к жэдэ вокзалам и к станциям привык, туда прилетит.

Человеев дал какому-то кряжистому укру-погранцу денег. Границу перешли в необорудованном месте безо всяких приключений.

* * *

Литвин Игнатий брел по Сыромятническому переулку. До Курского оставалось всего ничего, таксист высадил почти рядом. Но никак ему было не дойти до железных возков! Волохатые брови, потеряв привычную проволочную жесткость, обвисли вниз. Игнатия шатнуло, он остановился.

Позвонил Савва. В голосе слышалось лукавство:

– Мы в расселине, а ты как, Игнатий Филиппыч?

– У Курского я. На украины наши собрался.

– Што за поезд?

– Тебе кака разница? За нумером 22.

– Да просто любопытствую. Ну прощевай, начальничек…

Тут в переулке подкатилась к Игнатию еще одна лахудра:

– Мужик, шырнуться хочешь?

– Это как же?

– Фу-у… Село! Идем, узнаешь!

– Далеко ли идти, милая?

– Да тут рядом. Кафе «Сирень» знаешь?

– Трактир, што ль?

– Пускай – трактир. Я тебе там такую сирень в нос пущу – «черемухи» полицейской не захочешь!

Игнатий, с трудом передвигая ноги, с каждым шагом теряя силы, а с ними и понимание происходящего, побрел за черноволосой лахудрой. Но внезапно, у дерева, лег на землю. На губах выступила пузырящаяся, хорошо различимая в бликах неона зеленоватая пена.

– Да ты, я вижу, уже ширнулся. Лады, отдохни здесь… А я побегла. Шири мне, ширева!

* * *

Степан Иванович Шешковский глядел на Акимку как на гниду в чужих волосах. Отвращению и неприязни не было границ. Но виду обер-секретарь Тайной экспедиции не подавал.

– Где скворец? Вдругорядь тебя спрашиваю, пакостник.

– Пропал скворушка, в зеленом тумане растворился. Да и позабыл он все слова про Офир. Проел ему, видно, мозги туман этот.

– Что еще за туман зеленый?

– Мне почем знать? Муть какая-то болотная…

– Болотная, говоришь? Дерзким ты стал, Акимка. Месяца не прошло, а ты… – Голос обер-секретаря, сухой, перхающий, наполнился гневной влагой.

– Какой там месяц! – Акимка хотел выкрикнуть про двести тридцать годов, проведенных в расселине, про медленность и кишкомотность времени, про голоса, живущие отдельно от людей, но удержался, сунул в рот костяшки пальцев.

– А сотоварищи где? Где Игнатий и Савва? Утопил в болоте?

– Савва в недостоверной Москве остался. Понравилось ему там, подлецу.

Тонкий, с прямоугольным кончиком нос Шешковского дернулся раз, дернулся другой. Обер-секретарь откинулся в кресле. Стол с лазуритовым прибором и только что вынутым ножом для резки бумаг отдалился.

За последний месяц Степан Иванович сильно преуспел в одном разыскном деле, про Игнатия со товарищи старался не вспоминать, потому как сам по приказу императрицы должен был вскорости выехать для допроса старухи Пассековой в Москву. Заниматься в одно и то же время допросом Наталии Пассек, урожденной Шаховской, проверять всю ее болтовню в княжеском имении Шарапово, что в верховьях Лопасни, и думать при этом про сгинувших где-то неподалеку Игнатия и Савву было ему не с руки.

Утешало одно: ежели и вправду в недостоверном царстве Игнатий и Савва затерялись, значит, встретиться в Москве белокаменной, в Москве доподлинной им не суждено!

Шешковский встряхнул головой. Кончики парика при этом даже не дрогнули.

– Говори далее. Что Игнатий?

– Игнатий – человек верный. Меня сюда отослал, а сам обещал скворца найти и выпотрошить для Кунсткамеры. С чучельником уже договорился.

– Для Кунсткамеры, говоришь? А я ведь велел в Питер скворца живым и невредимым доставить!

– Да надоел он всем! Самого нет, а крики слышны. Но только другую пургу теперь скворец гонит. В основном про тех, кто ныне призрачным царством правит.

– Пургу, говоришь? Словес новых понабрался, думаешь меня ими с толку сбить?

– Да ни боже мой…

– Молкни, каверза. Хотя нет. Отвечай: чучельник тоже недостоверный?

– Достоверней некуда. Такая гнусь, ваше высокопревосходительство! И ругается отвратно: чмошник и чепушило, мол, ты, Акимка. А какое я ему чепушило? Кроме прочего, спешу донести: обещал тот чучельник Голев из правителя тамошнего пугалище огородное сделать. Да жидковат вроде…

– Кто жидковат: правитель или чучельник?

– Вестимо, чучельник…

– Как того чучельника сыскать?

– В Нижнем Кисловском переулке обретается…

– Что еще про неосязаемую Москву сообщить можешь?

– На ощупь-то она ох как осязаема: айфоны всякие и телеги железные. Под землей на колесах – возки крытые. Шумят, спасу нет! А вот духу молодецкого на Москве не хватает.

– Ты на Москву не клевещи зря. Дело говори, дело!

– Не успел я, ваше превосходительство, про все дознаться. А только из встреченных мною людей половина ни во что не верит. Вторая половина верит во все заморское. Один только не истраченный временем человек попался… И того порешил Савва.

– Что за человек?

– Лицедей Чадов. Сказал: за Россию-матушку и живот положить не жаль. Ну, его свои ж и обсмеяли. А Савва ему напоследок кишки выпустил. Живоглот он, Савва…

– Про расселину поточней скажи.

– Здесь пытай меня не пытай – ничего толком не скажу. Ума моего не хватит. Тихоадская обитель какая-то! Вот про расселину сейчас говорю, а в голову остолбенение лезет. Столбняк времен в той расселине существует! Так птичник один сказал. Историю там до дрожи сжимают. И паутина железными нитями лицо опутывает, а высунь язык – вмиг исколет!

Из тайной комнаты, соединенной с кабинетом Шешковского, послышался сдавленный стон. Акимка упал на колени:

– Отпустите, Христа ради, Степан Иванович! Век Бога за вас молить буду! Не выдержу я кресла пыточного…

– Тише, тише, сердешный, людей мне тут переполошишь. Дом у меня пристойный, а про кресло врут, негодяи! Ты с коленок-то встань, продолжай про расселину.

– Время там вязкое и людей ненавидящее: не убивает – засасывает. А лучше б сразу убило! Потому как вокруг – голоса. Сами по себе, без тел существующие, пустые, изнурительные. И голосов тех – тьма тьмущая! Их в ларцы и коробки дьявольские мохнатые руки сажают, а после по полкам раскидывают. Вот и вся расселина… Мне бы на Пряжку в гошпиталь! Устал я оживать после медленной смерти.

– Про дьявольские руки для красного словца сказал?

– По-другому – изъяснить не могу. А только не такие там дьяволы, как их в церквах малюют. Виду не имеют, зато тень и голос у каждого.

– И каковы тени? – Шешковский позволил себе усмехнуться: ересь порет, врет и не заикается Акимка. Ну, с враньем-то бороться легко. Это правда с трудом оборима!

– …тени змеиные и голоса шипящие. Всюду словно бы феатр смертной тени! Тени сел по стенам расселины мелькают, города и дороги, птицы железные. Мелькнут и улетят. Нету в них вещественности. Все, что там движется, – невещественно! Зато все, что не движется, – хоть на зуб, хоть на вес попробовать можно. Уж кладовка так кладовка! Нож, коим царевича Димитрия зарезали! Клетка, в которой Емельку Пугача возили. Отравы в склянках, какими позднейших правителей травили…

– Клетку, говоришь, видел? Откуда знаешь, что в ней Пугача возили? Изобразить на листе сможешь? Ты, помнится, чертежному делу учился.

Через несколько минут Акимка, пыхтя и не умея враз отдышаться, протянул Шешковскому плотный лист.

– Та самая… Не соврал. Я сам к этой клетке, к дверце ее, загогулину когда-то приделал. Что ж мне с тобой, многознающим, делать? Тоже в клетку или в Тобольск?

– В Тобольск, ваше превосходительство! Я и за Тревогой прослежу, и чернильницу ему от сору очищу, и…

– А под одеждой что прячешь? Я ведь сразу заметил.

– Так, ничего, – потупился Акимка.

– Врешь. Правды всей не говоришь, Аким. А мне как обер-секретарю Тайной экспедиции, сам понимаешь, знать ее до зарезу надо. Поэтому в Тобольск другие поскачут. А ты… Послужил ты славно, теперь и отдохнуть тебе время, – ласково вымолвил Степан Иванович и вдруг, дойдя на одном слове до визгу, крикнул: – Вот и отдохнешь на крес-с-сле! Гей, Левонтий!

Бочком влез Левонтий-немтырь. Огромные ножищи были обуты в сафьяновые ловкие сапожки, цветная кацавейка, как та душа – нараспашку. Но глаза едучие, злые.

– Ы-а-а, – замычал Левонтий.

– Перекинулся, гад! Ваньку Тревогу обдурил! – кинулся Акимка на Левонтия, укусил в плечо.

Немтырь стерпел, осклабился, подхватил Акимку, как щеня, под мышку, понес в тайную комнату. По дороге из-за пазухи у Акимки выпал небольшой малеванный красками портрет. Степан Иванович подошел, коротко глянул: «Круглолица, златоволоса, глянуть бы, что у нее пониже шейки…»

Раздался Акимкин вопль. Шешковский прослезился. Однако, прочитав акафист Иисусу Сладчайшему, сердце быстро успокоил: дело есть дело!

* * *

Той же ночью, но уже не с Курского, а совсем с другого вокзала, в вагоне второго класса летел через весенние места костистый турчин в пиратской цветной бандане. На крюке – камуфляжная куртка, на коленях – вертлявая бабенка.

– Тут останусь, не вернусь к царице! – кричал, набулькивая себе полный стакан «Немировской», костистый турчин. – Вот те крест, останусь!

– Брось ты ее! Со мной какую хошь царицу забудешь. Кто она тебе, Савва Матвеич, жена, начальница?

– Владычица!

– А и дурак же ты, Савва! Ну прямо балбес натуральный! Бабы – они владычицами не бывают. Так, на часок, на минутку…

– Все одно тут останусь. – Опьянев, Савва сорвал бандану: лоб голый, в затылочной ямке коротким мхом волосы зеленеют, голова набок клонится. – Каки там скворцы! Включай айпад, баба! Порнушку в коробочке смотреть будем. Какой, на хрен, Офир! Отпад, отпад мне нужен!

– Ох, и ненасытный ты, Савва Матвеич, ох и рукастый. А ну, прибери руки, байстрюк! Я сама включу. От приедем у Снегиревку, я тебе там такое видео покажу – опупеешь…

* * *

Скворец вернулся почти сразу, как пересекли границу. Правда, потом еще на полдня отлетал куда-то. Вечером ходил по голой клумбе, куда только что завезли свежий чернозем, перекрикивался с другим скворцом. Утром снова исчез.

– Сегодня Прощеное воскресенье. Второй день мы здесь. И назвали же станцию: Красный Хутор. Холодно, вся дрожу, народ кругом подозрительный…

– На украинской стороне, в Казачьей Лопани, лучше было? Вот и скворец вернулся.

– Там я особо не рассматривалась. А здесь… Контрабандисты, мешочники. И запах немытых тел. Он же стеной стоит! В гостиницу ты не хочешь. Денег полный карман, а сидим в грязи, как нищие. Очнись, Володя! Сейчас от народа подальше надо: порвут! И скворцу ты со своими вопросами надоел. Видишь? По чернозему ходит, с другим скворцом перекликается. И не похоже, что второй скворец – самка…

Прощеное воскресенье

Сухой, как прошлогодний черно-розовый осиновый лист, встал ребром темноватый день. Галдеж мешочников перерос в драку. Шустрый подросток, подпрыгнув, врезал по физиономии здоровенному детине. Тот ответил. Заголосила баба с дитенком. Совсем рядом взвился и загудел густой шмелиный басок. Кирилла встрепенулась. Показалось: среди мешочников, шмыгая кончиком криво пришитого носа, мелькнул Иона Толстодух.

Кирилла привстала – Иона пропал. Баба смолкла. Потасовка кончилась.

– Опять с утра какой-то сухой туман. Туманная в этом году весна. А мешочники… Их не бойся. Тут хлеб их. Меня другое терзает. Прогнал я Ваньку Тревогу, как муху надоедливую, он меня и послушался, навсегда сгинул! Сперва радовался, думал, ушел из меня прожектер и надувала – хорошо, весело будет. Разные ведь у нас характеры: у меня – быстрый, суворовский, у него – степной, мечтательный. Вот я и думал: конфликт меж нами зреет – необходим он и неизбежен. А теперь вижу, – почвы для адской резни между нами и нет! И характер мой словно бы ополовинился. Скрытая и неразработанная часть его – сейчас ясно вижу – мечтательная, поющая. А у Ваньки скрытая часть характера – к быстроте и веселости, к военной трубе льнет! Нужно мне теперь нового Тревогу, нового выдумщика для утешения души искать… Что, опять лаяться будешь? Так ведь Прощеное воскресенье сегодня. Ладно, лайся, но только тихо. Видишь? Стихи сочиняю…

Володя и впрямь уже второй день сочинял стихи. Стихи не давались. Человеев решил плюнуть, отлупить Кириллу или лучше – поймать и принести на станцию скворца за пазухой.

Вдруг на бумагу скакнули четыре строчки. За ними еще, еще. Он показал написанное Кирилле, та, не читая, смяла листок, кинула в урну.

– И правильно, чего бумажки копить. Я и так помню:

Птицы ходят по земле.

Люди по небу летают.

Рыбаки кричат во мгле.

Рыбам чудо предвещают.

Ветхий мир и вкось, и вдырь,

Рвет, крошит себя на части,

Войны, беды и несчастья

Скоро лопнут, как волдырь.

Воля, вольный мир без скреп!

Без кровавых вожделений

И без яростных стремлений

Повязать всем черный креп.

Там, где Русь, – там и Офир!

Душетел и слов круженье,

И на всех одно стремленье:

Расколоть смертей кумир…

– Мир ветхий – вдыр-рь! Офир-р… Офир-рон-н!

Тихий скверет вернувшегося скворца ободрил Володю.

– Слышишь? И скворцу нравится. А ты куксишься. Я и не думал, само вырвалось: где мы – там Офир! Не ветхозаветный! Новый Офир, без золота, без слез! Ты пойми: у птиц – нет веры. Птицам надо ее дать. У человека – нет крыльев. Крылья человеку нужно вернуть! Потому как без них, без крохотных крыльев, мы своих грядущих душетел, – не учуем! И только когда людская повадка с птичьей соединятся – ветхий мир рухнет. И мы… Мы…

– И куда нам теперь с такими дурацкими мыслями деваться? Порешат ведь, раздавят! В Москве разыскники Тайной экспедиции шуруют. Здесь – контрабандисты с шыревом в рукавах!

– Разыскатели – они из расселины выступили. Туда и уйдут. Может, и нет их уже в Москве. А на электричке этой харьковской мы не поедем, опасно. Идем на трассу, оттуда в Белгород, а там… Ты ведь в Черниговский скит хотела? Туда и отправимся. Потом – в Тобольск, а там снова в Москву. Царство духа, как его ни называй – Офир ли, Россия ли небесная, – здесь!

– Вер-рно! Где Р-россия – там Офир-р! Не будет Р-россии – Офир-ру конец! Простор-р есть воля! Воля есть простор-р!

Скворец спрыгнул с Володиного плеча и, теперь уже никому не подражая своею собственной семенящей походкой, двинулся с переполненной станции вон.

Через час выглянуло солнце. Туман почти рассеялся. Издалека, с небольшого пригорка, в специальный военный бинокль можно было увидеть: идут по направлению к трассе мужик и баба, чуть в стороне от них вьются змейки остатнего жестковатого тумана, напоминающие контурами то взбитые букли старинного парика, то кудельки желтоватой собачьей шерсти.

Вслед за мужиком и бабой шел сильно уставший, но все равно не желающий отставать от людей крупный, чуть растрепанный, красноклювый и синеперый скворец.

* * *

Два «подкидыша», два снайпера, хорошо замаскированные в ветвях густохвойной меловой сосны, росшей в километре от станции Казачья Лопань, просматривали через границу окрестности российского Красного Хутора. Зверски скучая, дразнили друг друга.

– Listen to my, Banji! When pigs flay? (Надорванный, сиповатый голос.)

– Тебя же просили говорить по-русски. (Голос округлый, маслянистый.)

– О’кей. Видишь тех двоих? Бабенку и парня? Левей, метров восемьсот отсюда.

– Ты просто живорез, Кристо! Зачем только согласился рядом с тобой в «гнездо» сесть? Мне ведь говорили: ты в Ираке по этой части отличился.

– Какой Ирак, Бэнджи! Мэйдан у меня за спиной. Но не в этом дело. Я хотел у тебя спросить: в родинку у бабенки за ухом отсюда попадешь?

– Сказано тебе: никакой стрельбы. Только прикинем, и все.

– А чуть подальше – птица. Минут тридцать за ними уже топает. Не странно тебе это? Я не пойму, у них что – птица ученая? The education bird?

– Когда снайперов вычисляют – им тут же конец. Тебе приказали: говорить только по-русски. В крайнем случае – по-хохлацки. Того, кто нам нужен, сегодня нет и не будет. Просто прикинем, что и как…

– Ты бы сам про снайперов помолчал. Называл бы их как-то иначе. Как это у русских? «Кукушки», что ли?

– Оно и видно: «кукушняк» у тебя напрочь слетел. Учил бы лучше современный русский сленг, пригодится.

– Уговорил, Леха Боханский… Коротше кажучi: була птиця вчена, стала птиця пэчена. – Кристо поправил оптику. – «Винторез», dammit. Никак не привыкну к этим русским винтовкам.

– А мне «Винторез» нравится. Завихрение пороховых газов небольшое. Глушитель весь ствол охватывает. Но сегодня – без выстрелов!

– Руки чешутся, Бэнджи.

– У тебя какой патрон в стволе, СП-5?

– Как говорят здешние, обижаешь, начальник! Бронебойный, СП-6.

– Так я и думал. Ты где-то здесь видишь танки, броню?

– Уймись, Бэнджи, на таком расстоянии это все равно что дробью по воробьям. Глянул бы лучше на зайцев. Они там, у тебя за спиной… Я их сегодня в ложбине видел. – Сиповатый голос внезапно смолк.

Шпокнул выстрел, за ним еще один.

Кирилла упала на оба колена, как подрубленная. Володя тут же подхватил ее.

– Я – ничего, там… глянь. – Кирилла мотнула рукой вбок.

Володя обернулся: горстка перьев, оторванная и слегка пульсирующая лапка, красно-черный, жутко расплавленный клюв – все, что осталось от священного скворца, дымясь, шевелилось в небольшой, свежевскопанной ямке.

– Офир-р, Офир-рон! Сквор-р – знает где!.. Конец концов отсрочен! Ид-дем скор-рей! – молодым, еще слабо разработанным и оттого диковатым голосом в роще черной ольхи, в десяти шагах от Володи и Кириллы, крикнула незнакомая птица.

2014

Рассказы

В глубине текста

Шакал понюхал куриную кость и отскочил в сторону. Преподаватель английского Соснина – юная, пышногубая – едва слышно заплакала.

Черноголовый хохотун издал странный, пугающий звук. Мелкие озера в двухстах-трехстах метрах от Азова обозначили себя по краям грязно-розовой пеной, словно бы смешанной с подсыхающей кровью. Крым стал вдруг не полуостровом – человеком. Сырой карпатский городок Дрогобыч повешенных не оплакал: горы, туманящиеся прямо за окраинными домами, были в четыре утра тихи, безмолвны…

В глубине текста творится бог знает что!

Бьет фонтанами нефть, теснятся звезды, рыдают улетные финтифлюшки. Слова и образы перемешиваются, проникают друг в друга, трутся пупками и рвутся надвое, меж ними нет привычных связок, их не соединяют постылые грамматические перемычки и нудные ритмические ходы. Однако в этой мешанине есть порядок, есть предчувствие чего-то несбыточного, но вместе с тем до боли вероятного…

В глубине текста – гул. Гул предчувствия – это гул замыслов.

Гул замыслов нарастает, становится невыносимым.

Замысел – это еще и предтекст.

В глубине предтекста не набор слов – хлесткая, увертливая проза! Она проносится на высоте двух-трех метров над сизым Гнилым морем, цепляет сморщенную воду концами неровно обрезанных парашютных строп…

В глубине прозы дым, островки камышей, смутные противоборства беспилотных фигур, перетаскивание с места на место крупно распиленных кусков морского воздуха, резкие, радужные брызги.

Фигуры и фигурки колышутся. Над проволочной азовской рябью они просматриваются насквозь: видны закупорки сосудов и затемнения в легких, кишки и кровь, заметны грубые уплотнения скупости, вздутые пузыри подлянок, рваные краешки язв и кипучая радость от их рубцевания…

Шакал вернулся, ткнулся носом в промасленную бумажку, потом быстро и аккуратно слизал с нее остатки куриного жира. Порывшись в мусоре, нашел дынную корку и захрустел уже ею: мелко, сладко…

Это был именно шакал, а не какая-то там лиса: рыжий, большеухий, с черной спинкой!

Внезапно пунцово-розовый шрам на боку у шакала напрягся, свежая кожа на месте содранной шерсти задергалась, задрожала. Шакал отпрыгнул вбок…

В глубине текста Крым. Не гористо-галечный, не Екатерин-гора, не Алушта! В глубине текста – Крым узкий, стремительный, рассекающий надвое огромной песчаной косой Азов и Гнилое море. В глубине текста, под слоем лет – остро-ракушечная Арабатская стрелка.

Ух, что за стрелка это была тридцать-сорок лет назад! Еще не изуродованная варварским вывозом песка, с кудрявыми пеликанами, мелькавшими у камышей, с увертливыми лисицами, с крупной, осторожной, жившей почему-то отдельно от птичьей колонии чайкой, которую знакомый биолог называл – черноголовый хохотун.

Этот хохотун, с аспидно-черной головой и пепельными крыльями, издавал по утрам странный звук: не гогот, не фырканье – какое-то глумливое посмеяние вылетало мелкими порциями из его клюва: хы-хы-гау, гы-гы-хау!

Посмеяние было похоже на предостережение…

Мы жили в палатке, в тридцати метрах от берега, и о предостережениях думать не думали. Да и зачем было о них думать! Настоящее казалось нескончаемым чудом. Одно было плохо, – я неважно знал английский язык. Трудность была вот в чем: мне хотелось его знать, не изучая, знать во всем объеме, сразу и навсегда.

С нами рядом, в отдельной палатке, жила юная учительница английского по фамилии Соснина. Она только что окончила институт, однако на вид ей больше семнадцати дать было никак нельзя.

Мне хотелось узнать у нее, как научиться иностранному языку, не корпя над грамматикой и словарями. Но пока что с юной учительницей мы почти не разговаривали, только здоровались.

Шакал вернулся снова. Сквозь рассветную муть я за ним – отогнув угол палатки – наблюдал. Шакалы здесь были редкостью, этот забрел скорей всего из Асканийского заповедника.

Наблюдать шакала мешал сон. Я снова закрыл глаза, и шакал вдруг заголосил, заплакал. Тихий, скулящий вопль сразу отогнал дремоту.

Я разлепил веки. Шакала у палатки уже не было. Зато в коротеньком ситцевом халатике сидела на корточках и тихо выла юная Соснина. Вдруг она выть перестала, подняла дынную корку и тоже ее понюхала. Дыня, скорей всего, пахла гнилью. Лицо учительницы исказила судорога, она откинула корку, встала на ноги, пошла прочь.

Я двинулся за ней.

Учительница, обернувшись, спросила:

– Хочешь меня?

– Н-не знаю, – опешил я.

– Зайдем на минуту ко мне в палатку, не бойся, правда, на минутку, да не бойся же, входи скорей…

Рядом с палаткой мелькнул, но сразу исчез Соломон Крым.

– Зайдем, Крым не помеха, – слабо улыбнулась учительница.

Мелькнувшего в рассветной мгле биолога мы сперва прозвали Деникиным. За нелюбовь к евреям и жестокость обращения с животным миром. Но потом наградили другим прозвищем: Соломон Крым. За привязанность к горам Тавриды и чтобы вышибить из него клин клином.

Предшествовало этому «награждению» вот что.

Как-то еще в начале августа, прячась от ливня в библиотеке города Геническа, мы нос к носу столкнулись с полоумным библиотекарем. Вернее, сперва столкнулся с ним я, а уж потом двое моих друзей.

Конечно, справку из дурятника мы у библиотекаря спрашивать не стали, но что он слегка вольтанутый – поняли сразу.

Шумела и сверкала гроза. Грозы на Арабатке – редкость. И хотя стрелка городских часов еще только перевалила за полдень, стало темно. Из этой тьмы худосочным червем в детской белой панамке библиотекарь и выполз.

Лицо его было землянично-лиловым, голос вихлялся.

– Кого мы видим! Юные друзья книг! Листатели и листоблошки!

На листоблошек мы обиделись, но библиотекарь тут же неловкость сгладил. Голос его вихлять перестал, отвердел, стал напоминать жестяную водопроводную трубу, которая уже покрылась ржавчиной и кое-где треснула, но если в нее дунет ветер – еще неплохо звучит.

– Ладно, не обижайтесь. Откуда приехали, как зовут?

Мы по очереди назвались.

– А я – Збукарь Иван Павлович. Но зарубите себе на носу, я не библиотекарь: хартофилакс! В общем, можете считать, что я викарий Восточного патриарха и на руках у меня библиотека с шестью тысячами хартий…

Шел 1970-й год. Слова Збукаря были необычными.

– …и не только хартофилакс! Истолкователь, между прочим… Ищу в книгах странные истории и притчи. И толкую их на свой лад. Сегодня тоже одну отыскал. И хотя вы слушаете вполуха, я эту притчу сейчас расскажу: жил человек. Звали – Соломон Крым. Было это в начале века…

Гром треснул пополам, ливень сменился градом. Застучали колеса экипажей, заржали лошади, задудели смешные автомобильные рожки, укрепленные по бокам безверхих ландо.

– Этот самый Соломон Крым владел здесь и в других таврийских и херсонских местах соляными копями, садами, экономиями. Ну еще научные работы про виноград сочинял. А в 1919 году – стал премьер-министром Крымского краевого правительства. И вовремя! Давно пора было сменить прогерманское правительство Сулькевича! Вы можете себе представить? Генерал Сулькевич требовал восстановления давно истлевшего Крымского ханства, но обязательно под германским протекторатом!

Сдвинутый хартофилакс потихоньку завелся, стал ходить, а потом и бегать меж стеллажами, взобрался разок-другой на книжную лесенку. Он разговаривал тихим, но решительным голосом генерала Сулькевича, изображал других исторических лиц, без конца рассказывал всякие сомнительные истории, которые по тем временам тянули на увесистое политическое дело. Но мы болтать об услышанном, конечно, не собирались.

Соломон Крым, возглавивший в тот смутный час правительство полуострова, оказался добряком и симпатягой. Народ не гнобил, к расстрелам не призывал. Чуть позже мы даже стали жалеть, что прилепили славное караимское имя к биологу Деникину. Но слово не воробей: имя у очкастого биолога назад отбирать не стали.

– А когда подступили войска красных, Соломон Крым…

Тут пообносившийся умом библиотекарь внезапно устал, сел, накрутил на палец кончик мяконькой русой бородки.

Град кончился, но дождь все лупил, как плеткой, по стеклам. Заметив это, Збукарь вынул цветной китайский зонтик, раскрыл его прямо в помещении, задвинул на входной двери засов, проговорил шепотом:

– Здесь никого нет. Поэтому – главное. Благополучно отбыв в эмиграцию, Соломон Крым обосновался в Провансе. В собственном скромном имении. И часто приглашал туда одного молодого писателя. Фамилия писателю была Набоков. Вам про него никто никогда не расскажет. А он, может, и посейчас жив. Этого точно не знаю… Так вот, молодой писатель, сын Набокова-старшего, светоча кадетской партии… Да, светоча!.. Ну, в общем, бабочек Набоков-младший, как про него позже болтали, в поместье у Соломона если и ловил, то не каждый день. Может, раз в неделю. А вот что он делал постоянно, так это сочинял по ночам рассказы и помогал рабам Соломона собирать птичью вишню. Или, как зовут ее неуки, черешню! Писатель бережно укладывал птичью вишню в ящики и время от времени выплевывал мясистые белые косточки себе в ладонь…

У меня был редкой выделки старинный черешневый смычок. Слушать про писателя, собирающего птичью вишню, стало интересно.

Вспыхнула и свето-звуковая картинка: благообразный, со слегка завитой бородкой Соломон Крым, стоявший так, что тень закрывала половину его лица, воткнутый в землю сачок и рядом с сачком – малоизвестный бабочник, сверкающий огромными пуговицами на рукавах широкой блузы. Бабочник, чуть согнувшись, словно изготовившись к прыжку, искал взглядом быстрых и до наготы прозрачных французских капустниц и павлиноглазок, но при этом никак не мог оторвать себя от крупной белой черешни, чтобы стремглав за ними кинуться.

К свету и звуку добавился сахарно-водянистый вкус черешни. Она была аккуратно уложена в невысокие фанерные ящики иностранного производства и по краям прикрыта папиросной бумагой.

Гроза кончилась, и вольтовы дуги в наших внутренних электросетях снизили силу разрядов до нуля. Устав слушать сумасшедшего библиотекаря, мы развернулись, разом двинулись к выходу.

– Каждая картинка во мне – как икринка! Зернится! Сверкает! Каждая – оборачивается новеллой или притчей. Выбирайте: на вкус, на вес! Сейчас принесу безмен – полкило новелл ваши. Кормитесь, насыщайтесь! Если новелла не течет соком, как укушенная груша, и ничего не весит – грош ей цена. Это знал Набоков-младший… А вы… Вы глупее, чем стадо свиней! Видел дураков, сам дурак, но таких, как вы – не видел!

Мы уже отворили входную дверь, а Иван Павлович все кричал:

– Вы, конечно, не знаете, что такое конфабуляция? Вернитесь же и узнайте!

Мы вернулись.

– А притча-то в чем? – спросил я.

– Мудр Соломон, а тоска по Крыму неизбежна, вот в чем, – сказал Збукарь и бережно сдернул полотенце с небольшого круглого столика.

Мы думали, там черешня или груши. Но там оказались шахматная доска с расставленными на ней большими и на вид тяжелыми шахматными фигурами.

– Я составляю короткие фабулы, ну, в общем, басни в прозе. Потом их перемешиваю. Вроде как было, так и осталось. Но на самом деле – все стало другим! Потом я эти бумажки с короткими фабулами навешиваю плащами на шахматные фигурки. Начинаю играть. Каждая пешка, каждая фигурка из карельской березы, – он схватил с доски белого слона, – получает свою историю. Конь – Деникин! Пешка – Сулькевич! Слон – Набоков-старший! Фрунзе – ферзь, ферзь!.. Я начинаю играть. Фигуры и пешки уходят с доски. Допустим, ушло три пешки и две фигуры. Срываю со сбитых фигур плащи, начинаю читать. И… Боже ж ты мой! Какая правдивая, какая безобманная галиматья от соединения разных историй вылезает на свет! Вроде все выдумано, а ведь так было или так будет! Это и есть конфабуляция…

Через несколько лет я понял: никаким сумасшедшим библиотекарь не был. Сумасшедшими были мы, хотя нас в дом скорби никто и не приглашал!

А вот Збукаря – того отправили-таки в дурку. Его везли через всю область, вдоль притихших полей, сквозь мерный тополиный шум. Протискивая лиловую мордочку меж решеток спецмашины, хартофилакс радостно орал: «Председатель Правительства – Соломон Крым! Заместитель Председателя – Алексей Николаевич Косыгин! Брежнев – заготовитель птичьей вишни!.. Звери и птицы Северного Причерноморья, вас ждет принудительная эмиграция!»

Ранее неизвестное имя – Соломон Крым – вызвало в нашей палатке, стоявшей невдалеке от берега, легкий шурум-бурум. Именем стали поигрывать, стали им, по-цыгански подвывая, вибрировать. В итоге прозвище Соломон Крым – и это было в наших глазах значительное повышение – за очкастым, со взбитыми волосами и молодой дерзкой бородкой Деникиным закрепилось навсегда.

Бывший Деникин, а ныне Соломон Крым, часто посматривал в сторону педагога Сосниной. Иногда мимо ее палатки прогуливался.

Юная Соснина втолкнула меня внутрь и опустила за собой кусок полотняного тента, заменявшего входную дверь. Все звери и птицы, обитавшие близ Азова и Гнилого моря, вышли и вылетели из камышей, встали у входа. Они смотрели на тихо вздымающееся тесто наших тел и внутренне негодовали.

В палатке красновато светил переносной корабельный фонарь.

– Медузы на корм скоту – это же ни в какие ворота… – пробормотал я.

– Да, – промолвила учительница.

– Лучше кормить скот сеном и люцерной!

– Именно сеном.

– Да чего там – скот! Вот море, например…

– Скифы называли Азов Каргалуком. Каргалук – звучит упруго, кругло, – сказала, расстегивая халат, преподаватель английского. – Смотри, – пройдя в глубь палатки, приказала она и улыбнулась, разведя полы халата в стороны, а потом приспустив натянутые до пупка зеленые плавки.

Густо-красный, крупный шов, рассекавший живую и, казалось, дымящуюся плоть, засвербел и напрягся в палаточной мути, зарябил беловатыми рисками, оставшимися после того, как из него выдернули хирургические нитки. Шов был как жизнь, но он был и как смерть. Шов был подобен чему-то грозному, кровавому, вдруг выступившему из трясин неведомой жизни, и навевал мысль о грубой сшивке времен: скифского и нашего.

Я стоял, крупно вздрагивая, как под разрядами нескольких оголенных проводов сразу.

– А теперь в море! – слабо крикнула молодой педагог, окончательно сбрасывая халат. – Видишь, Соломон уже на пороге.

Чуть не сбив по дороге очкастого Деникина, который и впрямь вплотную подступил к палатке, мы кинулись к тускловатому и в тот час неприятно рябому Каргалуку.

У воды я догнал Соснину:

– Зачем показала?

– Так. Для острастки. Это – кесарево сечение, – нервно засмеялась она, – но детей у меня нету, нет…

(Текста хочу! Живого, дымящегося. Страшного, в своих смешинках! Веселого, в блестках ужаса. Обставленного по краям пугалами на распялках, которые, чуть постояв, на курьих цыпастых ногах убегают за лес. Или, наоборот: текста, который тянет в неизведанную глубину, подобно тому, как притянут ею был Толик-благуша, сидевший когда-то перед не имеющим дна Екатерининским колодцем и потом в колодец этот сиганувший! Хочу текста с урчанием утроб, с мукой безъязычия и чисто пыточным удовольствием: сказать – и развеществиться! Сказать – и не быть!)

Отец смеялся нечасто, но в то позднеосеннее утро резкий смех унять не мог. Нервный, дробимый на куски, с табачным присвистом, полусмех-полувой возник ближе к утру, сразу вслед за тем, как невдалеке раздались два-три выстрела, в квартиру проник запах пороховой гари и мама, вернувшись из кухни, всхлипнула и кивнула на окна:

– Опять висит…

– Один? – вскинулся спросонья отец.

– С «гирляндой», – едва выдохнула мама.

– Сейчас, – заторопился отец и полез под диванный валик за пистолетом.

Пистолет – трофейный «люггер». Я видел его на фотографии: отец, присев на корточки, целится, как он сам рассказывал, в здоровущего зайца-беляка. Позади – два острых карпатских обломка, впереди – широкая «полонина» и влекущиеся рваным туманцем новые времена. Но благословенной Арабаткой, на которую отец отпускал меня с друзьями, начиная с шестнадцати лет, потому что сам ездить мимо Сиваша не любил: был там в 43-м году ранен в обе ноги, лежал на спине, на отмели, в холодном ноябрьском море и сутки не закрывал глаз, чтобы не захлебнуться в мелких настырных волнах… Словом, благословенной Арабаткой здесь и не пахнет! А пахнет кислым пивом, ягодным литовским вином, над столиками опустевшей летней веранды даже днем летает тихий сумрак, полный умолчаний и едва доносящихся разговоров, из которых, как жердь из болота, торчит всегда одно и то же слово: Дрогобыч!

Этот мило-учтивый, обставленный по краям клиновидными карпатскими елями, слегка припухший от нефти городок страшно хочется из предтекста удалить.

Но не получается. Городок просто выламывается из фотографии конца 1950 года, на которой до неправдоподобия молодые отец и мать спускаются по ступенькам кафе с высокими перилами и тоненькими бесцветными колоннами. За их спинами сквозь открытую веранду видна холодная озерная гладь. Отец в драповом длинном пальто. Мама в шляпке, похожей на военную пилотку. Отец вальяжно спокоен, мама смущена, но тоже улыбается: до моего появления на свет меньше года, до бегства из мрачновато-улыбчивого Дрогобыча шесть месяцев…

– Кто? – спрашивает на ходу отец и, становясь сбоку от окна, осторожно приоткрывает занавеску.

– Точно не знаю, кажется, Нюсин ухажер, Марголин.

Марголин – знакомый, из военных. А «гирляндами» местные жители зовут повешенных детей. К поясу жертвы иногда привешивали двух-трех мальцов, бывало что и младенцев.

«Гирлянду», несмотря на рассветную полумглу, отец замечает сразу. По бокам от Марголина висят Грыцько и Параска, четырех и шести лет. Это дети хозяев, у которых капитан Марголин квартировал.

В этот-то миг отец, который смеяться был не мастер, да и не смеялся почти никогда, не то чтобы хохотнул – издал странный звук, отдаленно напоминающий звериный смех спятившего с ума человека.

Мама этот звук потом никогда не могла забыть и чаще вспоминала не повешенных, а именно странный получеловеческий звук, который неожиданно вырвался у отца.

– Я им – йод банками! Я Марголину – лишнюю копейку! А они – висят… Просто славяножор какой-то!

Отец не стал прятать «люггер» под валик дивана, так и сел с ним за стол. Пистолет в его руке едва заметно дрогнул: раз, другой…

– Надо уезжать! Сразу после Нового года! Ну, Тима!

– Доживем – уедем. Но живым я им не дамся…

Мама после института, отец после культурно-просветительного техникума, приехали по распределению из разных концов страны в уютный Дрогобыч еще два года назад. В городе у них сразу появились друзья: пани Мирослава с ее молчаливым мужем, имени которого я так никогда и не узнал, и Петро Погребняк, тонкоусый, веселый, средних лет, из местных русинов.

Жизнь побежала, полетела… Но, хотя стреляли реже, – тревога не покидала. И вешали часто. Причем вешали странно: всегда в проеме открытого окна или в проеме двери.

– Как будто душу на просвет хотят увидеть, ироды! – всхлипывала мама. – А она, душа, и так видна, через зрачки… Господи! – Мама по привычке оглядывалась, не подслушивают ли? – Я ж так люблю Украину! А тут – Дрогобыч, драговина, топь. Хорошие люди, а жизни нет. И правда – славяножор какой-то. Сколько лет друг друга убиваем и червям скармливаем!

– Ты пойми! Все эти нацменьшинства, все эти верховинцы, лемки и бойки, они только прикидываются украинцами, а на самом деле – до мозга костей немцы! Я германский дух за версту чую!

Отец встает, выходит, мама продолжает шептать:

– Королевский лекарь, Юрий Дрогобыч! Сам волчий пастырь и покровитель здешних мест, святой Юр! Я вас, вас спрашиваю! Вы этого хотели?..

Люди вокруг и впрямь учтивые, по-украински – «че́мные». О предстоящем самосуде часто предупреждают: вежливо, с поклонами, ловко снимая с головы хустовские, очень мягкие, великолепно выработанные войлочные шляпы.

Ведут переодетые «оуновцы» и разъяснительные беседы.

– Панi вчителька?

– Так.

– Наша повага, вельмишановнiй панi. А чоловiк ваш… Вiн, кажуть, москаль?

– Та що ви, панэ-добродiю! Вiн с Борисоглебьску, цэ ж напiвнiч вiд Харькова.

– А чому вiн весь час мовчить? Языка свого ковтнув чi шо?

– Та вiн не поважае позатак розмовляти.

– А може, вiн у школi НКВД навчався, що так приховуеться?

– Та що ви, панэ! Вiн добрэ малюе. Бажаете – i вас задарма намалюе. А поки вiн – директором у Будинку народноi творчостi.

– А що панi мислить собi про унiю?

– Тю! Та я ж православна!

– Унiя, краща за вашу схизму.

– Та я про цэ нiчогiсэнькы не знаю.

– А ви людей розпытайтэ. А то якби не спiзнлися, панi!

– Почекайте, я щось не розумiю: унiя повинна нести мыр i спокiй!

– Прощавайтэ, панi, мы вас попередылы…

Отец русский, но по-украински говорит превосходно. Причем знает большинство местных слов, а кроме того, хорошо понимает все заимствованные из польского и немецкого обороты западноукраинской речи.

Но это не помогает. Подозрительные вопросы продолжаются. Их маме задают не каждый день, но регулярность прослеживается. Отец, бывший на войне фронтовым разведчиком, эту нарастающую регулярность хорошо чувствует. Но чувствует и другое: хотели бы убить – так чего ждать? Стало быть, иное у них на уме. Что? Уния?.. А может, просто руки не доходят? Рядом – школа НКВД, люди из партийных и советских органов.

И отец и мать – беспартийные, и это вдруг оказывается плюсом, а не как было раньше – и на фронте, и во время учебы – жирным чернильным минусом. Хотя… Только что грузовик, на котором отец ездил в Комарно собирать рассказы о псоглавцах, прошили автоматными очередями сразу с двух бортов. Отец успел распластаться в кузове, остался жив, ни царапины…

Мама и отец собираются из Дрогобыча уезжать. Встречать Третью мировую, о которой здесь только и говорят, среди учтивых живых и молчаливых повешенных им не хочется…

В детстве этот самый Славяножор донимал меня страшно.

Адски худой, с втянутыми внутрь щеками, с безгубым, но и каким-то саблезубым ртом, в румынских постолах, в бриджах, в немецкой, сдвинутой на один глаз пилотке, он, треща костьми, поднимался из подпола, из глубин нашего мшистого и сырого полуэтажа, отряхивал с голой спины и с плеч дохлых мышей, высохших жуков-скакунов, выдергивал из бездонных карманов зубило с молотком и отвратно скреготал:

– Обточи мне р-резец! Обточи, обточи р-резец и клы-ык!..

Ну а серую, войлочную, великолепной выделки шляпу, с надписью на атласной подкладке «Мiсто Хуст», отец вывез из Прикарпатья в Новороссию как единственный свой трофей. Шляпа пятнадцать лет была как новая. Я выпросил ее у отца и ходил в ней до самого окончания музыкального училища…

Утро похоже на светло-серую хустовскую шляпу.

Ленты тумана схожи с пальцами рук.

Этих лент, этих пальцев, мелькающих вблизи гор, много. Теперь ясно, почему туман называют скопищем душ. Рядом – ни кладбищ, ни расстрельных ям. Но жадные, испорченные живой булькающей кровью летучие души лижут и лижут бока гор, чтобы успеть насладиться до восхода хоть чем-то, хоть сладко-соленым каменным маслом!

И мама, и отец понимают: это именно горы, именно сами Карпаты – таинственные, непонятные – выпускают на рассвете сонмища душ из своих пещер, ничуть не препятствуя, чтобы те, уцепившись за шмайссеры лесных бандитов, за полы их прорезиновых плащей, добрались до Дрогобыча, до улицы Самборской, напали на спящих людей!..

Германские духи украинских Карпат – в пилотках немецкой полевой жандармерии, в жабьих мотоциклетных очках и в американских френчах – будут сниться отцу и матери до конца жизни. Из Западной Украины родители уедут на поезде. Поезд остановят. Часть людей из их вагона выведут в лес и там расстреляют. А они останутся живы, потому что едут без билетов, на третьих полках. В глубине одной из них кое-как устроились мама с годовалой сестрой, на противоположной полке – отец с чемоданами, забитыми книгами, игрушками и посудой.

У тех, кто всего на две минуты запрыгнет в вагон, просто не будет времени задрать головы вверх.

Наверное, поэтому, добираясь в 70-е, на третьей полке, из Москвы в Новороссию, я буду эту дорогу через Стрый и Станислав часто вспоминать, хотя никогда о ней впрямую и не думал, но чувствовал: она всегда существовала и существует в глубине сокровенного текста, который давно, еще до моего рождения был для меня вчерне набросан и теперь с неотступной силой понуждает строчить и строчить карандашом по бумаге, бить и бить с остервенением по клавишам тупого компа!

Отец с матерью, годовалой сестрой Светланой и двумя чемоданами в руках выберутся из прикарпатского поезда через окно, спрячутся в будке путевого обходчика. В Станиславе они пересядут на другой поезд и уже через восемь часов будут есть ранние вишни из огромной эмалированной миски на кишиневском базаре, и маме от счастья и свободы станет дурно, а отец будет курить и шепотом ругать себя за то, что рано избавился от «люггера». А потом замолчит и будет молчать до самой Одессы, где они пересядут еще на один поезд, и только тогда засмеется и вполголоса споет: «Гремит в седых лесах суровый бог войны!», а после – «Давай закурим, товарищ, по одной!».

Юная Соснина плывет впереди, я чуть сзади.

Глубины в Азове – никакой. Это подрывает доверие к происходящему, делает его мелким, пустоватым. Но зато я не боюсь, что педагог Соснина, – которую мы все знаем только по фамилии, а про имя у нее почему-то даже не спрашиваем, – нырнет и больше не вынырнет.

Наконец англичанке надоедает плыть к Бирючьему острову, и она ложится крестом на спину. Я подплываю ближе.

– Закурить бы… А? Хоть две-три затяжки…

Мы возвращаемся.

Вечером у нашей палатки молодой педагог втягивает носом воздух.

– Шакал, а собакой пахнет. А ты… ты не обижайся. Какие твои годы? Найдешь себе помоложе…

Я отрицательно мотаю головой, и юный педагог влажно и долго целует меня в губы. Все начинается сначала…

Поезд Одесса – Ясиноватая встал на запасных путях, мама, полная воспоминаний о покинутых Карпатах, пеленая сестру, завозилась, отец вышел первым, поставил чемоданы на землю, закурил, еще не старая женщина подхватила оба чемодана и, кренясь набок, быстро пошла, почти побежала к рустованному зданию херсонского вокзала.

– Стой, – слегка опешил отец и привычно потянулся за «люггером».

Но пистолета в кармане уже не было, его пришлось отдать почти задаром одному из знакомых все в том же Комарно.

Тут нестарая женщина обернулась, мама крикнула:

– Тим, не беги! Это ж твоя теща, тещечка это!..

Мама шла за торопящимися к зданию вокзала и бормотала вслух:

– Ума не приложу, как узнала, мы ж не давали телеграмму. Видно, сон заказала…

– Она всегда, еще с Гражданской, всех так встречает. Безо всяких телеграмм, – говорила чуть спустя мама в здании вокзала, целуя улыбающуюся бабушку в щеки и в нос. – Ты представляешь, Тима? Приходит на пристань или на вокзал – и всегда всех встречает. А те не ждут, не ведают. Они ей десять лет – ни письма, ни телеграммы! А она их – в урочный день и час, на вокзале, на пристани – р-раз!..

Соломон Крым, он же биолог Деникин, юная учительница Соснина, сумрачно-туманные по утрам Карпаты отступают, тускнеют. На передний план выступает моя бабушка, Олимпиада Павловна: с тонкими, словно сведенными со старинных картин чертами лица, с вытянутым в длину иконописным носом и необычайно развитой способностью узнавать через сны, что будет дальше.

Эта способность, как я потом узнал, сильно развивается во время революций и войн. Бабушка звала ее «онеркой».

– Опять оне́рка со мной приключилась! На Варолиевом мосту, дрянь, накинулась, – таинственно сообщала бабушка.

Сперва я думал, «онерка» – какое-то неизвестное, испорченное просторечием слово. А Варолиев мост – из южнорусской сказки. Но позже выяснилось: Варолиев мост – по имени славного болонезца Констанзо Варолия – один из отделов головного мозга, слово «онейрология» в греческом словаре занимает твердую позицию, а способность знать будущее, встречать кого надо среди громадной толпы на вокзале, в аэропорту или даже в метро, безо всяких телеграмм и эсэмэсок, только благодаря указующим снам, я позже обнаружил у себя самого.

– Так ты уходишь? – жалобно спросила училка Соснина, запахнув халатик, под которым ничего не было, и я, еще недавно грубо терзавший ее тугое тело и думавший прожить с ней целую жизнь, сумрачно кивнул, потому что после долгих ласк едва не заснул и в коротком промежутке меж явью и сном успел увидеть аэропорт, в котором никогда раньше не был, подмосковные леса, летное поле с бегущим по нему автобусиком без стекол.

Никакой Сосниной в автобусике не было! А хотелось, чтобы она там была. Сквозь проемы окон выглядывали и махали цветными рукавами совсем другие девушки, про которых сразу и без раздумий хотелось импровизировать на гитаре в стиле блюз-рок или слагать поэмы в прозе.

В глубине текста начинаются перемены. Там остается только то, что избежало хищных зубов и цепких лап сюжетостроения! К примеру, ломится, но никак не может попасть в эту глубину некая дама по фамилии Звечировская. Кто такая – неясно: вместо подбородка – резкий скос, ушей нет, глаза лопнули и сочатся какой-то гадостью, но, несмотря на это, дама пытается снова и снова на ходу запрыгнуть во внуковский автобусик!..

В глубине текста – нечто страшное без намерения испугать. Нечто прекрасное безо всякой пользы. И, конечно, в глубине текста – я сам. Перевозимый в отуманенной колбе сдвоенного материнско-отцовского выдоха из сумрачного Дрогобыча в шумящий и поющий новороссийский край, где должен вырасти, научиться тому и этому, долететь до Москвы, прожить там несколько десятков лет, потом вернуться на ставшую снова российской южную часть Арабатской стрелки, вспомнить про хартофилакса Збукаря и про то, каким душкой был Премьер 1919 года Соломон Крым, занимавший здравую, а вовсе не прогерманскую, как генерал Сулькевич, позицию, после проехать со стороны Симферополя через всю Арабатку до разделяющей ее у села Стрелковое границы и увидеть: Азов потускнел и становится с каждым днем все холодней. И услышать – черноголовый хохотун посмеивается все реже, вместо его смеха из глубины песков, из села Стрелковое, доносятся ернические песни российского десанта и отборный русский мат пограничников-укров, разделенных пока чисто умозрительной границей…

Увидеть нынешние войска, увидеть ребристые бронежилеты на нашей и на украинской стороне, крикнуть: «Кончайте бузу, ребята! Вам банде́ры германские новый славяножор готовят, а вы между собой вовтузитесь…», позже, ночью, пробраться из Стрелкового меж бээмпэшэк к нашему излюбленному месту на Арабатке, там в чьей-то брошенной второпях палатке уснуть и на рассвете, отогнув брезентовый угол, увидеть: крепкий колченогий шакал лижет сиреневым, в мелких пупырышках языком хорошо промасленную, еще попахивающую жирком куриную обертку.

2014

Арина-речь

– Ослеп, да?

Девушка в стеганом ватнике. Молоденькая, почти ребенок. Русый – у затылка темно-каштановый, а по кончикам остро-рыжий – разброс волос. На ватник чуть вкось нашиты офицерские погоны. Голос насмешливый, но ясный, крепкий, без обычного у смешливых иронического сипа…

В пять утра щелкнул дверной замок, подтянулась к ногам улица, размазались по автомобильному стеклу слезливые ночные огоньки.

Несколько минут езды, и уже справа – пустой и темный Каширский рынок.

На задах рынка вдруг резко вспыхивает костер. Рынок на миг просвечивается им, как огромная коробка с трехцветными, поставленными стоймя мармеладками.

В последнее время сюда, на рынок так и тянет: без смысла, без цели и выгод, словно здесь что-то утеряно или что-то может найтись.

– Ослеп, спрашиваю?

Раннее утро, говорить ни с кем не хочется.

Однако неожиданно слышишь: кто-то твоим собственным голосом спрашивает простоволосую:

– Давно здесь?

– А тебе не один черт? Не видишь? Делом я занята.

Дело у нее серьезное. Она жжет деревянные ящики, твердые, согнутые пополам картонки, принесла и бросила в огонь переломленный надвое черенок от лопаты, высыпала мешок опилок, костер вспыхнул ярче.

Ты стоишь, ничего не выпытываешь, не предлагаешь, и она постепенно оттаивает.

– Уже март, а снегу по пояс. Обильная зима в этом году. Почти как у нас в Вышнем Волочке.

Русоволосая продолжает говорить, костер из деревянных ящиков разгорается. Она стоит боком, и в какой-то миг начинает казаться: искры летят не из костра – летят у нее изо рта!

Ярче всего искры сверкают при сильных выдохах или при восклицаниях.

Искорка – после слова «эх».

Искра – вместе со словом «ага».

Крупная, долго не опадающая искра – после восклицания «фу-у-уф!»

«Да пошли вы все-е-е», – три, четыре, пять… Шесть искорок!

Огненная речь встряхивает, бодрит, но и слегка настораживает.

Сама девушка – притягательная, скорей даже – неотступно манящая.

А вот история ее, – та до тошноты надоевшая: приехала, не прошла по конкурсу, родственники на порог не пускают. Живет на рынке. Встает в четыре утра. А мужиков всех – «тут можешь не сомневаться» – в три шеи и поганой метлой!

Подступали многие, даже важный один чинуша: книжник темноусый, в бобрах, в перстнях. Звал к себе на зимнюю дачу, в поселок Мичуринец, помогать по хозяйству. Отшила. Как получается?

– А ты отойди, бесценный, да глянь со стороны…

Прячусь за ближайшей рыночной палаткой.

Не проходит и пяти минут, как близ Аринки (так, на старинный лад, она себя называет) откуда ни возьмись – мужичок.

Шея цыплячья торчит из лисьего воротника стебельком, сам – сутуловатый, без конца пыхает сигареткой, быстро и нервно крутит на указательном пальце крохотную мужскую сумку.

Сутуловатый сразу начинает ходить вокруг Аринки вьюном.

Что говорит – не слышно, но говорит настырно, въедливо.

Только Аринка знай себе подкидывает разбитые ящики в огонь, а потом шевелит их бог весть откуда взявшимися здесь, в Москве, крестьянскими широкими вилами, с четырьмя остро-мощными зубцами на свежем черенке.

Но вдруг бросает вилы и говорит твердо, яростно, почти кричит:

– Рак, рачище!.. Гляди! Вон по тебе ползет, вон клешней загребает! Скоро в горле у тебя поселится, нору рыть начнет!

Сутулый вздрагивает и на миг замирает.

– Вот так рак, вот так рачище!.. Тебе, Адамыч, его из своего горлышка ни за что не выманить, пока людей морочить не перестанешь. Ишь, обдувала выискался! А ну вали отсюда, абадон дремучий!..

Адамыча начинает терзать и рвать на куски зверский кашель.

Кашель этот раздирает нутро не только ему, но и окружающим: две-три баламутные азиатские мордочки выставляются из-за складов, какая-то тень мелькает поверх сугробов, ты и сам начинаешь судорожно искать в кармане мятные таблетки.

Не сказав больше ни слова, сутулый Адамыч, поминутно хватаясь за лисий воротник, уходит.

– И дорогу сюда забудь, абадон!

Дон-дон – разносится по пустому рынку слабое эхо.

Но может, это таджики уронили в пустом бетонном ангаре тележку на колесах или весы с чашечками.

– Сурово ты с ним.

– А как с ними прикажешь? Так и липнут, так и норовят облапить. Вот хотя б свекор мой бывший… Сюда из Вышнего Волочка приезжал! Сына в тюрьму засадил, у самого глазки масленые, так всю тебя и охватывает. А потом слюну – тонко так, струйками – из уголка губ пускает… Дом деревянный на меня отписать обещал. Только ни с чем уехал.

– Так ты и замужем побывать успела?

– А то.

– Сколько ж тебе годков?

– А полных девятнадцать. Но только от замужества, скажу тебе, удовольствия мне было мало. Да и быстро мы с Павлухой моим разбежались. Он уже после развода с горя палатку продуктовую обнес. На самом краю Волочка стояла. Ну, батяня его взял да и накатал на Павлуху заяву. А Павлуха, вместо того чтоб тихо-мирно годок-другой отсидеть, взъерепенился и отлупцевал тех, кто его забирать приезжал. Да так, что те месяц в больнице отлеживались. Вот и получил пятерик.

– Ну хорошо. Прогонишь ты всех мужиков, что тогда? Одна век вековать будешь?

– А почему это? Я баба видная.

Ты не сдержался, засмеялся вслух.

Она тоже открыто и радостно в ответ засмеялась, зазвенела звоночками, засверкала глазами…

– Да-а. Это я, блин горелый, сказанула. До настоящей бабы мне, как до Марса с Юпитером… Но, может статься, и не так оно далеко. Я ведь как? Гляну – одним взглядом утешу! Много раз взгляд свой проверяла. Ну а про остальное, про то, что помимо взгляда, и говорить нечего… Так что без мужика не останусь. Талант любви во мне распускается! От прабабки-покойницы достался. Тоже Ариной звали. Ариной Ивановной. Речистая была и к любви необыкновенно способная. Любого комиссара на крестьянскую сторону одной улыбкой и двумя словами склонить могла. Так все у нас ее и звали: Арина-речь… От таких способностей – всякие-разные истории с ней случались. Вот, к примеру.

Когда-то, еще в середине двадцатых, шла Арина Ивановна по Вышнему Волочку: вдоль канала, в сторону шлюза. Дело поздней весной было.

Каналы у нас еще петровские! Регулярная, представь себе, система для сообщения с бассейнами разных морей, с каменными арками и прочим. А внутри арок – зарубки для кораблей, показывающие высоту воды. Корабли по нашему каналу в Петербург плавали! Красота!

И вот: идет Арина Ивановна – а ей тогда только двадцать годков было – не спеша вдоль канала…

Утро раннее еще только выясняется, но воздух майский уже теплый: с прошедшего дня остыть не успел.

Тут из-за будок строительных – какой-то хмырь. Хвать Арину Ивановну за руку и мигом в кусты: «Давай, Манька, давай!»

– Я ить, милый, тебе не собака, по первому зову в кусты бежать. А хочешь вкусного – так смотри!

И враз узел на кофточке развязала. Кофточка распахнулась, шпынь на грудь великолепную глянул – и остолбенел: полными лунами грудь сияет, сладкая, крепкая, да еще – словно бы сама по себе живет! Сама шевелится, сама мудрует, сама себя в путь торопит!

Шпынь руку выпустил, стоит, немеет.

Тут Арина Ивановна ему кулаком в ухо – р-раз! Потом не спеша кофточку свою желто-соломенную, из хлопчатого батиста, еще и с репсовым кантом, запахнула, повернулась, пошла прочь.

А шпынь тот прямо в судорогах забился. Завизжал, потом завыл от страсти. На весь околоток слышно было! Но за Ариной шагу ступить не посмел, так его к месту красота пригвоздила…

Костер потрескивает, мир окрестный светлеет, жизнь становится любопытней, приманчивей.

Кончив рассказ, Арина задумывается. Потом, внезапно:

– Знаешь что? Огоньки костра при солнечном свете совсем не такие, как ночью. И мысли другие огни дневные навевают. Я вот про Арину Ивановну вспомнила, а сама – про иное подумала! Утро кончается, скоро день и… Словом, не хочу я свой талант любви по пустякам разбазаривать, даром его разменивать. Ее, любви, много никогда не бывает. Это нутром чую. Так что другое, другое у меня на уме!

– А я думал, у всех женщин на уме одно и то же…

Она не обижается, улыбается снисходительно.

– Уж точно – не одно… Понимаешь? Любовь копить надо. Чтобы потом зараз всю отдать. Но так отдать, чтобы мир перевернулся! А потом опять – копи себе потихоньку. Но только я сейчас другим занята. Я жизнь вашу московскую хочу переупрямить!

– В политику, что ли, податься вздумала?

– Да Господь упаси! Политика она ничего нигде не выправляет. Я дело большое хочу организовать. И через это дело все вокруг выправить. Сеть рынков, если хочешь знать, я тут хочу спланировать и построить. Сеть новую, не такую, как сейчас. С подземной окружной дорогой! С вертолетной доставкой свежих грузов! И сперва по всему Южному округу Москвы такую сеть иметь я хочу, а потом – по всей столице. Честную сеть, не воровскую! Сама хозяйкой буду. Не грязной потаскухой – властной особой. Буду такими вот широкими вилами орудовать: все дрянное прокалывать насквозь, все пригодное охапками в амбары кидать!

И побежали через Каширский муторный рынок веселые вагончики и мопеды, полетели пассажирские стрекозы, похожие на вертолеты, запрыгали громадными скачками кузнечики, напоминающие парапланы.

Поплыли по обводной московской реке груженные радостным скарбом светопрозрачные рыбы, а внутри рыб россыпью крохотных фонарей горели апельсинного цвета икринки. Рыбам вослед заскользили узкие лодочки с бесшумными моторами и одетыми по сезону обезьянками у руля. Подтянулись к рынку, кланяясь всем кошкам и собакам, а также тем, кто слабее и ниже их, неизгрызенные чванством люди. Денег из карманов они не вынимали, только кивали на товар, тот заворачивали, паковали, безо всякой матерщины грузили на самодвижущиеся тележки.

Хлынули на рынок беззаботной гурьбой и дети. Не боясь окриков и тычков, стали перебирать горы цветной одежды, натягивать на уши зимние колпачки с кисточками, прикладывать к щекам пушистые красно-белые шапочки!..

Арина снова сует вилы в костер, шерудит сгоревшими головешками.

И продолжает высказываться.

Речь ее льется чуть сбивчиво, не по-книжному ярко, с неравномерными, но от этого особенно приятными ритмическими паузами.

По временам речь Арины кажется овеществленной, предметной. Такая речь убеждает помимо смысла: красотой, сладким полетным весом. Вдруг начинает казаться: как Арина говорит – так оно все и будет!

Огонь потихоньку слабеет.

Искры, летевшие изо рта говорящей, делаются прозрачными, потом вообще исчезают.

В золе остается только металлическая оплетка ящиков.

Арина по очереди поддевает комки оплеток вилами.

Стальные ленты свернулись, стали внезапно напоминать вязь кириллицы: сто тысяч раз прокаленную, неразрушимую!

Арина это тоже замечает, улыбается, смотрит тебе прямо в глаза, задорно, ясно. А потом вдруг говорит, как огнем отжигает:

– Добро… есть… глагол! Глагол – снова-таки – добро! Это я тебе без вранья говорю!

Летят искры, летят плотные, ярко пылающие слова: выжигая мертвую пленку на губах, сдирая налипь со щек. Слова эти проникают в тебя с небывалой остротой и сладкой болью: сквозь поднятый воротник, сквозь шарф, потом сквозь рубашку.

Веселье и горечь, всепроницаемость и восторг! Чистая русская речь, тут же, на глазах, становясь физически-телесной, преображает наш пасмурный мир…

Все это так и толкает раскатить по рынку голос: Ар-рина – слово, Ар-рина – речь!

При этом хочется, чтоб эхо сразу не таяло, звучало гулко, длинно…

Но эхо тает быстро.

Рынок наполняется народом.

Арина прячет острые и широкие вилы в подсобку.

Рассвело.

Улет, улетище, радость!

Los caballos caprichosos

(Лишнее ребро)

Вдрызг – и никакой надежды! Вдребезги – и на сто осколков!

Конец мира вдруг принял цилиндрическую форму, засветился изнутри желтовато-коричневым светом, летя, прибулькнул, расколол себя на мелкие части и, напоследок, словно издеваясь, царапнул отбитым горлышком по граниту…

Асфальта здесь не было, только гранитный булыжник, и чуть дальше – разъезженная машинами грязь, к ночи почти отвердевшая. Место вообще было малоприятное: горчило драными шкурами, подванивало кизяком, и приехать сюда после десяти вечера, чтобы расколоть о гранит бутылку «Стрелецкой», – это отдавало дурдомом и павиановкой.

К звону битого стекла добавилось хриплое ржанье, не в такт закачались горящие вполнакала фонари, и вечер вплотную приблизил небритую физию к нежно-трепетной ночи.

А ведь еще утром свет мира вспыхивал ярко, широко!

Как раз утром Ваня Перец принес, как та сорока на хвосте, удивительное известие: есть новая магнитофонная запись без хрипов и свиста!

Шел 1977 год, и Перец это была не кличка, а фамилия. Ваня ею умеренно кичился. Он был дикий и кривоватый, этот Перец, голову держал набок, и если ему что-то не нравилось, резко разворачивался спиной к собеседнику. Со стороны это выглядело смешно: росту Перец был метр с кепкой.

Тихим пламечком разгоралась осень. Время, которое ты любил до крика, до стона, но которое чаще приносило одни неприятности – вспыхивая и угасая, повисло за окном. Правда, контуры мира даже и осенью не стали ясней. А как только они начинали проясняться, ребром вставал вопрос: выпить за такое прояснение или зажевать куском шланга?

Выпивка была для нас с Ваней ширмой, прикрытием. Пить любили не слишком. Но если не пить – тогда надо было говорить правду и с этой правдой жить всухомятку и без малейших причуд. А с выпивкой можно было подвирать, куролесить, хохоча, признаваться в неудачах.

Теперь про «шланг». «Шлангом» звалась рыба-навага, сильно отдававшая утильрезиной. Именно во время поедания наваги грядущий мир без бузы и политики вставал перед нами во всей своей переменчивой красе.

– Он очень ярок и широк, когда без лозунгов мирок, – учил кроха-Перец и, продолжая бубнить: «Тяжела и неказиста жизнь российского артиста», – шел наяривать на заляпанной бараньим жиром домре.

– Только в борьбе с системой можно ощутить всю остроту жизни, – наставлял доморощенный философ Кувакин. – Эта жизнь сперва полоснет тебя, как бритвой, но зато потом соскоблит со щек всю ненужную поросль…

– Бросай ишачить и вали из Москвы, пока не поздно, – советовал Юржик А.

– Куда валить? – спрашивал ты и в сомнениях тянулся за стаканом «Стрелецкой». – В Израиле русские не нужны. Вена – для вафельных Штраусов и политнудил. А мне куда со своей неоконченной повестухой?

– В Моздок, – тряс бородой Юржик, – только в Моздок!

Моздок был облаком грез, был градо-человеком, а также норой, халабудой, тайным пристанищем и глубоким логовом. Прошлым летом Юржик провел в глубоком логове три дня и теперь отправлял туда всех, кто не мог отогнать от себя мировой хаос.

– Современный мир – позорище! – вздрагивал от собственных слов Юржик.

– В смысле – театрище?

– Бросай ты свои древнерусские штучки-дрючки!

– Что мир – позорище, я и без тебя знаю, а вот что будет, если мир такого позорища лишится?..

Тем же днем, прослушав новую магнитофонную запись Высоцкого ровно четырнадцать раз и оттеснив размышления о политике на второй план, ты нашел кроху-Перца и с пристрастием допросил его.

Выходило так: магнитофонная запись небывалого качества была сделана совсем недавно в Мексике, и наш с Перцем знакомый, молодой, но шибко идущий в гору дипломатик, притарабанил ее сюда. Чтобы не вводить в соблазн шереметьевских досмотрщиков, он ловко вклеил в начало, середину и в конец пленки рассказ про революционную Мексику, Панчо Вилью и других смуглявых шелапутов.

Рассказ дипломатика, который велся на русском и для пущей важности перемежался испанскими лозунгами, был тобой аккуратно, но безжалостно вырезан. Остались только три слова, принадлежавшие дипломатику.

– Los caballos cаprichosos, – возглашал он с пленки строго, но и слегка плаксиво…

Гитарный перезвяк, тугой кирзовый хорей и сиповатый голос, рассказывавший про коней, несущих сани, и про мужика, вдруг узнавшего: к Богу не бывает опозданий, – звучали вновь и вновь.

Что-то подловатое, но и лукаво манящее чудилось в сдвоении гикающей на краях мозга испанщины и снежного русского хрипа.

Коля-дипломатик был призван на съемную квартиру и допрошен с пристрастием.

– С какого бодуна Мексика? Да я-то почем знаю! Ну, вроде в круиз Семеныч ездил и не удержался, завернул на телестудию. Была телезапись, но ее достать невозможно.

Дальше дипломатик погнал пургу про Веласкеса, текилу и якобы ее в причмок хлебавшего Льва Давидовича Троцкого.

– Заткнись, – мягко подсказал дипломатику умный Перец, – тебя про другое спрашивают. Хотим благодарить Семеныча за песню. Вот, стихи для него сочинили.

Стихи, вообще говоря, сочинил ты, но Ваня не любил «ячества».

– Так я ж и талдычу вам, а вы не слушаете, – отбивался дипломатик. – Здесь, в Москве Высоцкий! У себя, на Малой Грузинской. И адрес есть. Но вы лучше к нему теперь не суйтесь, в горести он. Да и не любит, – тут Коля сладко сглотнул слюну, – всякой вшивоты вроде вас. Если только к нему с одним пожилым грузином сходить… Тот Семеныча с детства знает, сациви с орехами ему в банке носит. Семеныч грузина пустит, может, и вас не турнет с лестницы. Только торопитесь: на днях Семеныч в Казань с концертами уезжает!

* * *

Пришли поэты и сыграли на расстроенных лирах.

Минут через десять, со стоном волоча тяжелые лиры, поэты вышли вон.

* * *

Жизнь погрузилась в бодрящий хаос: Перец с головой ушел в свое домрачейство, Юржик А. перед праздниками решил еще раз съездить в Моздок. А ты остался, потому что уже не учился, три раза в неделю работал, и работа отметала всякую возможность каких-то там ненужных поездок.

Показал свой мокнущий кончик сентябрь. Тридцатого вечером позвонил Коля-дипломатик и, булькая негодованием, сообщил:

– Завтра – во МХАТе… Будет петь! Для особо приглашенных. На дне рождения у Ефремова. Только тебя с твоей дылдой в лыжной шапочке туда ни за что не пустят!

По ночам землю прихватывало заморозками. Дылду все звали Красавой. Правда, никакой дылдой она, если разобраться, не была. Но что верно, то верно: лыжную сиреневую шапочку Красава с головы почти не снимала. Наверное, чтобы в ее музыкальные уши не попадал холод. Еще она клала на ночь в каждое ухо по дольке чеснока. Это было не совсем понятно, но, в общем, оригинально и даже притягательно.

– Так провести тебя на этот сейшен или ты сам? – не унимался дипломатик.

– Я на концерты сам хожу.

Вечер 1 октября выдался сонный, затишный. Вокруг сиял бутылочный, грустно-веселый и зеленовато-коричневый, с чисто московской желтинкой свет.

Концерт с поздравлениями уже давно шел, а ты все топтался с гитарой под мышкой у мхатовских роскошных дверей. Простой расчет: сдать гитару в гардероб, объявив себя аккомпаниатором старинных русских романсов, не задействованным в сегодняшнем концерте, был разбит в самом начале. Тебя дружелюбно вытолкали вон.

Тупо глядя на дверь, ты курил и огорчался. Вдруг один до омерзения плешивый, но очень известный актер, выходя из театра и почти у тебя над ухом, сказал, растягивая слова, другому, малоизвестному:

– … жалкие куплеты! Нет, ты дай мне песню про власть и про того, кто раньше с нею был! А он Олегу в день рождения какую-то мутотень подсунул!

Семь лет назад ты въехал в двери МХАТа,

Влетел на белом княжеском коне, —

передразнил плешивый.

– Ну просто провокатор какой-то…

– Скорей – лазутчик. И спеть про это не постеснялся. Ну, помнишь?

Я говорю, как мхатовский лазутчик,

Заброшенный в Таганку, в тыл врага…

– «Коней» бы своих, в крайнем разе, спел.

– А вот тут ты сморозил глупость, Сева! А вот тут ложному обаянию поддался!

Актеры ушли. Но мысль твоя побежала не за ними, нет! Тебе куплеты тоже были без надобности. Может, поэтому мысль вернулась к гудящей суховеями и стучащей палками по голове Мексике, к желающему промочить горло, но на виду у иностранцев конфузящемуся это сделать Семенычу.

Из Мексики слух перекинулся на родные севера. Затрещали под ветром карликовые кусты, загремели передвигаемые неведомой силой валуны, заскрипели сани, кто-то крикнул зычным голосом: «Тппру! – А затем сразу: – Но, но, родимые! Но, Сокол, но, Черкес!»

И это уже не Семеныч кричал, тревожась, кричал твой собственный, к тому времени уже лет десять как покоящийся в земле дед.

Кони плясали, кувыркались. Но у самого обрыва вдруг резко остановились. Их нельзя было сдвинуть ни назад, ни вперед. Седок божился, чертыхался, глотал снег, кашлял кровью. Кровь прерывистой струйкой текла по нижней губе, которая уже давно вспухла и гноилась, потому что в ней угнездилась настоящая саркома, приключившаяся от все того же Черкеса, со зла ударившего деда в лицо копытом. Дед подтвержденную медиками саркому густо мазал зеленкой и, раздраженно оправдываясь перед родственниками, гнул свое: «Да лечусь я, лечусь…»

Тебе стало горько и тошно, а потом светло и радостно. Но после – опять затошнило. Как трубочист, с гудящей от ветра метлой, с темно-вишневой, редкого цвета гитарой в руках, балансируя и удерживаясь от резких движений, ты шел по бордюру Глинищевского переулка к Бульварному кольцу.

Стиснутый узостью воспоминаний, не умея представить себе никого, кроме собственного деда, до изумления любившего лошадей, ты пытался вырваться из узкого переулка, в который безотчетно свернул.

Однако и вся Москва вдруг стала тесной! До поросячьего визга захотелось пустых полей, молодых, еще только высаженных, звенящих голыми веточками рощ, за ними вековых стылых лесов, потом таинственных озер цепочкой, а за лесами – желтеющего краем болота, с непроходимой топью посредине…

Куда в тот час деться из захлестнувшей горло Москвы, ты не знал и, впервые почувствовав тянущие книзу цепи великого города, тихо взвыл.

Однако выхода не было: надо было или ехать к себе на съемную квартиру, или звонить Красаве, а дозвонившись и обнаружив у нее на голове лыжную, ненужную осенью шапочку, эту шапочку содрать и выкинуть в окно, а потом выбить из ушей Красавы дольки чеснока и повалиться вместе с ней на кровать, которая до сих пор от таких падений почему-то не треснула пополам…

Но у Красавы все вышло по-иному.

Сперва она напевала что-то оперное, потом забарабанила стихами.

От тесноты сердца, от узости осенних квартир и улиц ты стал кричать.

Тогда высокорослая Красава расплакалась. А перестав плакать, разделась и вызывающе повернулась к тебе спиной. Схватив гитару за гриф, ты нежно огрел Красаву пониже спины. Звук вышел томяще слабый, сонно-звонкий, не умолкающий.

Красава рассмеялась, повернулась к тебе лицом, ядовито спросила:

– Музыку для шлепков и соло-гитары сочинять на мне сегодня будешь?

Последняя надежда осени, желтоокая Красава явно над тобой издевалась! А это означало, что и ночью она скорей всего станет выкаблучиваться и в самый неподходящий момент заговорит о пустяках, а потом словно бы случайно начнет мять свои кругло-лунные груди, ненавязчиво давая знать, что ты это в нужный момент сделать забыл…

Ты еще раз звонко шлепнул гитарой по великолепному заду и, сделав три или четыре глотка из раскупоренной бутылки «Киндзмараули», выскочил на улицу.

Звон тела, соприкоснувшегося с благородным деревом, долго волновал воображение. А затем в ум вошло нечто совсем иное: чего тесниться в московских квартирах? Чего повторять смятенную и прекрасную, но все ж таки чужую музыку? Нельзя ли резко разорвать осеннее пространство, заставить его зазвучать по-иному? Пустить по этому пространству живых, а не песенных лошадей?

* * *

Снова явился хор поэтов. Поэты сыграли на лирах. Подождали оваций. Оваций не было. Уходя, хор смеялся и квакал.

* * *

Через час с Колей-дипломатиком и Ваней Перцем катили в село Успенское, на Московский конный завод номер один. Время дрожащими черными пальцами тянулось к одиннадцати. Дипломатик вертел руль уверенно, но сам отчаянно трусил.

– Мне завтра к девяти в МИД, а я тут с вами прыгаю по ухабам. Как жаба, ей-бо… Довезу – и назад!

– Ладно, крути баранку, там видно будет.

По дороге очень высокий, тонкорукий и длинноногий, а потому в машине в три погибели сгибающийся – дипломатик ругал массовую культуру и ставил нам в пример композитора Эдисона Денисова.

– Вам нужно его «Солнце инков» сто пятьдесят восемь раз подряд прослушать. Денисов – солярный гений! А вы все с Высоцкого соскочить не можете. Между прочим, он сегодня подозрительные куплеты на Ефремова пел. Совсем ошизел… – Дипломатик оскорбленно замолк.

Было не то чтобы темно – как-то мутно-серо. Рублевское шоссе освещалось скупо, урывками. К дороге выскакивали то сараи, то перелески, то невысокие дома.

Село Успенское началось неожиданно, и почти сразу дипломатик нас высадил.

– Вот ваш долбаный конезавод. Не главный вход, но все же… – нетерпеливо мотнул он рукой.

«Жигуль» фыркнул, дипломатик укатил в Москву.

– Как мы теперь возвращаться будем?

– Сейчас главное лошади! Держи, Вань, для бодрости.

Ты протянул Перцу закупоренную бутылку «Стрелецкой». Как раз эта бутылка, выскользнув из дрогнувших пальцев, о гранитный булыжник и разбилась.

Перец оценил это как дурной знак, а ты – как знак добрый. Ваня уехал на попутке, а ты остался стоять столбом. И сразу понял: ничего глупей, чем приехать на конезавод, за последнее время придумано не было. Хмель из головы мягко вывинтился, стало познабливать. Осень, всегда умягчавшая дурной нрав стихами и музыкой, вдруг тихо взвизгнула, резко дохнула северами, отозвалась лаем сторожевых собак…

Однако вместо закрепощения и страха эти температурные скачки и звуки принесли с собой ощущения неожиданные.

Вдруг подумалось: жизнь горькая – зато простор лакомый! Этот сладковато-холодный простор и съедает юную горечь жизни, выпивает ее на глоток, без остатка!

* * *

Здесь снова должны были прийти поэты и сыграть на сломанных лирах. Но они не пришли.

* * *

Зато выткнулся из-за угла и стремительной походкой стал к тебе приближаться человек в голубом ворсистом пальто. Был он сильно ниже тебя ростом, кепка – надвинута низко, почти на золотые ободки очков. Зрачки человека странно блестели и в полутьме тоже казались золотыми.

Человек остановился, снял и снова надел очки, остро стрельнул глазами:

– Кто таков? Ночью, сюда, зачем?

Ты не ответил.

Золотоокий, попятившись, повторил вопрос.

– На лошадей бы мне глянуть…

– И, бабушка! Да ты кто такой будешь, чтоб лошадей тебе ночью показывать? Тут генсеки с кронпринцами очереди ждут не дождутся!

– Из дипкорпуса я… – Сморозив глупость, ты тут же мысленно себя за это и обругал.

– Брешешь как пес. Мы таких дипломатов – в хвост и в гриву! Понял?

– Как не понять. Только надо мне. Понимаете?

– Это как это – надо? Брось заливать! Покушаешься? Злоумышляешь?

– На лошадей, что ли, покушаюсь?

– А хотя бы на них! А может, и на все прочее. У нас тут, чуть подальше, элитные породы, то, другое, третье… Арабские и прочие шейхи так и вьются. Но главное… – он снял очки и зажмурился, – главное, орловские рысаки здесь неповторимые! Ты про Квадрата слыхал?

– Что-то вроде помню.

– Что-то, вроде… Темнотища! Ну а про графа Орлова известно тебе?

– Про графа кто ж не знает? Орлов сказал Екатерине… и тэ дэ, и тэ пэ.

– Это не про лошадей, это про другое! Ты вот что… Давай-ка зайдем за угол.

Золотоокий, пыхтя, оттащил тебя за угол неосвещенного корпуса, сказал:

– Ты на меня не смотри, что я сторож. Я ого-го!

– Профессор?

– Не профессор, а почти что. Кандидат сельхознаук, а не какой-то там кандидат в сторожа! А здесь, потому что проштрафился.

– Проштрафился?

– Ну да! Придираются к нам тут почем зря.

Ты вгляделся в кандидата. Нос кривоват, глазки светлые, нервно мигающие. Даже сквозь очки мигание было хорошо заметно. И главное, годков тридцать пять ему, не больше! Ты заговорил смелей.

– Сильно проштрафился?

– Не твое дело! Ты вот что смекни… – Кандидат задумался. – Ты… Ты про жизнь нашу, вижу, ничего не знаешь. Мы с тобой – кто? Элементарные частицы! Ну в крайнем разе – мелкие буковки. Если говорить прямо – человекобуковки. Из буковок этих, из человекочастиц действительность и складывается. При этом события чаще сами по себе происходят, без нашей воли. Но ты учти! Даже если совсем рассыплются в прах человекочастицы и человекобуквы, – обязательно останется русский расклад! По-научному – русский сюжет.

– Не понял…

– А чего тут понимать? Без нашего участия, без наших мыслишек и слов, – лес, моря и поля могут разложить в пространстве хоть пять, хоть сто пять историй. Ты про физика Гейзенберга слыхал?

– Не-а.

– Вот и выходит: дурак ты и неуч! Физик этот сказал великую вещь: «элементарная частица, фиксируясь в пространстве, теряется во времени». И наоборот: «если частица фиксируется во времени, то теряется в пространстве». Вот мы с тобой и потерялись!

– Не мог физик такого сказать.

– А вот же назло тебе и сказал! Но ты лучше другое засеки… Это опять об историях, из человекочастиц и человекобукв состоящих. Слушай! Про что бы у нас в России ни рассказывалось, сюжет любой из историй будет один: русский человек и пространство вокруг него – им собираемое, им горстями швыряемое! И про то, как он, фиксируясь в пространстве, теряется во времени. Непривычно? Не думал? А я, керя, ночами думаю. И страшно рад, что в сторожа перевели. До этого элитными кормами занимался. Думать некогда было. А сейчас – сколько влезет. Целая ночь у меня! Не баб за подол, не водку за горлышко – повороты мысли ловлю! А про сюжеты… Ты вот что смекни: Мавзолей, он зафиксирован в пространстве?

– Ну…

– Вот он во времени и потерялся! Или… – кандидат понизил голос, – тот же коммунизм. Никита год наступления коммунизма объявил? Зафиксировал его во времени?

– Положим, зафиксировал.

– Ну вот! – победно крикнул кандидат. – Вот он, долгожданный, возьми в пространстве и потеряйся! Или Кремль возьмем. Это ведь застывший расклад пространства. Только тут закавыка: времени Кремлю никакого не надо. Ибо – вечен!

– А музыка?

– Музыка, она к нашему сюжету вообще ни при чем.

– Это почему еще?

– Так, не знаю, – вдруг замялся собеседник. – Но точно: с боку припеку она. Оттеняет события, и квит… А дела наши, они помимо музыки делаются. Возьмем того же графа Орлова. Вот он создал сюжет так сюжет! Русский, неповторимый! «Орловский рысак» тот сюжет называется. И как ты его ни поверни, что про него ни балаболь, а только живой рысак при всех раскладах остается! Смекаешь?

– Не очень.

– Вот я и вижу: глубоко ты в музыку свою окунулся. Гитару с собой носишь.

– Я на концерте был.

– Сам играл?

Ты хотел соврать, что да, играл сам. Хотел добавить еще, что раньше был скрипачом, а не каким-то там гитаристом, и что со скрипки на гитару переходить было легко, но противно… Но, сглотнув слюну, сказал, как было:

– Не. Высоцкого хотел послушать, не пустили.

– Высоцкий – сила. Тоже – сюжет времени.

– Как это?

– А так! Мы с тобой – не сюжеты, ну, в общем, мы с тобой не есть содержание земной мечты и мысли. Так, шевеления травы. А он – сюжет! И граф Орлов – сюжет. А орловский рысак – тот вообще сюжетище! Ты, я вижу, про графа и про его коней ничего толком не знаешь. Идем в караульню. Тебе там нельзя, так я по дороге расскажу…

Захлебываясь от счастья, маленький кандидат начал безостановочно рассказывать, как Орлов-Чесменский разбил турецкий флот. Возбуждая себя все больше, он скинул пальто, расстегнул пиджак, и пиджак его от ветра стал надуваться и опадать, как парус.

Было так. Граф приобрел сказочного скакуна и за редкую белизну шкуры назвал его Сметанкой. Заплатил Орлов за Сметанку 62 500 рублей, а помог графу совершить эту покупку паша Гассан-Бей, командовавший турецким флотом, тем самым, который Орлов чуть раньше наголову и разбил.

Турция лежала в руинах. Дымились развалины. Выли под кипарисами собаки. Стонали от предвкушения неслыханных удовольствий турчанки. Орлов торжествовал. Ему не нужны были чужие страны и мокрые тяжелые паруса. Ему нужны были лошади!

Степное далекое прошлое заговорило в нем, враз перекрыв хохот и топот моря.

Но для начала нужна была лошадь необычная, всех других лучше. И такая лошадь нашлась. Лошадь – чудо! С диковинно удлиненным корпусом, неизъяснимо грациозная, но и мощная, и неподатливая…

– Не лошадь – морской дракон! Морской конь, имел я в виду…

Маленький кандидат скинул теперь и пиджак – караульня была рядом – и, маша светлыми рукавами рубахи, стал изображать, как Сметанку, под охраной целого полка, везли через каменистые Балканы. Он пробежался взад и вперед, потом взял чуть в сторону, а затем – снова набросил пиджак на плечи. И было отчего!

Командир полка (по прямому указанию графа), чтобы Сметанку не украли, выкрасил скакуна по дороге в черный, менее ценившийся цвет. И побежал по Балканам не конь бледный, а конь угольный, вороной!

Волны Черного моря вскипали от прохода тысячетонных кораблей. Орлов каждый день справлялся о Сметанке. А после Сметанки – о семье Гассан-Бея. Кстати, все это время взятая Орловым в плен семья Бея находилась под полной защитой графа и жила у него, как у Христа за пазухой.

– …жила, оберегаемая, как та бутылка у тебя во внутреннем кармане, – добавил внезапно золотоокий. – Стоп! – крикнул он. – Стоп! Чувствую, про бутылку ты не соврал. Давай ее сюда!

Маленький кандидат принял бутылку бережно, под донце, и мигом исчез в караульне. А ты продолжал стоять как истукан, потом подошел, подергал дверь и понял, что остался без бухла, хотя и с русским сюжетом.

В это время из-за отдельно стоящей кирпичной стены вышел красно-серый, с неимоверно длинным туловищем конь. Подволакивая правую ногу, конь ушел в поля. И ты сразу вспомнил еще две строки из Высоцкого, которые, покидая МХАТ, со сладкой ненавистью пропел маленький плешивый актер: «Волхвы пророчили концы печальные, мол, змеи в черепе коня живут…»

Тут же из караульни выскочил кандидат и крикнул, что гулять красно-серому уже недолго, что он орловец, но орловец бракованный, что у красно-серого, как и у его предка, тоже лишняя пара ребер, но той резвости и красоты, что у Сметанки или у Квадрата, нет и в помине!

Маленький кандидат вдруг замолк.

– Вот оно с лишним ребром как, – лопнувшим голосом сказал он через минуту, – несладко с лишним ребром, керя. А ведь в лишней паре ребер – вся красота!.. Ну да ладно. Принял я, и захорошело, – чуть подобрел он, – могу сводить тебя куда надо.

В отдаленной конюшне, близ перелеска, у какой-то речки-вонючки кандидат показал тебе по очереди четырех выбракованных лошадей, заплакал, вывел двух из них, крикнул:

– А поскачут! Поскачут, говорю тебе, не хуже здоровых!

Суетясь, стал запрягать коней в стоящие здесь же летние дрожки.

В легонькой повозке, куда ты едва втиснулся, по осенней чуть примороженной дороге с фонарями синеватыми сбоку мы и поскакали.

И, ясное дело, перевернулись.

Кандидат зашиб руку и ногу, а ты ничего, почти не зашибся и, не обращая внимания на стонущего возницу, пошел к лошадям, гладил по очереди их шеи, постукивал по крупу, и при этом подмосковное пространство безо всякого твоего участия расширялось и расширялось: до размеров воронежской степи, до необозримых просторов Дикого Поля…

Над просторами Дикого Поля было не по-осеннему тепло. Потом внезапно стало холодать. Замелькали синие огоньки, закружились высоко-высоко, а после стали опадать на стылые волчьи загривки, повисли на рогах коров и на поперечинах столбов круглые как конфетти, и прозрачные как лед, элементарные частицы.

Человекобуквы в душегрейках, с пастушьими, загнутыми на концах герлыгами в руках, бездвижно стояли по краям Дикого Поля и потерянно улыбались. В этот миг они не могли никого пасти, потому что не было у них больше стада!

Животные, ходившие поодиночке и стадами, тоже замерли. Потеряв хозяев, они заурчали и закручинились. Только одичавшие коты драли глотки в пустых перелесках. Да жеребята, пятясь, терлись спинами о серо-соловых орловцев, не боящихся ни волка, ни черта, ни ведьмы с кочергой. Все терялось в синеватой, осенне-морозной полумгле. А оттуда, из полумглы, уже начинало выступать озерными краями, начинало проблескивать восьмиконечными кристаллами соли и звезд великое русское пространство…

При этом и мелькающие элементарные частицы, и люди вовсе не были призраками.

Не были химерами, не готовились сдать свои шкуры в утильсырье и животные! Все они – и люди, и частицы – несли на своих плечах, двигали и выправляли таинственный, не дающийся в руки русский сюжет, который нельзя было зарисовать карандашиком, украсть, избыть!..

– Ты, слышь-ка, иди, а то меня посадят… Если узнают, что бракованных показывать выводил… – застонал кандидат из канавы. – Не велено их показывать. Наш дефект – нам и разбираться. Иди, я сам как-нибудь… Оно и хорошо, оно и верно, если стану калекой, раз они у нас тут калеками стали!

Кандидат вынул из кармана флягу с перелитой туда загодя настойкой и глотнул.

Ты узнал «Стрелецкую» по запаху: диковатому, горькому, степному. А узнав – сам себе улыбнулся и, выкинув по дороге куртку с оторванным рукавом, пошел куда глаза глядят.

Ты шел, и сквозь тебя продолжали бежать времена свои и чужие: Орлов-Чесменский под парусами и товарищ Брежнев в спортивном трико, Высоцкий в Мексике и Большой театр в «Ковент-Гардене»: с конями-танцорами, напрочь отдавившими своими лошадиными копытами нежные пальчики невесомым балеринам.

А потом и более поздние времена побежали: с письмами в Госдуму в защиту конезавода, с криками про несвободу жизни и свободу смерти… Сюжет русской осени как следует еще не прописан. Много в нем битых стекол лиризма и унылых медикаментозных причитаний. А ведь осень имеет явный и точно очерченный сюжет! Это – ожидание предзимья. Осень узкое пространство. Зима – широкое. Осень – почти всегда остановка перед концом жизни прежней и переходом к жизни иной.

Осень, осень, странница заозерная, сдернула с меня куртку, разодрала плечо и мазнула гниловатым листом по щеке, – ты ли?..

Сюжет именно той, а не какой-нибудь другой осени, не влезал в стихи, ожигал спину шрамами предчувствий, взрывался страшным московским октябрем 1917-го, ныл мозжечками 1993-го, валил снегопадом осеннего парада 1941 года, выл взбесившимися подмосковными собаками годов 2000-х, позванивал стальными пружинами осени нынешней и снова возвращался к жарким турецким денькам, к лишнему ребру, навеки испортившему, но и возвысившему неповторимого орловского рысака!

Лишним ребром показался тебе и сам Высоцкий.

Лишним ребром представилось вдруг и все искусство, кроме навек одобренного, навсегда утвержденного…

Стало понятно: для стихов осенний сюжет непомерен, но и без стихотворного выпендрежа, он почему-то существовать не может!..

* * *

Поэты разбили деревянные лиры о камни, выкинули их в канаву, ушли навсегда.

Вечер кончился.

Ночной автобус, шедший из Звенигорода, притормозив, подхватил тебя на ходу.

Ты плыл в Москву и еще не знал: Высоцкому остается меньше трех лет, красно-серому орловцу с лишней парой ребер – дня три-четыре, конезаводу – лет двадцать, а потом все, каюк! Захотят завод распродать, начнут вокруг строить коттеджи, будут написаны письма в администрацию президента и самому президенту, но и они не помогут. И уже стылым осенним днем 2014-го, дуя на пальцы и обморочно улыбаясь, ты будешь смотреть на изменившуюся до рвоты Рублевку и думать: именно элементарные частицы жизни длят и длят неповторимый осенний сюжет – русский, ночной, страшновато-сладкий, плавный по краям, стремительный внутри, заскакивающий в будущее, не сбавляющий скорости на смертельных поворотах, иногда безостановочно крутящийся на месте и при этом делающий высь – далью, а даль – высью!

Тебе казалось, автобус от напора мыслей перевернется вверх дном.

Но он не перевернулся. Зато при въезде в Москву его остановил милицейский патруль, началась проверка документов, и у всех документы были, а ты свои забыл дома, и русский сюжет с малым барабаном и одной сломанной, а другой целехонькой барабанной палочкой, Бог весть какими путями очутившейся в комнате милицейского начальника, с песней под этот барабан про коней привередливых, заблеванным КПЗ и странным человеком, полночи в этом КПЗ простоявшим на голове, – закрутился вновь!

– Осень, а гражданин у нас без пальто, – заботливо сказал милицейский начальник. – Но если гражданин будет и дальше ваньку валять, то пальто может и не понадобиться: телогрейку выдадут.

– Лишнее ребро, – сказал ты неожиданно, – ничего нет лучше лишнего ребра осени!

Начальник откинулся в кресле, задумчиво сказал:

– Значит, и дальше ваньку валять будем… – И, не отрывая глаз от твоего вельветового пиджака и зеленых туфель, потянулся к селектору, но кнопку вслепую нашарить не смог, занервничал, вскочил, крикнул: – А вот мы сейчас твои ребра как раз и посчитаем! Может, и правда, лишнее завелось!

– Викентий, твою мать! – сатанея, грохнул он дважды кулаком в стену.

Разминая огромными кистями рук палку сырокопченой колбасы, вошел Викентий. Он был в сиреневом трико и в майке, на голове – повернутая козырьком назад милицейская фуражка.

– Ну и. Кому тут неймется? – спросил Викентий придушенным голосом.

И здесь сладкий и трепетный вечер, который потом короткой строкой втиснется в нескончаемую сводку великого русского сюжета под наименованием: «1 октября 1977 года», внезапно кончился.

И началась совершенно другая история.

Лицедув

Хмуро-дождливые деньки, июнь, а в гараже у Гриши гул, треск: плавится стекло, дымит железная печь, пылает новенькая кислородная горелка.

Гриша выдувает лица.

Сперва изготовляет из огнеупорной глины форму, дает ей отвердеть, потом прилаживает форму к концу метровой стальной трубки. После доводит до жидкого состояния стекло, заливает его в трубку и начинает нежно, настойчиво, с небольшими ритмичными перерывами в эту трубку дуть.

Гриша спешит. Стекло отвердевает быстро! Еще минута – и ни черта из нежно-прерывистого дутья не выйдет.

Но Гриша и медлит: так хочется еще чуток насладиться дутьем!

Щеки лицедува горят, сам он мелко вздрагивает, как тот музыкант-духовик, добывающий из своей дудки самые высокие, самые трепетные звуки.

Но вот дутье окончено. Теперь честно заработанный, у гаража на скамеечке, отдых. Машины у Гриши нет, а гараж удобный, чистый. И рядом с гаражом все как надо устроено.

Чуть погодя Гриша молоточком – стук-постук, стук-постук, глиняная форма трескается, осыпается, и уже глядит на меня чье-то возвышенно-благородное лицо. А иногда – чья-то до боли знакомая рожа.

И вот назавтра к десятку стеклянных голов, изготовленных за последнюю неделю и торжественно установленных на крепкой шершавой доске, добавляется еще одна.

Тонкостенные, идеально прозрачные, каплоухие, плаксивые и бесшабашно веселые головы – смотрят сквозь меня, в свою стеклянную, нашему разуму недоступную даль.

Но такие неосмысленные взгляды существуют лишь до тех пор, пока Гриша не приступает к основному-главному.

Он подходит к отдельно стоящему шкафчику, вынимает две бутылки чилийского розового вина Porto Cruz, банку баварского пива, три пакета разноцветного краснодарского морса.

Приладив воронку, Гриша, через отверстия в темечках, заливает по очереди пиво, вино и морс в изготовленные с любовью головы.

Искрятся мозги, булькают мысли, наливаются страстью глаза, оседает хорошо видимый сквозь прозрачные стенки осадок!

Клюквенный Чавес, желто-пенная Меркель, плодово-ягодный Кличко, портвешковый Жирик – гордо сияют своей почти натуральной величиной…

Пузан Гриша радуется, как дитя. Вытирает лысину, промокает особенной кремовой салфеткой вспухшие губы и толстенькие щечки…

Однако кончается все плохо.

В один из все тех же июньских дней вдруг – крики, полиция, суд!

И скоропалительный приговор: политических деятелей разбить, осколки стекла измельчить, Гришу – на три месяца в Клинику неврозов имени Соловьева.

Гриша в зале суда плачет, считает приговор несправедливым, жестоким…

За полгода до суда с ним уже случилась одна неприятная история.

На улице Речников Гриша подрался с вполне приличным и превосходно одетым прохожим. Мертвой хваткой вцепился Гриша прохожему человеку в ухо, поволок к гаражу.

– Отдай лицо, паскуда! – кричал по дороге Гриша. – Это мое! Я выдул, я!

Их едва разняли. Приличный человек написал заяву.

Гриша в полиции клялся и божился: увидав стеклянные глаза, до синевы прозрачный нос, играющие винными искорками щеки, он сразу понял: его, как лоха, разводят!

– Ванька Первухин уже как-то раз украл у меня стеклянную голову! Пива туда набуровил, свою голову под плащ аккуратненько спрятал, а стеклянную поверх плаща приладил – и ну прохожих пугать! А я не для пуга́лок, граждане начальники. Я для искусства, – продолжал уламывать полицейских Гриша.

Тогда ему сошло с рук. В этот раз нет. И полетел Гриша мелкой пташечкой в Клинику неврозов, к доктору Абезгаузу!

– Я тебе письмо из клиники напишу! – крикнул напоследок Гриша и тут же исчез за судебной дверью.

В сентябре – неожиданный звонок:

– Приходи скорей! Я в Горбача «Комет» залил. Сперва глянул – ух и шипит, ух и брызгает голова мыслями! Но потом всмотрелся – слишком лазурными глазки у Горбача стали. Я тогда «Комет» вылил, а мочу, что собирал для поликлиники, ты уж меня прости, через воронку – да ему и в дырочку, ему и в дырочку! Ух, и сияла, ух, и кипела моча! Сразу видать: подходящую голову нашла. Теперь-то уже отстоялась, успокоилась. Но ты все равно приходи! Цвет у нее – ну, прям восторг. Бурый, с золотинками. Правда, зловещий чуток. И знаешь, чего я тут, в гараже, вдруг понял? Знаешь? А вот: тень знает, за кем ходит!

– Ты к чему это, Гриш?

– А это я вот к чему. Хорошее изображение первообраз свой за версту чует! В общем, если копии человеческой правильную жидкость в жбан залить – так она и живому мозги прополощет! А кой-кому так даже и выправит…

Письма слепым

1

Стукнули двери, пыхнула огнем сигаретка, три аккорда – и сразу песня…

Слепые заходили трижды. Два раза мужики: один – короткопалый, русокудрый, другой – в шляпе на глаза, с волосатыми кистями рук, нервный. В третий раз зашла девушка с микрофоном…

Холодно, неуютно. Моторный вагон стучит, не греет. Поздняя весна, с заносами по самые пути, тоже не веселит. Хорошо – за окнами темновато. И народ в утренней электричке, в общем, ничего: нет бузил и громил, и пьяни прилипчивой тоже нет…

Но вот слепые певцы, те, конечно, кишки вымотали быстро.

С перерывом в пятнадцать минут, полностью одинаковыми движениями перебирали они гитарные струны. Тренькали осторожно, чтобы не сказать трусовато. Пели слепые мужики одну и ту же песню: про дом небесный и про дом земной, про то, что дом не стол и не стул, и что человека в доме должен кто-то ждать.

Минут через двадцать после мужиков – слепая девушка. С постной сурковой мордочкой, в розовом детском пальтишке, но прыткая, но разбитная. Зашла и с ходу запела: «Напилася я пьяна…»

Когда слепая пела, то вставала на цыпочки. Потом с явным облегчением опускалась на полную ступню. А после даже начала раскачиваться, в такт песне. Но внезапно раскачиваться бросила, расчетливо, одним движением опустилась на пустое сиденье и рассмеялась: никак не могла представить себя пьяной. Да и весь наш вагон – особенно когда слепая пела про «милушку на постелюшке», – ей, конечно, не поверил.

Правда, деньги, причем одни только бумажные, передали все.

Проверив бумажки на шершавость и хруст, слепая вдруг резко смахнула их в новенький, хорошо вздутый пакет. Все так же улыбаясь и еще сильней задирая сурковую мордочку вверх, ушла. Поэтому когда после Ашукинской в электричку вошел еще один слепец, с черным плоским громкоговорителем на боку, запас вагонной благотворительности был вычерпан нами до дна.

Словно бы это почуяв, четвертый слепец петь не стал. Он вытащил серебристый мобильник и, как дурак, с гитарой наперевес и мобильником в руках, застыл в проходе.

– Теперь на песнях настоящего бабла не срубишь. Вот они и насобачились, – сосед сзади прочистил горло, – в вагонах снимать. Я тут попал уже на две тысячи! Но снимки, скажу я вам, интересные…

– Снимки? – полуобернулся я к рыжему, без шапки, соседу, который полчаса назад уже пытался со мной заговорить.

– Ну. Снимки, фотки! Фотик же особенный для слепых изобрели. Они им и щелкают. Потом фотки на дом присылают. Причем в двух вариантах: первый вариант – снимки обычные. Второй – рельефные, в точках и черточках, для тех, кто на ощупь видит…

Четвертый слепец на голоса наши развернулся, сделал два щелчка, потом, подумав, щелкнул в третий раз.

– Говорил же вам… к-ххыа… кхы… – закашлял в шарф сосед.

– Это-это-это… Простите, что снял без позволения!

Слепой фотограф сделал шаг в сторону нашей скамейки и остановился.

Моторный вагон затрясся от напряжения. Сосед сзади опять закашлялся, потом забубнил прямо в ухо:

– Сейчас почтовый адрес или «емелю» спросит. Так вы – не давайте!

– Если кто до Балакирева, а потом на последней обратно… Это-это-это… Я фотки принесу!

Слепой – рыхловатый, редкоусый, – сконфузился, засобирался уходить.

– Держи задаток. Как раз на последней поеду…

Я протянул слепому пятьсот рублей.

– Балакирево-Шмалакирево, – засмеялся сосед с простуженным горлом, – сельцо-шмельцо…

2

Балакирево оказалось не сельцом: городом!

Никаких «балакающих» там, ясное дело, отродясь не бывало. А вот деревянный сруб на продажу у края снежного поля – тот был.

Сруб не понравился, службы в церкви кончились, заводиться с обедом не хотелось. Погуляв по церковному двору, окруженному белокаменной легчайшей оградой, поплелся я в школу искусств. Но вовремя себя одернул. Не хватало потратить день на липкие акварельки и русалок из ольхи!

Можно было, конечно, сразу вернуться в Москву. Но, как и было обещано слепому, решил ехать на последней электричке, которая формировалась здесь же, в Балакиреве, и прошатался по городку и окрестностям – с перерывом на полдник – почти до вечера.

Утомившись, сидел на кладбище. Расспрашивал редких посетителей про холерные бунты и захоронения XIX века и про крест-мощевик, который Петр Великий подарил когда-то своему любимцу, тайному секретарю Макарову, здесь, в Балакиреве, позже и осевшему.

Про мощевик, спасший когда-то жителей Балакирева от холеры, толком никто ничего не знал. А вот про дочь Петрову, причудницу Елизавету, родившуюся у нас в Коломенском, а в эти места заезжавшую ради охоты, кладбищенский сторож сказал, что была веселая, «не ломливая», всегда возвращалась с полей с добычей и однажды устроила в одном из окрестных дворцов маскарад с переодеваниями.

– А дом для слепых у вас есть? – спросил я у сторожа неожиданно.

Тот только вылупил глаза…

3

Дом для слепых – или, как его звали раньше, «Слепдом» – надвинулся на тебя тремя этажами сразу. Дом стоял на улице 9 января, в десяти минутах ходьбы от школы. Дом как дом: розовый, осыпающийся, строили австрийцы.

– Сегодня после обеда пойдем слепых шугать, – сказал тебе школьный приятель Вадик Н.

Была весна, ветер мел по мостовым яблоневый цвет, в сточных канавах клокотала ликующая грязь, остро щекотал носоглотку запах восточных сладостей.

– Все твои «шугалки», Вадик, они для школьников четвертых-пятых классов, – важно ответил ты приятелю. – На черта нам сдались эти суслики?

Интереса шугать слепых больше не было. Они ходили парами, слипшись, как леденцы, ступали опасливо, лица задирали круто вверх. Ученики нашей школы по двадцать раз на дню выскакивали из подворотен, гавкали слепым в лицо, кидали им под ноги раздирающе мяукающих кошек.

Слепые останавливались, терпеливо ждали, пока кошка убежит, гавкающий уйдет. Потом, как по команде, чинно ступали дальше. У слепдомовского двора они, подобно учителям и обычным жильцам, никогда не замедляли шаг и не оглядывались, а, с ходу повернув на девяносто градусов, тройками и парами входили в широко раскинутые створки ржавеющих ворот.

4

Оглянитесь, слепцы! Оглянитесь же скорей, травимые жизнью сурки!

И вы не увидите ничего, кроме того, что уже давно бушует у вас внутри. Ничего – кроме резучих зубцов пламени и диких вспышек праведного гнева!

5

– А вот мы вечером Катьку слепую пойдем смотреть! – окончательно добил ты Вадика.

Слепую Катьку через щель ты тогда так и не увидел. Правда, за день до этого уже обсмотрел ее подробно на фотографии. Вставшая во весь рост голая Катька, круто развернув торс к снимавшему и задрав голову, что-то дико орала. Глаза ее были полуприкрыты. Катькиного пихаря видно не было: только шкодливые руки и кабанья с жесткой шерстью нога в наполовину стянутом носке. Нога, «заплетавшая» – как это и полагалось в греко-римской борьбе – ногу женскую: прекрасную, без единой волосинки!

Катька была вершиной мечты. Шерстистый вызывал досаду и гнев.

– Чья нога? – толкнул ты в бок на большой перемене еще одного школьного приятеля, Виталика Э.

– Чия, чия… Гурикова, конечно!

– Гурик – гнида, – сказал ты уверенно, – Катька с ним за просто так никогда бы не пошла.

– Чио? А вот скажу Гурику, что ты его гнидой обозвал, – оскалился Виталик. При этом грубо раздвоенный, знаменитый на весь 8 «б» кадык его заходил вверх и вниз, как у того, кто готовится сделать долгий глоток чего-то резко-приятного… – Гурик тебе враз…

– А вот сейчас тебе за ябеды – по ушам!

– Чио? А ну вали отсэда вместе со своей волосянкой!

Волосянкой Виталик, немея от презрения, называл твою скрипку, которую ты с собой в общеобразовательную школу никогда не брал, но которая раздражала Виталика уже только тем, что вообще когда-то была выпилена из груши и клена. Волос был на смычке, не на скрипке, но Виталика такие подробности не интересовали.

– Ну и чего, что у меня волосянка? А у твоего у бати на голове… рваная портянка!

Произошла безобразно короткая – совсем не такая, как в тогдашних итало-французских фильмах – стычка. Виталик накостылял тебе, как третьекласснику, бережно смахнул с фотографии налипшую соринку и, довольный, уселся на подоконник любоваться на Катьку и Гурика один.

6

– Баллл-ла-ла-лакирево!

Электричка вечерняя, электричка подмосковная… Ее звуковая картинка совсем не такая, как в электричке утренней: глотающая лак шелупонь, грубо смеющиеся от тоски и безденежья девочки, жалкий треск сопутствующих товаров, вынимаемых из хозяйственных сумок хлопотливыми старичками…

Вдруг – тычок в плечо. Ты очнулся.

– Это-это-это… Принес я!

Слепой держал за уголок желтоватый плотный пакет. Ты дал ему еще тысячу. Слепой тихо сгинул. Смотреть фотки в электричке не хотелось. Ты опять задремал.

7

У «Слепдома» росли два платана и топорщились кизиловые кусты. Чуть сбоку шумела глубокая дренажная канава.

Напротив дома для слепых жил туфтарь и темнила по кличке Мастырка. Так его прозвали серьезные блатари. Туфтарь делал ножички – умереть и не встать! С перламутровой колодкой, с выкидным лезвием. Лезвие выскакивало – жжик-вжик – резко, дерзко!

За такой нож ты и задолжал Мастырке девять рублей. Сумма была неподъемной. Вернуть ее следовало в три дня. И тогда ты решил продать свои ракетки для настольного тенниса. Однако за две превосходные ракетки, с губчатой резиновой прокладкой толщиной в полтора миллиметра, давали всего пять рублей. Четыре рубля можно было занять у слепого Савика. Тот иногда ссужал по рублю, по два.

Савик денег не дал.

Как тот базарный ишачок, потершись спиной о ствол платана, ты поплелся к Мастырке просить отсрочки.

Открыла жена: дебелая замурзанная баба, непонятно как уживавшаяся с артистичным, без конца сыплющим прибаутками Мастыркой.

– А ты не знаешь? Замели мово Вальку, замели туфтаря мово! Кто-то навел на него. Теперь – мотать ему и мотать!

8

«Туфтарь и темнила» сгинул навсегда, насовсем, а ты у себя в Москве, на Якорной, крадучись, заперся в ванной и вскрыл пакет, полученный от слепого в балакиревской электричке.

Выпали четыре картонки. Они были испещрены коричневыми рельефными значками. Вместе с картонками выпали три фотографии. Две фотки криво-косо показали вагон балакиревской электрички. А третья…

Эта фотка тоже не была отцентрована. Однако на ней кроме соседа с закутанным горлом и тебя самого ясно обозначилась фигурка девушки. Она стояла вполоборота и для поздней московской весны была одета слишком легко: в полупрозрачную накидку и короткое платьице. Лицо у девушки было смутным, стертым. Что бросалось в глаза, так это узкий подбородок и смеющиеся щеки. А вот волосы синевато-белые были видны хорошо: чистые и здоровые, они остро торчали в стороны.

На обороте фотки был косо нацарапан московский адрес.

Следующим же утром ты по этому неблизкому адресу и поехал.

9

Это был адрес не дома, а стадиона! Стадион выстроили только наполовину, но один ярус с просторными подсобными помещениями был готов уже полностью.

Вход на стадион охранялся. Ты показал конверт, и тебя без проволочек пустили внутрь. В первой же комнате внутри яруса ты увидел девушку с фотки. Стало быть, ничего сверхъестественного не было. Просто в вагоне девушка пряталась у тебя за спиной, и ты ее не заметил. Волосы у стадионной девушки не торчали в стороны, были пущены вниз слоистым «каскадом».

– Чего пришли? – недовольно буркнула белокурая.

– Конверт… Мне слабовидящий дал в электричке.

– Я сама слабовидящая, – чуть подобрела девушка. – Ну, если дал, тогда вам туда, – кивнула она на дверь слева.

За дверью трое лысостриженых бандюков лениво вовтузили четвертого. Один поднял голову, жмурясь, всмотрелся, подошел, пальцем поманил остальных:

– А давай мы у господина-товарища зрение проверим!..

10

Через час лысостриженый Ярик объяснил мне все! Про жизнь и про слепых, про любовь и про никчемушные надежды. Оказалось: есть те, кому помогли частично излечиться, а есть неизлечимо слепые, есть богатые слепые, и есть слепые бедные.

– Бедные – те вообще нифига не видят. Но им сильно повезло. Это как раз про них сказано: «Слепой Бога духом чует». Им и остается – духом чуять! Ну а тем, кто побогаче, кто теперь хоть вполглаза видит, тем легче. Только и тут – непруха. Мы чего, блин, узрели, когда прозрели? Грязь и бардак, беспредел и подставы. Тут многим назад в слепоту захотелось. Ну, чтобы им опять того, что есть, не видеть. Или, наоборот, – невидимое узреть. А ты думал, мы все тут лохи, ты думал, мы тля слепая?

– Да я ведь…

– Глохни! Сам я тоже ни черта раньше не видел. Баб и тех представлял на ощупь… Теперь чуток вижу. Груди у баб – зашибись! И поэтому мне назад в слепоту неохота. А некоторым нашим – жуть как хочется! И такие, кто не хочет всего этого бардака видеть, не только между слепыми попадаются. Многие зрячие не хотят дерьма вашего видеть! Надоел им – слышь ты? – белый свет. Короче. Умные придумали: опять, как в девяностые, у поляков и китайцев технический спирт покупать, как водочку его разливать, чилийского порошку добавлять, где надо толкать. Людишки слепнут, дерьма, что вокруг, не видят. Им и легче.

– А я-то здесь с какого боку?

– Нам свежие людишки нужны. Ты и сгодишься. Стишки на этикетку, такие, знаешь, броские, в народном духе, сочинишь. Что-нибудь про бодрянку спозаранку…

– Ничего себе картинка. Не боишься рассказывать?

– Так ты отсюда только ослепнув выйдешь. А слепому кто поверит? Только скорей всего – сдохнешь ты тут…

11

У частично излечившихся прожил я восемь дней. Дома наверняка обыскались бы, но преодолевшие слепоту оказались хитромудрыми: позвонили и успокоили. А потом эсэмэсы с моего номера стали отправлять: мол, уехал выступать по программе «Читающая Россия», все хорошо и т. д. и т. п.

Уже на второй день я понял: философия, которой прикрывается прозревший Ярик, – наглый треп. Он и его приятели просто торгуют паленой водкой. Плюс наркоту в пакетиках откуда-то получают и, прикрываясь слабовидением, через посредников кому надо ее впаривают, втюхивают, суют!

Тут, правда, произошло на стадионе событие, от которого охмелел сильней, чем от водки (а ее, паленую, но на вкус вполне сносную, выдавали мне каждый день).

На фотографии, которая пылилась у меня в столе, девушка из электрички стала неожиданно тускнеть.

Жил я на самой верхотуре, под крышей первого яруса. Окна – на ближний лесок. Но даже в этой полумгле было заметно: девушка с фотки исчезает! Может, выцветает, может, как-то по-другому испаряется. Я крутил фотку так и этак, даже хотел спросить про исчезновение у Ярика – при каждом обращении эта сволочь заставляла звать его мастером-наставником, – но передумал. Решил спросить у белокурой.

– Вы просто слепнете, обожаемый, – пропела та в ответ.

Паленую водку я научился тихо выплевывать. Однако мне и самому иногда казалось: да, слепну! И не потому, что болели глаза. Просто чудилось: я вижу то, чего не видят другие. Скрытые швы действительности треснули, разошлись, и она – действительность – предстала передо мной, как та Катька: блудливо-нежной и резковато-кусачей. И, конечно, жадной до денег, до высасывания чужих мозгов и душ!

12

Фотка тускнела, и я начал внимательней приглядываться к самой девушке. Однажды подсмотрел, как водит пальцем по ее нагой груди один из слепцов: восторженно и осторожно, как будто облачную гору рисовал!

И под этой облачной горой, под весенне-зимней шкуркой нашего бытия вдруг зашевелилось бытие иное: легкое, эфирное, в бульбочках прозрачных тел, в сладких разрывах свободно постреливающих мыслей!

Тут как раз разрешили бегать по стадиону. Ночью, для разминки. Стадион был обнесен забором с проволокой и хорошо охранялся, так что далеко убежать я не мог. Один раз во время пробежки споткнулся. Пригляделся – человек! Спеленутый, как тот кокон. Сперва подумал: это бандосы его так. Но потом пригляделся: под человеком доха сбоку – сложенное втрое одеяло…

– Умирать собрался, – буркнул лежавший в ответ на вопрос.

– А тогда доха зачем?

– В дохе, друг, все дело! Доха, она теплая. Одеяла верблюжьи – тоже. Умирать в тепле надо! Когда мне тепло, я ничего не боюсь. И вокруг себя одни ласковые грезы вижу. А вас… Век бы вас всех не видал!

В сердцах пнул я доху ногой, побежал дальше.

На бегу думал: здешние слепые – они неправильные. Те, что пели в электричках, они чище, возвышенней!..

Случай имел неожиданное продолжение. С беговой дорожки стадиона – охраняемого, как во время войны, собаками и автоматчиками – возвратился я поздней ночью. Случайно толкнув чужую дверь, стал свидетелем ссоры.

Ссора слепых – жены и мужа – была бредовой, мутной.

Жена хотела, чтобы муж побыстрей стал зрячим. Тот отпихивался как мог. Полуодетые, теряя друг друга в пространстве, ходили они кругами, а поймав звук шагов и ощупав чужое тело, били тихонько друг друга по плечам туго скрученными целлофановыми мешочками для мусора. При этом жирненькие подбородки у обоих тряслись, как у теряющих спесь индюков.

– Ты обязан прооперироваться!

– Не хочу, не буду…

– Ты должен видеть меня, когда спишь со мной!

– А фигушки. На ощупь ты стопудово лучше…

– Тебе не я нужна, а твои дурацкие грезы! Так врач сказал.

– Не такие уж они и дурацкие. Это врач твой дурак.

– Облачные раскладушки и складной стул на небе – это дурацкое, дурацкое видение!

– А вот на небо попадем – увидим.

«Зачем жизнь дается нам в полусне, в грезах? Чтобы скрыть несовершенства мира? Но ведь есть и кроме грез скрывающие мир завесы: не соня ты – так тихоня. Не слеп – так глуп. Не глуп – так честен», – думал я, торопясь найти белокурую, чтобы выяснить у нее все до конца. Но той нигде не было. Тут я догадался: на ночь белокурую куда-то увозят!

13

Катюха шла в магазин игрушек ровно и весело, как зрячая. Как по линейке – мимо кустов кизила и бледнотелых, с надорванными, дразняще обвисшими шкурками вниз платанов! Как по жердочке – мимо урчащих канав и старшеклассников нашей школы, застывших на месте соляными столбами! Катюха шла и помахивала сумочкой, как та итальянская киноактриса, которую она никогда не видела, но про которую, конечно, слышала много раз.

В магазине Катюха всегда пыталась стибрить какую-нибудь некрупную вещь. Долго выбирала на звук: постукивала костяшками пальцев по деревяшкам, прощелкивала ноготком пустоголовых кукол по темечку.

Два-три раза ты проследил за Катюхиной подготовкой к совершению кражи. Ясное дело, не выдал. Однажды Катюху поймали. Правда, быстро отпустили. Магазины самообслуживания в конце 60-х только открывались, скандала не хотели, да и что возьмешь со слепой?

В тот раз Катюха возвращалась из магазина с украденной куклой. Она и не думала куклу прятать. Видно, считала: кукла принадлежит ей, и баста!

Приглядевшись, ты увидел: это не кукла, а повар в колпаке и в белом халате, с раскаленной до красноты сковородкой в руках. Катюха, повесив сумочку на плечо, пыталась на ходу завести повара торчавшим из спины ключом (взяла приготовленную к продаже игрушку прямо с прилавка). Заведя, подносила и слушала, как внутри у повара стрекочет пружина.

Слепая слушала, повар дергался, но, крепко ухваченный Катюхой поперек живота, сковородный блин подкидывать не желал. А вот ключ в спине у повара, чуть подрагивая, медленно вращался.

Вдруг ключ упал, мелко дзенькнув о камень. За спиной у тебя и у Катюхи засмеялся Виталик Э. Катюха в сердцах отшвырнула повара в сторону. Колпак с головы у него так и не свалился. Зато сам повар медленно сполз в дренажную канаву, стал тонуть.

14

Ты бесшумно затворил дверь комнаты, где ссорились жена и муж. Звуки стали тише, но все равно было слышно: слепая, сопя, пихает мужа к постели. Судя по басовитому кряхтению, тот упирался, не шел. Вдруг стало ясно: слепые пытаются вернуть себе то, что у них украла жизнь! Упирающийся слепой – небо. Его жена – изукрашенную постель и широкое зеркало на стене.

То же самое и белокурая: она исчезала со своей фотки, потому что хотела исчезнуть из собственной слабовидимой, слабопонимаемой жизни!

Чувствуя: в кармане лежит чужая, ненароком подсмотренная жизнь – пусть даже в исчезающем ее варианте, – ты выхватил из кармана фотку белокурой, порвал в клочки, рассыпал веером, побрел к себе в комнату.

Но потом вернулся, ползая на карачках, обрывки собрал, тихо подвывая, попытался их проглотить, сразу выплюнул…

15

Фотографии – письма слепых. И письма эти предназначены как раз нам: только с виду зрячим, а на самом деле слепым абсолютно. То есть получается: эти письма адресованы нам слепыми, а приходят – от них, от незрячих, но в слепоте своей полностью прозревших!

«Письма» эти говорят о невидимом, но желанном мире больше энциклопедий, футуристических прогнозов и многолетних планов правительства. Конечно, такие письма-фотографии могут создавать только настоящие слепые, которые не наживаются на своем несчастье. Настоящие слепые, они ведь только на вид туповаты. Просто они сосредоточены на своем внутреннем мире. А внутренний мир – он не требует бесконечных игрищ лица и жестов тела.

В комнате, перед зеркалом, ты лицо свое успокоил: не в меру дерганое, слишком нервное! А потом, успокоив еще и пальцы, закрыл глаза и увидел свой внутренний мир.

Чистые города! Ясно-зеленые леса! Зеркальные, без морщинки, озера! Так внутренний мир смотрелся издали.

Ажурно-белые, как из точеной кости, ограды, прозрачные люди, дружелюбные жесты на всем обширном пространстве страны – так выглядел внутренний мир, придвинувшийся поближе. А совсем впритирку – никаких во внутреннем мире слепых и калек! У всех встречных глаза пристальные, мысли веселые. И висят такие мысли рядом с любым и каждым, и слабо покачиваются, как те детские, цветные, чуть сбрызнутые водой, приготовленные для наклеивания переводилки…

Ты открыл глаза. Воображаемая картина сменилась реальной, подсмотренной всего пять-шесть дней назад.

Трое слепых у здания Минобороны на Знаменке. Поют про войну, про то, что война внутри у каждого из нас. Еще про то, что потерявшие зрение на войне чуть позже внутри самих себя – увидели эту войну по-другому:

Кто ослеп на войне,

На гражданке прозреет в бреду.

Жизнь, прошедшая, как во сне, —

Подстрелила тебя на лету…

Эти трое – один длинный, изможденный, с бас-гитарой, двое других пониже и поплотней, с крохотным аккордеоном и треснувшим пополам барабаном – пели, не уходили. Хлынул снежный дождь, потом начался зимний ливень. Но они все вели и вели свою песню, не понимая, что их уже никто не слышит, что, кроме одного случайного прохожего, никто резких ледяных капель, секущих певцов по губам и щекам, не видит…

Что-то вело, что-то толкало тебя к этой троице! Все сильней опьяняясь горечью собственной жизни, ты подступил к ним вплотную. Трое слепых, словно чего-то испугавшись, разом, как по команде, бросили петь: сперва басист, потом аккордеонист, за ними – перкашист с треснувшим пополам барабаном…

16

Наша жизнь – как слепое зеркало: тусклое, мутное, трещинки по углам и туман в середине! Только воспоминания и могут это слепое зеркало промыть, сделать чистым, ясным…

Катюха вышла из «Слепдома» быстро, через полчаса. Про заводного повара она, видно, и думать забыла. Теперь Катюха переоделась в фисташковое платье, но при этом ступала так, будто на ней ничего нет.

Ты пошел следом. Вдруг Катюха приостановилась, не оборачиваясь сказала:

– Длинный, нескладный… В школу ходишь… Подскакивай через годик-другой. Любовь у нас будет!

Голос Катюхин был сладко-надорванный и хрипло-нежный. Таким голосом можно было наслаждаться и вдвоем, и в одиночку!

Ты отстал. И тут сбоку, из дверей ухоженного парадного выскочил и стал орать что есть мочи полудурок Копытков. Он тоже часто – иногда неделями – ходил за Катькой, но всегда молчал. Только руками показывал, какая, мол, она удобная для соитий, а также для легких побоев после них. Но в тот раз Копытков разорался не на шутку.

– Как в саду! Как Ева в саду, твою мать, выступаешь! А сама – воровка и блядь! Стой, Катька, стой!

Но слепая лишь тряхнула головой и звонче зацокала по камням каблуками. Она выровняла спину, чуть крутанула бедрами, и жизнь твоя внезапно разломилась пополам, как спелый плод. Жизнь потекла вниз и вниз, через плотные складки одежды, к черным ложбинкам земли, к сладко клокочущим от весенней грязцы канавам!

Жизнь текла медленно и неотвратимо, чтобы через час быть грубо скомканной и выкинутой на мусорку, как тот чулок в «стрелках», который Катюха почему-то не прихватила плотно резинкой и теперь стала снимать его прямо здесь, меж толстых платанов и рвущих тело кустов кизила, беспечно наклонясь, не обращая внимания на полудурка Копыткова, подобравшегося к ней близко, слишком близко, и, конечно, ничего не зная про камень, который ты на этого полудурка уже нацелил…

Раз-два-три! Камень-рука-бросок! Вытирающий кровь со щеки и при этом блаженно лыбящийся Копытков. Наотмашь дающая сумкой по морде выскочившему из Мастыркиной конуры щуплому мильтону Катька…

Катька-Катюха. Туфтарь-муфтарь. Копытков-Допытков…

17

Проза – это письма слепым. Она пробуждает внутреннее зрение и вычерчивается стремительно, дерзко, никогда не ходит кругами. Однако до времени, еще не произнесенная про себя или вслух, проза и сама слепа: тычется туда-сюда и лишь потом прозревает.

Проза слепа. Вера слепа. Слепы наши пальцы и сомнения нашей души.

И душетела наши – они тоже слепы! Вот они летят на уровне третьего этажа и ударяются о жесть и бетон, и хотят уйти выше, но не могут. Потому что держит их припадочно и цепко наша жизнь, да еще наше – шлепающее по клавишам и марающее бумагу всякой чепухой – поспешное письмо!

18

Письма слепым вождям.

Письма ниспровергателям слепых вождей.

Письма ниспровергателям ниспровергателей.

Письма в магазины просроченных прав.

Письма в конторы по отмыванию свобод.

Слепые, слепые письма!

Слепым, слепым, слепым.

Шлепок, стежок, штришок.

…штым… штым…

…ок…

19

Все лучшее в нашем мире слепо. И, конечно, слепа любовь. У, блин, как слепа она!

Слепая девушка со своей вдруг проклюнувшейся любовью тебя и спасла.

Она опять стала проступать на фотке. Ты не выдержал, еще раз поймал белокурую в коридоре, спросил про тайное и про явное. Она – не ответила.

Тогда ты рассказал ей про внутреннее зрение. Белокурая рассмеялась:

– Слепой курице – все пшеница…

Но вдруг, обхватив твою шею руками, зашептала:

– Я за тобой неделю наблюдаю! Я помогу тебе, помогу – только не бросай тут меня. За это – буду любить тебя вечно…

Ты легкомысленно обещал.

20

Девушка полуслепая осталась там, где была. Наверное, потому, что ты в любовь белокурой не поверил. А может, потому, что все еще верил в любовь Катюхину.

А со стадионом вышло так.

Приехал на машине слепой. Тот самый, из балакиревской электрички.

– Это-это-это! – запричитал он и стал указывать бандосам на машину.

Трое охранников, выставив поперед себя шокеры, кинулись за ворота стадиона, к аккуратненькому грузовичку-пикапу, на котором слепого и привезли.

Причитавший сделал вид, что бежит за ними, но внезапно передумал, схватил тебя за руку, стал толкать к стене, заставленной листами фанеры.

– Это-это-это… Им все одно конец, а они на тебя… на вас все свалят. Будь проклят китаец Чень!

– Какой еще китаец?

– Который фотоаппарат для слепых изобрел! Нам не фотоаппарат, нам кнут здоровенный нужен. Момзги, момзги, а не глаза слепота выедает!

Осердясь, слепой что было сил толкнул тебя в спину. Проломив головой гниловатый фанерный лист, ты нырнул в скрытую от посторонних глаз калитку, спотыкаясь о торчащий из наста штакетник, выбрался на дорогу, остановил первую попавшуюся легковуху, попросил отвезти по домашнему адресу…

21

Ранняя, утренняя, сладчайшая слепота! Она во сто крат приятней, чем слепота вечерняя, слепота ночная. Такой полуслепоты, позволяющей видеть то, чего не видят другие, тебе больше всего в последние дни и хотелось.

Засыпая на заднем сиденье легковухи, ты в эту невыводимую, трижды прекрасную и трижды проклятую слепоту мира с головой и нырнул.

Торт «Обама» и зимний вечер

Были у них в продуктовом люди грубые и люди нежные, были отвратные и вполне себе благообразные. Но она всех, всех их любила! Может, оттого, что работала в магазине с шелковистым названием «Настюша».

А вот у нее у самой имя было не такое ласкающее. Но все ж таки тоже ничего: Валена.

В подсобку, куда сбегались попить кваску грубые лямочники и сиплоклювые продавцы пиццы, а также в магазинный подвал Валена старалась не заглядывать, хотя иногда надо было.

В подсобке и близ нее – побасенки и мат полурусский. Но донимало не это. Донимала обтреханная политика и вокруг нее бесконечная пурга слов.

Политику в подсобке представляли в лицах, занимались ею со смаком.

Самыми популярными лицами были Псаки и Мандела. Правда, и Нетаньяху с йодистым кончиком, и Обама, которого здесь звали – Обабок, а также фрау Меркель со всеми ее придатками, в дело употреблялись часто.

Чуть реже – Кличко и Ляшко. Еще реже – Столтенберг и Бжезинский.

– Псаки-псаки ходила?

– Да отстань ты, ради бога…

– Как Ляшко? В смысле, приходил кто вчерась? К Бараку склонял?

Барак близ магазина был обустроен на славу.

– Почти как сама Россия! Даже чуть лучше. В смысле пригодности для удовольствий, – говорил самый умный из магазинных рабочих, про Манделу и Ляшко никогда не упоминавший – Илюша Толстопят.

Колобок Илюша учился когда-то в РГГУ, но потом судьба зло швырнула его в подсобку.

– Опять набжезикала? – вынимала Валену из внутренних разговоров подруга Устя. – Снова напорошила?

Устя – ревниво-вспыльчивая, но справедливая. Могучая, как дуб, Устя была способна на редкую нежность. Такая нежность в слове «набжезикала» как раз по капельке и проступала.

Но только Устиной нежности Валене было мало. Она рысцой устремлялась из подвала наверх, и уже через минуту виновато улыбалась в пустое пространство, которое огромным прозрачным кубом иногда зависало над кондитерской витриной.

«То ль дело Обамчик! Не обматерит, помоями не обдаст, – шептала про себя Валена. – И чего они, дуралеи, к нему прицепились?»

Конечно, были в магазине люди возвышенные, даже заоблачные.

К примеру, Люся Кефирова, заведующая. Фамилия у Кефировой была, известное дело, другая, туго произносимая, пришлось сменить. Желторотая Кефирова (таким цветом красила губы) иногда бывала настроена поэтически.

– О, нннорексия моя, ночная, о, прекрасная, – ангельски пела Люся, – как помогаешь ты сохранять мое грешное тело!

– О, ппендицит, ппендицит, ппендици, – продлевала свое песенное удовольствие Кефирова, – как мило вычерчен твой косой шрамик! Теперь он как стрелочка, как тот указатель!

Желтогубая Люся и обозвала однажды торт «Отелло» – «Обамой».

Черный торт с голубыми вишнями и кровавой клубникой посередине (вишни – глаза, клубника – нос) вызвал у Кефировой долгую нервную судорогу.

Люся обозвала торт в сердцах, а Валене понравилось.

– Верно-то как! – шепотом удивлялась Валена. – Чем имя душителя сердец с торта слизывать, лучше уж Обамчика кушать!

Однако именно с той поры как появился в продаже торт «Отелло», так внезапно переименованный в «Обаму», Валена и потеряла покой.

За тортом ни с того ни с сего – стала выстраиваться очередь.

Очередь была необычной: впереди всех успевали встать местные бомжары Толян и Никодимыч. Вслед за ними пристраивались ничего не понимавшие в новых кондитерских изделиях, но страшно любопытные бабки.

Последним прибегал человек эзотерический: Варсонофий.

«Глубоко эзотерическим», Варсик прозвал себя сам. И Валена такому определению была рада – непонятно, но изящно: как название духо́в!

Ее-то бабки прозвали Фермерской: до продуктового продавала в «Фермерском» магазине щи в банках, сухоовощи, сухофрукты.

Прозвище «Фермерская» Валену почему-то пугало: то ли отдаленными поджогами, то ли вновь прихлынувшим раскулачиваньем…

Тортов «Отелло» привозили всегда три штуки, хотя Валена заказывала шесть. Торты расходились мгновенно.

– «Обаму» привезли! – вскрикивал вдруг кто-то заполошно, и в торговом зале вскипал легкий шурум-бурум.

Первые два торта покупали Толян и Никодимыч, третий доставался одной из любопытных бабок, все никак не допетривавшей: чего такого в этом глазастом торте содержится? Мужская сила, что ли, упрятана?

А Варсонофий – тот всегда оставался ни с чем.

– Да вы африкантропы просто! Торт этот мне и только мне предназначен! – вскрикивал, как раненная галка, Варсонофий и, не вступая в прения с бабками, ковылял обиженно прочь. Он и похож был на галку: черненький, чуть сгорбленный, иногда – крикливо-резкий…

Откуда у бомжар деньги на дорогой торт, Валена не знала. Но подумав, решила: здесь, в Нагатинском затоне, живут слегка сдвинутые, хоть и вполне симпатичные люди, и сходить с ума она мешать им не будет.

Толян был несовершенномудрым. Так называл его Варсонофий. Толян часто смеялся и страшно радовался любому тычку в бок.

Пустобородый Никодимыч – так прозвали бабки – был помешан на лотереях и бесперебойном питании. А Варсонофий… Тот был другим!

Иногда Варсонофий возвращался и требовал приступить к поискам торта «Отелло» под прилавком. Требования были законными и даже отчасти приятными, но сильно мешали работать. Валена из-за торта нервничала.

Однажды Варсонофий, так и не купив «Обаму», вместо криков прослезился. Потом слезу утер, кротко сказал:

– Толян и Никодимыч умышленно эти торты покупают. Чтобы мне не достались. Они кредит у дворовой шпаны взяли. Пятнадцатипроцентный! Им – платить, а они про это думать не думают, лишь бы торт мне не достался. А я… Я… Я – зодчий хлебо́в. И… Мне замысел явился. А я, дурак, его этим поганцам выболтал.

Что у людей бывают замыслы, Валена раньше не догадывалась. Поэтому словами Варсанофия была поражена и в ответ ничего вымолвить не решилась. Еще больше она поразилась, когда Варсонофий пригласил ее и престарелую польку Алицию – кассира – к себе в мастерскую.

Мастерская зодчего хлебов располагалась на чердаке. Но даже чердачная теснота произвела на трепетную Валену сильное впечатление.

На книжных полках под крепкими прозрачными колпаками стояли хлебные и булочные фигурки! Они были разными и были почти живыми. В колпаках для притока воздуха были проделаны аккуратные дырочки. То ли хлебный дух так воодушевлял фигурки, то ли мастерство Варсонофия сказывалось, но только казалось: еще немного, и взмахнут фигурки руками, как крыльями, притопнут ножками – и в магазин, за пивком!

Особенно удивила Валену фигурка лешего. Леший был вылеплен из зеленоватого, с тмином и плесенью рижского хлеба и точь-в-точь напоминал владельца магазина «Экономка», крупнолапого и длиннорукого, но при этом не в меру малорослого Ахирама.

Под стать хлебному лешему – тоже малорослая, да еще поперек себя шире – была и московская плюшка, с пряником вместо головы, с шоколадками-галошами на ногах. Изображала плюшка – Ахирамову жену Катерину…

– Умру, а людишек хлебных есть не стану, – по-мужски скупо хвастался Варсик, – не хлебом единым, а чувством незримым жив человек! А еще тем хлебом он жив, на какой с упоением смотрит! Упоение же и без вина бывает, – загадочно глядя на двадцатипятилетнюю, сладко-сдобную Валену, добавлял Варсонофий…

Выпили чаю, закусили консервированной стерлядкой.

– Только одной фигурки теперь здесь и не хватает, – едва слышно кручинился Варсик, – только заморский божок, из торта «Отелло» вылепленный, здесь нужен…

Через два дня Валена «заначила» для Варсюши торт. Свежий как масло, черно-бело-коричневый, с голубыми вишнями, тот самый, «Отелло»!

Бомжары недостачу сразу учуяли, стали бесчинствовать, подняли ор, но их быстро выпроводили вон, и Варсонофий перед самым закрытием магазина получил торт в подарок. Даже не сказав спасибо, Варсик быстро обернул торт для сокрытия газеткой и упрыгал к себе на чердак.

А еще через день Варсюша пропал.

– Фигур хлебных он своих испужался, – подначивала знавшая про чердачную мастерскую Устя. – А ты не лепи людей из хлеба, ты не лепи! Бабка-покойница волчицей на таких рыкала: гр-рех!

– В голод, и правда, грех было лепить, – оправдывалась Валена, – а сейчас хлеба много, вон, гляди: под ногами на улице попадается.

Конечно, в страх перед фигурками Валена не поверила: Варсонофий был не трус, хотя и раним без меры…

Тут нежданно-негаданно в магазин явился пустобородый Никодимыч.

– Я не за тортом, не бойся, – сказал Никодимыч. – А что пропал Варсюха – этому сочувствую, – пустобородый почесал нос, – но только не пропал он. В Ногинск, к двоюродному брату подался. Подальше от фигур своих зачерствевших. А сам их чем-то гадким начинил! Чем точно – не знаю. Но что гадким – верняк!

Вечером снежистым, вечером лунным шла Валена на цыпочках к Варсикову чердаку. В пакетике – бутылка «Арбатского свадебного». На закуску козий сыр и мидии в масле.

Тут вдруг Валене показалось: не одна идет – с Варсюшей! И не идут они, а, слегка откинув спины назад, резво так, едва касаясь ногами земли, – бегут себе потихоньку. Сперва на чердак взбегают, потом вниз, в подвал. А после – снова на чердак и опять вниз.

Как те две белки-летяги, кружа́т и кружа́т воздушно!

И не утомляет их движение, не тяжелит. Наоборот: молодит, легчит. Да еще будто дополнительно в спины им два небольших пароходных колеса вставили: крутятся и крутятся гребные винты, бегу молодящему помогают!

Опомнилась Валена на чердаке, слава Богу, решетка оказалась отпертой.

Обамчик, вылепленный из торта «Отелло», стоял внутри пустой книжной полки, за протертым до блеска стеклом.

Стоял, душка, глядел задумчиво на старый треснувший пополам диван.

Обамчик был, конечно, не слишком улыбчив. Еще б! Сами на чердаке, среди Ахирамов и толстых их жен, постояли бы! К тому ж и две голубые вишни, перераспределенные зодчим вместо глаз на одежду, уже отвалились.

Одно было не совсем понятно: зодчий хлеба и ваятель то́ртов вылепил почему-то Барака в юбочке. Но в остальном вышел Обамчик – надо бы лучше, да некуда! Он, конечно, заметно почерствел, и одно ухо оттопыривалось больше другого. Но все это были мелочи и пустая печаль.

А вот что и впрямь нехорошо было, так это то, что левое ухо продолжало расти, как на дрожжах! Валена даже хотела вынуть из пакета сантиметр, чтоб ухо обамовское измерить. Но потом поняла: не надо сантиметра, и так видно – вздувается ухо и пухнет, скоро крупней самого Обамчика станет!

– Ну милый, ну Варсик, ну, так-то зачем? – огорченно шептала Валена.

Сзади что-то тихо стукнуло. Валена обернулась.

Оказалось: уронил на стол форменную фуражку полицейский Харлашкин.

– Я, конечно, дичайше извиняюсь, что помешал, – саркастически сказал полицейский, – и ты не думай, Валена, что я какой-то там полицай прошлых лет, слежу тут за тобой. В отличие от местных жителей я мирно настроен, почти либерально. Но положением своим обязательно воспользуюсь!

– Ага, сейчас. – Валена крутнулась к чердачной двери.

– Беги, беги, – сказал либерал-полицай Харлашкин, – а я пока эти фигурки в пыль разотру. И эту самую Обаму в юбке отнесу куда надо: пусть знают, как вы тут с Варсой над международным положением издеваетесь. Ишь, ухо какое вылепили! Не вождь Америки, а божок истуканистый у вас вышел! Это зачем так карикатурно? Нафига, я спрашиваю, мозгоклюйством заниматься?

– Оно само, – пролепетала Валена, – ухо только что маленькое было…

– Брось заливать! А не хочешь бузы – тогда марш на диван!

Валена в нерешительности остановилась.

Харлашкин допекал ее давно, но был отчего-то противен: колкие глазки, зад шире плеч и нехарактерная для полицейских чернявая борода клочками сильно его портили.

– Не веришь? Смотри сюда.

Харлашкин двинулся к зеленому лешему, но потом вдруг поднес руку к пряничной собаке с двумя хвостами.

Раздался тихий взрыв, скорей даже плотный хлопок. Харлашкин отдернул руку, и сразу же бухнуло еще раз…

И отвалилось громадное Обамчиково ухо, и вывалился из шкафа, как черт из табакерки, пораненный божок Обама, и разлетелась в клочки двухвостая собака, выпал из нее крохотный айфон, а по чердаку разлилась встроенная в айфон песня:

Ты по-собачьи дьявольски красив,

С такою милою доверчивой приятцей,

И никого ни капли не спросив,

Как пьяный друг, ты лезешь целоваться…

Мелодия внезапно оборвалась. Харлашкин упал на пружины дивана и дробно, по-женски засучил по́ полу ногами в лаковых ботинках.

При всем при том, полицейский был даже не ранен. Только лицо его всплошную покрылось черно-красными, видно, пропекающими насквозь пятнами.

– Б-боевики, кибербомбисты! Да я вас…

Не чуя под собой ног, кинулась Валена по лестнице вниз.

Вечерняя, уже кем-то наполовину откушенная луна в каждом из застекленных проемов выпрыгивала ей навстречу, царапала острыми щербинками, брызгалась мертвенным светом.

И хотя Люся Кефирова еще вчера божилась: жизнь при падении на дно теперь как пушинка легкая, – бежать вниз было страшно тяжело.

Лестница – не кончалась.

Но Валена бежала по ней и бежала, потому что наседал на нее сзади, заставлял нестись сломя голову вождь Обама: похожий на божка в черно-голубой короткой юбочке, вылепленный Варсюшей с усердием и любовью из терзающего душу и плоть торта «Отелло»!

Под мостом

Внизу, у Москворецкого моста, тихо, ласково. Сам мост огромный, и хозяйство под ним тоже. Весной, когда тает снег и подсыхают лужи, вылезают на свет божий нужные и ненужные предметы: ящики, балки, арматура. Но и они картины не портят: мост громадными своими «устоями» все внимание на себя оттягивает. Да и ласковая тишина – для Москвы, ясное дело, условная – все ненужное, как пленочкой, оборачивает…

Весна встала окончательно, и характер вещей изменился. Никто в Москве этих изменений не замечал, а пожилой Мелентьев – заметил.

Ничтожное стало необходимым!

Мелентьев вздохнул, а потом засмеялся: в ничтожестве слаще жить, проще век вековать. Это в громах и славе существовать трудно, а в необходимом ничтожестве – даже приятно!

Народу под мостом никого: перед выборами и сразу после них сильно мели. Но выборы кончились, толпы орущих схлынули. Сгинули тихие облавы, смолкли свистки, крики… А даже если бы они не смолкли – всегда отыщутся под мостом два-три надежных места!

Пожилой Мелентьев под мостом третий год – и не нарадуется. Весной воздух. Летом через реку, в Тайницком саду, зелень. Осенью, опять же, от ветров затишье. И только на зиму приходится отсюда выгребать, искать теплый чердак. А в остальное время резкий, как после грозы, речной запах, запах озона и свежей, не застоявшейся еще тины держал его под мостом крепко.

Вот и сейчас: глотнул речного воздуху, поклевал, как птица, крох – дремли себе!

Сработан мост так, что ни автомобильного гула, ни машинных дрязг под ним почти не слышно. Да и мало на нем машин. За мостом – Василий Блаженный, Лобное место – насквозь мало кто ездит…

От мягоньких этих мыслей пожилой Мелентьев уснул и не засек, когда именно появились те двое, ближе к вечеру или еще в обед, вместе или поодиночке. Это потом узнал про них многое, а поначалу встретил отчужденно.

Она издали напомнила цыганку – в черной с цветками шали, в кремовом плаще. Позже Мелентьев рассмотрел как следует: фигурка точеная, лицо смугловато-белое, нижняя губка премиленькая, кончик носа резко вздернут (даже отверстия ноздрей видны), но тем-то и приманивает!

Дама все больше молчала. Спутник ее, наоборот, говорил удивленно и нервно. Одет был плотно и слегка нелепо – как «перестроечный» жучок с ипподрома: серое полупальто в елку, голубая жокейка с козырьком и со вставкой из чего-то современного, эластичного, может, из лайкры. При этом толстоват и очки на кончике носа смешные, мутно-узкие, мартышечьи. Но очки – сразу видно – не для моды, от страха.

Держались промеж собой как чужие, а было видно: втайне друг к дружке тянутся. Сперва Мелентьев думал, потрутся – и в стороны. Но вот уж и солнышко над Кремлевским Бором мигнуло: ухожу, мол, до завтра! А они все тут.

Тогда Мелентьев сам к ним подошел. В движении смотрелся он косолапо, бубнил глухо, крупно-круглую лысеющую голову клонил от глухоты набок. Но видел хорошо. Не то чтобы остро, а как-то подробно-ласково жизнь глазами лизал.

Подойдя, назвался, как его давным-давно звали и как он сам себя в последние месяцы называл: стародед.

Стали переговариваться. Узнал немного.

Но и узнавать было нечего! Так просто в Москве, под мостом, никто часами торчать не будет. Чего под мост лезть? Рядом – соборы, башни, ласточкина стена кремлевская…

Пока словами перекидывались, Мелентьев понял: ночь вместе коротать не станут, не решились пока. Но ему же и лучше: мост огромный, а оборудованное спальное место под ним только одно.

На следующий день встретились снова, потом еще, еще…

Стародед привык к молчанке, разговорами теребил редко. Только однажды рассказал, почему стародедом прозвали, про то, как бухгалтером военным служил, как стал «черным казначеем», как сбежал от казны военной куда глаза глядят…

Дама сквозь слезы улыбалась, а кавалер насупился: рассказ про армейские дела был ему неприятен.

Шел пятый день знакомства, как вдруг она сама, пряча глаза и запинаясь, стала рассказывать: только ночует дома, а так – здесь, здесь! И душа здесь, хотя дома маленький сын остался. Но назад ни за что не хочет, все нутро домашняя жизнь изгрызла! Муж корит прошлым (а оно и правда не совсем изящное, была танцовщицей в ночном клубе, но ведь бросила, бросила!). Заодно с мужем – свекровь, хоть в воду кидайся. А тут еще эти выборы. Она была за то, чтобы все голоса заново пересчитали. А домашние ни в какую: молчи, глохни, не тебе об этом говорить! Свекровь сразу стала кричать: «Пересчета голосов одни проститутки требуют!»

Спутник ее тоже включился – спец по автомобилям и должность немаленькая, но сил больше нет на зряшные накрутки смотреть. Взял месяц за свой счет. А когда месяц пройдет, как на работу с такими мыслями возвращаться? И дома нелады – родственники денег требуют. Да не тыщу-другую. Три с половиной сотни тысяч! А он, как назло, машину дорогую купил. Только угнали ее. Жена после угона разговаривать перестала, за глаза толстожопиком зовет. Как будто это он сам у себя машину угнал…

Стародед Мелентьев хотел было высказаться в том смысле, что горе не беда и жизнь все поправит. Но тут под мост завернули таджики – мужик в халате и три бабы с ребятишками. Ну, завернули и ушли. Последним – таджикский мужик, все на нее оглядывался.

Тут стародед Мелентьев забеспокоился: таджики могли вернуться всей оравой, и тогда прощай, насиженное место! От волнения стал говорить сам:

– Таджики што? Таджики ништо. И молдаване – нормальные, и украинцы тоже… – Стародед рассказал про всех, кто под мостом бывает, и каждой национальности планочку подвел. – Все народы нормально себя ведут. Все перед Богом равны. А вот если кто дурь нюхает или медицинскую заразу колет, те уже не люди. А таких больше всего среди цыган. Те могут жизнь твою, как пробочку нашатырную: отколупнут – и душа вон!

Стародед на минуту умолк.

– А што как это таджикские цыгане? Тогда хоть пропадай без вести! Они-то хуже всех, потому что только выдают себя за таджиков. А кто притворяется другим, тот человек пропащий.

С таджиков на них самих перекинулся:

– Вас двоих как зовут – не спрашиваю. А нехорошо человеку долго без имени оставаться. Поэтому тебя, – грубовато ткнул в нее пальцем, – буду звать Талкой. А тебя, – почесал затылок, – Витьком…

На следующий день стародед кормил рыбу хлебом. Рыба брала корм радостно. От счастья одарения рыб кормом стародед прозевал, когда явились цыгане. Те пугнули сперва Витька, а уж заодно и Талку. Витек и Талка жались к боковой, ведущей на мост, лестнице, не знали, как быть. Хотели уйти, но старшая цыганка не велела. Сказала:

– Ждите! Мы вам настоящее применение найдем, – и мальца в резиновых сапогах сторожить оставила.

Малец лет двенадцати, быстрый, злой, с прутиком железным в руках. Только Талка к воде, малец ее прутиком хлысь! Только Витек к мальцу – малец на каменную тумбу, смеется, дразнится. Но и грозит при этом. Ясно, если попытаются уйти, соскочит, будет концом прута до глаз добираться, будет лупить почем зря.

Стародед отозвал Витька в сторону. Тот, пыхтя, подошел.

– Места нового искать нам, сразу не сыщешь. Разные люди и нелюди под мостами в Москве обитают! А тут мост непростой… Вернусь – расскажу. Стойте здесь, никуда ни шагу. А я в «Кемпинский», в отель. Может, заступника найду…

Пока старика не было, малец над взрослыми поизмывался всласть. Ее называл и так и эдак. А кинулись уходить, свистнул, и еще один цыган подвалил, жилистый, немой, мычит грозно, машет руками резко…

Этот немой стародеда еще по дороге в отель перехватил. Дал так, что мир перед глазами перекувырнулся. Еще и руками показал: иди, мол, падла, и умри где-нибудь вдалеке. И палец к губам приложил: молчи, старый!

Стародед мелко закивал головой, прижал руку к сердцу. Словом, обманул немого. Тот отстал…

До «Кемпинского» Мелентьев – повредил-таки немой колено! – ковылял минут десять. Макс, швейцар-рассыльный, оказался на месте. Обещал помочь. Тут же сходил внутрь отеля, на полчаса отпросился. И как был, в униформе швейцара – в цилиндре из черного шелкового плюша, в сером летнем пальто с красной, не стесняющей рук накидкой – двинул под мост. По дороге бубнил:

– Колпак – венский, да кулак – залупенский.

Швейцар ушел, стародед остался. Немой так накостылял, что лежать ему, видно, во дворах за «Кемпинским» до самой ночи. Этим стародед и мучился: до моста – рукой подать, а ты валяйся тут…

Макс как подошел, так сразу и понял: не те под мостом цыгане, чтобы затеять что-то серьезное. Просто на пушку берут. Но показывать, что мигом все просек, не захотел: баба сильно понравилась!

Пока Макс думал, как эту бабу на зады «Кемпинского» завлечь, цыганенок отмочил коленце! Толкнул мужика очкастого в воду. Ясное дело, не в Москву-реку, а в строительную, но, видно, глубоченную ямищу.

Макс подождал, пока очкастый из воды выберется, и тогда уж показал цыганенку, кто в округе хозяин. Отвовтузив, шепнул два слова. Цыганенок мал, а что к чему сообразил быстро: как вихрем и его, и немого, издали наблюдавшего, из-под моста выдуло.

Мужик толстый протирал очочки, сушил пальто, выливал из ботинок воду. Баба хлопотала вокруг него. А Макс все стоял, не мог от бабы глаз оторвать: стройная, гибкая, ей не под мостом, ей в самом «Балчуге-Кемпинском» пупочек показать – и то три раза просить надо!

Пора было на службу. Макс нехотя отвалил. По дороге все высматривал старика, того нигде не было. Рискуя получить взбучку – время отлучки уже кончалось, – стал искать старика в близлежащих дворах. Нашел на задах отеля. Старик был с виду едва жив. Хотел ему «Скорую» – отказался. Сказал:

– Зарастет, как на собаке. – И добавил: – Я ведь тебя, Максюта, знаю. Чего задержался? Ты мне «Скорую» не вызывай. Ты на «Скорую» плюнь. А ты обещай мне на Талку глаз не пялить. И так ей досталось. А если ты прихватишь и в отель определишь, так сразу жизнь ее и кончишь.

Форменный воротник красной накидки стал Максу вдруг тесен. Волосы под плюшевым цилиндром взмокли. Возмутил его старый беспредельщик до горечи во рту! Макс скинул цилиндр, помахал им в воздухе. Волосы слегка проветрились.

– Если б не должок, показал бы тебе, старый…

Но долг есть долг – от лютой смерти спас когда-то Максюту старик!

К вечеру Мелентьев вернулся под мост. Там было пусто. Ни цыган, ни тех двоих. Два дня стародед кряхтел и отлеживался, Талка с Витьком не приходили. На третий день солнце запылало как огонь, и они пришли.

Чуть позже сунули нос и цыгане.

Но Макс из «Кемпинского» не обманул! Вслед за цыганами явились трое байкеров в черном. Объяснили цыганам – при этом почти не били, – что если они таджики, то это одно. А если цыгане – другой разговор будет. Но по-любому убраться из-под моста придется.

С цыганами разобрались. С любым народом можно по-хорошему разобраться, если не мочить сразу! И Макс, позже подошедший, на Талку уже не так пялился. А вот с Витьком – беда. К Талке льнет, а из дому уходить боится. Жизни нет, а положение и деньги есть – как от них сразу откажешься? То же самое и она – боится, колеблется. Оба другой жизни хотят. Но хотят, чтобы она сама переменилась.

Стародед понял: нужно их чем-то отвлечь, огорошить.

Стал рассказывать про Москворецкий мост. С самого первоначала! Как в древние века строили, как бревна свежетесаные одно к одному вязали, почему наплавные мосты стали «живыми» звать, как под экипажами и конниками такой «живой», лежащий прямо на воде мост прогибался, а под пешим людом – ничего, терпел. Как по мосту, уже не по «живому», по каменному, цари ездили, как танки края его в девяностые запирали. Не забыл и про стройматериалы, про железо, бетон, дерево, камень:

– Железо с бетоном – лом и жесть. А дерево… Дерево телесней камня. Но камень глубже! В дереве звон – приятный, уносящий. А в камне – гул земли, гул основы. Гул вечной жизни!

К мосту присовокупил историю.

– Жили-были, – так начал, – двое людей. Здесь же рядом, на Московском Подоле. И даже неважно, в какие века они жили. Понравились страшно друг другу, а оба в семье: он женат, она замужем. И скрутила их любовь так, что даже до мыслей о смерти дошло. А боязно! Тогда поговорили они то ли с нынешним психоаналитиком-долбоносиком, то ли с лекарем придворным Бомелием.

Этот косой Бомелий и пообещал подъехать и разъяснить окончательно, как быть. Но не подъехал. Может, в пробке московской застрял, может, по боярским делам отбыл. «Емелю», правда, прислал: мол, как решили, так и поступайте, свобода же!

Не дождавшись верного слова, решили они с жизнью счеты свести, в воду прыгнуть. И прыгнули, и утопли. И над мостом, как два томящих огонька, встали. Теперь по вечерам тут мерцают. И не понять: гнилушки это, светляки или просто отблески пустые? Думали вечную любовь обрести, а обрели мерцание во мраке и вечное терзание меж небом и землей…

– Смертью непредусмотренной ничего не решить! Никаких коренных трудностей мы ею разрулить не можем. И выбрать ничего крупного не сможем. Юбку с блузкой или машину выбрать можно. А здоровье, болезни, вечную любовь и нерасторжимое замужество – Ход Вещей для нас выбирает!

И у тех двоих не такая судьба была, чтоб попусту над водой мерцать: через год муж утопшей загремел в психушку, а свекровь богу душу отдала. Вот полдела и решилось. И в его семье все изменилось: родичи где-то денег нарыли, подались за границу. С ними – вдова утопшего…

Витек, слушая, сильней сжимал Талкину руку. Видно, не верил. Талка тоже вроде не верила. А может, и верила, но от веры этой сильно дрожала.

И тогда стародед сказал про главное:

– Над мостом этим и прямо по нему – души людские снуют. Туда-сюда. Много здесь в старину убитых и казненных было. И в новые времена немало. Вот души на Лобное место, на казнь, по привычке и бредут. А только с места убийства и казни помилованные возвращаются. Все до одной! Поэтому души здесь нестрашные, успокоенные. Не то что где-нибудь на перекопанном кладбище. А от соседства с успокоенными – восторг чувств и райские кущи кругом!.. И вообще. Души – мост между временами. Они, а не законы с параграфами, времена связуют. Как люди жизнь свою меж временами протянут – такой связи времен и быть!

Малым шильцем кольнула ранняя звезда, за ней другая, третья…

– И вот еще что. Думаете, это вы жизнь свою поменять хотите? Не-а. Это она вас из гущи своей выдернула и под мост швырнула. А я подобрал… Не хотите домой – и не надо. А только жилья съемного не ищите. Здесь оставайтесь.

– Где «здесь»? Здесь под мостом бомжи, полиция, те же цыгане…

– Бомжей Кремль отпугивает, а цыгане – сами видели – больше сюда не сунутся. Вам и бояться некого. Кроме себя, конечно.

Талку как прорвало:

– Себя, именно себя боюсь! А души, что тут снуют, нет, нестрашные! Мысли они веселые навевают… Не умирать по первому требованию, а именно жить! Изо всех сил! Живешь – и этим одним все гадкое и наглое в сияющее превращаешь.

Талкины слова подействовали на Мелентьева странно.

Показалось, круто и резко развернула свое течение Москва-река, хлынула, преодолевая сопротивление людей, берегов, гранита, прямо через Замоскворечье – на юг! Резкий речной запах, как во время грозы, как при разряде электричества, пробил ноздри и носоглотку насквозь!

От поворота течения у пожилого Мелентьева закружилась голова. А Талка и Витек еще тесней друг к другу прижались, словно тоже такой поворот почувствовали…

Вдруг на мосту послышались голоса, рванулся крик.

Талка и Витек враз перешли на шепот: опять свистопляска выборная, снова протестующие… Но прислушались: вроде не выборные слова.

– Может, и правда все давно выбрано? – Витек прокашлялся.

– Не скажи… Подруги мои до сих пор на митинги бегают. А я тут, бестолковая… Нет чтобы в политику с головой окунуться. Прибежала домой: я с демонстрации, прячьте меня скорей! А не то я вам…

Стародед, косолапя, подступил к Талке, погладил по голове:

– Какая из тебя оппозиционэрка! Другие – пусть. Только они ведь…

– Не говорите, не надо! Они чистые, честные!

– Ладно, пусть. Но жизнь-то одна. Ты жизнь свою слушай, а не друзей с подругами. Вслушивайся в себя до боли! Чуешь, надо на площадь? Иди. Чуешь, под мост надо? Дуй туда! Пойдем и мы с тобой, – кивнул он Витьку.

Ходили недолго, по едва приметной внутренней лесенке забрались в какую-то каморку. Стародед зажег огонь, и Витек увидал приличное спальное место – кровать с шишечками, чистое покрывало, подушки стопкой. Только резковатый озоновый запах нежно резал, покалывал, мешал ему в каморке…

– Электричества здесь даром не жгите. В уборной, за дверью, там можете жечь: уборная глухая. Я тут, под мостом, весной, летом и осенью. А зимой – на чердак, на Каширку. И сегодня туда полезу.

Когда вернулись, Талка смотрела на воду.

– Пойду я, – сказала, судорожно прикрыв рот ладошкой.

– Я те пойду! – пригрозил стародед. – Ждите меня здесь до завтра. Он знает где, – толкнул сердито Витька в бок. – Небось не осень, не замерзнете.

Старик растворился во тьме. Двое глубже вошли под мост. Звезды перестали быть видны.

На следующее утро приходил Макс из «Кемпинского», спрашивал про стародеда. Постоял, посмотрел на Талку, ушел.

Стародед Мелентьев не пришел ни на второй день, ни на третий…

Туч по ночам почти не было. Звезды продолжали сиять. Было безветренно и так тихо, что перед рассветом опять слышались голоса. Казалось, это бесплотные, но и вполне осязаемые души, взмывая над мостом легче, чем синенькое пламя над газпромовской зажигалкой, треща электрическими искрами и сбрасываемыми на ходу крыльями, идут-спешат к Лобному месту.

От движения невидимых душ потихоньку начинали двигаться и Талка с Витьком. Во время движений Талке чудилось: на нее лег железобетонный, арочный, длинный и широкий мост!

Потом стало казаться: уже настало лето, становится жарче и жарче. А тот мост, под которым они нашли приют, перестал существовать, исчез. Исчезли несущие конструкции – балки, фермы, подходные насыпи, исчезли сопряжения моста с берегами! Появился другой мост. «Живой», наплавной, сладкого телесного цвета.

Мост из сотен и тысяч свежетесаных округлых бревен-тел стал потихоньку вытягиваться между Замоскворечьем и Лобным местом!

Устав, они с Витьком тоже становились как те бревнышки: с хрустом вытягивали кругляши ног, выпуклости попок еще чуть выставляли вверх… Талке чудилось: тесно сжимаемые с боков, приплюснутые темечками к чужим стопам – при этом собственные свои стопы вжимающие в чужое темя – их тела начинают встраиваться в этот живой мост!

Живой, громадный, человеческий мост, вздрагивающий от страсти и боли, лег на воду – меж богатством и нищетой, между безвластием и властью!

Мост вздрагивал мелкой любовной дрожью, неравномерно дрожал от отвращения и непонимания, сотрясался крупными толчками горя, кратко и радостно гремел от неожиданно привалившего счастья!

Тело наплавного моста колыхалось непрерывно: по нему ехали старинные кареты и джипы, шли нелюди и люди. Однажды золоченая, с карлами на запятках карета съехала колесом в воду. Талка, из-под Витька, метнулась помогать. Опомнившись, раскрыла глаза, потом закрыла их вновь.

Но лучше б не закрывала!

Диковинная картина предстала перед ней. Карета съехала в воду уже не одним, а тремя колесами. К карете бежали люди. Десятки, может, сотни! Но бежали не вытаскивать, а вместе с пассажирами – с надеждой выглядывающими из приоткрывшихся дверец – сталкивать в воду.

Мост задрожал, как в лихорадке, карета полетела в воду. Талка в ужасе вжала лицо в подушку…

Лихорадочная дрожь моста передавалась им по-особому. От этой дрожи Талка и Витек начинали двигаться яростней, смелей. Долготерпеливая их любовь брызгалась круче, расширялась, росла!..

К утру верещание звезд кончалось, треск невидимых крыл умолкал. Но день от этого не становился хуже. Просто был не таким, как ночь.

Талка и Витек ждали стародеда до лета. Но стародед не пришел и летом: ни в начале его, ни в середине.

Они становились улыбчивей, молчаливей. Витек прямо из-под моста стал ездить на службу. Талка – с ним. Полиция и цыгане не тревожили. Денег (даже после тщательного перерасчета будущих расходов – ранней осенью собирались забрать ее сына, ехать в Подмосковье, «садиться на землю») пока хватало. Изредка перекидывались словами.

– Тепло тебе?

– Угу-у.

– Холода далеко еще?

– Ужасно далеко.

– Я думаю, в нынешнем году их совсем не будет.

– И выборов больше не будет?

– Когда новые выборы объявят, нам будет не до них…

– Как стародеду?

– Как ему.

Жирно и ломко над головами треснул мост. Что-то страшное наверху проскрежетало. Мост шатнулся и задрожал. Но уже не любовной сладкой дрожью – задрожал-застонал от непосильного бремени.

Талка и Витек разом вжали головы в плечи: танки, цыгане, выборы?

Каждому по сладкой корюшке!

Эту рыбу – сладкую, пахнущую молодым арбузом корюшку – я поймал в Анадырском лимане, близ косы Русская Кошка, в 9 утра, в марте месяце, при слабой пурге, тридцатисемиградусном морозе и под выглянувшим на полчаса жгучим полярным солнцем.

Я бросил рыбу в снег, и она за несколько секунд превратилась в ледышку.

«Жизнь в заморозке? Жизнь как промежуток между холодом и еще большим холодом? Вся наша жизнь такая или только рыбья?..»

Мы ловили вдвоем: я и баянист Василек. Верней, ловил без передышки один Василек Петрович, – так звали его окружающие, – а я в основном ходил вокруг и смотрел, кто на что ловит и как.

Ловили на тихоокеанского бычка. Это такая нежно-розовая и страховидная рыба, с широченной пастью и остро оттопыренными, резучими жабрами. Я ходил, от меня отворачивались, негромко фыркали. Однако я продолжал между машин и кинутых на снег рюкзаков, между крашенных в желтое и зеленое стальных буров и закутанных по самые брови статуй, стоящих с удочками на льду лимана, сам не знаю что высматривать.

Так ничего и не высмотрев, стал тихо-мирно удивляться снежному простору. Но тут же почувствовал: арктический простор прямо-таки всасывает! Не восхищает, не пугает, – а, как громадная аэродинамическая труба, именно втягивает и всасывает.

Я уже знал: событий на Чукотке происходит немного, но каждое из них имеет особый привкус, совсем не такой, как в других местах.

Здесь простор навсегда поглотил время. Наверное, поэтому никто из окружающих времени особо и не замечал: ни люди, ни звери, ни птицы.

Зимних зверей, кроме росомахи, мелькнувшей во время поездки на мыс Дионисия, расположенный прямо над Беринговым заливом, увидеть, не довелось, а вот птицы небесные – те, конечно, замечены были.

По утрам в самом центре Анадыря с неразрушимых кирпичных четырехэтажек слетали крупные, страшноватые в полете во́роны.

Городской ворон летит, как падает: все время снижаясь, прижимаясь к земле. Да еще и подражает в полете стуку дверей, скрипу снега, лязгу снегоуборочных машин. Как-то я слышал: седой от старости ворон пытался подражать щелканью курков и звуку выстрелов. А другой, иссиня-черный, все хотел сымитировать человеческий, отдающий приказы, голос.

Но получалось у сине-черного плохо: хрипловато, сдавленно.

Во́роны здесь предпочитали здания серьезные: краевую администрацию, милицию, прокуратуру. Там их было много. А вот на здании телецентра, где пришлось побывать не раз и не два, – не заметил ни одного.

Именно сухой треск взводимых курков все время и сопровождал историю, вычитанную мной в одной из конкурсных рукописей. Щелканье курков создавало для этой истории некую звуковую рамку, подобную звуковым раздвижным воротцам, через которые ходил я по мерзлому времени туда-сюда: то забегал вперед, то возвращался далеко назад.

Рукопись была слегка корявой, но правдивой, дышала неподдельной искренностью и скрытой, не выставляемой напоказ печалью. Диктовала эту историю своей внучке Анфиса Шарыпова, чьи предки жили здесь, на Чукотке, с незапамятных времен.

Говорить про всю рукопись не имеет смысла, да и неправильно это чужую рукопись воспроизводить в своей. Но один терзающий, не дающий покоя поворот той давней, конца сороковых годов истории, все-таки отмечу.

Было так: несколько чукчей, точнее, две дружившие между собой семьи, подняли бунт: позже его стали называть Березовским восстанием 1949 года.

Бунт поддержали соседи, знакомые и другие жители села Березово, расположенного на реке Великой.

Места эти – отдаленные и даже по северным меркам неприветливые. До села Старые Ваеги – больше семидесяти километров, до Анадыря – 275…

Бунтовали против несправедливого распределения охотничьих угодий, против утеснений со стороны чуточного, с ноготок царька, назначенного на голову добрых оленьих пастырей и принадлежавшего к другому, издавна нелюбимому чукотанцами северному народу. Ну и, конечно, против принуждения к колхозной жизни протестовали.

Словом, в этой истории было все то, к чему давно попривыкли, все было – по-советски. (Но, ясное дело, не только по-советски! А так, как это по отношению к гостеприимным и до горечи наивным северным народам часто случалось и в Канаде, и в Северо-Американских Штатах…)

Все, кроме одного: после провала Березовского восстания главы семейств, поднявшие бунт, застрелили всех своих домочадцев, включая детей, – а потом застрелились сами.

В это не сразу поверилось. Тут же пришли мысли о репрессивных органах, о фальсификации дела, о расстреле ни в чем не повинных детей.

Но, как удалось выяснить, ничего такого не было.

Я дважды и трижды переспросил у знающих людей:

– Детей расстреляли прибывшие войска?..

– Нет, родители, отцы их…

Стало не по себе. Вдруг почуялся во всем этом не скверный колхозный перегиб – северный вековой надлом! И еще почуялась странная, досадливая и в то же время – не знаю, уместно ли это слово, – утонченная, слегка капризная, очищенная от классовых и других «примесей» неприязнь к берущей в кольцо, опостылевшей жизни.

«Солнца им, что ли, недостает? – думал я. – Надлом этноса подкрался незаметно?»

Автор рукописи объяснить поступок глав двух семейств не могла, сосредоточилась на другом: на рассказах очевидцев, на веских деталях, иногда – на тягучих подробностях.

Не мог объяснить себе этого и я: ведь главам семейств грозило скорей всего поселение, а детям – тем не грозило ничего.

Притопывая ногами от холода, я как раз обо всем этом думал, как вдруг увидел скользящий по льду Анадырского лимана красный шар.

Шар двигался небыстро, но уверенно, при этом вокруг собственной оси не вращался: словно его прикрепили к доске.

Тут на квадратном «Хаммере» выехал на лед еще один рыбак, и я от красного шара взгляд оторвал.

В черной колымаге с мотором сидели двое. За рулем – женщина.

Однако первым из машины выбрался кряжистый мужичок: открыл багажник, выкинул на снег полутораметровый стальной бур. За буром вслед – широкую и высокую деревянную подставку.

Женщина осталась в машине, стала краситься-пудриться, а рыбак залез на подставку и начал полутораметровым буром проворачивать во льду лунку для ловли корюшки. Делал он это так серьезно, что я невольно залюбовался.

Вообще ловля корюшки вызывала здесь у всех сильное возбуждение, если не сказать лихорадку, как будто ловили стерлядь или волшебных золотых рыбок. Постепенно я и сам поддался общему возбуждению. И, несмотря на лютый холод, закидывал удочку снова и снова.

Корюшка как будто только моей лески и ждала. Одна, вторая, десятая, двадцатая! Изумрудно-золотистая, насквозь просвечивающая! Пахнущая зеленым, еще не вызревшим арбузом, – а для тех, кто не пробовал молодых арбузов – огурцом, она притягивала к себе, как ни одна другая рыба!

Я подносил корюшку к глазам и к носу, но цвет тут же пропадал, запах тоже, мороз брал свое.

Легкость добычи порождала хищнический, нездоровый азарт.

Да и корюшка словно умоляла рыбаков: ловите больше, ловите без конца! После вылова голова маленькой рыбки глядела ничуть не грустно, без оскала, даже с веселинкой. Не то что у тихоокеанского страшилища-бычка, которого и в руки брать не хотелось!

Вообще-то тихоокеанская зубастая корюшка и сама хищница, дай бог всякому. В мае здесь ее ловят больше чем надо и тогда сдают на муку.

Варварство, конечно. Но ведь и сама корюшка – искусный варвар! Она ловко и хищнически уничтожает – да что там! – поедом ест молодь тихоокеанского лосося: нерки, кеты, горбуши. Некоторые зовут здешнюю корюшку огуречником. Но, как объяснил знающий рыбак, огуречник – это японская малоротая корюшка. А та, которую мы ловили в Анадырском лимане, называется корюшкой зубастой тихоокеанской.

Ловили ее на маленькие блесны, собранные в ярусы по восемь-двенадцать блесен на каждом.

Я снова отложил удочку с пунцово-алой, хорошо различимой над снегами каплей поплавка.

Красный шар, между тем, приблизился.

Оказалась: это не шар, а маленькая, крепко и широко укутанная едва ли даже семилетняя девочка. Она была в красном комбинезончике, в светлом пуховом платке, поверх платка наброшен опять-таки красный капюшон. Комбинезончик перетянут по животу белым тонким поясом. За плечами у девочки виднелся увесистый бордовый рюкзак. Стало ясно: она самостоятельно пришла из города на рыбалку. А это почти пять километров, да еще в мороз!

Выбирая место для ловли, девочка остановилась. Тут ее и догнала мать: невысокая чукчанка, одетая в такой же новенький, пуховой, но только синий комбинезон, в руках она держала небольшой, меньше метра, стальной бур.

Я отвернулся, начал снова ловить.

Но через некоторое время любопытство пересилило. Бросив удочку, подошел поближе.

Мать со слезами в голосе о чем-то просила девочку. Та от матери отворачивалась. Рядом с ними в снегу лежали две рыбешки.

Я протянул девочке шоколадку, взятую, чтобы попить чаю в машине после рыбалки.

– Соко-а-атка, – сказала девочка.

– Это она привела меня сюда. Отец у нас… Ну, в общем, болеет. Раньше работал и тоже рыбачил. Она и просит: «Пойдем да пойдем на рыбалку, я научусь рыбу ловить, буду отца кормить корюшкой. Больно он корюшку любит…»

– Коюшка сладкий, скусный… – подтвердила девочка.

– Тебя как зовут?

– Катя. Но ей больше нравится – Кэня, Кэннэй. Это значит солнышко… А отца у нас Устин зовут, так она его Умкэй кличет. По-нашему – медведь. Причем медведь белый. У отца скоро день рождения. Она ему медвежий коготь подарить хочет. Говорит, полезный. Только Устин в коготь не верит. Как же! В университетах учился…

– А ты сама чего хочешь, Кэннэй?

– Коюшки и огууца…

– Мы много наловили, давайте я вам корюшки принесу.

– Она чужого не возьмет, сама хочет.

– Я наовью стойко, чтоб каждому по садкой коюшке! – топнула ножкой по насту девочка. – Каждый день по садкой, каждый день!

– Ей на следующий год в школу, а она песни протяжные воет и глупости говорит. В книгах только сказки по складам читает, сама научилась. А может, отец научил, они мне не говорят…

Сердито фыркнув, мать отвернулась: вроде как от мороза.

Рыбалка меж тем продолжалась. Вдруг сильней задул ветер, круче завернулась поземка.

Мы стали собираться назад, в Анадырь. Хотели подвезти мать с девочкой. Но женщина отказалась: «Вот еще! Больно надо».

Уже хлебнув из фляги водочки и весело покрикивая: «Мы и так полетим-покатимся! Кэня ж у меня шарик! А я птичка-Пычик! Пычик-птичка я…» – она стала совать в пакет мерзлую рыбу.

Мы все никак не могли уехать. Мой напарник, Василек, потряхивая белым, выбившимся из-под шерстяного подшлемника чубом и помаргивая веселыми глазами, старался поймать рыбы побольше.

Выглянуло из-за туч красноватое, с белой прожилкой солнце.

Корюшки было много. Каждая из рыб вылетала из лунки на снег неожиданно: семьдесят штук, восемьдесят, девяносто пять…

Горка выловленной рыбы, которую мы кидали на немыслимо чистый снег, росла.

Наконец стали выруливать в город. Было непросто: машина все время буксовала. Насилу выехали на укатанную дорогу. Василек и водитель продолжали о чем-то возбужденно переговариваться.

А мои мысли, наоборот, остыли и волочились за машиной, как та стихающая поземка: тише, слабей, совсем замирая…

Мысли я старался от себя гнать.

Но как только от мыслей освобождался – абсолютно безмысленно, всем корпусом, руками и чуть подмерзшими ступнями ног начинал понимать: главы тех двух чукотских семей, погибшие в конце сороковых, ухватывали жизнь верхним чутьем! И не заменяли это чутье мелкими соринками разума, налипающего на беспредметные, а стало быть, пустые слова.

Скорей всего, они поняли: чтобы дети их не выросли болезненно сломленными, духовно изувеченными, питающимися, как те падальщики, лишь ненавистью поражения – они должны уйти вместе со взрослыми.

Это было неожиданно, из границ привычной морали дерзко выплескивалось…

Потому-то на следующий день в торговом центре я так жадно и вскинулся, когда один из моих новых знакомых, косторез Федот, сказал:

– Что толку если ногами и спиной здоров, а душой – калека? Никакого толку, однако, не будет.

– Душа, сердце… Фигня все это! Всюду царствует один хрен моржовый, – перебил его пьяненький гидрогеолог.

Про хрен моржовый я слыхал тут уже не раз, говорили о нем с упоением и горячностью, но и с долей брезгливого презрения, а иногда – досадливого недовольства этим словосочетанием.

Хрен волновал и раздражал многих! Волновал – как признак судьбы, как возможность чего-то более сильного и великолепного, чем сам человек. А раздражал – как невозможность изменить то, что получено от природы…

Косторез Федот был из тех, кому россказни про хрен моржовый не нравились.

– Брось ты про хрен! Больше сказать нечего?

– Не байки ж про земляного кита травить? – бывший гидрогеолог внезапно разреготался до слез.

Стараясь угловатыми жестами очертить это самое чудище, которое предки северных народов звали земляной кит и которое было на самом деле мохнатым мамонтом, он приглашал смеяться меня и костореза.

– А вот про медвежий коготь, однако, не байки!..

Медвежий коготь острием вверх скользил по осеннему свежему насту, как по голубоватому кафелю.

Когда-то давно у охотника Ивана Омрына заболел сын. Его лихорадило и рвало, сознание то уходило, то возвращалось. А тут – ненастье: редкий для Чукотки ледяной дождь, вслед за ним низкие, ползущие едва ли не по земле, почти осязаемые кожей, рвано-телесные тучи.

Лечить пробовали всем: от шаманских выкриков до царской водки.

Наконец, крепыш Омрын решил применить последнее средство. Оно было небезопасным, иногда давало обратный результат.

Омрын вышел на крыльцо, постоял, потом неожиданно задрал руку с крупным, изогнутым медвежьим когтем кверху, трижды грубо царапнул им низкое небо, произнес старинные, плохо им понимаемые, но страшно волнующие слова. И тут же зажмурился. Боялся: вдруг ничего не случится, и он об этом сразу узнает, и тогда последняя надежда рассыплется прахом…

Так и простоял Омрын несколько минут со сплющенными веками.

Заболели от напряжения глазные яблоки, пошли перед глазами фиолетовые круги. Пальцы, судорожно сжимавшие медвежий коготь, разжались. У Ивана закружилась голова, и он упал на недавно выпавший осенний снег.

Когда очнулся, туч не было. Иван пошел в ярангу.

Сын сквозь сон улыбался. Варево, которое сготовил шаман, уже остыло, пар из яранги ушел.

Иван потрогал сына за виски. Сын на глазах оживал. Крепыш Омрын радостно крякнул, вышел из яранги за когтем, который уронил, падая…

Коготь скользил по насту и подпрыгивал как бешеный, как будто за ним гнались собаки или охотники!

Этот желтоватый, мчащийся над снегами коготь напоминал охотничий, слегка изогнутый нож молодой Луны, которую кто-то невидимый нес в прозрачной руке над равниной, над карликовыми кустами…

Невдалеке послышался рев медведя. Слева от яранги мелькнуло что-то огромное, коричневато-серое.

– Медведица… Бело-бурая!

Иван вспомнил рассказы о помесях бурых и белых медведей, отличавшихся поразительной понятливостью, почти человеческой находчивостью, громадными размерами.

Бело-бурая рвалась в ярангу, она становилась на задние лапы, вытягивала перед собой одну из лап передних и ревела, как раненая…

Омрын кинулся в ярангу за «тулкой». Но когда он снова высунул нос из яранги, бело-бурой с изрядной желтинкой медведицы видно уже не было.

Все вокруг успокоилось, бешеный коготь тоже исчез бесследно.

Поцеловав в холодный ствол свою «тулку» 1968 года выпуска, крепыш Омрын возвратился в ярангу…

Косторез сглотнул слюну, отвернулся. Он почувствовал: рассказу его не верят. А гидрогеолог – так тот готов был Федоту в лицо рассмеяться.

Чтобы снять неловкость, я спросил у гидрогеолога:

– Ты обещал про тундру и про маяк рассказать.

– Да ерунда это про маяк. Я тебе так скажу… – Он на минуту запнулся. – Так скажу… Все красоты, все истории заманчивые – самообман. А все разговоры про мораль – просто трусость. Сам в тундре убедился. Будешь жалеть собак – сам подохнешь, – развязал лысоватый гидролог, а потом снова завязал цветной шейный платок.

Мы стояли в закутке новенького торгового центра у стеклянного шкафчика с поделками из мамонтовой и моржовой кости.

– Мало ты в тундре, однако, бывал, – улыбнулся косторез. – А трусость… Ее у нас вообще нет, с детства она куда-то пропадает. Может, заботы ее съедают, может – собаки, если обронишь невзначай. Трусости нет, а вот тонкость в нас есть, только ее никто не замечет, тупостью считают…

– Чего-чего? – рассмеялся гидрогеолог. – Вон сколько анекдотов про чукчей!

– То – чукчи. А мы – чукотанцы. Скажу тебе, непонятливому, еще раз: тонкость и застенчивость в нас есть. Чего смотришь? Вбил себе в голову, что мы думать не умеем! Не только умеем, но и в логике кое-что смыслим. Я тоже в Питере университет кончал. Сейчас косторезам помогаю, а когда-то…

Федот махнул рукой.

Сладкая, легкая, едва ощутимая и с трудом передаваемая северная боль лучиками зажглась в его глазах.

Тут стало окончательно ясно: именно тонкость и непередаваемая чистота северного бытия не позволила тем чукотанцам из далеких 40-х жить дальше!

«Жить нужно чисто. И… Жить нужно начисто! Без нескончаемых черновиков и затяжных, никому не нужных набросков», – упрекнул я себя с горечью. Но тут же засомневался: чисто, смело… И все?»

Наверное, все…

Я купил два огромных медвежьих когтя: для себя и для отца девочки Кэннэй. Но найти ее не успел, оставил коготь у своих новых знакомых, попросив передать девочке…

При отлете из аэропорта Анадыря потолок новенького выхода к самолетам внезапно протек вязким дымом. Дым был искусственный, невкусный. Такой же искусственной и невкусной показалась ждущая впереди столичная жизнь.

Я вспоминал мыс Дионисия и сопку святого Ивана, возвышавшуюся над Беринговым заливом, вспоминал крупную росомаху и двух невеличких белых куропаток, взлетевших из-под ног в крохотном скверике сразу же за гостиницей, вспомнил секущую щеки пургу и собачью упряжку, мелькнувшую на берегу ледяного залива…

Но больше всего я думал про девочку Кэннэй.

Мысли про нее и про здешнюю жизнь были горько-сладкие.

Думалось: пусть тут не кучеряво живут, зато не утратили понимания; люди и дети их должны быть как те ледяные кристаллики – чистыми, честными. Конечно, и мы в столицах как-то проживем. А помогать нам в этом будет – хоть иногда, нечасто – необыкновенная чистота, хранящаяся, как загадка и тайна, на арктическом Севере…

«Время бежит в одну сторону, а собачьи упряжки – в другую.

Цивилизация тянет к истошному крику и сумасшедшим картинкам.

Традиционная культура дает силу духа и белизну невидимых полотен».

Так подумалось напоследок.

Солнца в тот день при отлете не было. А хотелось, чтоб оно было.

Я вздохнул и закрыл глаза. Стальные кристаллы прозы зазвенели в ушах.

И тут же перед мысленным взором заскользил по льду Анадырского лимана красный шар с узкой белой поперечной полоской.

Девочка по имени Кэннэй, Девочка Красный Шар!

Она и стала для меня в тот миг яшмовым чукотским солнцем.

Городок Плёс

Там, где Костромка стекается с Волгой, где, канув на глубину, ходят тайные и тихие вихри воды, невдалеке от величавого Ипатия стоит выстроенная для туристов и теперь полузаброшенная деревня. Сонные домки этого берендеева царства глядят на мир испуганно и непонимающе: зачем? Зачем строили, зачем бросали? Зачем выламываются чешуйки деревянные из крыш, соскакивают с петель резные двери, трескаются по ночам матицы и завитки обломанные болтаются?

В одном из таких домков нынешняя зима Митьку и угнездила.

Не топлено, не метено, голодно – зато не так боязно, не обрывается сердце от стуков и дальнего свиста.

Но вот зима прошла, к весне стало теплей, сытней. Сытней – а горше. И горечь эту хоть мажь по щекам, а хоть с хлебом ешь, – никуда она не девается!

Потому и живет Митька через силу. Не живет, доживает.

Полгода назад, по первой еще осени, обчистил он палатку. Теперь Митьке конец. Теперь – потому, что зимой у всех палаточников и так хлопот полон рот: то обогреву нет, то товар не по сезону. А весна время легкое, гулевое. Для Митьки же – пропащее. Это он знает отлично, и по временам ему страшно до рвоты, а по временам – ничего, терпимо.

«П… п… п… конец подкрался незаметно, – поплевывает перед собой и криво лыбится Митька. – И правильно, и верно, что конец. Своих «кидать», у своих тянуть – никак это не годится».

Митька чешет когда-то стриженную под нулевку, а теперь ровно и густо заросшую голову, трогает не в меру мясистый, замокший, прилепленный к плоской тарелочке лица нос, вздрагивает всем своим остреньким курячьим телом: телом какого-то восьмилетки, а не четырнадцатилетнего пацана, телом, которое он ненавидит и терпит только потому, что оно все-таки удивительно крепкое, жесткое… Митька встряхивается и все пытается вспомнить: за каким хреном полез он в палатку, где торговал его двоюродный брат Стас? Ну, пошел он туда, допустим, потому что и всегда в последнее время по ночам ходит, никогда не спит, разве только днем. Но грабить-то Стаса на кой?

Мысли разбегаются. После бессонной ночи Митька поклевывает носом.

«Ну, пришел, ну, набил барахлом и бутылками две сумки. Ну, так ведь кое-что и отдал же! Сам и принес. Правда, потом вытворил кое-что похуже: деньги стянул. У-у-у, ё-ё-о!.. Ну да чего теперь. Завывай не завывай, конец – один».

Можно бы сейчас, конечно, на автобус, на поезд – да хоть в ту же Москву. Деньги у Митьки есть. Денег ого-го сколько! Денег – от сладости ловко ложащегося на язык словца Митька жмурится, как тот кот – денег у него целая «котлета»! Но чтобы в поезд-автобус сесть, нужно на вокзал ехать, нужно переправляться из берендеевой деревни на другой берег, в Кострому, а там-то его как раз и ждут! Потому как давно приказано-приговорено: Митьку-Камыша поймать – и в речку Костромку! Знают гниды, как уесть.

Прошлым летом уже «купали» его. Но то до кражи и ради забавы только. Потом еле живого, одеревеневшего, покрытого сплошными бурыми пятнами, насилу отпоили сладко-соленым, тошнотворным, как моча, «Волжским» вином. Потому-то здесь, в туристической деревне ему жить и позволяют, думают: помрет Митька, не выдержит. Вода ведь, так его пугающая, прямо под задницей! Эхма! К доктору бы сейчас, к Семен Михеечу!

Доктор Митьке не раз говорил: «Вас, Димитрий, я за две недели вылечу. За полторы даже! Мне это, как вот руки вымыть. Но… время, время! Где его взять? Никакого времени мне на вас не отпущено. А то бы я с радостью…»

И руку к сердцу доктор прижимал, и «простите, простите Димитрий», говорил. А потом уходил скоренько за занавесочки и на ходу все руками встряхивал. Наверно, потому он руками тряс, что были они у него в каких-то ранках: маленьких, багровых, поднимавшихся над кожей, как крохотные вулканчики (такие вулканчики Митька в кино видел) с едва заметными воронками кратеров. Чудно́! Доктор, а руки не лечит. Наверно, на них тоже времени не хватало. Ну да теперь все равно. Нету доктора! Уехал в Тель-Авив. Тамошних, небось, лечит. Может, кого и вылечил уже. Может, и там уже весна! Эхма!

Митька зябко ежится и на минуту закрывает воспаленные – от непрестанного вглядыванья во все, на что можно глядеть – глаза.

Да, стало быть, весна! И вот: восседает здоровенный Семен Михеич на стуле, как на троне, и пьет рюмку, пьет другую, и воблу нюхает. А если жарко, то пиво, конечно, пьет. Но вобла с ним – обязательно! Не ходил доктор без воблы… Сидит, стало быть, доктор, рюмку пьет, Митьку, радуясь, вспоминает. Вокруг медсестры в прозрачных халатиках, каблучками: штып-штяк, штып-штяк! По стенам и на столах аппаратура классная, зелеными огоньками блымает и красными, про людей пришедших все как на духу выдает. А напротив Семен Михеича во всю стену окно. И в том окне Святая гора, про которую доктор Митьке рассказывал. Справная, обалденная гора! Лесочки под ней и огороды произрастают, живность всякая разная: индоутки, ишачки, верблюжата, – бегают, орут сладко… И Семен Михеич на живность на ту ласково глядит, хрустко вобле голову обламывает, зубами в хребет ей вонзается. А потом, посолонив язык и душу, хрипло так, но и весело поет:

Гроб везут, колеса тук-тук-тук,

Конь головку клонит,

Молодая да та девчоночка,

Жульмана́ хоронит…

Тут Митька раздергивает веки и рычит, и бьет себя по голове, и гонит неуместные картины куда подальше…

Но если правду сказать, за зиму, пока Митька ждал кончины, в башке у него еще и не такая канитель поднималась: голоса гомонили разные, незнакомые песни выкрикивались, звери-люди черт-те какие, откинув крышечку на затылке, прямо в голову заглядывали. Митька веки склеит – одна темень, ничего не видно. Откроет глаза – то доктор со свиными копытцами из мешка вывалится, то Стас без ушей. Стасу-то Митька и впрямь ухо надкусил сильно, о чем теперь кажен Божий день жалеет. Но другие-то, которые выскакивают, – они-то при чем?.. Выходит, ежели даже не утопят Митьку в Костромке братья-палаточники, дорога ему все равно одна: в дурку!

«А мож, оно в дурке и не так страшно? Мож, очухаюсь там? Доктора отучат воды бояться, засыпать по ночам помогут?..»

Раньше Митька ночами спал крепко. Еще два года назад спал себе, как байбачок в норе, и сны видел желанные. Больше всего нравился ему сон про дядьку Григория, что живет в сладком и солнечном городке Плесе. Был, был когда-то Митька в Плесе, мальцом еще, с матерью! Но потом мать умерла в Солигаличе. Поехала туда и умерла чего-то. А в Плес Митька больше никогда не ездил. Но сон про Плес ему все равно снился.

Снилось, подъезжает он на «ракете» к Плесу, а окрест – невыносимое золотое переливанье. Что вокруг творится! Весь правый берег Волги, вся гора, на которую круто взбегает городок Плес, звенит-вызванивает. И видно вокруг каждую мурашку, каждую собаку или кошку, да при том еще и слышно, как змеи с ужами в речном золоте плещутся, как рыбы на глубине электричеством позванивают. А самой реки с Плесовой горы почти не видать!..

Давно хотел Митька к дядьке Григорию уехать. Дядька ему и письмо написал: звуковое! Упрашивал приехать (его, а не другого своего племянника Стаса!). И даже лично приезжал за Митькой два раза: сам маленький, а такой решительный, что казалось – здоровяк. Но не успел тогда Митька в Плес уехать. А потом тяжело ему стало по воде плавать, подкрепляться все время надо было: или «Волжским» под завязочку набираться, или еще какой дрянью…

Душит Митьку, изматывает его и морочит серенькая пустая весна!

Бегает он раз в день за Ипатьевский монастырь в слободку, в магазин. И все, и назад, в игрушечную избу! И когда бежит он, то на реку старается не смотреть, но все ж разок-другой и взглянет: нет ли где закадык-приятелей? Взглянет, а потом уж и оторваться не может: словно приклеится глазами к камышу и ржаво-серому снегу. На Волге у города камыш не растет. А здесь, по берегам Костромки, остался: жмется островками, пониже Ипатия.

Митька у камыша воды не так боится, и прошлым летом, пока другие купались, все время в зарослях отсиживался. За то и дали ему новое прозвище: Митька-Камыш. А раньше Чижом звали. Сейчас, по весне, Митька уже три раза ходил в камыши, привыкал. Очень ему хочется «вальнуть» из этих мест! Уже решил: чуть еще попривыкнет, а там попробует рано утром прошмыгнуть на речной трамвай, из трамвая – в город и до речпорта, и в Плес! Утром Стас и все его зверюги спят. А может, Стас по утрам ухо лечит… Ну, а чтобы окончательно решиться – таблетки есть. Одна, другая, – и все, и готово!

Таблетки эти Митьке доктор Семен Михеич дал. Упаковочка небольшая, но приманчивая. Митька эти таблетки на крайний случай берег. Теперь такой случай настал…

День уже раскочегарился как надо. Прошлепал от ипатьевской пристани на Кострому первый речной трамвай…

Тут-то Митька и выхватывает из-под лежалого войлока упаковку с таблетками. Хватит ждать! Он рвет зубами серебряную обертку и, зажмурясь, глотает две из них. Потом, чуть повременив, начинает глотать таблетки одну за одной, почти всю пачку. Глотать – приятно: таблетки маленькие, слегка выпуклые, бледно-сиреневые, с кислинкой.

Теперь немного обождать – и на пристань! Митька вскакивает, затем снова садится ждать. Ждет, может, десять, а может, и все сорок минут, но потом, плюнув на ожидание, вываливается из избы на улицу. На нем короткий плащик, на голове синяя кепочка с надписью «Речфлот», в руках, кроме зажатой в кулак упаковки от лекарств, ничего нет. Митька подымает голову, и город с другого берега Костромки резко перепрыгивает к нему: свирепо-красный, с домами, полными томящего жара и дурманящего угарного газа. Дома́ в городе начинают пылать, как угли. Пылают, а не сгорают! Со стен высоченных (взглядом не враз оббежишь) кто-то сыплет черным пеплом, еще какой-то острой трухой. И солнце через эти дома видно, а людей не видно совсем. Нет их больше на белом свете! Ходят вместо людей узкие и пузатые бутылки с этикетками: этикетки черно-радужные, слегка страшноватые. Тут и сама, широкая при впадении в Волгу, река Костромка мигом превращается в тонко вьющуюся ленточку, становится видно ее дно. На дне клубки змей извиваются, еще что-то мелко-гаденькое мелькает…

Митька видит, как легким дымком испаряется вода. Видит: можно по водяному пару быстрехонько перескочить в город. Но тут же соображает: речка-то никуда деться не может.

«Дурь, – вдруг понимает Митька. – Нар-р-ркота!» – гремит он смеховым громом. Так гремит, что падают позади и сбоку от него деревья, опрокидываются набок берендеевы домки. «Дурь лекарственную Семен Михеич дал! Ай, доктор, ай, Михеич!»

За спиной Митькиной продолжают падать деревья, разбиваются в щепу игрушечные избы, и старый дурак Берендей, поднимаясь из болота, нестрашно грозит Митьке кривым громадным пальцем, с крупно шевелящейся под ногтем землей. Погрозив, Берендей кричит голосом дядьки Григория:

– Плес! Плес!

И тут же, вслед за криком, ударяет Митьку по ушам дядькина расстроенная мандола и стальным своим высоким звуком рассекает Митькины нервы надвое. А уж под конец вырастает за его спиной громадный, вдвое выше Ипатия, Стас, дышит в спину и по-цыгански орет:

– Лавэ нонэ!? – Плиц-плец. – Лавэ нонэ!? Денег нету? Нет?

Не понимая, как это он спиной видит Стаса, Митька тут же от Ипатия отлепляется, срывается с места, бежит к реке Костромке. А ее – хоть и стала она теперь узенькой – никак не перейдешь! Не может добраться Митька до городской, на другом берегу пристани.

Но постепенно воды становится больше, больше. Правда, теперь она Митьку ничуть не пугает. Он подходит к воде, он идет по ней! Не так чтобы совсем поверх, а чуть-чуть прибредая.

И приближается к нему городок Плес, шлепаются вниз вставшие было на хвосты змеи, рыбы, головастики даже. Они шипят и посвистывают: «Плес-плес-плес, плес-плес-плес». И сияет Митьке снизу, со дна дикое подводное солнце, теперь лиловое, а не золотое, и холодная весенняя вода уже не обжигает, – тихо лижет щиколотки, но до колен никак не доходит. И опять, то ли дядька Григорий, то ли кто-то другой, но уже тише, тише орет: «Это городок Плес, Димитрий! Это – Плес! Плес!»

И теперь одно только это слово добегает до Митьки ласковым круглым звуком. Слово это – как сама жизнь: близко, а не достанешь. Разве только удастся дойти до него, шлепая ботинками по воде. Дойти, как ходили, а, может, и теперь еще ходят одни святые: не опускаясь на дно, легче и лучше, чем во сне!

Гул земли

(Бобровый остров)

Хруст коры, треск лопнувшей льдины, ярко-пламенный разрыв серенького зимнего неба над Южным портом. И опять рыхлый, падающий крупными хлопьями снег: ки́жа.

Правдивые истории не бывают слишком связными. Прилипчивая, как смола, несвойственная реальной жизни «связность», вызывает тошноту и озноб, заставляет судорожно хватать ртом зимний кочковатый воздух.

Вот и только что выведенные на бумаге, начальные фразы этого рассказа: они не имеют тесной привязки к середине или концу – пришли ниоткуда, уйдут бог знает куда.

А начало, скорей всего, будет таким…

Доводилось вам зимой, по льду, чуть шаркая грубыми подошвами, перебираться на Бобровый остров? Сделать это несложно, нужно лишь обуть сапоги и на всякий случай взять в руки длинную палку: вдруг полынья?

Остров появился недавно, ему нет еще и ста лет. Возник он посреди озера Кривая Баба, которое позже слилось с Нагатинской заводью. Новая эта земля поднялась наверх из-за падения уровня воды в Москве-реке, потом ее досыпали щебнем, загатили хворостом и красной глиной, и теперь, наискосок от Южного порта, не россыпь озер-болот, а вполне себе чистый и ухоженный изгиб Москвы-реки.

Зимой на острове – никого. Тишина оглушает. Отряхиваясь от нежданной тишины, замечаешь бобровый, осенний еще погрыз, да легкую путаницу следов: вороньих, заячьих.

Походив по острову, уже собираешься восвояси, как вдруг неясный звук: в ушах начинает разрастаться далекий плотный гул!

Вложив по очереди пальцы в уши, трясешь руками, головой…

Гул не прекращается. Наоборот: что-то поверх него в Южном порту дико лязгает, а потом с треском разрывается.

Галдят поднявшиеся в небо воро́ны…

Чтобы избавиться от неожиданных звуков, начинаешь про себя и вслух бормотать первые пришедшие на ум слова. Замолкаешь – и становится ясно: гула больше нет.

Растерянно оббежав взглядом московское раздолье: Нагатинскую пойму, Перервинские острова, едва различимую сквозь зимний туман церковь Вознесения в Коломенском, – опять утыкаешься глазами в островные кусты, деревья.

Зимний остров благостен, тих. Звуки, доносимые из отдалившейся внезапно Москвы, тоже стали ненавязчивыми, ласкающими.

Тут под ногами что-то сладко лопается – как банка с замерзшим компотом на балконе – и опять струится, а потом устанавливается в ушах слитным, хорошо ощутимым звуковым столпом низкий подземный гул.

По своим же следам, по льду, чуть припорошенному снегом, спешишь назад.

Зима сменяется весной, снежный Бобровый остров – прогретой комнатой.

В комнату вложено слово. Какое – неясно. Ясно одно: главное в комнате – не вещи, главное – объем и вес этого немого слова.

За комнатой – улица. В нее вложено уже несколько слов. Слова постепенно яснеют, приобретают контуры, цвет. Слова эти вот какие: серо-аспидная «длина»; изумрудная «высота»; беловато-прозрачный «шум»; синенькая «скорость»…

Высота нашей улицы определяется не домами – деревьями. Высота – тридцать пять метров. Эту высоту определили своими верхушками березы и осокори. А шума улицы не слышно потому, что от него отвлекает все тот же далекий, низкий гул…

Вдруг – три-четыре голоса сразу.

«Ну, вы же, конечно же, знаете: существует такое явление – гул земли. Вы меня, слышите, меня понимаете? Нам, людям, всегда нужен сильный импульс, толчок. Гул земли такой толчок и дает. Выбирайтесь-ка на природу, там как раз и услышите».

«Все это пустые слова. Вам бы подлечиться как следует. Гул в ушах от высокого давления».

«У вас, у самого, с головой все в порядке?»

«А у вас?»

«Меня голова пока не подводила. Уши – да. Глаза – да. Голова – нет».

Дни идут, даже скачут вприпрыжку. Вмиг подоспело лето. Стало ясно: надо еще раз побывать на Бобровом…

Западную оконечность острова густо залепил туман. Поднимается ветерок, он закручивает туман медлительным и бесшумным винтом. Ленты тумана нехотя завиваются кверху, к туману начинает вязаться подтекстовка. Тут же, на случайной рекламке, пишутся разрозненные слова, и сразу клочьями летят в воду. Но стержневое слово, оно накалывается на руке синим «шариком».

Писать на руке – сладкая и невыводимая школьная привычка. И место для этого есть превосходное! Сухожилие между большим и указательным пальцем. В школе удавалось на этом пространстве уместить две-три формулы, иногда – придаточное предложение. Но теперь на кисти левой руки, между костяшкой пальца указательного и нижним суставом пальца большого – поместилось лишь одно сдвоенное слово: «гул-остров».

Слово, наколотое на руке, саднит и печет, но смотреть на него приятно. Да и сама нелепая попытка что-то на ходу записать не огорчает, – веселит.

Теперь остается на остров переправиться. Самое удобное место – трактир на берегу. Однако в трактире сандень. Так, во всяком случае, значится на табличке, приколоченной над деревянными воротами, ведущими в просторный трактирный двор.

Толкнув калитку, входишь.

Квелый официант в безрукавке. Косо нацепленная бабочка в горошек. Тянет-гундосит: «Санитарный де-ень, посторонним нельз-я-а»! Потом спохватывается:

– Вообще-то на острове сейчас – конкрет-шоу. Так что, если желаете… Там и перекусить можно. Вам с собой заверну-уть или попозже прислать?

Никогда не знал, но от трактира к острову – наверное, для вытрезвления хлебнувших через край посетителей, – снует туда-обратно лодочка…

Летний остров совсем не похож на остров зимний. Бобровых погрызов стало больше, птицы – не одни надоевшие воро́ны: самые разнообразные. В траве изгибисто мелькнул хорек, а может, это была ласка.

Лодка ушла, ты не спеша осмотрелся.

Внезапно за деревьями – человек: синий форменный китель, рваные бермуды, высоко и осторожно, как в замедленном кино, поднимает ноги. На ногах ласты.

Мимовольно оглядываешься. На острове, ясен пень, ни полиции, ни другой охранной власти. Табличек «Кабель» или «Продуктопровод» тоже не видно. Даже вездесущие рекламные щиты с геморроидальным подтекстом – «Проктор энд Гэмбл», и те глаза не мозолят. Зато неожиданно между ольхой и молоденькой сосенкой – табличка:

«Территория мысли»

Слова выведены на куске березовой коры. Краска яркая, оранжевая, буквы – фигуристые. Правда, непонятно: табличка должна прибывших на остров приманивать или, наоборот, отгонять?

Снова человек в кителе и в ластах. Теперь появился со стороны Марьино. Ласты при ходьбе издают чмокающий звук, квакают, как резиновая лягушка.

– Неужто плавать здесь будете?

– Просто везде колючки, а тапочки продрались к чертям свинячьим, вот и приходится ходить в ластах.

– Эпоха дуралеев в маскарадных костюмах и совковых дворников давно сгинула…

– Значит, эпоха российских дворников наступает! Хотя… Не все так просто. Вы вот, наверное, на китель мой смотрите и думаете: вот что нынешняя власть с человеком сотворила, куда его запроторила! Да, власть. Но не наша, российская. Власть слова меня сюда загнала и за глотку держит…

– Это какое ж такое слово человека на остров загнать может?

– Ю-ри-ди-чес-ко-е…

Человек в кителе и ластах легонечко поправляет прическу. Она у него странная: лоб и темечко недавно острижены наголо, а вот за ушами клоки мягких, каштановых, почти женских волос…

Воздух густеет, и хотя на небе всего два-три облачка, становится душно, как перед грозой. Текст, который до этой минуты безостановочно верстался внутри – начинает трещать по швам, рассыпаться. Поток слов уже не ощущается как неизбежность, как намертво врезанная в ладонь линия бытия.

Оборвав разговор на полуслове, спешишь к берегу.

– Эй, погодите! Послушайте, чего скажу… Я бывший военюрист. А мечтал быть прокурором, эдаким, знаете, непоколебимым утесом. Вроде шотландского юстициария. В сущности, – зачем врать? Именно старшим юстициарием я всегда и мечтал стать. Но только нет у нас таких должностей. И потом: не из-за должности я здесь…

Ты уже на берегу́. Лодки нет. Правда, квелый официант уверял: если помахать чем-то белым, назад переправят без задержки.

Ты снимаешь светлую безрукавку, долго и зло ею машешь…

Старший юстициарий тоже причапал к берегу, стоит за спиной.

– Не уезжайте так сразу. Дело есть.

С недоумением оборачиваешься.

– Я хотел сказать… В общем, юстициарием я, конечно, не стал…

– Что так? Не получилось спектакли про древних норманнов до пенсии разыгрывать?

– Хорош вам издеваться. Должность у меня, кстати, была нужная, к тому же опасная: юристов в армии не слишком любят.

Он вынул плавательные очки и, утвердив их на темечке, поочередно постукал по пластмассовым стеклам ногтем среднего пальца.

– …загнали меня сюда, на остров, не военные расхитители и не армейские задираки.

– А тогда, кто ж?

– Язык наш русский сюда загнал. Конечно, не весь язык, а только часть его. В общем, дикий наш «юръяз», смешанный с блатной феней, сюда меня запроторил! Все эти «осу́жденные», «терпилы» и прочие слова-персонажи. Для меня каждое слово не просто свист и шум: я его в образах вижу! Из-за такой ясной вообразимости слов что-то непонятное «юръяз» с моим нутром и сотворил! Сочетание заскорузло-корявого языка с землей, по которой ступаешь, с воздухом, которым дышишь, так сдавило – моченьки нет… Захотелось всех этих «осу́жденных», все «возбу́жденные» дела, все попытки «выбить чистуху», надеть «броник», вызывать «гиббона», посадить его в «канде́й», отвезти для опознания в «ГлавДурь», поставить там на лист «колотуху», поймать «окуня», чалиться с ним рядом на шконке, считая дни до той минуты, когда освободит «зеленый прокурор»!.. Так вот: захотелось все эти слова зарыть глубоко в землю. Чтобы они здесь, на острове, дохлой рыбой перегнили, стали хоть чем-то полезным.

– «Гиббон» – этот сотрудник ГИБДД?

– Ну.

– А «кандей»?

– Теплое местечко для заключенных в спецавтомобиле. «Колотуха» – печать. «Окунь» – тупой подследственный… «Зеленый прокурор» – побег из мест заключения летом. «Белый прокурор» – побег зимой… В общем, устал я от «юръяза» и от взяток, вышел в отставку и назначил себя старшим юстициарием!

– Вон оно как…

– Вы, я вижу, про «кандей» и «гиббонов» ни черта не поняли. А некоторые слова, между прочим, впрямую влияют на человеческие органы! Понимаете? Дырявят их и насквозь проедают, грызут эти органы и прогрызают до дыр!

– Бросьте преувеличивать…

– Да поймите вы! Дрянные слова – программируют болезни тела! Есть такие слова, есть. К примеру: «Жизнь, хоть удавись»! Или: «Провались оно все пропадом»!.. Или: «Урою тебя, мразь». Эти и подобные им слова сперва нас инфицируют, а потом убивают! Их нужно истреблять, как сифилис, как СПИД! Вот я дрянные слова здесь, на острове, и уничтожаю, обезвреживаю, как мины. И должность моя, если ее обозначать полностью, теперь зовется так: «старший юстициарий по надзору за искоренением дрянных слов…».

Он на минуту смолк.

– Вы только больным на всю голову меня не считайте, – опять со страстью заговорил человек в ластах, – каждый должен служить своей должности верней, чем обществу, преданней, чем государству! Но военюрист – это не для меня. Вот и возомнил: стану юстициарием! И быстро должность воображаемая ко мне приросла. Странная она, конечно… Но служу я этой должности честно и преданно! И это, понятно, не всем нравится.

– Юстициарий в кителе и драных бермудах… И впрямь, не все оценят. Ну, хорошо, сейчас лето, а зимой? Зимовать, что ли, здесь будете?

– Зачем? У меня дача есть. Там с новой должностью и со всем, что к ней прилагается, разбираться буду…

– А здесь, значит, только перед самим собой театральничаете, на власть и на военных киваете, а сами от жизни спрятались, червями и рыбами руководите?

– Правильно мыслите, но не совсем… Тут ко мне недавно отец Дионисий, из соседнего храма, на лодке приезжал. По просьбе моих же родных – убеждал смириться.

– Не убедил?

– Рассказал я отцу Дионисию одну историю, по поводу «верки» с легендой, так он быстренько – на весла и был таков. Только брызги над кормой засверкали!

– «Верка» – это вербовка?

– Ну.

– Что за история такая?

– Про игровые автоматы.

– Помогали прокурорам крышевать игорные залы в военных городках?

– Шутку оценил. Только здесь – пальцем в небо. Просто в свободное время игру исследовал. А для исследований – трех шпанюков в автоматы засадил. Один из них, правда, чуть не задохся, но дело свое и он, и двое других сделали. Кое-что новое про механику выигрышей внутри автоматов высмотрели. Заодно и систему отладили, так что внакладе не остались…

Туман, вроде рассеявшийся, возвратился, лег плотней.

Мысли твои тоже затуманились. Юстициарий это сразу почувствовал:

– Ладно. Идемте поближе к шалашу. Покажу вам отлаженный автомат. Я и здесь исследований не прекращаю.

– И тут есть кого в автомат запихнуть?

– Сейчас не надо запихивать. По другому руслу исследования пошли. Я ведь теперь – городской островитянин, новую островную философию в игре ищу!

В глубине острова мерцают огоньки, курятся крохотные зеленые смерчи, еле слышно щелкают рычажки, сыплются мелкими порциями монеты. Автомат чистенький, новенький, поигрывает лампочками и прямо-таки сияет от счастья…

– Откуда на Бобровом электричество?

– Так еще в конце 60-х из Южного порта провели, до сих пор пашет. Но я круглые сутки не жгу, энергию сберегаю!..

От попыток совместить свой внутренний текст с восклицаниями военюриста темнеет в глазах, сохнут губы, возобновляется гул в ушах. Нить разговора теряется, ты стоишь дурак дураком…

От гула и остолбенения избавляют не мысли, не туман, избавляет – имя-фамилия. Старшему юстициарию, видно, надоели автоматы, и он перекинулся на другое.

– …понимаете? Вратарь, и при том – Антипа! Здо́рово это сочетание меня тогда по ушам резануло. А он еще шутил: «Я, типа, Вратарь, я, типа, Антипа»! Но по порядку. Послали меня в командировку на Кольский полуостров по одному неприятному делу. С досадой им занимался. А потом Антипу Вратаря встретил. И все стало другим! Он – бывший подводник. Всю жизнь на Севере, – а лицо темное: то ли от загара, то ли – печеночник. По службе никаких косяков за ним – это я узнал позже – не числилось… Ладно, айда в шалаш, там поболтаем.

Перед шалашом табличка:

«Осторожно! Zluken собакен und zluken сукен».

В шалаше, на распялке – еще один синенький, без пылинки, военно-прокурорский мундир.

– Два года назад заказал, а носить не пришлось, – низкорослый юстициарий быстро, по-собачьи почесал носом под мышками. При этом лицо его, скуластое, подростковое, с каштановыми бровями и такими же ресницами, стало внезапно плаксивым.

– А сюда мундир зачем приволокли? Ужей пугать?

– Ужей тут нет. Одни бобры. А вы… Как же не понимаете? Без мундира – нет закона. Тут безлюдье, но и тут закон нужен. Где мундир – там и закон! При этом мундир – все тот же актерский костюм. В каком костюме на сцену выйдешь – такую роль в жизни и сыграешь. Но я не про мундир – про Антипу Вратаря доскажу лучше…

Место это на Коле, близ Мончегорска, военный юрист приметил сразу. Вышел за город продышаться, а место – тут как тут! Среди остро ранящих камней, одно такое и было. Вокруг обожженные ветром скалы, ледяные остовы сгоревших деревьев, а в расчищенном месте, близ пещеры – тепло, затишно.

В пещере ночник на диодах. В мертвенном свете ночника – человек.

Военюрист человек подмосковный. Моряк – человек Севера. Что между ними общего? Да, в общем, ничего. Только неуемное желание, рассказать свой мир другому. Только неусыпная воля: через простенькую историю сотворить собственную вселенную воды, камней…

Подводник говорил первым.

Обрисовал жизнь с нескольких сторон, рассказал про начинающийся в этих местах хребет под названием Волчьи тундры и про мертвую техногенную пустошь, близ Мончегорска раскинувшуюся: с голыми коленками ив, с кривыми обрубками сосен. Еще – про бурых медведей, повадившихся грабить продуктовые палатки, густо натыканные по краям города.

Но вскоре моряк заговорил об ином.

Побежали картинки, поплыло их звуковое сопровождение.

Вот проводят подводную лодку через узкий Кольский залив, – звук бурлящей воды, прощальная сирена. Потом сразу звон и свист, здесь, на Коле, в незапамятные времена прорубленного тоннеля, который, по словам Антипы, вел не куда-нибудь: в саму Гиперборею.

Ледяная речь, надорванное серьгой крылышко ноздри, скорбное печеночное лицо моряка, и где-то глубоко внизу, сказочно цветущая Гиперборея! Все это было трудно увязать, осмыслить…

Время от времени Антипа покалывал крылышко ноздри острым черным ногтем. Это наводило юстициария на размышления. Однако сильней всего его притянули не корабли, даже не Гиперборея. Затаив дыхание, слушал военюрист про другое:

– Мы под водой разные состояния переживали, – Антипа улыбнулся, перестал покалывать ногтем воспаленную ноздрю, – главное дело жизни у нас по ночам было: «не спугнуть глубину!» Где ни живет мужик, где ни плавает, а к сорока годам становится ему тяжко, муторно… Так и я. Устав стеречь чужие корабли, сдав вахту, просто ждал, когда тишина мира и подводная глубина уравновесят друг друга и покажется вход в жизнь иную. Правда, больше всего страшился, но и жаждал услышать – гул земли! Легкий, вмиг преодолевающий толщи вод, перекрывающий шум моторов. Гул этот был бессловесным, но что-то определенно сообщал. Потом стало ясно: гул земли – постоянно обновляемое высказывание глубин о том, что у нас тут на поверхности, блин, происходит! Причем гул нес мысли и образы не то чтобы непривычные. А… как бы это сказать? Полустертые, отринутые, из сознания всегда вытравлявшиеся. Только не дослушал я гул. Списали меня с флота…

Пресытившись к сорока годам жизнью, в линялой морской робе, с початой бутылкой пива «Holsten» в руках, стоял Антипа на скале, на мысе Великом, у накрепко запертых ворот подводной Гипербореи.

Далеко внизу, заостренными щепками, плыли корабли, буксиры. Видел их Антипа еле-еле: он стерег гул, стерег время. За спиной его простирались не технологические пустоши – простиралась Новая Арктида. И вокруг этой новой страны, возникшей как продолжение чудесной Гипербореи, раскинулась не обожженная ветрами тундра – сияли красками невысокие охристые рощи, надежно защищавшие от ножевого ветра.

В глубине рощ раскинулись скатерти нескончаемых пиров. Не моряцкие дикие пьянки – сладкие всплески не долетающих до земли винных струй звучали и длились в этих рощах!

Труд в охристых рощах тоже был как пир: радостно велся и горячо. Жизнь не угнетала, не калечила, – продолжалась до полного пресыщения! И обрывалась только по неотступному желанию кого-то из пирующих.

Антипа видел: время от времени некоторые из жителей Арктиды весело и ловко, не снимая золотых, тесно облегающих тело одежд, кидаются со скал в ледяное море. При этом было ясно: тела кидающихся – безвесные, вылегченные – никакого шума и плеска не производят…

В подводной части Гипербореи-Арктиды тоже продолжались работные пиры. Они были медлительны, как и любые движения под водой: событий – не торопили, душевные состояния – замедляли.

И только один человек в драной морской робе, в перевернутой лентами вперед бескозырке, суматошничал и махал руками на пиру.

Антипа сразу узнал пропавшего три года назад кока Мальцева: жадный до еды-питья, но притом и диковато-тоскливый кок был ему и тогда, и сейчас неприятен.

Тут захотелось Антипе не только стражем незримого быть, – захотелось кинуться радостно в кольский ледяной кипяток.

Он сделал одно движение, другое. Однако скала не отпускала, словно прирос к ней Вратарь. Тело было тяжелым, неповоротливым. Здесь Антипа сообразил: если не вылегчится тело, не осветлятся до прозрачности синеватой мысли – попадет он не в Гиперборею, пойдет топором на дно!

– Рано, не готов еще, блин горелый, гул земли понять, неплотность тела ощутить!

С болью и скрежетом зубовным повернул Антипа назад.

А вскоре нашел в ледяной тундре пещеру, стал проводить в ней дни, проводить вечера. К ночи же, чтобы не околеть от холода, на попутках возвращался в небольшой, навсегда его притянувший город.

С той поры жизнь Антипы приобрела новый смысл. О чем он военюристу и сказал:

– Хочу дать свое толкование Новой Арктиде, хочу сообщить имя подводному гулу. Хочу раскодировать те слова, что Великий Гул произносит…

– …говорил моряк и про другое, – старший юстициарий по очереди промокнул рукавом кителя пушок над ушами, – только позабыл я. Хотел, конечно, моряку помочь. Без жилья он остался. Отсудила жена квартиру. Но не стал связываться, угреб оттуда. Виноват, ясен перец… Но это потому, что сам стал слышать треклятый этот гул. Вытряхните его из меня! – кинулся он вдруг к тебе, однако споткнулся, упал, но даже лежа, продолжал орать: – Не в силах я больше выносить его!..

Тут военюрист неожиданно успокоился, сел, потрогал зашибленный локоть, потер правый висок.

– Инсульта у вас не было?

– Бросьте вы ерундить! Инсульт, физкульт, совет, привет… Говорил, кстати, Антипа и про то, что лучше подохнуть, чем променять гул молчания на слова никчемной жизни… А я вот не стану подыхать, гул на слова менять не стану! – внезапно осерчал он. – Лучше на бабу его променяю!

– Прямо сологубовщина какая-то.

– Да что там гул! – не слушая возражений, продолжал орать военюрист. – Антипа научил меня мысли с поверхности воды считывать! Вынимать их из водной, сверх информационной глубины!

– Тогда рыбы из нас самые умные.

– Не рыбы, а подводные растения! Вы сквозь воду на растения на подводные смотрели? Вот где движение мысли! Тихо клонятся вбок – говорят о смерти. Сладко выравниваются – говорят о вечной жизни. Там, под водой, территория мысли!

– От химической отравы ваши растения вниз клонятся. А вода, она…

Ты осекся, потому что вдруг вспомнил: вода и впрямь говорит! Не бормочет, не напевает дурацкие «песни ручьев», а ясно и внятно сообщает, приказывает!

Ты вспоминал воду детства и воду юности, теперешнюю воду и воду позавчерашнюю. Ты кричал на юстициария и упрекал его в безмозглой сологубовщине, а он прыгал вокруг тебя, как дичара, корчил уморительные рожи. Но внутри себя ты тоже кривлялся и буйно радовался: поверхностная мысль, занятая пустой перепалкой, отлипла, наконец, от главного, перестала портить то, что скрывалось в глубинах ума, чувств.

Военюрист напор чужих мыслей ощутил, из шалаша стремглав рванул.

Ты – за ним.

Тут из-за деревьев выдвинулась и встала, избочась, креолка в пуху и перьях.

Перья у нее были в волосах, птичий пух цеплялся за причинное место. Другой одежды кроме пуха и перьев на креолке не было. Только на голове маленькая, едва ли не детская, прокурорская фуражка. И хотя на острове было жарко и не иметь на себе одежды было делом вполне понятным, ты не сдержался, в голос заржал:

– Так это все из-за бабы? Вы тут бабу в шалаше по-всякому имеете, а снаружи для нас, бестолочей, мозглявую философию разводите?

– Именно так! Женщина во время соитий как раз и оттеняет главные мысли, не дает им погибнуть.

– А как же подводные лодки, где женщин нет, а мысли есть?

– Так там только про женщин и думают, мне это Антипа сразу сказал. Женщины, их телесные формы – повторяют формы и назначение мира: приятно колыхаясь, исторгать из себя рождение и смерть. Кстати, когда подводники выходят на сушу, они уже про другое думают. Пьют без продыху, продуваются в карты, чтобы закрыть от себя глубины жизни. Словом, – cjkjue, jdobyf!

– Что за идиотские слова вы опять выдумываете?

– Не обращайте внимания. Просто раскладка в моем внутреннем компьютере поменялась. Так теперь в моем мозгу ваше словцо «сологубовщина» читается. Скажите свое полное имя, – юстициарий молитвенно сложил руки, – и я у вас в голове тоже поменяю раскладку, поменяю шрифты, поменяю саму жизнь!

– Пшел вон, дурак! В зад себе изменения эти засунь!

– Да вы… вы просто тряпка.

Ты схватил юстициария за грудки, но сразу и отпустил, потому что увидел: сквозь листву продолжает выгибать бока тонкокожая креолка.

– Ладно, – неожиданно рассмеялся островитянин, – не серчайте. И про раскладку забудьте. Шрифты и раскладки в голове – для среднего ума. Важно другое: я бужу в себе азарт, но азартным не становлюсь. Азарт мне для мыслей нужен. Чувственная мысль – сильней мысли обычной. Эмоциональный ум – плодотворней, чем просто ум. Когда во мне чувственной мысли нет – я тот же автомат с лампочками! Обесточиваюсь, мигаю, перестаю себе мелкой монетой выигрыши выдавать. Но в схемах, что внутри меня, уже произошли разительные перемены. Скоро я начну выдавать не выигрыши, – проигрыши! Смертную казнь через повешение – не желаете? – стал опять свирепеть он, – а насчет четвертования как? Все равно людей что ни день расчленяют. А казнь – это вам не расчлененка, это закон!

– Что-то я не догоняю…

– Сам раньше не догонял, а теперь понял: наше сегодняшнее правосудие – дерзкая и опасная игра в поддавки! Мы попустительствуем преступлению, делаем его смыслом жизни для многих и многих. Иногда, наоборот: играем в сыщики-разбойники! Помните, в детстве? Никто не хотел быть сыщиком, все валом валили в разбойники! Нынешнее правосудие буксует потому, что мы все, поголовно, хотим стать бандосами. Даже те, кто сейчас сыщик или прокурор. Не удержались мы, съехали с реек! И давай грабить, убивать, хоронить живые еще души! И в глубине этой дерзкой игры потерялись нужные до зарезу слова: смертная казнь! А ведь смертная казнь – прообраз вечной смерти, которой должны быть подвергнуты здесь, на Земле, все неизбранные!

Ты оглянулся. На острове – вы, трое. Но почудились вдруг глазки в кустах…

Юстициарий продолжал орать:

– Мы обожаем убивать в беспамятстве или в угаре. А по закону убить – не смеем! Мы не люди, мы тусклые лампочки-диоды! Причем, включают и дистанционно выключают нас, шустрые айтишники с длиннющими хвостами… Зарубите себе на носу: суть смертной казни – в вечной смерти! Казненный человек не попадает ни в ад, ни в рай, его ждет нечто худшее: нескончаемая, вечная смерть! Вот потому, как только наше правосудие из игрового станет всамделишным, восстановит в правах смертную казнь и сопутствующую ей вечную смерть, – я вернусь!

– Под руку с креольской голой бабой?

– А хотя бы с ней. Может, скоро указ такой выйдет: осуждаемым на вечную смерть будут принудительно, – как в хроматоскопе, – показывать все, чего они лишаются: в том числе, креольских голых баб!

– Да вы изувер!

– Просто людей обманывать не хочу. Мы, мол, добренькие, либеральненькие, и поэтому вы – скоты и убийцы – качайтесь себе в гамаках, живите припеваючи, под нашим неусыпным присмотром… Кстати! Я здесь и акваланг припас. Сижу, бывает, под водой, как та лягва. Глазами – зырк-зырк. Информацию с поверхности воды – щелк-пощелк. А креолка на суше горюет, слезы льет, дура. Думает, утонул. Так вот: в воде, в этом более-менее чистом, не изгаженном гламурятиной поле, проносится информация – мама, не горюй! Библия – отдыхает. А мы тут все с мигрантами чикаемся! – нежданно-негаданно перекинулся он совсем на другое.

– Опять таджиков с азербайджанцами во всем винить будете?

– Вообще-то верно. Переборщили мы с ними. А ведь за ними мудрость Востока. Стал я как-то с одним подследственным азиатом про гул земли беседовать, а он возьми да и брякни: «Гул земли – это просто распоясавшийся низший дух. У нас в горах его так и зовут: Гулллл»!

Юстициария внезапно как ветром сдуло. Всплыл полузабытый эпизод.

Дело было в горах Киргизии. Собрались на журналистско-писательскую тусовку несколько десятков человек. Поселили над Бишкеком, в горах Ала-Тоо. База горнолыжная летом пустовала. Места много, времени тоже. Предстояло провести на базе три дня и две ночи. Ближайшее селение – в двенадцати километрах. Высота над уровнем моря – 3600. Рядом – урочище Ала-Арча. Зелено в горах и прохладно: август. По утрам хрипло и нежно гоготали дикие индюки, улары. Вечером и ночью за территорию базы выходить запрещалось: только-только отпылал узбекско-киргизский конфликт. И хотя случился он много южнее, в Джалал-Абадской долине, здесь, в нависших над Бишкеком горах, было тоже неспокойно. Говорили: именно сюда перебрался Черный Айбек, – по паспорту Айбек Мирсалимов, – который весь этот конфликт и замутил.

Но сильней всего пугал несуетных наших хозяев не Черный Айбек, который, как рассказали, давно пресытился и войной, и пирами жизни, – пугал появившийся здесь огромных размеров рыжий волк. Зверь редкий, зверь, занесенный в Красную книгу, на человека раньше никогда не нападавший, да и размерами обычному серому волку сильно уступавший. Но то было раньше, а теперь…

Как раз перед нашим приездом рыжий растерзал молодую женщину и утащил ее шестилетнего сына.

Выйдя вечером на крыльцо, ты прислушался. Волчьего воя слышно не было. Хотя еще вчера он вволю разносился над пропастями и кустарником.

Волков ты не боялся, знал два-три жеста и несколько звуков, которые вмиг хищников обездвиживали. Звуки эти были странные, ни на какие другие не похожие, произносить их можно было только в случае крайней опасности и только при встрече с волком или бешеной собакой. Звукам и жестам обучила бабушка, которая в 50-е годы сама с волком в новороссийской степи столкнулась и осталась жива. А волк этот несколько лет подряд приходил огородами к нашему дому, стоявшему на самом краю маленького курортного городка, и тоскливо подвывал. Волчица скулит. Волк воет. Вой этот ты слышал собственными ушами и знал: воет волк, заматеревший, крупный…

Думая про того, давнишнего волка и отойдя довольно далеко от базы, стал уже поворачивать назад, как вдруг раздался неясный звук. Пришлось укрыться за камнем.

Показался пастух. Вчера он уже приходил на базу, судорожно вздыхая, дрожащими руками катал по сукну бильярдные шары. Это его жену растерзал, а шестилетнего сына утащил и тоже, наверное, кончил рыжий волк.

Сейчас пастух ступал мерно, обреченно. Белый войлочный колпак его сбился набок. На руках он нес мальчика. Тот был мертв. Лицо мальчика было не по-восточному, светлым, тело – ничуть не оцарапано.

– Уллым, уллым, – едва ворочая коснеющим языком, причитал пастух.

Ты уже хотел выйти из укрытия, чтобы пастуха встряхнуть, может, дать ему леща, крикнуть – жизнь не кончена!..

Вдруг раздался новый звук: мелко просыпались камни и откуда-то сверху, по укрытой зарослями тропе, сбежал увешанный оружием, белобородый, однако совсем еще не старый человек в новеньком камуфляже. Через плечо его был перекинут автомат с подствольным гранатометом, за поясом – штурмовой револьвер РШ-12, на спине армейский ранец.

Спустившийся посмотрел сердито на пастуха, чуть повременил, бережно взял из рук его мертвого мальчика и куда-то со своей ношей ушел.

– Гулл, Гулл, – чуть переменил звуки пастух, – Аш-Хаду Анла… Свидетельствую, – что нет! Аш-Хаду Анла… Возьми, Гулл, мертвого, отдай, Гулл, живого…

Ты повернул на базу. «Гулл! Гулл!» – неслось вдогон.

На следующее утро в уши случайно влетел разговор русского картографа и киргиза, начальника базы:

– …мертвый малец в гнезде у кумая был. Кумай – по-вашему, снежный гриф. Перо белое, голова плешивая. А весит – ого-го! Пятнадцать кэгэ весит, однако. Крылья – три с лишним метра в размахе.

– Брось заливать.

– Не брось, – а в гнезде у кумая малец нашелся. Волк мальца на потом припрятал, кумай у волка мальца украл. Уже мертвым в гнездо принес. Только пустое гнездо у кумая теперь… Когда кумай улетел, пастух мальца забрал. Пока нес – умом тронулся. Человек Черного Айбека, – мутный человек, непонятный человек, может, сам низший дух, может, Белый Гулл!.. Плохим людям этот Гулл несет плохое, хорошим – хорошее… Дальше так: человек Айбека пастуха встретил, мальца отнял, в гнездо отнес. Дождался снежного грифа, убил его. После положил мальца и кумая рядом, а гнездо поджег. Сам кричал, сам, обжигаясь, прыгал вокруг, выл жутко, как волк! Огнепоклонник, однако. Слышишь? Дымком тянет. Это от догорающего гнезда. А, может, большие пожары у нас впереди…

– Слышь, Сим? У тебя че, опять нюхалку соплями забило? Автомат игровой сгорел, говорю! Залей его водой и айда в переговорную!

Темно-молочные, торчащие в разные стороны груди креолки – снова выставились из листвы.

– Так вас Симой зовут? Серафим, стало быть? – Ты грубо расхохотался.

– Симон я, Симон! – Старший юстициарий наклонился, стал обрывать с ног ласты.

– И куда это она вас зовет?

– Сеанс связи у нас в переговорной. По мобилке с родственниками моими говорить она будет. Да как бы не в последний раз!

Ты повернулся и медленно побрел к западной оконечности Бобрового острова, хотя на креолку еще разок взглянуть и хотелось…

Туман рассеялся, клочьями осел на воду. Бобровый остров остался позади. Лодка причалила, и официант из берегового трактира, бледно лыбясь, сказал:

– Ну че, фраерок, кранты тебе по ходу, – теперь он не канючил и не растягивал слова, – много лишнего ты тут увидал… Но так и быть. Гони двести евриков и канай отсюда.

– Мы так не уговаривались.

– Двести! За конкрет-шоу платить надо, фраерок… Охрана!

Ты швырнул квелому в лицо смятую тысячу и кинулся бежать.

Не тут-то было! Квелый перехватил на бегу, у калитки. Произошла безобразная, с некрасивыми падениями и промашливыми ударами – стычка. Она должна была закончиться полным твоим поражением, потому что спешили уже к забору застольные служители в крапчатых бабочках.

Тут неожиданно для самого себя, целя словами прямо в горло квелому, ты заорал:

– Урою, сука, порррву!..

Квелый официант, выламывавший из трактирной ограды березовый кол, неловко дернулся, острый конец вонзился ему под кадык.

Хлынула черноватая кровь.

Ты хотел подбежать и плюнуть квелому в зенки, но трактирные подавальщики были уже близко, рядом, и ты, конечно, дал деру…

Гул земли, гул познания и гул прозрений, летом слышен быть перестал.

Может, поэтому в начале сентября ноги сами принесли в береговой трактир.

Квелого там уже не было.

– Так это у нас тогда особая неделя была, – объяснил другой официант, веселый, со взбитым коком, – подследственных, согласившихся на сотрудничество с органами, сюда к нам иногда привозят. По официальному, кстати, договору. Тогда всех посетителей – на неделю отсюда вон! А подследственным дают порезвиться, спектакли, ролевые игры им устраивают… Они несколько дней с бабами тут покувыркаются, глотнут чего надо и что хошь подпишут. Их потом в «кандее» – назад, в Бутырки или в Матросскую Тишину… Правда, убирать за ними – трех дней мало! Но платят за спектакли хорошо. Да и пригодится нам дружбец с органами!

Вздрогнув от слова «кандей» и сообразив: на острове теперь пусто, а военюрист Симон был просто подследственным, придумавшим для себя роль старшего юстициария и не совравшим, наверное, только про одно, про гул земли, – ты повернул назад.

Москва-река через промзоны и пустоши стремилась к прозрачной Оке.

Все стало подергиваться смутно-осенней мглой. Правда, в зелени вязов еще вспыхивали редкие золотинки, а в прибрежных кустах резал глаз смертельно искореженный якорь. Но вскоре и якорь потонул в сухой осенней мгле.

Торопясь, ты вернулся в береговой трактир, выпросил у настоящего, а не какого-то «ролевого» официанта салфетку, отобрал у буфетчицы губную помаду, которой она собиралась подвести губы, и на рвущейся бумаге кое-как вывел те несколько слов, что от всей этой истории только и остались:

Неубиваемы в этом мире лишь три вещи: гул земли, онемение неба, всезнанье воды.

Content

Борис Евсеев
Офирский скворец

Офирский скворец Роман-притча

Дело № 2630

Зоос

Голосов овраг

Священная майна

Ханадей, Ханадей, пташечка…

Nuda veritas. Колоброд и скворец

Дзета

Тлин

Парад иллитератов. Велодриммер и незнакомцы

Царство Тревогина

Вертеп Ионы

Имперские вольности

Говорящие птицы, мычащие люди

Кирилла и Человеев

Овраг, туман, расселина

Голоса земли

По границе разума

Кинотеатр помыслов. Морана и Жи́ва

Казачья Лопань и Красный Хутор

Прощеное воскресенье

Рассказы

В глубине текста

Арина-речь

Los caballos caprichosos (Лишнее ребро)

Лицедув

Письма слепым

Торт «Обама» и зимний вечер

Под мостом

Каждому по сладкой корюшке!

Городок Плёс

Гул земли (Бобровый остров)