Купцов Василий

Вот так гомункулус!

Василий Купцов

Вот так гомункулус!

(Для конкурса КЛФ-2)

Матушка со скорбью смотрела на Теофастуса. Тридцать лет, благороднейшего из родов Тюрингии, ему бы развлекаться с гостями на пирах и охотах, наделать баронетов в постельке с женой, да и у крестьян породу поулучшать, а он сидит, как сыч, с древней книгой и бормочет: «окончательная сублимация Пеликана, вернет к жизни Детей его, питаемых тинктурой…». Опять же, полное разорение на этой алхимии, то ли дело — славные рыцарские развлечения, охота, к примеру, она ведь денежек не просит. Что там говорить, даже транжирка-жена и то — столько не истратит! Вместо визга детишек — звон стекла, вонь какая-та серная, точно в аду, нет, чтобы пахло жареным мясом да вином… Взгляд матушки остановился на заостренных чертах лица барона. «Даже о еде забыл!».

— Поел бы ты, Теофастус!

Алхимик оторвал безумный взгляд от книги, но тут же остановил его — не на старухе в белом застиранном чепце, а на реторте, содержимое которой уже почти выкипело.

— Лев очистится, соединясь с волком, растворяемый в философском серуме…

— Поел бы ты, что ли! — повторила старуха.

— А, поесть… — опомнился, наконец, Теофастус, — Давай, только мясо, овощей не надо, потребление растущего под землей затмевает разум адепта…

— Адепта… — проворчала матушка, направляясь на кухню, — Уже забыл, что он — благородный барон, потомок великого Карла. Адепт! Женить бы его, что ли. Может — опомнится?

— Из Нигредо в альдебо, из Альдебо в Рубедо, — бормотал Теофастус, — Солнце в противостоянии, луна на исходе, шесть планет готовы открыть сундук, как раз время — Великого делания. Или завтра, или еще не один год… Да, да, сегодня ночью — сбор Первовещества!

Алхимией занимала все мысли барона уже лет пять. Все началось с заезжего шарлатана, выдававшего себя за Великого Адепта. Разумеется — обещания превратить свинец в золото, даже демонстрация на махоньком кусочке. А больше, мол, нет, запас Эликсира истощился, надо изготовлять новый. Теофастус заплатил за все, тот бессовестный человек взял деньги, начал ставить опыты, тыкая всякий раз в толстенную древнюю книгу. Увы, целый год барон верил поднятому вверх пальцу проходимца, его губам, вычитывающим очередную мудрость из старого фолианта. Ни Философского Камня, ни золота, само собой, Теофастус не увидел, зато было так интересно! Барон прожил тот год будто в каком-то волшебном мире, о тусклых годах бесцельной жизни в замке до приезда Великого Адепта и вспоминать не хотелось. Крах наступил неожиданно. Дело было в том, что Теофастуса, еще мальчиком научили читать и писать. Благородно рожденным это без надобности, но такова традиция их рода, ведь на гербе баронов — свиток и перо. А дело было так. Теофастус стоял за спиной алхимика, когда он вслух зачитывал очередную фразу из книги, ведя пальцем по строке. Теофастус слабо понимал латынь, но он мог прочесть по буквам любое слово, знал, как оно звучит. И в какой-то момент рыцарь осознал, что перед ним — жулик, ведь написано одно, а произносится — совсем иное! Барон вспомнил другую древнюю науку — как добиться правды от проходимца. Оказалось достаточным раскалить на огне ржавые клещи — прямо на глазах связанного «Великого Адепта» — и тот во всем признался. Все просто — алхимик был неграмотен. Когда-то в юности он прослужил три года у настоящего Адепта, молодая голова запомнила множество фраз, а уж составлять смеси помощник алхимика обучился в совершенстве. Барон хотел повесить проходимца, но потом вдруг вспомнил, в сколь безоблачно-счастливом состоянии пребывал последний год. И — всего лишь прогнал мошенника, даже не выдрав. А книгу, как оказалось — украденную у того, настоящего Адепта — оставил себе. И начал читать…

Прошли годы. Теофастус почувствовал в себе силы совершить Великое Делание. Осталось выждать благоприятного сочетания небесных сфер. Это случится сегодня ночью! Да, этой ночью можно собрать Эманацию — то, из чего путем долгих и сложных дистилляций числом двадцать восемь должен получиться Камнень, а уж дать ему созреть, пытая огнем две недели, он сумеет…

* * *

Прошло полгода. Теофастус совсем иссох, лицо посерело, одни глаза и остались. Но какое это имело значение? Ведь решающий момент близок, Великое Делание завершается, вот оно, на дне огромной, пара футов в диаметре, реторты — бесцветная, и, одновременно, играющая всеми цветами радуги Душа Камня. Кажется, она и веса не имеет, но не улетучивается, над стеклянным дном висит, как облачко. Даже запах в лаборатории почти выветрился, будто Эликсир даже через стекло реторты очищал все вокруг!

— Слово… В начале было Слово! Как же я забыл, надо произнести Слово! — спохватился Теофастус, еще секундой назад чувствовавший себя Великим Адептом — и растерявшийся сейчас, как неофит первого года, — Слово… Господи! — алхимик поднял серые глаза к потолку, как к небу.

Нечто на дне стеклянного сосуда завертелось, брызнули искры, клок бестелесной сущности начал формироваться в некую фигурку, отдаленно напоминающую человека — ножки, ручки, голова. Но все такое нечеткое, будто заготовка!

— Что же это? Я ведь все сделал правильно, но это не Элексир! Я не гомункулуса делал, а Камнень, в чем же дело? — чуть ли не взвыл Теофастус, — Или все дело в том, что я не сказал Слова? Что же делать, что делать?

Становилось все яснее, что труд многих месяцев был истрачен зазря. Бедный алхимик обхватил руками голову, с тоской взирая на происходившие изменения. Наконец, его лицо чуть прояснилось.

— Пусть будет гомункулус. Ведь маленького слугу могли изготовлять в реторте только Великие Адепты. Значит и я — Великий! Великий Адепт Теофастус! Я напишу свою книгу. А философский камень — я его сделаю в следующий раз. Но в чем же ошибка? Господи! — выкрикнул барон в новом приступе отчаяния.

Формирующийся гомункулус аж вздрогнул от последнего слова алхимика. Теперь и ручки, и ножки стали вполне четкими, розовенькими, стремительно сформировалось и лицо маленького человечка — это был старик с белой бородой, опускавшейся до самых ног. Одет он был в нечто, напоминающее рубаху, тоже белоснежно-белое, с длинными рукавами. А каков взгляд! Да эти глаза-бусинки просто метали молнии! Теофастус даже поежился. Но отступать было поздно.

— Я нарекаю тебя… Я нарекаю тебя… — второй раз за эту несчастную ночь барон споткнулся на слове, ему никак не удавалось выдумать имя.

— Как смеешь ты, смертный сын Адама, нарекать именем Господа своего? — пропищал гомункулус.

— Ты — гомункулус, и я тебя создал, а теперь надо дать моему слуге имя, — в голосе Теофастуса чувствовалась неуверенность.

— Ты во власти Сатаны, грешник! — донеслось из реторты, — Но тебе выпало великое счастье, ты лицезреешь Господа Бога своего. Встань же, сын мой, на колени, уверуй в Истину, ведь я и есть она!

— Господа?! Сумасшедший гомункулус, ты кощунствуешь! Истинно — сатанинское отродье. Надо быстрей от тебя избавиться… Где же это в книге? Убить…

— Воистину, грехи твои безмерны, смертный, — реторта лопнула, старичок начал расти, как на дрожжах, — мало того, что с твоих губ слетали оскорбления в адрес Создателя, теперь ты еще и надумал убить Бога! Несчастный! Всевышний бессмертен, он существовал всегда и пребудет в вечности!

— О Господи! — это воскликнула матушка, явившаяся на шум, мгновение — и старческие колени подогнулись, старая женщина взвыла, — О великое счастье, лицезреть лик твой, о Господи!

— Это у меня немного не то вышло, это гомункулус… — пролепетал Теофастус.

— Пади же на колени скорей, неразумный, ты во власти Сатаны, если не узнаешь Господа своего! — заверещала матушка, бедная женщина подползла на коленях к алхимику и попыталась пригнуть его.

— Смотри, безумец, эта женщина сразу признала меня, — прогремело откуда-то сверху: голова старика уже пробивала потолок, — и быть ей новой святой! А тебе — место в гиене огненной, в вечной муке за грех твой безмерный. Ты восстал против Господа своего, и нет тебе прощенья! Эй… Уберите…

Прямо между ног бедняги Теофастуса лопнул пол, трещина стремительно расширилась, пахнуло серным жаром. Алхимик, ноги коего теперь до нельзя раздвинулись в стороны, попытался удержаться, помогая взмахами рук сбалансировать тело. Из трещины показались рогатые головы, на серо-буро-малиновых мордочках — живейшее любопытство.

— Этого — к нам?

— К вам, к вам, донесся трубный глас.

— Ну, поволокли, что ли!

И Теофастуса потащили. Он некоторое время поупирался, его сдернули за ноги вниз, но бедняга завис, цепляясь руками за краешек лопнувшего пола. Но тут трещина в земной тверди начала сходиться, Теофастус сообразил, что сейчас ему прищемит ручки — и спрыгнул вниз, сам.

— Это ж надо: живого — и в преисподнюю, — черт, скрипевший гусиным пером в большой книге, почесал в затылке.

— Ну и что ж? — перебил писаря один из тех, кто держал сейчас Теофастуса за шкирку, — Брали которых святых живыми на небо, а мы — чем хуже? Ты давай, пиши, думаешь, мне легко его держать?

* * *

Жизнь Теофастуса в аду постепенно налаживалась. Если бы здесь все делали бы так, как положено: ему было бы не совсем приятно — пытки огнем и все такое прочее. Но лень, как известно, наперед нас родилась. И не только нас, но и чертей! Понятное дело, куда интересней играть в кости или бегать по девкам, нежели слушать в который раз вопли грешников. Так что за дело бесы принимались только при появлении высокого начальства — просто хватали первого, попавшегося под руку, да начинали пытать. Не так, чтобы очень — садистов в бесах не держали, хороший специалист не может любить свою работу по определению! Ну, а в остальное время просто выставляли дежурного оральщика — чтобы слышно было: работа идет. Теофастус был не дурак, все время ссылался на то, что голос охрип, сидел в устроенной для него чертями лаборатории, да не высовывался.

Начальство даже уважало Теофастуса, редко у кого встречается действительно оригинальная ересь, а тут… Шутки типа: «Расскажи, как создал Создателя!» были пресечены кем-то свыше чуть ли не третий день пребывания алхимика в аду. А уже через месяц Теофастуса доставили на театетную беседу к самому Сатане. Верховный бес, он же Главный Враг Рода человеческого, и прочая, и прочая, принял нового подшефного по-домашнему, в личном кабинете, прямо в халате и даже без шпаги.

— Значит, это ты создал Господа Бога, который засадил меня сюда? — грозно вопрошал владыка ада, — Выходит, ты — корень моих несчастий?

Бедняга алхимик так и обомлел, подобного оборота он никак не ожидал. Что было отвечать?

— Ладно, ладно, — усмехнулся Сатана, — не боись, мне эта история даже нравится. Расскажи-ка поподробней!

И Теофастус, уже в который раз, пересказал парадоксальную историю своего Великого Делания. Сатана слушал внимательно, лишь попыхивая трубкой, причем дым, судя по запаху, был не каким-то там серным, а самым, что ни на есть, высокосортно-табачным.

— Безумная история, — вздохнул владыка преисподней, — ладно, иди, сердечный, мучайся дальше, как положено. А я — подумаю…

То ли в графике пыток что-то перепутали, то ли пришло некое указание свыше, но следующая мука, предписанная грешной душе Теофастуса, оказалась несколько своеобразной. Его заперли в железной клетке, после чего выпустили целую стайку голеньких девиц — танцевать вокруг. Бывший рыцарь и барон смотрел на все это представление равнодушными глазами, у него даже ничего не шевельнулось, ни в душе, ни где-то еще. Ведь в голове бедняги, точно эти бабенки, приплясывали по одному и тому же кругу безумные мысли. Вот он создал Бога в реторте, тот создал все сущее, и ад в том числе, то есть место, где созданный Демиугром Сатана отправляет наказание грешникам, в том числе и Теофастусу. Но как мог Господь создать мир после того, как его самого изготовили? Он что, прятался в реторте? Абсурд! Ведь мир уже кто-то создал, и Теофастус в нем родился, и получил, в результате Великого Делания, самого Создателя, который…

Бес, дежуривший у клетки, зевнул, потом перевернул песочные часы. Заскрипели ключи в замке клетки.

— Все, вышло время, пошли, парень, — черт был настроен явно дружелюбно, — у меня все эти сиськи-пиписьки тоже вот, знаешь, где сидят! Ты, говорят, в кости играть горазд?

— И в шахматы тоже, — кивнул Теофастус.

— Тогда пошли ко мне!

— А можно? — удивился алхимик.

— У тебя же этот, как его… Свободный режим. Вот, на сегодня никаких больше процедур. И завтра — тоже…

Беса звали Минизевулом, жрать у него дома оказалось нечего, зато на столе нашлась бутыль браги. Тут Теофастус и провел целую неделю, то бросая кости с забегавшими отдохнуть чертями, то отсыпаясь на старом красно-полосатом матраце, полным клопов. Самое странное, что это были какие-то сатанинские клопы, решительным образом отвергающие человечью кровь, так что Теофастус не был ни разу даже укушен. То ли дело Минизевул, стоило тому улечься, как тут же начинал чесаться да материться! Другие черти, хоть и уставали до упаду на развернувшейся рядом стройке нового корпуса, на этот матрац и прилечь-то не рисковали…

Позднее Теофастус узнал, что черти — вообще другой крови, нежели люди, они попали сюда еще из предыдущего мира. Та, старая вселенная была полностью уничтожена, но Господь Бог настолько сильно ненавидел тогдашних грешников, что только их и оставил, пусть, мол, еще помучаются! И нарядил их в служители Преисподней. Внешний вид, кстати, не менял — вот какими были люди в предыдущем цикле: с рогами, да хвостатые…

Наконец, о Теофастусе вспомнили, даже в баньку — увы серную — сводили, в чистое обрядили, даже сорочку голубенькую не пожалели, да — к Сатане, на беседу.

— Ну, как, думал? — спросил главный бес, все так же, как в первую встречу, попыхивая трубкой.

— Думал.

— И что надумал?

— Не понимаю! — признался Теофастус, — Мысли по кругу бродят, словно закольцованные…

— И я не понимаю, — признался Сатана, — давай-ка еще раз. Ведь ты слова произносил над ретортой?

— Ну, конечно, сначала надо было сказать заклятье Великого Делания, я сбился. А потом, когда начал получаться гомункулус… Надо ведь дать ему имя, чтобы стать господином. Ну, зная имя. Данное при рождении…

— Понятное дело, магия родового периода, — кивнул Сатана, — так что ты тогда произнес? Вспомни поточнее!

— Не припомню точно… — Теофастус схватился за голову, — Я сказал, что надо вспомнить Слово… Потом произнес «Господи!», ведь я просил помощи у Всевышнего, это по привычке с губ слетело…

— Вот-вот, а ведь прямо говорится: «Не поминай имя Господа своего…»! — Сатана то ли осуждал, то ли насмехался.

— За то я здесь и нахожусь, — алхимик опустил голову.

— Ты-то понятно, а я — за что? — взревел Сатана.

Теофастус аж съежился. Но владыка ада вдруг успокоился, даже рукой махнул.

— Ладно, проехали. Так к чему мы пришли? Ты создал Создателя, так?

— Так.

— Который создал мир, в коем ты уже существовал?

— Вот этого я и не пойму, — признался Теофастус.

— А я близок к пониманию. Предположим, все сущее — это кольцо…

— Кольцо? — рассердился, забыв, кто пред ним, бедный грешник, — Да если мир, все сущее — кольцо, на кой ляд ему Создатель вообще?!

— Ты прав, — признался Сатана после долгого молчания, — не все так просто. Ладно, иди, принимай следующее наказанье…

На этот раз Теофастус наблюдал из-за ржавых прутьев огромной клетки, как прямо перед ним, на длиннющем столе, полном источающих аромат яств, что-то едят и пьют, жрут и обпиваются. Минизевул, сидя у дверцы, рассеянно кидал костяные кубики, изредка с тоской поглядывая на нового приятеля. Наконец, махнув рукой, предложил поиграть вместе. Там, за столом, уже все съели и выпили, а дежурный бес все продолжал метать кубики, пытаясь обыграть Теофастуса…

Игра продолжалась и всю следующую неделю. Единственным происшествием явилась выходка тихони-алхимика, когда он неожиданно вскочил во время игры, да заорал:

— Я понял, зачем Бог создал Вселенную!

— Зачем же? — меланхолично спросил Минизевул.

— Чтобы мы его создали потом!

— Да, недаром говорят, все гениальные игроки — сумасшедшие, — заметил один из стариков-грешников, сидевший за столом — когда-то он, говорят, выиграл, отчаянно жульничая, целое королевство. Скорее всего- врут!

— Это точно, — согласился Минизевул, остальные игроки закивали…

Прошло еще некоторое время, и Теофастуса вновь призвали к Сатане. Но, к некоторому удивлению, повели не в покои, а куда-то вниз, по бесконечным лестницам, откуда-то сверху капало, а где-то сбоку — квакало. Но пахло приятно, свежо — нормальным болотом! Но вот отворилась неимоверной толщины дверь, свет множества свечей ударил в глаза. Рай? Да, это был самый настоящий рай — для алхимика. Бесконечные стеллажи, уставленные стеклянными банками, каждая — с наклейкой, здесь можно было найти любое вещество для опытов. Вот серум, вот — меркуриум… Ряды колб и реторт, горелки, горны, змеевики… И ухмыляющийся Сатана в центре.

— Что, не ожидал?

— Здесь не хватает главного! — заметил Теофастус.

— Чего же? — удивился Сатана.

— Книг!

— Пошли, посмотришь библиотеку. Ведь это тебе такое наказанье за грехи, теперь уже определено — вечно ставить опыты!

Сердце Теофастуса забилось, как сумасшедшее. Вот оно, счастие! Едва взглянув на пыльные полки с древними книгами, уходящие куда-то в бесконечность, Теофастус решил, что останется здесь жить навсегда. Чего бы это ему не стоило!

— Ты догадываешься, зачем все это?

— Мы повторим Великое Делание! — воскликнул Теофастус.

— А зачем? — спросил Сатана с ухмылкой.

— Я все понял, я уже дошел… Сам! Бог создал людей, весь мир — в придачу для того, чтобы они, то есть мы, ну, люди, создали его! И цепь замкнулась!

— Думаю, не совсем так, вернее — совсем не так. Да и я сам не знаю — как… Твоя догадка напоминает мою — о простейшем кольце, коему создатель не нужен вообще!

— Мир сложен?

— Очень сложен. Множество переплетающихся, заворачивающихся и переворачивающихся колец. И мы, повторив твой опыт, сделаем его… Его… Еще сложнее!

— Да уж, — потер руки Теофастус, — будут и новые миры, и новые создатели…

— И все это породят новые Слова, — заметил хозяин заведения, — уж я их немало приготовил!

Content

Купцов Василий Вот так гомункулус!

Василий Купцов Вот так гомункулус! (Для конкурса КЛФ-2)