Купцов Василий

Пряди не так уж и много…

Василий Купцов

Пряди не так уж и много…

— Смотри, смотри! — воскликнул Младояр, указывая пальцем вдаль.

— Ишь, лисица, — подивился Крутомил, его лук в мгновение ока изготовился — ну, как будто сам собой, — какая проворная!

— И большая-пребольшая! — добавил младший из княжичей, слегка натягивая тетиву.

Молодые люди вглядывались вдаль, туда, где у опушки леса мелькала средь высокой зеленой травы, то здесь, то там, золотистая шкура проворного животного. Старший брат слегка сжал колени, жеребец так и рванул вперед. Младояр направился вслед. Кажется, удивительный зверь уже рядом. Но вот мгновение — и рыжая морда уже скалится в сотне шагов. Вот это проворство! Мухой! Нет, куда там мухе… Что солнечный зайчик от зеркала бронзового — мгновение — и уж далеко. Юноши пускали стрелы, то одну за другой, то по паре сразу — да куда там! Только роскошный лисий хвост помахивал, казалось, надсмехаясь, то здесь, то там.

— А мне потом стрелы собирать, — Младояр убрал лук, всем видом показывая, что продолжать бессмысленную стрельбу он далее не собирается.

— Нет, я ее достану! — вскричал Крутомил, бросаясь в погоню за лисицей.

— Да куда ты! — засмеялся младший княжич, — Смотри, она уже у тебя за спиной.

Но старший брат не слушал, бросал жеребца то вперед, то вбок, сам вертелся в седле, как волчок, посылал стрелы в разные стороны.

— Ну, как? — спросил Младояр братца спустя малую толику времени.

— Стрелы кончились, — вздохнул Крутомил, — глянь, а она как будто издевается!

Огромная лисица и впрямь, будто почуяв, что запас стрел у незадачливых охотников иссяк, теперь уже не прыгала, не исчезала… Уселась в полусотне шагов, нагло пялясь на братьев. Неожиданно ее поведение резко изменилась, она вся напружинилась — и ринулась прямо на княжичей. Мгновение — и золотая шерсть промелькнула между жеребцами, парни даже охнуть не успели. Они бы точно повернули бы младые очи, проводили бы неуловимого зверя взглядами, если бы не узрели в тот момент нечто такое… Огромная зеленая собака, какая-та совершенно ненастоящая, лязгнув металлом ножных сочленений, что вихрь пролетела меж шарахнувшихся с стороны жеребцов, прямо по следу огромной лисицы.

— Ящер тебя! — воскликнул Крутомил, — Что это еще такое?!

— Лайка, — пожал плечами Младояр, — что, Крут, никогда о Лайке не слыхивал?

— Нет, — старший княжич повернулся к брату, — Она чего, в железах, что ли?

— Она медная, — объяснил младший, — ее давным-давно Кузя выковал, вот она от времени и позеленела.

— Медная? Собака?

— Да, медная собака, вернее — пес, Лайка, ему по судьбе написано, что любую дичь настигнет, никто от нее не уйдет, не спрячется.

— Значит, заловит золотую лиску?

— Э, нет, — хитро усмехнулся Младояр, — читал я в древних свитках, жила такая лиса, которой Боги присудили не пойманной быть!

— А собака, что… — Крутояр не договорил, кажется, он запутался.

— Это старая история, древняя. Я уж думал — выдумки, да сейчас собственными глазами видели…

— Расскажи!

— А дело было так… Боги, они тоже временами дурнями получаются. Вот — дали той лиске Дар, присудили Судьбу — не пойманной быть, а та — обнаглела вконец, не то, что курятники опустошать по всей округе, мало этого ей стало, начала младенцев, что волчина лютый, воровать! Что ни месяц, украдет новорожденного, да съест, а смертные ничего поделать и не могут, раз уж Боги порешили. Тут, на счастье, сковал Кузя собаку медную, Богам на развлечение. Что ни одна охота без дичи не кончалась! А тут беда с лиской злой… Упросил князь тех мест богов, сжалились бессмертные над людьми, да выпустили медного пса Лайка на лиску…

— А от пса Лайка никто не уйдет?

— Ага!

— И что же теперь? — Крутояр почесал в голове, — Поймает она лисицу?

— Нет, но и лисица от нее не уйдет!

— И давно они так друг за дружкой гоняются?

— Давно, наверное тыщу лет, а может — и тьму…

* * *

Братья устроились на отдых, выбрав сухой, голый как коленка, пригорочек. Жеребцы паслись поблизости, все стрелы уже собраны, а пироги — ополовинены. Понятное дело — подкрепиться пора пришла. А после обеда — полежать часок, по обычаю. Коли делать нечего, разумеется… Старший княжич, пододвинувшись к брату, начал разговор таким образом:

— Люблю я тебя, Млад! Такой ты умный, все знаешь, даже про медного пса, и то — сразу догадался!

— Смеешься, что ли? — отмахнулся Младояр, но довольный похвалой, покраснел.

— Нет, правду говорю, люблю тебя! — продолжал признания Крутояр, — Ведь это ты за Гориполка отомстил, я знаю, ты Белого Ведуна убил! Мне Игг рассказал!

— Убил, мы вместе с Гориполком убили…

— Как вместе? — удивился старший брат.

— Я косточку Гориполкову в пепле нашел, наточил, в стрелу жалом наладил…

— И той стрелой — злыдня укротил?

— Да!

— Значит, Гориполк после смерти, с твоей помощью… За себя отмстил?

— Ему теперь на Златых полях горевать не приходится, честь его чиста!

Братья помолчали. Чувствовалось, что Крутополк еще не выговорился…

— Вот потому я и люблю тебя, Млад! Надежный ты, и умный… — юноша не знал, что бы еще сказать такого, его так и распирало, — А я, дурень, того пустоглазого порешил, и думал — вот, отмстил за брата. Кабы не ты — позор до сих пор покрывал бы…

— А ты не в обиде, что тебя не позвал тогда?

— Немного есть, — признался княжич, — но я б тебя тоже не позвал бы на такое!

— А Иггельд обо всем догадался, еще когда я косточку точил!

— Слушай, Млад, если что от меня — ты только скажи. Все отдам, что имею! Я за тебя — горло любому перегрызу!

Младояр не ответил, силясь сохранить строгость на лице. Браться еще немного помолчали.

— Слышь, Млад, расскажи чего интересное…

— Тут за речкой Мочей, ну, в двух шагах, пещерка есть, а в ней — отшельник живет один, как звать — не ведомо никому… К нему люд ходит, можно попросить чего, сбывается частенько. Только старец никогда не скажет ничего, ни принят дар, ни отвергнут Богами. Вроде — как будто, и не к нему обращаются… А сбывается частенько!

— Так поехали к твоему пещернику! Дорогу знаешь?

— Речка рядом, а там — вдоль поскачем…

* * *

Братья остановили коней у излучины. В речке кто-то плескался, весь из длинных седых волос, прям — чудо-юдо лесное. На небе — ни облачка, жара, искупаться — самое милое дело! Даже пещерникам… Княжичи спешились, молча подождали, пока старик не выберется из воды. Никакой одежды на берегу купальщика не ожидало. Обладатель аршинной бороды и длиннющих, любая дева позавидовала бы, волос, полностью закрывавших теперь, налипнув после купания, и спину, и бедра, выйдя из воды так и побрел, голышом, не удосужившись даже стряхнуть воду. На княжичей он внимания не обратил. Юноши побрели следом, ведя за собой жеребцов.

Вот и пещера. Старик остановился у входа, вопросительно взглянув на юношей. Те замешкались, не зная, что сказать. Пещерка темна, у входа — мхи, дышалось легко, того тяжкого запаха, что тянул из жилищ большинства отшельников, не ощущалось. Обитатель мылся сам, и пещерка держала себя в чистоте да строгости!

Наконец, Крутомил решился, достал из-за голенища кованый нож, из тех, что продавал купец с Бел-Моря, уверяя, что железо то настолько чистое, что даже и не ржавеет, не хуже того, что с неба падает. Крутенцы знали цену купеческому “не хуже”, но запрошенных денег отвалили, осталось подождать и определить со временем — обманул их купец, али нет. Ждать-то недолго, и дюжины лет не пройдет…

— Дар тебе, мудрый старец, от меня, Крутомила, старшего сына князя Дидомысла, — молвил ноша, кладя нож к ногам старика.

— Здесь орехи на меду круто сваренные, — протянул старцу маленький берестяной туясок младший княжич, видно, отрывал от сердца — ведь любимое лакомство, — к тебе дети малые ходят, угостишь…

— А они мне спасибо скажут? — усмехнулся старик, — Как тебя-то звать, тоже, поди, княжич?

— Младояр, младший сын княжий, — представился паренек.

— Добр молодец Младояр, на два шага вперед думает, коль дарит то, чем я отдариться смогу?

— Не на два, а на три!

— Отчего?

— А много ль радости в пещере сидеть, да просьбы принимать? — смело высказался Младояр, — А детишки, небось, с таким приходят, что ты и сам, богов не просимши, исполнишь! И радость детская твоей станет?

— Кабы я так наперед думал, да считал, сидел бы на троне, — продолжал улыбаться пещерник.

— На всех умниц тронов не напасешься! — кинул Крутомил насмешливо.

Старец посмотрел на рослого княжича ясным взглядом, потом вновь обратил очи на Младояра. Неожиданно пещерник присел у входа, прямо на душистую травку, жестом пригласив княжичей сделать то же самое.

— Рассказать, что ли? — улыбнулся старец.

— Да, расскажи, расскажи! — хором откликнулись юноши, присаживаясь рядом.

* * *

Как хорошо было б, кабы боги, человеками неким Даром одаримши, рассказали, каков Дар, что с ним делать можно, а что — нельзя? Или, на худой конец, сказали б — смотри, дали мы тебе!

У меня с детства такое началось. Как скажу чего, брякну по глупости — так и случается. Не всегда, конечно, сбывалось, но — частенько. Причем — все больше худое сходилось. А доброе чего — реже. Себе — никогда не бывало, сколько не желал в детстве сластей, отроком — первым быть, юношей — любви девчонки-красы… Так ни разу ничего и не сбылось. Зато брякну со злости: “Что б тебе ноги переломать” — так и случиться, и дня не пройдет! Ну, приметили это мои товарищи малолетние, да пару раз так отделали, что больше и язык не поворачивался Слово злое произнести. И, поскольку лет с семи никому я более зла не пророчил, а добрые пожелания время от времени сбывались, поверили селяне, что Дар у меня, к возрасту юношескому зауважали, ублажить старались. А я другого хотел. Первым мечтал стать везде, сильным, ловким… А вырос самым хилым, и борец из меня никакой, и в кулачном бою, хоть за грудки — последним из последних был… И девчушки смотреть не хотели, а не то, чтобы губки подставить! Ну, не буду всего рассказывать, пошел бродить по свету. Удачу искать, ту, которой мне Судьба повелела другим одарять…

Пробовал в дружину княжью пойти — в первой же стычке живого места не осталось. Пошел в подручные к купцу — без портков уполз! Долго ли, коротко ли, носила меня судьбы по свету, носила… И вот однажды попал я, хуже не придумаешь — в плен к людям лихим, разбойным, да посреди синего моря, вдали от родных берегов.

Выкупа с меня, голого да безродного, понятное дело, не получишь, решили в рабство продать. Ну, а я все одно строптив оставался. Били меня нещадно, послушанию выучить решили, да я не ломался! И вот, однажды, не выдержал я после плетей, нарушил клятву самому себе в детстве даденую, да пожелал разбойникам морским, да во всеуслышанье: “Что б ладья ваша потонула, в щепки разбилась, что б вас всех волны поглотили, да рыбы поели! Пусть вас, морских людей, ваша же вода и сгубит!”.

Осерчал атаман разбойников за такие слова, да велел меня к мачте привязать, да повыше, покрепче, приговаривая: “Может, нас рыбы когда и съедят, а вот тебя — птицы, и не когда-нибудь, а сейчас! Глазки повыедят!”. Привязали меня, любуются, смехом надсмехаются. Вдруг — вижу, идет со стороны южной, солнечной, с безбрежных далей волна одна, высокая-превысокая! С гору! Засуетились моряки, забегали, кто-то привязаться пытался. А волна скоро пришла, птицы быстрей! Чую — лечу, потом — весь в воде, под волной, затем — опять полет. Так со всего размаху кораблик разбойный о скалу и ударился, борта — в щепы, лиходеи, которых до того волна не смыла — в воду… А я… Мачта моя, к которой мои ручки-ножки привязали, за верхушку скалы зацепилась, да так и застряла. Потом вода схлынула, остался я один на маленьком острове, безлюдном. А из моряков не спасся ни один, никто на берег не выбрался…

Прожил я на том островке не один лунный месяц. Помогло то, что в детстве нырять наловчился, дыханье держать. Другие мальчишки все больше кто быстрей по воде припускались, а я, худосочный, нашел себе развлечение — под водой сиживать. Потом наловчился — голыми руками рыбку ловил. Вот и пригодилось уже взрослому. Нырял я в то море, доставал раковины, рачков ловил, иногда — и рыбешку удавалось. С голоду не умирал. Да, раковины… В некоторых жемчужинки попадались, я их в кучку складывал, потом из кучки горка образовалась…

Случилось однажды средь бела дня, солнце вдруг меркнуть начало, хоть на небе — не то, что тучки, не облачка! Знать — Змей Небесный Светило заглотал. Ну, оно дело известное — Змей Солнышко Ясное проглотит, а оно ему брюхо-то прожжет и на волю вновь вырвется. Но вот пока Солнце в брюхе змеевом сидело, тьма кромешная настала, хоть глаза выколи, потом, правда, звезды зажглись, но — все одно темно. Вдруг, вижу — возле меня старуха вся седа, ростом — с дерево…

— Пошли, — молвит, — пока время есть, я поговорю, а ты — послушаешь.

Сделал я шаг за ней — и в каком-то тереме оказался. Чувствую, что в палатах, хоть ни потолка, ни стен и не видно. А кругом — полотна да пряжи, много-много, и все само собой прядется да ткется… Смекнул я, что сама Пряха меня приметила.

— Смотри, — говорит, — какое полотно красное распускать приходится!

Гляжу — а на полотне чего только и нет. И люди в одеждах красных, и воины, и терема высокие… А в центре — ну, вылитый я, как в отраженье, да на голове корона княжеская!

— Это я, что ли? — спрашиваю.

— Был бы ты, да вот — распустить пришлось, — отвечает мне Пряха.

Смотрю — распущено уж то полотно, последние нити тянутся, красные да голубые, сами собой поодаль укладываются. Не то, чтобы мне обидно стало, но удивительно!

— Что, не Судьба мне покняжить? — спрашиваю великую богиню.

— Была Судьба, да на все пряжи не хватило, вот, смотри, сколько ушло, — и показывает мне другие полотна.

На одном полотне, высоком да широком, волна в синем море преогромная, смотрю — как живая, вот и бежит, и шипит вся в пене… А на другом полотне — ладья разбойничья о скалу разбивается. Маленькие человечки из волн выныривают, темно-коричневые спины средь сиреневых вод мелькают, пеной покрываются, тоненькие ручонки хватаются за что попало — и на дно уходят…

— Вот, пришлось по Слову твоему прясть да ткать, — говорит мне Пряха укоризненно, — а на все да на всех пряжи не напасешься. Вот и распустила ту Судьбу твою, что наперед соткана была!

— А что за Судьба меня ждала? — спрашиваю.

— Кабы ты Слова Заветные не сказал, а просто б все стерпел, оценили бы люди разбойные твою стойкость, взяли бы себе во товарищи. В боях отличился бы вскоре — не силой, а наскоком да удалью. И двух лет не прошло б — стал атаманом. А тут городок приморский пограбить решили, не зная, не ведая — град тот захвачен намедни врагом лютым, кочевым, к оседлым людям беспощадным. Твои разбойники напали б, с пришлыми нечаянно схлестнувшись, да прогнали врагов, градские жители так тому обрадовались, что тебя князем провозгласили. Через день враги снова нахлынули бы, ты ж — дружину собрав, тех нападавших разбил бы, да погнал восвояси, другие городки освобождая. И охнуть не успел — глянь — уже повелитель обширного каганата, спаситель народа и степняков победитель …

— И всего этого уже не будет?

— Не из чего ткать! — отвечает мне Макошь, — Ты весь свой запас извел…

— А на что осталось? — спрашиваю.

— Ничего не осталось, так, токмо ниток обрывки валяются… Если собрать… Да вот, разве что на маленькую пещерку, — махнула рукой Пряха, — да мы уж и так разболтались слишком, пошли, сейчас Солнце ясное выглянет!

Я и моргнуть не успел — чую, вновь стою на берегу моря. А тут и первый луч Солнышка, из чрева Змея вырвавшегося, меня осветил, согрел. Оглядываюсь — вижу, ладья огромадная, о трех мачтах, да одних весел в два яруса, и совсем близко. Паруса — алые, ладья — золотистая. Все моряки — в одеждах голубых. Сбились, что ли, с дороги, пока темень стояла?!

Я кричать, руками замахал. Заприметили, спустили за мной лодчонку. Я, жемчужинки заветные собрав, к ним. Отвезли меня на ладью великую, а на ней сам их каган плыл. Что повелитель — так я сразу признал, он один в багряной одежде одет, и в обувке красной обут… Я повелителю поклонился, да весь жемчуг, без остатка, в дар и преподнес. Каган подарок оценил, меня гостем величал, да спрашивал — откуда да куда, да и чем помочь. Ну, я ему и говорю — мне бы домой… Повелитель и распорядился, что б попутным купцом меня отправили, а расходы — из казны оплатили.

Ну, а дальше — как пришел я в родные места, выкопал пещерку, да жить в ей начал. Только знал теперь — ни одного Слова мой язык не произнесет! Так, побеседовать, сказку рассказать — не молчу, но если заветное чего — рот на замке!

— Но ведь люди просят у тебя, и сбывается? — не удержался Младояр.

— То, меня посредством, Пряху просят, — пожал плечами пещерник, — а я что… Я просто живу…

* * *

Домой братья скакали молча, каждый думал о своем. Древняя лисица вместе с медным псом давно забылась, но вот пещерник… Уже завидев высокие стены града Крутена, Крутояр спросил брата:

— Ты задумал желание какое, когда подарок вещему человеку оставлял?

— Задумал, а ты?

— И я…

— Да я ничего такого, — подернул плечами Младояр, — чего там просить за орешки… Так, по мелочи…

— А я так попросил по крупному, — признался старший княжич, — помнишь, сказано мне было, что жить недолго… Так я, с дуру, жисть себе продлить попросил! Кабы этот пещерник сначала тот сказ рассказал, я б поостерегся… А теперь — тревожно мне, кто ж знает, сколько на кого пряди отпущено?

— Да брось ты! — засмеялся, махнув рукой, Млад. Но на душе у младшего княжича стало вдруг как-то пусто и зыбко.

Content

Купцов Василий Пряди не так уж и много…

Василий Купцов Пряди не так уж и много…